Kitabı oxu: «Лазарь, или Путешествие смертника»

Глава 1. Доктор Смерть

Ему пришлось два часа ждать приговора в больничном коридоре. Позже он подумал, что пара часов – это все равно меньше, чем длилось бы любое судилище. Так что ему, можно сказать, повезло. Несколько раз он вставал и ходил туда-обратно, разминая ноги, читал развешанные на стенах плакаты, не вникая в смысл. В его положении были определенные преимущества – он уже не нуждался в советах врачей.

Поначалу Лазаря раздражал больничный запах. Потом он привык, как привыкал ко всему, и к запаху, и к надутым от сознания собственной важности медсестрам, и к унылому виду за окнами. Он представлял себе минуту, когда придется услышать кое-что важное и окончательное о своей жизни. Прикидывал, сколько раз подобная ситуация использовалась для достижения драматического эффекта, а значит, в конечном итоге для развлечения. Два-три фильма, несколько книг – это только по его личному счету. И черта лысого он научился хоть чему-нибудь или хотя бы почувствовал нечто подобное тому, что испытывал сейчас. Выходит, просто потерял время.

За два часа по коридору прошло немало людей. У некоторых из них почти наверняка был тот же диагноз, что и у Лазаря. Он не имел ни малейшего желания общаться с собратьями по несчастью. Говорят, вычислить помеченных смертью легко, но, может быть, они научились скрывать свои истинные чувства так же хорошо, как здоровые или мнящие себя здоровыми. В любом случае это означало неизбежно фальшивую игру, даже если выглядело «естественно». Однако до определенного момента все продолжали ломать комедию. И он тоже.

Пока он ждал, к нему обратились дважды. В первый раз уборщица, мывшая полы, попросила его пересесть. В другой раз вопрос застал его на пути от стены к стене, и звучал он так:

– Ты меня не узнаешь?

Лазарь медленно обернулся и увидел перед собой женщину средних лет. Дорогой костюм, тонкий парфюм, настоящий жемчуг и слезящиеся глаза. Признаки старения были умело замаскированы макияжем, но химиотерапия сделала свое дело.

С большим трудом он вспомнил бывшую одноклассницу. Понадобилось время, чтобы сопоставить лица, даты, имена – все-таки четверть века прошло. Ему казалось, что сам он внешне изменился не слишком сильно. Все скопившееся за эти годы дерьмо было, как он надеялся, спрятано достаточно глубоко. А тут перед ним возникло живое (пока еще) свидетельство того, что позади не просто большая и лучшая часть жизни, – позади уже почти все. Пожалуй, это было излишне. Вдруг он почувствовал: она могла принести и ему последнюю беду. Или отдать свою.

– Нет, – сказал он. – В первый раз вижу.

Женщина ухмыльнулась, пытаясь вложить в ухмылку сарказм или презрение, но получилась только жалкая гримаска. Ему было все равно. То, что он видел сейчас, и то, что хранилось в памяти, отличалось разительно. Кажется, он даже хотел когда-то – не ее, конечно, – ту девушку. Трудно представить. С некоторых пор желания покинули его, хотя физически он еще не окончательно потерял форму.

Лазарь отвернулся и двинулся дальше размеренным шагом человека, которому некуда спешить. Линолеум мерзко попискивал под ногами. За окнами начинало темнеть и падал дождь. Хороший вечер, чтобы напиться. Наверное, он так и сделает… вне зависимости от того, что скажет ему эскулап. Повод у него уже есть – не важно, какой именно.

* * *

Доктор Гринберг выглядел в точности так, как должен выглядеть пресс-секретарь стервы судьбы. Солидный, уверенный в себе, с умным лицом и красивой сединой. Вызывающий доверие. Не бросающий слов на ветер. Знающий себе цену и пару языков в придачу. Правда, с прозвищем ему немного не повезло (хотя – как посмотреть). За глаза его называли Доктор Смерть.

Поскольку сообщать плохие новости было его профессиональной обязанностью, он научился делать это с абсолютно нейтральным видом, словно включал диктофон на воспроизведение. Надо отдать ему должное, столь же отстраненно он сообщал хорошие новости. Правда, такое случалось не часто. Не настолько часто, чтобы привыкнуть.

Поскольку до последней секунды пациент не знал, каков будет результат (или обманывал себя, думая, что не знает), это превращалось в нечто похожее на ритуал предсказания – только вместо безмозглой птички или сомнительной гадалки перед ним находился непогрешимый человекоподобный автомат Доктор Смерть. Говорят, даже азарт какой-то появлялся – впрочем, ненадолго.

* * *

Сколько Лазарь себя помнил, ему ни разу и ни в чем не удалось стать счастливым исключением. Завидев доктора Гринберга в конце коридора, он ничего не почувствовал. Вообще ничего. Может быть, слишком долго готовился к худшему. Во всяком случае, частота его пульса в преддверии решающего момента не изменилась ни на один удар.

Доктор прошел в свой кабинет, кивнув в знак приветствия, но даже не подумав извиниться за опоздание. А ведь Лазарь находился в таком положении, когда месяцы не стоят ничего, но минуты стоят дорого. Некоторые поистине бесценны… Он толкнул дверь из толстого матового стекла и сразу направился к стулу для посетителей. Уселся, всем своим видом говоря: давайте поскорее закончим с этим.

Доктор Гринберг прекрасно понял его без слов. Он не стал тянуть резину и жевать сопли. Вытащил из лежавшей на столе небольшой стопки бумаг медицинскую карту, из которой торчало несколько рентгеновских снимков. То, что ему предстояло озвучить, было всесторонне и исчерпывающим образом аргументировано. Он никогда не позволил бы себе ничего другого. Его незапятнанная репутация могла служить гарантией: окончательный диагноз столь же верен, как то, что записано под диктовку Господа Бога.

Выслушав короткое сообщение – информация в чистом виде, лишенная интонационных завитушек, – Лазарь задал только один вопрос:

– Сколько?

Доктор Смерть и тут не изменил своим правилам. Без ложного сочувствия он всегда называл минимальный срок. Лазарь был заранее благодарен ему за тактичность.

– Четыре месяца. Я позвоню директору хосписа.

– Спасибо, но это лишнее, – сказал Лазарь, вставая, и направился к выходу.

Доктор Смерть смотрел ему вслед до тех пор, пока не закрылась дверь и не исчез темный силуэт за матовым стеклом. После этого он снял трубку элегантного аппарата цвета «шампань» и набрал номер, который не имел никакого отношения к хоспису.

Когда произошло соединение, Доктор Смерть, не называя себя, произнес несколько слов.

Глава 2. Таксист

Выйдя из больницы, Лазарь остановился на верхней ступени лестницы и вдохнул полной грудью, словно хотел вобрать в себя этот умирающий день, рыдающее небо, позднюю осень жизни и конец всех надежд. Никакой патетики – просто надо было что-то срочно скормить боли, которая уже ворочалась в тесной черепной коробке подобно просыпающемуся зверю. Лазарь знал: дальше будет хуже. То, что пожирает его, насытить невозможно.

Рука привычно нащупала в кармане пузырек с капсулами, которые могли бы ненадолго отсрочить неизбежное, однако он напомнил себе, что есть средство и получше. Если поторопиться, можно добраться до какого-нибудь уютного теплого бара, прежде чем боль станет нестерпимой. Напиться. Но только не здесь. Сначала надо убраться подальше из этого темного угла города, где все заканчивается и ничего не начинается – нет даже ни одной транзитной дороги.

В тот самый момент, когда он все решил и сделал шаг, спустившись на одну ступеньку, прямо перед ним остановилось такси. Что-то странное было в этой машине, и он не сразу понял – что. Словно разглядываешь слегка размытую фотографию, сделанную через намеренно расфокусированный объектив. Пока Лазарь пытался сосредоточиться на какой-либо детали, другие непонятным образом ускользали от внимания. В то же время ему отчего-то пришло в больную голову, что эта тачка сконцентрировала в себе его смутные воспоминания обо всех такси, которые он когда-то видел в жизни или в кино, на которых ездил или о которых, например, читал, – и сейчас медленно пережевывала их у него на глазах. Оттого и возникло слегка тошнотворное чувство, точно он взглядом мнет пластилин.

В общем, Лазарь все списал на счет своего перерождающегося в дерьмо серого вещества. Весьма вероятно, что вскоре ему будет чудиться и не такое. К тому времени такси более всего напоминало «чекер» – вместительный и тяжелый седан грязно-желтого цвета. Поскольку из машины никто не вышел, Лазарь решил, что эта рухлядь прибыла по вызову.

Следующий его шаг оказался на редкость неудачным. Наверное, смотрел не туда и наступил на ком влажной земли под налипшими листьями. Подошва соскользнула, опорная нога неловко подвернулась. Руки были в карманах, что помешало вовремя перераспределить вес. «По-дурацки вышло», – мелькнула мысль, когда скрученное до боли в пояснице тело устремилось навстречу мокрому асфальту.

Спустя секунду Лазарь уже лежал на спине, зажатый между передним колесом такси и нижней ступенькой лестницы, в соприкосновение с которой его голова не пришла лишь каким-то чудом. Дождь лил прямо в лицо. Он пытался понять, все ли кости целы. Оказывается, у судьбы еще не иссякло чувство юмора. Оставалось выяснить, какую из шуток она пустила в ход на этот раз. Лазарь даже улыбнулся, прокручивая самый черный вариант – провести оставшиеся четыре месяца в гипсе, прикованным к больничной койке.

Хлопнула дверца, машина качнулась, когда водитель выбрался из нее. Потом Лазарь увидел темный силуэт на фоне неба – огромный, почти монументальный. Впрочем, все зависело от точки зрения. Его точка находилась ниже некуда. Ему помогли сесть – оказалось, он по-прежнему держит руки в карманах. С чужой помощью он кое-как встал на ноги, чувствуя себя вывалявшимся в грязи, но не так уж сильно пострадавшим. Похоже, четыре месяца он все-таки проведет иначе…

– Осторожнее, приятель, – сказал таксист. Выглядел он молодо, а голос имел старый, отчего-то наводивший на мысли о хриплом вороньем карканье и голых деревьях в тумане.

– Ничего, – отозвался Лазарь. – Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Ему стало тошно от самого себя. Изредка испытывая благодарность, он говорил больше, чем надо.

– Тебя не повесят, – совершенно серьезно сказал таксист. – В этой стране давно уже не вешают. А жаль.

В голове у Лазаря, явно страдавшего в последние минуты от избытка воображения, возникло новое, на удивление яркое видение: виселица из бревен, болтающиеся на ней бледные тела и – по контрасту – очень черные птицы. Мимолетная картинка внушала уверенность: и те, и другие наконец получили свое.

Он осмотрел себя – джинсы ниже колен и пальто были испачканы, но не фатально; если не приглядываться, он сохранил достаточно презентабельный вид, чтобы не портить себе вечер возвращением домой, в стены, среди которых поселились его кошмары, медленно перетекавшие в реальность.

Выровнявшись, он встал лицом к лицу с таксистом. Тот находился очень близко; они были одинакового роста. Лазарь впервые видел такие черные глаза. Если бы не едва заметный влажный блеск, могло показаться, что на глазные яблоки наклеены черные кружки. «Не слишком ли много тебе кажется?» – спросил он себя. Ответ он знал. Но все-таки из-за видимого отсутствия зрачков он затруднялся определить, куда направлен взгляд таксиста – предполагаемый скрытый взгляд человека в темных очках, однако никаких очков не было. Это порождало неудобное, тревожное ощущение…

– Садись, – сказал таксист, открывая дверцу со стороны пассажира. – Кое-кто хочет тебя видеть.

Лазарь не признавал панибратства и с трудом устанавливал новые контакты, особенно в последнее время, однако перейти с таксистом на «ты» оказалось легко и естественно.

– Но ты не спросил меня, хочу ли я видеть кое-кого.

– Это не имеет значения, – пожал плечами таксист. – Я отвезу тебя, куда скажешь. Остальное – не мое дело.

– Хочешь сказать, тебя за мной прислали?

– Нет, я подбираю падших.

Прозвучало это двусмысленно, но второй смысл ускользал, оставляя простор для догадок.

– Благотворитель, значит.

– Не валяй дурака, Лазарь. – Казалось, таксист вот-вот зевнет от скуки. – Обсохнешь в машине, выпьешь кофейку, согреешься. Погода собачья.

С этим трудно было спорить. Лазарь и не собирался.

– Откуда ты меня знаешь?

– Ты мой клиент.

Произнесено так, как будто это что-то объясняло. Лазарь хотел осведомиться, с кем имеет дело, но к тому времени голова у него намокла, словно он побывал под душем, пальто отяжелело и ощутимо давило на плечи, холод подбирался к мясу на костях, и он сказал себе: «Какая разница?». И понял, что это станет его девизом на оставшуюся жизнь.

Ничто больше не имело особого значения. Могло случиться что угодно. Могло быть хуже. И, наверное, будет хуже. Но недолго.

И в этом он находил единственное доступное ему утешение.

* * *

Лазарь действительно получил обещанный кофе в небьющейся кружке, притом отлично сваренный – крепчайший и почти обжигающий. Он не стал спрашивать, откуда такой взялся. В салоне было тепло; по радио передавали что-то карибское. Он с удобством расположился на просторном диване. Такси плавно катилось сквозь дождь. Размываемый водой город скользил мимо, словно ненавязчивый сон.

В какой-то момент Лазарь обнаружил, что боль уже не напоминает о своем приближении ударами колокола, от которых череп наполнялся тяжелым гулом. Возможно, дело было в кофе. Пользуясь дарованной передышкой, он искоса поглядывал на парня, сидевшего слева. Смуглая кожа, крупный заостренный нос, темные блестящие волосы. Ногти на руках длинные, изогнутые и почти синие. Правое запястье охвачено серебряным браслетом с надписью на незнакомом Лазарю языке. Он даже вряд ли сумел бы сказать, что это за алфавит. Красивая штука и на вид очень старая.

Они проезжали по улицам с оживленным движением, миновали не один десяток перекрестков, и все это время таксист сидел, уставившись прямо перед собой. Двигались только руки. Наконец до Лазаря дошло то, что более наблюдательный или менее равнодушный к чужим странностям человек понял бы давно: за рулем «чекера» находился слепой.

Поскольку тот до сих пор неплохо справлялся с вождением, сделанное открытие не слишком обеспокоило Лазаря. Вернее, он осознавал, что если у него и появилась новая проблема, то во всяком случае не связанная с возможной аварийной ситуацией на дороге. Такие вещи были хороши тем, что иногда заслоняли собой неизлечимую болезнь и назначенную смерть.

Лазарь не утруждал себя размышлениями о том, чем природа снабдила парня в виде компенсации. И даже если все это – галлюцинация, он собирался и дальше следовать внутренней логике иллюзии, пока она избавляла его от приступов жутчайшей боли.

Такси остановилось в пробке на узкой улице с односторонним движением. Они въехали в район старого города, и «чекеру» тут было особенно тесно. В салоне стало душновато, Лазарь опустил стекло, но уличный шум быстро надоел ему. Покопавшись в своих ощущениях, он пришел к выводу, что предпочел бы напиваться не в одиночестве. Перебрав приятелей и бывших женщин, он по тем или иным причинам отбросил все кандидатуры до единой. Ему не с кем было разделить беду. Честно говоря, он этого и не хотел. Мысли плавно перетекли на другое: что станет с его трупом? Он слабо представлял себе, кто окажет ему последнюю услугу и займется похоронами – пусть даже за его счет. Завещать тело какому-нибудь заведению, чтобы в его внутренностях копались студенты-недоучки и устраивали розыгрыши, используя его отрезанный член? Нет уж, увольте. Если бы все зависело от него, он выбрал бы смерть где-нибудь в овраге, подальше от людских глаз. Но от него зависело далеко не все. И даже эти рассуждения годились до тех пор, пока он мог передвигаться самостоятельно. Он не хотел никого раздражать, создавать проблемы, не хотел, чтобы его проклинали или жалели. Почему-то у слонов хватает силы и достоинства вовремя уйти из стада, чтобы умереть в одиночестве…

Тут он заметил, что водитель кружит по улицам, словно давая ему возможность определиться с планами на вечер. Вежливый парень.

– Так кто там жаждал меня видеть?

– Не видеть. Поговорить.

– Ладно, поговорить.

– Хозяин.

– Твой?

– И твой тоже.

– У меня нет хозяина.

Если ухмылка могла быть одновременно скептической и безмерно снисходительной, то таксист продемонстрировал Лазарю именно такую.

– Ты действительно в это веришь?

– Напомни, как его зовут.

– Достаточно того, что хозяин знает твое имя.

– Значит, так. Сейчас я буду пить. Много и долго. Ты можешь ждать, а можешь проваливать. В любом случае сегодня мне не до бесед с твоим хозяином.

– Твои желания не имеют значения. Хозяин встретит тебя, куда бы ты ни пошел.

– Ого. Ты, случаем, не из секретной службы?

– Это было бы слишком просто, правда? И еще одно: не льсти себе, Лазарь. Не ты нужен хозяину; хозяин нужен тебе.

– Да плевать мне на него и на тебя тоже, – бросил Лазарь, раздражаясь. – Останови-ка тут.

Он ожидал, что не отделается так сразу, однако таксист без возражений припарковался, едва втиснув «чекер» между темным фургоном с надписью «Маканда. Агропромышленный концерн. Фрукты, мясопродукты, удобрения» и серебристой легковушкой, на зеркале заднего вида которой болталась игрушечная розовая свинья.

– Сколько с меня? – буркнул Лазарь, шаря взглядом по салону в поисках счетчика.

– Ты за все заплатишь потом, – сказал таксист без тени угрозы. Это была простая констатация факта.

Тем лучше. Для Лазаря слово «потом» приобрело смысл пожизненной льготы. Он выбрался на тротуар и поспешил под навес над входом в ближайший магазин. Дождь по-прежнему лил так, словно кто-то на небесах решил выплакаться на десяток лет вперед. В магазин он заходить не стал, а направился к вывеске «Луна и грош», которую завидел издалека.

Внутри у него было черно и пусто. Требовалось заполнить чем-нибудь эту раскаленную тьму, чтобы еще хотя бы раз почувствовать себя живым. Пока же он ощущал себя выгоревшим изнутри манекеном, который двигается то ли по недоразумению, то ли по непонятной прихоти судьбы.

Глава 3. От тюрьмы и от сумы…

Он вошел в бар и оглядел полутемное помещение. Здесь ему бывать не приходилось, но у него появилась уверенность, что все оставшееся время он посвятит восполнению многочисленных пробелов. И деньги больше не были осью, вокруг которой поневоле вертелось все. Он уже просто не успеет стать нищим – это снимало некоторые прежние ограничения.

С неостывшим предвкушением он воззрился на мерцавшую отраженным светом батарею бутылок над стойкой бара – словно на хрустальный корабль, на котором сможет добраться до острова, где нет ни времени, ни памяти, ни обстоятельств. Бар был заполнен примерно наполовину; из смежного помещения, отделенного старомодным бамбуковым занавесом, доносился перестук бильярдных шаров. Лазарь взял бутылку коньяка, рюмку и прошел к столику у зашторенного окна, на котором стояла лампа с винно-красным абажуром. Выбранное место казалось достаточно обособленным, при этом почти все заведение было на виду, а если отодвинуть штору, за мокрым стеклом становились видны фонари, огни и силуэты прохожих, еще не смытых с улиц потопом.

В какой-то момент Лазарь заметил боковым зрением тень, мелькнувшую совсем близко. Повернувшись, он увидел птицу – это был ворон, классический corvus corax, которого в городе, пожалуй, и не встретишь. Разве что в зоопарке или в Музее природоведения в печальном качестве чучела. Ворон находился по ту сторону двойного стекла. Сложив крылья, он неподвижно воссел (может быть, из-за отсутствия бюста Паллады) на уступе, образованном стеной и цоколем, и Лазарь хорошо различал непроницаемый зрачок его глаза – блестящую, черную, бесконечно глубокую воронку, уводящую в бездну суеверий, ассоциаций и архетипов. На мгновение даже улица показалась ему устланной иссиня-черными перьями, но стоило моргнуть, как птица исчезла.

Лазарь спросил себя, что бы это значило. Слишком уж много отклонений от серой проповеди скуки в течение одного дня, хотя денек, надо признать, выдался необычный. Он все еще склонен был считать флуктуации бессмыслицы некой призовой игрой больного разума, утешительной компенсацией за утраченное душевное здоровье, которое не принесло ничего, кроме разочарований.

Спустя полчаса он по-прежнему чувствовал себя до отвращения трезвым. Изрядная доза алкоголя плескалась в желудке, но с желанной легкостью бытия Лазарь разминулся. Возможно, причина заключалась в лекарствах, которые он глотал в последнее время, но скорее всего – в другом. Что-то не пускало его на свет из темной комнаты без мебели и людей, где он упорно искал свою черную кошку.

Безуспешно пытаясь напиться за столиком на двоих, он гадал, нужен ли ему кто-нибудь, чтобы сидел напротив, а если нужен, то кто: умная шлюха, профессиональный пьяница – философ стакана, или старый друг, который давно уехал в другую страну и принадлежал другой жизни. Нет, нужен кто-то, способный выдернуть Лазаря из него самого, будто из старого изношенного костюма. Энергия разрушения бурлила в нем, побуждала идти крушить все подряд, и единственное, что удерживало его на месте, это столь же сильное ощущение бессмысленности любых деяний.

Тут он увидел женщину, одетую во все черное, но выглядела она кем угодно, только не вдовой. Скорее уж любовницей Дракулы – при условии, что последнего можно было заподозрить в мазохизме. Совершенно внятное и несомненное чувство опасности пронзило Лазаря подобно игле, вошедшей через темя и застрявшей в позвоночном канале. Раньше он благоговел перед силой – не той, что заключена в килограммах мышц или в отчасти успокоительной тяжести оружия, а той, что заставляла его отводить глаза, когда он случайно встречался взглядом с незнакомцем посреди толпы, вроде бы гарантировавшей безопасность по закону больших чисел. В такие секунды он осознавал крайнюю хрупкость всего сущего и в том числе собственного жалкого картонного «я»; на самом деле его относительное благополучие держалось на тонкой нити, готовой оборваться в любой момент; дикость, жестокость, безумие поджидали за ближайшим углом; мир являлся чьей-то злой шуткой, и вдобавок этот «кто-то» был начисто лишен вкуса.

Не обладавший подлинной внутренней силой и потому переполненный агрессией, Лазарь думал, что именно сила является единственной ценностью и единственным топливом, способным сдвинуть с места его затертое льдами и обездвиженное суденышко без порта приписки, без груза, без команды и без пассажиров. Сила по крайней мере превратила бы его в «Летучего голландца», в птицу, отправленную в полет, не сулящий возврата, в вестника новой беды. А так он оставался почти непрерывной чередой стоп-кадров, фигурой, перетаскиваемой с места на место в пассивном залоге, жертвой еще не совершенных наяву преступлений против свободы личности.

Теперь, когда смерть стала фактором, с которым приходилось считаться, он ждал ее, как животное, завороженное светом фар на ночной дороге. Нет, его положение было хуже – ведь не существовало спасительной лесной тьмы в нескольких метрах слева и справа. Только слепящая боль, и ожидание удара, и невнятные сожаления о том, что не стоило сожалений.

Женщина в черном направлялась прямо к нему обманчиво ленивой походкой. У нее была фигура андрогина, неуязвимая для оценок, как символическое изображение чего-то, выходящего за пределы видимости. Лицо – маска мрачного совершенства, на вид более надежная, чем пуленепробиваемое стекло, но все-таки женская маска, пусть даже и позаимствованная из неведомого ему пантеона комиксов.

Лазарь вынужден был признать, что произошло вторжение чего-то неординарного в постылую реальность, которую он выхолостил до состояния пустыни случайностей безо всяких там сверхсущностей, зато перенаселенную братьями по разуму, коих основной инстинкт заставлял истреблять и калечить себе подобных.

– Где ворон? – спросила она, не утруждая себя ритуалом знакомства.

Он попытался посмотреть ей в глаза, но это вызывало сильнейший дискомфорт – все равно что заглядывать в отверстия, из которых в любой момент могли выстрелить подпружиненные клинки. Ослепнуть было бы для него слишком тяжелым ударом. В результате он ограничился тем, что уставился в некую точку слева от ее лица, однако по-прежнему испытывал мучительное неудобство, что-то вроде стыда, как будто она застала его за непотребным занятием. Немного позже он понял, что этим занятием была жизнь.

– Откуда мне знать? – спросил он, оттягивая время. Но для чего? Он чувствовал себя школьником, который должен знать ответ, но не выучил урока. Он буквально кожей ощущал на себе ее взгляд, словно ядовитую жгучую слюну. За этим крылось какое-то наваждение, ведь он наивно полагал, что несколько часов назад приобрел иммунитет против любых враждебных влияний, получил пропуск в клуб неприкасаемых, членство в котором обещало недолгое, зато окончательное освобождение. Как видно, он ошибался, а это было обидно, по-настоящему обидно. Надо же: избавиться от опасений по поводу сохранности своей шкуры – и все равно сдохнуть тварью дрожащей…

Она уселась напротив. В каждом ее движении сквозила уверенность в том, что он никуда не денется. И он действительно оставался на месте, хотя испытывал сильнейшее желание оказаться на свежем воздухе и подальше отсюда. Облаченная в матовую черноту, будто во вторую, третью и так далее, кожу, сквозь которую вблизи неожиданно проступали тонкие золотые прутья, эта невозможная женщина казалась заключенной в гибкую клетку, совпадающую с границами тела, клетку, которую всюду носила с собой, прозрачную аллегорию тенет плоти.

Внезапно она протянула руку и опустила заостренный указательный палец в неполную рюмку, из которой пил Лазарь. Сделала легкое помешивающее движение. Этого оказалось достаточно, чтобы коньяк потемнел, загустел и превратился в темно-багровую вязкую жидкость с характерным запахом. Вытащила палец – к ее коже эта жидкость не приставала.

– Спокойно, Тюрьма, спокойно, – произнес уже знакомый голос у Лазаря за спиной. – Причаститься он еще успеет, но сегодня он не твой.

Невесть откуда взявшийся таксист ногой подтолкнул стул к столику Лазаря, затем уселся, положив руки на зеленую скатерть. В его невидящих глазах повисли крохотные отражения абажура.

– Так и поняла, как только увидела твою тачку. – Лицо женщины, которую назвали Тюрьмой, осталось невозмутимым, однако в тоне сквозило легкое разочарование. – Везде успеваешь…

– Работа такая.

– Для кого работа, для кого – сплошное удовольствие.

– Тебе виднее.

– Вот это точно.

Загадочный для Лазаря диалог был, возможно, ничего не значащей болтовней, которую по-приятельски вели давно и хорошо знакомые люди. Он встречал и таких, которые развлекались тем, что придумывали себе клички, причем были гораздо более изобретательны, чем эти двое. И еще: они не вызывали у него интереса. Теперь ничто не вызывало у него интереса. Он падал в глубокий колодец, и все, что осталось позади, превратилось в смазанный сгусток болезненных воспоминаний. Солнце светило другим, небо было для других – так же, как музыка, любовь, смех и тысячи изведанных и не изведанных им вещей.

Коньяк не затуманил ему мозги, на что он рассчитывал; алкоголь только сделал его слегка заторможенным. Но Лазарь чувствовал: еще немного, и кое-кто начнет его раздражать. Раздражать настолько, что захочется проломить кое-кому голову. Он поборол искушение выплеснуть кровь в лицо Тюрьме и пока ограничился тем, что вылил содержимое рюмки в стоявший на подоконнике цветочный горшок. Задержал взгляд на растении, будто ожидал, что оно тотчас увянет, съежится и почернеет. Ничего подобного не произошло, во всяком случае сразу.

Тюрьма улыбалась так, словно знала все наперед. Ворон, наоборот, был мрачен и сосредоточен. Наверное, работал – даже когда сидел и внешне ничего не делал.

Лазарь нарочито медленными движениями прополоскал коньяком рюмку, снова опорожнил ее в горшок, после чего налил себе до краев. И выпил, ощутив не больше огня и горечи, чем уже скопилось внутри. Но, по крайней мере, ему уже стало доступно одно из преимуществ независимости – не беспокоиться о том, как выглядишь со стороны.

В некотором смысле эти двое оказались идеальными соседями на один этот вечер. Исходившая от них смутная угроза лишь едва вырисовывалась на фоне нависшей над Лазарем всепоглощающей тени. Какое-то время все трое сидели молча. Бутылка опустела на две трети. Что бы там ни было, Лазарь решил довести дело до конца. Колючее тепло подбиралось к ногам; тело вскоре превратилось в дирижабль, увенчанный не приспособленной к полету головой, словно жестяной коробкой, в которой дребезжащим эхом отдавался любой, даже самый тихий звук.

Запиликал мобильный телефон, и Тюрьма плавным движением извлекла его из незаметного кармана, просунув изящную руку сквозь золотую решетку своего странного одеяния. Разговор был коротким и завершился тем, что она пообещала кому-то приехать через пару минут.

– Пока, мальчики, – бросила она, вставая, а затем предупредила Лазаря: – Не верь тому, что видишь. Я оставлю для тебя местечко.

После этих слов она протянула руку и коснулась его лба. Он вздрогнул – ее пальцы были ледяными и твердыми, как металл. Удалилась она так же, как появилась: ни у кого даже не возникло мысли оказаться у нее на пути. Провожая ее взглядом, Лазарь засомневался, что другие посетители этого спокойного заведения вообще ее видели.

– Кто она, черт возьми? – спросил он, потирая то место на лбу, где кожа потеряла чувствительность.

– Тюрьма, если ты забыл, – сказал Ворон, затем посоветовал: – Не бери в голову и не делай глупостей. Она ушла, но придут другие. Нам пора, надо валить отсюда.

– С чего ты взял, что мне пора?

– Началась охота. А ты и не понял?

– За кем?

– Не за кем, а за чем. За твоей жизнью.

– Это моя жизнь, урод.

Ворон впервые улыбнулся, обнажив очень белые и почти наверняка искусственные зубы.

– Думаешь, это надолго?

Что-то еще останавливало Лазаря, и он пока не решил, надо ли презирать себя за это. Он не стал бить слепого, хотя Ворон отнюдь не выглядел беззащитным инвалидом. Сам-то он уже без четырех месяцев мертвец, так почему бы этим проклятым прилипалам не оставить его в покое? Болтовня о смерти внушала ему непреодолимое отвращение. Его тошнило от вещего карканья, но он с удовольствием свернул бы башку и сидящему внутри попугаю, если бы сумел до того добраться…

Он осознавал, что допивать бутылку не стоит, иначе можно свалиться с ног. С другой стороны, он никуда не собирался. Везде его ждало одно и то же.

Он закрыл глаза. В сгустившейся черноте висело что-то огромное, лишенное намека на свет, будто заплата в беззвездных небесах. Когда он открыл глаза, Ворона уже не было.

Лазарь посмотрел в окно. Прохожих осталось совсем мало. Лучи фар и падающий дождь. Зыбкая пелена хаоса. Белый шум во всем диапазоне, и только одна-единственная станция передавала вялый мотивчик отвращения…

Ему сделалось так мерзко, что потребовалось срочно сменить закисший воздух кафе на освежающий ледяной душ. Он встал и обнаружил, что ноги выезжают из-под него на пьяной карусели. Тем не менее он начал пробираться к выходу. На полпути его перехватил человек, в котором он с трудом узнал официанта. Если кто-то и охотился за его никчемной жизнью, то не этот хлыщ в красном жилете, который всего лишь твердил: «Уважаемый, оплачиваем счет!». Лазарь полез за бумажником и отчего-то очень ясно вспомнил, как Ворон обещал ему отсрочку платежей. Обыскав все карманы, бумажника он так и не нашел.

Вообще-то, он был аккуратен, почти педантичен в мелочах и своих привычках, и крайне редко что-нибудь терял. Еще несколько часов назад он покупал в аптеке лекарства и теперь не мог взять в толк, куда подевался бумажник. Особого смущения он не испытывал. Происходящее скорее забавляло его. О чем теперь беспокоиться? Ну набьют морду – вот самое худшее, что может случиться с ним сегодня.

Между тем официант пытался оттеснить его от входной двери, а он, догоняя уходящую из-под ног землю, поддавался круговому движению. Некоторое время они вальсировали в проходе между столиками, проникаясь ненавистью друг к другу, и Лазарь уже начал ухмыляться, гадая, чем же это закончится. Неожиданно официант сник и оказался отодвинут куда-то вбок не вполне вежливым способом, а на его месте появился огромный толстый мужчина, от которого несло одеколоном, потом, дезодорантом и всеми специями сразу. Необъятное тело было явно не по сезону облачено в легкий кремовый костюм с выползавшими из подмышек темными пятнами. Золотой медальон, размером с пудреницу, уютно помещался где-то между нижним подбородком и грудью, и Лазарь поймал в нем что-то похожее на свое отражение, поскольку побрякушка находилась на уровне его глаз. Чтобы увидеть лицо избавителя, ему пришлось задрать голову.

Оно было хмурое, бледное, сужающееся кверху, с поросячьими глазками, приплюснутым носом и ртом, напоминающим приемную щель банкомата. Прораставшая на скальпе щетина оттеняла пару серпообразных шрамов. Генетический имиджмейкер этого красавчика постарался на славу и будто приколотил его ушные раковины к голове мощными ударами, заодно превратившими их в синеватые подобия отбивных котлет. В мочке левого уха висела золотая серьга.

За покатыми плечами монстра виднелись еще две головы, очень похожие выражением лиц на ту, что возвышалась посередине. Охрана, сообразил Лазарь, а чуть позже ему представилась возможность поближе познакомиться с двумя громилами, которые не уступали хозяину по габаритам, однако пребывали в гораздо лучшей физической форме. Разница заключалась также в том, что они были одеты в черные костюмы.

Он попытался обогнуть препятствие, но безуспешно – всюду он натыкался на брюхо с перламутровой пуговицей. Потом в поле зрения возникли пальцы-сосиски, перехваченные кольцами и перстнями. Большой и указательный с некоторой брезгливостью держали за уголок бумажник, очень похожий на пропавший.

– Ты кое-что потерял, – произнесла туша неожиданно тихим голосом, который вползал в уши, как звуковая слизь.

– Спасибо, – поблагодарил Лазарь, испытывая даже легкое разочарование оттого, что внешность бывает так обманчива, а назревавший скандальчик не состоялся. Однако разочарованным он оставался недолго. Прежде чем ему удалось поднять руку, совместить оба контура ладони с предполагаемой целью и сделать хватательное движение, толстяк разжал пальцы, и бумажник упал на пол.

Очень скоро Лазарь обнаружил, что стоять со склоненной головой и сохранять равновесие чрезвычайно трудно. Бумажник прыгал по линолеуму – почему-то вместе с узором и мокасинами большого господина. А еще через секунду Лазарь ткнулся лбом в верхнюю часть жирного живота, был отодвинут и далее оставался на ногах лишь благодаря помощи одного из громил, который без видимых усилий держал его за воротник пальто.

Толстяк подождал немного и сказал:

– Ну.

Лазарь понял, что дело приобретает гнилой оборот. Эта мысль, которая в его состоянии могла служить образцом интуитивного озарения, пробилась к нему сквозь алкогольный туман, и потому он даже не догадывался, откуда она взялась. Дергаться было бессмысленно – он и без того напоминал трепыхающуюся рыбу.

– Что – ну? – спросил он, пытаясь тянуть время, хотя и не осознавал, зачем это нужно.

– Подними, – почти ласково попросил его человек, мимические способности которого превышали уровень бульдозера, но ненамного. Поэтому Лазарь пребывал в полнейшей неопределенности относительно того, что произойдет в следующую секунду. Может, толстяк рассмеется. А может быть, нет.

Лапа громилы ослабила хватку. Лазарь выполнил наклон вперед, героически преодолевая сильную бортовую качку. Расположив зрачки параллельно горизонту, он приступил к поискам бумажника. Но, к его удивлению, на полу обнаружился кожаный мешочек с развязанной горловиной, набитый монетами, часть которых раскатилась при падении. Судя по оттенку и блеску, это было серебро. То, что монеты древние, он знал совершенно точно, хотя выглядели они так, словно были отчеканены вчера. И даже под пыткой он не смог бы сказать, откуда ему известно, что это именно римские серебряные денарии, которых он прежде никогда не видел.

Находясь в позе, не располагающей к демонстрации финансовой независимости, он ощутил стимуляцию со стороны своих больших новых друзей, которая заключалась в легком похлопывании по спине в области почек. Очередная порция елея втекала ему в левое ухо, складываясь в слова. Их смысл сводился к тому, что он должен поднять деньги, которыми сможет расплатиться со всеми и за все. Эта весьма обнадеживающая и поданная в доступной форме информация почему-то его не вдохновила. Тем не менее, выбора у него не было. Он протянул руку и почти коснулся одной из лежавших на полу монет.

В этот момент прозрачная дверь кафе брызнула внутрь осколками стекла. Погас свет. Завизжала женщина. Где-то завыла сирена сигнализации. Лазарь воспринял это как знак – вот только не имел понятия, с чьей стороны. Пользуясь тем, что пальто сидело на нем достаточно свободно, он попятился, а затем с разгону въехал головой толстяку в живот, что было похоже по ощущениям на столкновение с обитой войлоком стеной.

Удар сверху пришелся ему между лопаток, сбил дыхание и свалил с ног. Упав на колени, он тут же получил пинок под ребра. В глазах у него потемнело по нескольким причинам сразу. В мертвой зоне, недосягаемой для света уличных фонарей, он видел только зловещее сияние денариев. Время замедлило ход. Монеты сияли отраженным, краденным светом, и на них была кровь. Пролитая только что или сотни лет назад, она не сворачивалась и казалась почти черной. Капли, тяжелые словно ртуть, падали, отсчитывая удары кровоточащих часов. А он, дурак, думал, что не поддается гипнозу. Но тут имело место какое-то другое, гораздо более сильное влияние.

Сначала чьи-то шаги отдавались судорогами смятого пространства, в котором Лазарь был отгорожен неведомой тенью от Кремового Костюма и в которое тот тщетно пытался ворваться. Наконец звуки шагов пробились сквозь похоронный звон в ушах. Из мутного раствора соткались стены и низкий свод коридора, освещенные чем-то вроде тусклого роя мерцающих насекомых. Потом исчезла и эта пародия на свет.

* * *

Лазарь оказался в подземелье, где им овладели голод, жажда и страх – настолько сильные, будто он находился здесь уже несколько суток. В этом месте все было подчинено гипнотическому ритму – он слышал шаги преследователя, которого никогда не видел и, как он подозревал, не увидит до последнего мгновения жизни. Он затыкал уши – это не помогало. Сердцебиение лишь вводило в заблуждение. Существование упростилось до предела, установленного вырезанным из ленты времени мгновением настоящего. Шаги избавили его от воспоминаний и ожиданий.

Он был гол, покрыт коркой грязи и крови; его одолевал зуд – он раздирал кожу отросшими ногтями. Здесь не было ни пищи, ни воды. Неутомимый погонщик лишил его сна. Лазарь мог только дышать и ощупью двигаться под натиском ужаса, дующего из темноты. Но сколько бы он ни прошел, стены коридора оставались такими же, как и тысячи ударов сердца назад. Это был остов разоблаченной судьбы, от которого отсечены все пораженные гангреной возможности.

Поначалу он выл от тоски, потом куда-то улетучилась и потребность в жалобах. Даже отчаяние покинуло его, как и все слишком человеческое. Ничего не осталось. Он слизывал со стен влагу, но жалкие капли, что ему перепадали, только приближали безумие жажды.

В какой-то момент он почувствовал, как чья-то рука схватила его за волосы. Он сдавленно завизжал, однако это был еще не преследователь: шаги по-прежнему доносились из темноты – куда более жестокие, чем удары кнута. Чужая рука потянула его в сторону; он не сопротивлялся. Даже если бы остались силы, он давно утратил волю.

Он наткнулся на стену, но рука рванула еще сильнее. Он врезался головой в камни. Затем последовало еще несколько ударов – что-то заставило его биться о стену, словно испытывая череп на прочность. Лучше бы эта сила вырвала волосы… В том состоянии для него не существовало различия между самоубийством и убийством. Но сделалась ли достаточной тяга к смерти? Во всяком случае, он едва не лишился чувств. Откуда вообще взялась мысль о том, что его держит человеческая рука? Между тем хватка не ослабевала.

Невероятно, но стена поддалась первой. Он ощутил, что с каждым ударом она становится чуть мягче – а может, на камни налипла кашица из его крови, волос и мяса? Кроме шагов, которые раздавались ближе и ближе, и собственного хриплого дыхания, он не слышал ничего, никакого влажного чавканья. Голова его втягивалась во что-то вязкое, податливое, как разогретый воск… или как мозг. Теперь ему препятствовала жуткая, неописуемая смесь плоти и сознания – трясина, отпускавшая только мертвецов и спящих, а он был еще жив и, к его несчастью, это не было сном.

По мере того как Лазарь заново вспоминал себя, становилось хуже. Если бы не рука, которая протащила его сквозь таявший лед кошмара, он захлебнулся бы в переваренных остатках своей веры в возможное и невозможное. Пока он, выкидыш бесплотной клоаки, корчился от боли и тошноты, его рассудок болтался в невесомости. Не было даже эфемерной опоры, ни единой нити, за которую он мог бы ухватиться. Когда перед ним забрезжил свет, он принял это за игру воображения, последнее послабление, утешительный приз окончательной слепоты.

Глава 4. Бегство

Но то, что показалось ему долгой изощренной пыткой, для остальных промелькнуло исчезающе кратким мгновением. Возвращенный туда, откуда он выскользнул, завороженный блеском денариев, он успел понять только, что внезапно протрезвел. И тут же услышал голос Ворона: «Быстрее, кретин!» Он все еще стоял, согнувшись, над бездной убийственной иллюзии, в которой то ли гасли умирающие звезды, то ли, разбитое на брызги, застывало расплавленное серебро монет…

Кто-то снова плохо обошелся с ним, едва не выдернув волосы из многострадального скальпа. Но это заставило его двигаться. Выпрямился он уже на бегу, будто спринтер, рванувший с низкого старта. В задымленной темноте, которую прорезали красные вспышки, с трудом можно было узнать интерьер кафе, а в темной фигуре впереди – Ворона. Помещение выглядело так, словно здесь несколько недель сражались две роты оловянных солдатиков. Произведенные разрушения были мелкими, но многочисленными. Местами со стен лохмотьями свисала обшивка. Осколки зеркал и оконных стекол скрипели под подошвами.

Лазарь старался не отстать от Ворона, который безошибочно лавировал между прочими представителями перепуганного человеческого стада. Все демонстрировали понятное стремление как можно скорее покинуть кафе через образовавшиеся проемы. Кто-то громко страдал в завалах; Лазарю пришлось дважды уворачиваться – сначала от брошенной бутылки, затем от стула. Вряд ли он был мишенью; хаос казался естественным продолжением возникшего переполоха.

Улучив момент, он оглянулся. Амбалы в черном перли за ним, как два ледокола, сметая со своего пути перевернутые столы и расталкивая путавшуюся под ногами мелочь. У одного в руках был бильярдный кий. Кремовый Костюм неспешно двигался проторенным путем, сохраняя невозмутимый, даже скучающий вид. Взглянув на него, Лазарь и сам начал верить, что деваться некуда, поэтому предпочел смотреть Ворону в затылок.

Они выскочили в переулок, где притаился «чекер», на капоте которого появилась пара свежих вмятин. Между пластинами радиаторной решетки застряли, будто в зубах, клочья чего-то кислотно-розового, наводившего на мысль о разорванной на части плюшевой свинье. Позади такси стоял мусоровоз с муниципальной рекламой. Непрерывный сигнал клаксона звучал как жалобный стон издыхающего существа. Через лобовое стекло была видна голова водителя, который навалился грудью на рулевое колесо.

Ворону понадобилось всего несколько секунд, чтобы добежать до «чекера» и нырнуть в машину. Лазарь был не столь проворен, но и он захлопнул дверцу со своей стороны чуть раньше, чем туша одного из преследователей – того, что держал кий, – заслонила обзор справа. Двигатель взвыл; сила инерции вдавила Лазаря в спинку сиденья. Два крупногабаритных силуэта уже полностью загораживали выезд. Кремовый Костюм наблюдал за происходящим, остановившись в проеме задней двери кафе.

Ворон пошел на таран – в узком переулке не было других вариантов. В ожидании удара, который казался неминуемым, Лазарь внутренне сжался и зажмурил один глаз, как будто острота ощущений от этого должна была снизиться вдвое. Расстояние до широченных фигур, стоявших плечом к плечу, сделалось нулевым – в этот самый момент они утратили объем и рельеф, а капот «чекера» погрузился в темноту. Когда тень накрыла лицо, Лазарь понял, что удара не будет. От обоих тяжеловесов осталась только вырезанная в пространстве дыра, через которую машина пролетела, как сквозь лист черной бумаги.

По ту сторону не было ничего необычного; подвеска «чекера» застонала, изнасилованная «лежачим полицейским», а Лазарь едва не откусил себе язык. Обдав тротуар фонтаном грязи из-под колес, такси резко свернуло, вильнуло тяжелой кормой и каким-то чудом вклинилось в транспортный поток. Машины шли настолько плотно, что, несмотря на виртуозное вождение, Ворону не удавалось как следует разогнаться. Притормаживая, он всякий раз что-то бормотал себе под нос на чужом языке. Лазарь принял это за ругательства. Обернувшись, он увидел черный фургон, следовавший за ними в некотором отдалении, – вероятно, тот самый, что был припаркован перед входом в кафе.

Четыре поворота спустя стало ясно, что это не совпадение. Напрашивался неутешительный вывод – Ворон не всесилен, и его пресловутый хозяин, по-видимому, тоже. А Лазарю надоело всю жизнь выступать за команду лузеров. Впрочем, другого никто не предлагал. И, как пелось в одной старой песне, ему «уже многое поздно».

Между тем клокочущие звуки, исходившие из глотки Ворона, сделались густыми и липли к ушам, точно смола. «Ругательства», должно быть, содержали некий звуковой код. Во всяком случае, спусковой крючок в суженном до серой полосы восприятии Лазаря сработал не хуже заряда пластида, который снес с петель бронированную дверь. В следующий момент он осознал, что машина не едет, а летит. И это был уже не «чекер», а нечто другое – стремительное, изворотливое, покрытое броней и при этом все еще довольно комфортабельное.

Но самое интересное происходило снаружи. Мир менялся быстро и радикально. Дома и улицы города, в котором Лазарь прожил свои сорок не самых счастливых лет, то ли исчезли, то ли трансформировались: сначала в какие-то темные массивные сгустки, некую каменную протоплазму, а потом… потом он увидел, что экс-такси двигается в извилистом подобии каньона и по сторонам мелькают сросшиеся воедино замки – странные, невероятные убежища призраков, ночлежки лунатиков, архитектурные формы, которых просто не могло существовать в действительности, обремененной гравитацией.

«Ну вот оно, наконец-то, – думал он. – Либо это сон, либо я окончательно слетел с катушек. Лучше бы второе, потому что я не хочу просыпаться. И возвращаться не хочу». Настроение у него поднялось, будто он был заключенным, совершившим успешный побег. Ему казалось, что он обманул болезнь. Свихнувшись, избавился от почти всего того, что она уготовила ему напоследок. Пусть теперь попробует достать его в лабиринте безумия. Пусть высылает за ним врачей с мертвыми лицами и санитаров с мертвыми головами, пусть травит дурманом тоски и обреченности, пусть попытается для начала разыскать его там, где измерений всегда на одно больше, чем оставшегося времени, и где обреченные становятся неуловимыми ускользающими тенями внутри собственных разлагающихся тел.

Был, впрочем, еще один способ и еще одна дверь. Почему-то Лазарь только сейчас всерьез принял это. Намерение оказалось неожиданно и вполне законченным, словно вызревало, скрытое от сознания, там, где мелодраматические сценарии превращаются в решимость, а затем и в одержимость. Но он искал не одержимости, позволяющей, сгорая, продираться сквозь любой кошмар, включая иллюзии безумцев, чтобы превратиться в еще одну горстку пепла у запертого входа в рай, от которого потеряны ключи. Лазарь по-прежнему жаждал покоя и силы, словно те были обещаны ему и ждали его на другом берегу обреченности – переплыть бы только мутную реку боли…

Такую картинку рисовал он себе в утешение. Покоя он не обрел, хотя поймал себя на том, что перестал цепляться разумом и чувствами за игрушки для взрослых, которые имели столь большое, а порой и единственное значение для окружавших его прежде счастливчиков с неопределенной датой смерти. Религиозные и ритуальные погремушки тем более можно засунуть куда подальше. Правда, место старых фетишей стремились занять новые – похоже, тут природа действительно не терпела пустоты. Некоторые были заключены в живых существах с непривычными именами, прочие толкались в приемной его сознания и выстраивались в очередь, чтобы показать себя во всей лживой красе; отвергнутые покидали душу через заднюю дверь.

Он едва успевал следить за мельтешением теней, щекотавших зрительные нервы, и за тем, как с ничтожной задержкой происходят мелкоспекулятивные подмены в нем самом: благодаря заклинаниям Ворона он воображал себя чуть ли не духом, летящим сквозь темное, непознанное нечто, изнанку мира, «черную дыру», обитель кукловодов. Но тут же кто-то одергивал его, и он находил свое, как ему казалось, истинное место: он был куском дерьма, который продвигался по прямой кишке к логическому сфинктеру в результате перистальтики, вызванной самоубийственным излучением жизненной энергии, которую в его положении следовало расходовать крайне экономно, а лучше вообще держать весь оставшийся запас при себе.

Между тем «чекер» уже пронизывал среду, напоминавшую туман над океаном Соляриса, сгубивший карьеру бедняги Бертона. Невозможно было определить ни размер ее разорванных молочно-белых и мутно-желтых фрагментов, ни расстояние до них. Лазарь оглянулся: позади не наблюдалось ничего похожего на вид за стеклом, да и самого стекла; салон «чекера» плавно переходил в туннель квадратного сечения, бросавшийся из стороны в сторону, будто виляющий собачий хвост. Мерцающие пятна на стенах туннеля складывались в какие-то изображения, но распадались прежде, чем успевали оставить отпечаток в его сознании. Зато подсознание жрало все подряд, и ему грозило несварение.

Лазарь испытывал безотчетный страх вкупе с сильнейшей тревогой, хотя ему-то тревожиться было, вроде, уже не о чем. Он ощущал себя идеальным клиентом психоаналитика, но никогда не был так далек от кушетки, как сейчас. Он повернулся к Ворону – у того на лице застыла маниакальная улыбка, а ударявшие снаружи лезвия света заставляли зубы сверкать ярче и придавали им то металлический, то бриллиантовый блеск.

Лазарь уставился на свои руки, исполосованные тем же рубленным светом – лиловым, фиолетовым, розовым, перламутрово-серым, – мышиные лапки, конечности мертвеца, отростки пришельца. Он ощущал на себе взгляд откуда-то из-за тумана; запредельное эхо погони булькало в ушах, заглушая пульсацию крови, – он мог бы поклясться, что это был не просто заезд с психом за рулем сквозь его наркотический сон на больничной койке, не вторжение в святая святых тайного убежища приговоренных. Оглянувшись снова, он обнаружил, что туннель не сходится в точку – нарушая привычные законы перспективы, его видимый «край» выглядел так, словно консервные ножи непрерывно вспарывали стыки, а сами стены выворачивались вовне, растягивались и рвались, исчезая во мраке.

Итак, преследование продолжалось и здесь. Знать бы еще, где это – «здесь». Каждым фибром он чувствовал себя дичью, а что еще нужно охотнику? Зато попутно появилась и причина гордиться собой – кому-то и впрямь понадобилась его жалкая жизнь.

Кстати, об охотнике. То, что Кремовый Костюм был серьезной проблемой, Лазарь уже понял. Пассивная роль груза, пусть даже и ценного, его не очень устраивала. Если бы не сценка в кафе и не последующее бегство через потусторонний город, он решил бы, что, как в плохом кино, по чистой случайности стал «болваном» в шпионском преферансе. А так его фантазия плодила мертворожденных, которых уже хватило бы на небольшой холодильник.

– Расслабься, – сказал Ворон, словно прочитав его мысли. Улыбка стала еще шире и ярче. – Нас не догонят.

– Может, объяснишь, что происходит?

– А, пустяки. Господин Нищета хотел познакомиться с тобой поближе.

– А ты меня, значит, спас.

– А я тебя спас. Не благодари, это моя работа.

– Что-то не похоже на пустяки, – заметил Лазарь, переваривая услышанное. – Кто он такой, этот твой Нищета?

– На твоем месте я отзывался бы о нем с большим уважением.

– Почему?

– Знаешь пословицу: от тюрьмы и от сумы не зарекайся?

Лазаря разобрал смех. Облегчение было неподдельным. Он сказал:

– Тоже мне. Напугал ежа голой задницей.

Ворон повернул голову. Будь тот зрячим, Лазарь решил бы, что на него впервые взглянули с интересом. Улыбка «таксиста» сияла, будто серп луны где-нибудь возле экватора.

– Надо было тебя там оставить.

– А как же твоя работа?

– То-то и оно.

В этот момент от них отделились тени и устремились вперед, будто вырванные из тел души. Лазарь перестал различать что-либо по ту сторону лобового стекла, к которому прилипло собственное отражение, бледнеющее на фоне мглистой завесы. За спиной появился источник света – слишком рассеянный для фар и слишком яркий для звездного неба.

Лазарь обернулся в третий раз. Туннеля уже не было. То, что осталось от задней части кузова «чекера», стекало назад тающей металлической бахромой, которую словно на глазах поедала ржавчина. Эффект всасывания был настолько сильным, что он невольно вжался плечом в спинку сиденья.

В пространстве висело гигантское колесо, похожее на спиральную галактику, однако с гораздо более четко очерченной структурой. Кроме того, оно одновременно напоминало мандалу, сверкающий и медленно вращающийся срез термитника и снимок мегаполиса из космоса, сделанный на темной стороне планеты. Зрелище было завораживающим в своей загадочной торжественности, но не лишенным налета искусственности. И, соответственно, возникало ощущение, что это всего лишь наложенное на небесную сферу трехмерное изображение невообразимо сложного лабиринта, в котором им удалось уйти от погони и основательно затеряться.

Лазарь пребывал в растерянности, пропуская через себя смесь реальности и видений. Фильтра на входе у него не было. Определить крепость этого в прямом смысле головокружительного коктейля не представлялось возможным. Кое-какие маленькие неувязочки накладывались друг на друга. Например, прежде ему казалось, что силы инерции, действовавшие на тело, не соответствуют крутизне виражей, которые «чекер» закладывал в горизонтальной и вертикальной плоскостях, однако это была лишь самая незначительная странность. Теперь, когда подобные кульбиты проделывали его мозги, он осознал, что не должен ничему доверять, начиная от показного легкомыслия Ворона и заканчивая собственными ощущениями. Болтаясь даже не между небом и землей, а вообще неизвестно где, он решил ждать затишья, чтобы попытаться хотя бы бросить якоря. О том, чтобы обрести почву под ногами, он уже и не мечтал.

Словно в подтверждение того, что опасность миновала, Ворон достал из пачки сигарету, сунул себе в рот и прикурил от бензиновой зажигалки. Лазарь был некурящим, но дым его не раздражал. Между тем улетавшие назад сизые струйки приобретали очертания птиц с расправленными крыльями. Он сунул руку в карман пальто и начал перебирать четки. Этот нехитрый ритуал позволил ему сосредоточиться. Пульс притормозил, подстраиваясь под секундную стрелку.

Лазарь закрыл глаза, пытаясь таким способом защититься от давления извне. Он чувствовал, что глазные яблоки проваливаются в глубь черепа, будто там для них освободилось место, но от этой иллюзии избавился довольно быстро. Прошло еще несколько десятков секунд парения, потом зашелестели шины. Ему стало жарко в пальто, словно его внезапно объяла теплая летняя ночь. Что-то изменилось в атмосфере. Запах цветов на фоне табачного дыма был подобен ласковому ветру. Какая-то влага появилась на висках – то ли капли дождя, то ли слезы.

Он приподнял веки и прежде всего увидел летевший навстречу в лучах фар пунктир дорожной разметки. «Чекер» снова превратился в более или менее автомобиль. Правда, теперь это был кабриолет с открытым верхом, который мчался по ночному шоссе. Ворон принял расслабленную позу и придерживал рулевое колесо одной рукой. Даже не придерживал, а нежно поглаживал.

Лазарь открыл глаза пошире и вдохнул поглубже. На горизонте посверкивала молниями уходящая гроза. Легкие наполнились озоновой свежестью. Там, где небо уже очистилось, сверкали звезды. Он увидел Альтаир, затем Вегу. Какой бы странной ни была внезапная перемена сезона и местности, ему она казалась пока приятной. Шоссе пролегало среди холмов с пологими склонами, покрытыми зарослями деревьев и кустарника. По-прежнему пахло цветами.

Все, что он видел или ощущал, постепенно укоренялось в его сознании, закреплялось, как изображение на фотобумаге, становилось чем-то большим, нежели прежние, скользившие мимо, тени иного существования. Он уже мог поверить в окружающее, но каждое мгновение ожидал некоего дьявольского подвоха и понимал, что от этого ожидания ему не избавиться. «А ведь ты сделал только хуже, сукин сын, – подумал он беззлобно, глядя на своего беспечного водителя. – Нечего было показывать мне всю эту закулисную механику. Теперь я захочу кое-что узнать, а мне скоро подыхать…»

Глава 5. Прибытие

Справа промелькнул дорожный указатель. Лазарь успел различить всего несколько слов, но ему хватило.

– Что за черт! – сказал он, выпрямляясь. – Ты это видел?

Ворон только пожал плечами – привыкай, мол. Лазарь испытал сильное желание стереть с его лица эту плутоватую ухмылочку – желательно чем-нибудь вроде грязного, пропитавшегося пивом полотенца. Через секунду он уже сам себе удивлялся. В конце концов, этот парень развлекал его на краю пустоты и безысходности – причем пока бесплатно. Что же его так бесило? Но он-то знал – что.

Видимо, для того, чтобы немного разрядить обстановку, Ворон протянул руку и включил старый радиоприемник на передней панели «чекера». Музыка тоже была старая, выдержанная в подвалах времени, но до сих пор не потерявшая острого привкуса крови и сырого мяса. Джими Хендрикс устроил резню шестиструнной бензопилой, и полетели головы демонов; они кружили по орбитам безумия осколками разбитой луны, разевали пасти, выплевывая остатки своей былой силы:

 
I get stoned
I can't go home
I'm calling long distance
On a public saxophone
My head is achin'
Lord my mind is breakin'
Feel I got run over
By Captain Coconut
And his dog named Rover…
 

На пару минут потеряли значение и будущее, и прошлое, и даже то, что сам Джими давно сгнил в могиле. Если раньше Лазарь чувствовал себя пассажиром, смытым волной с круизного лайнера, который пошел дальше, сверкая огнями и гремя оркестром, а из его пробитого жилета уже выходил воздух, и радиомаяк тщетно передавал в засоренный эфир сигналы SOS, – то сейчас чья-то рука, протянутая из неведомого места, на ощупь шарила где-то рядом, в дерьме, в котором он захлебывался и тонул, однако не имел шансов ухватиться за нее – слишком уж она была скользкая…

Но все прошло. В осадке, как и положено, осталась только музыка. Не очень красивая, совсем не мелодичная и сдавленно-яростная, точно боль под временным покровом ультракаина. Затем по радио начали передавать прогноз погоды.

Лазарь почувствовал резь в мочевом пузыре и намекнул Ворону, что неплохо бы слить воду. Тот кивнул и свернул к обочине. Вдвоем они спустились в придорожную канаву, где выпустили по мощной струе в густую влажную траву. Лазарь испытал одно из немногих оставшихся ему удовольствий и заодно убедился, что его спутнику не чуждо ничто человеческое.

Они продолжили путь под напряженное блеяние Роджера Чепмена, который, впрочем, тоже оказался весьма актуален. Когда Лазарь услышал: «I see the reason why You 're kept it to this minute for I'm about to die», – он с подозрением уставился на Ворона, но тот вел машину с видом полнейшего безразличия. Следующим номером пошла губная гармошка в сопровождении банджо, и Лазарь немного расслабился.

Тем временем их догонял рассвет. Утренняя заря подожгла полоску облаков над горизонтом, и вскоре там запылала небесная эскадра. Часы на панели «чекера» показывали начало шестого. Лазарь посмотрел на свой наручный хронометр – текущее время совпадало до минуты. Он вспомнил, что прочитал однажды в книге какого-то исследователя паранормальных явлений относительно так называемых совпадений. Автор утверждал, будто «совпадение» – слово в принципе неправильное, и следует употреблять термин «синхронность». Что с чем синхронизируется, понять было сложнее. К подобным писаниям Лазарь относился с иронией, хотя порой они создавали слабенькую иллюзию того, что мир устроен не так скучно, как казалось на первый или на последний взгляд. Сейчас он тщетно пытался синхронизировать себя с собственным бредом, но именно наличие неистребимых диссонансов сильнее всего убеждало его, что это никакой не бред. Он даже придумал правило: «Из всех неприемлемых мест самое неприемлемое – твое; оно же – единственное».

«Чекер» взлетел на вершину холма, и отсюда открылся вид на город, в сторону которого они ехали. Что-то показалось Лазарю знакомым, что-то – смутно знакомым, что-то – искаженным, как будто над открыткой, хранившейся доселе в его памяти, кто-то качественно поработал в «фотошопе». Да еще тайком залез, мерзавец, в альбом с картинками из его детства и юности, откуда спер «чертово колесо» и Башню.

От одного ее силуэта, четко обрисовавшегося в густо-фиолетовом небе, у него сладко заныло в груди. Он вспомнил, как еще подростком ездил смотреть на Башню до того, как ее снесли, как, предчувствуя скорый конец, многократно фотографировал ее со всех сторон, с разных ракурсов и расстояний, а затем развешивал фотографии у себя в комнате, чем вызывал немалое беспокойство у родителей, как представлял себя живущим в единственной на весь город Башне (и это едва не превратилось в манию), на ее верхнем ярусе, чтобы вокруг были только небо и птицы, а рядом – летучие мыши, чтобы смотреть через ее узкие, похожие на бойницы, окна, и ради этого он мог бы взбираться по винтовой лестнице, змеившейся внутри Башни, преодолевая каждый раз сотни ступенек, – но в действительности он даже ни разу не прикоснулся к ее грязно-белым стенам, потому что Башня была частью старого заброшенного элеватора и при этом находилась на охраняемой территории привокзального грузового терминала, куда доступ посторонним был закрыт. Впрочем, ему и не нужно было приближаться к Башне вплотную. Инстинкт удерживал его от вроде бы логичного поступка. Он слишком дорожил ощущением неприкосновенного убежища и не хотел бы лишиться его раньше, чем это сделало время и дурацкий «прогресс». Лазарь еще тогда подозревал, что, окажись он внутри реальной башни, ему пришлось бы испытать жестокое разочарование. Мечта должна оставаться мечтой.

…По обе стороны уже мелькали пригородные дома, чередуясь с заправочными станциями, закусочными и ветряками. Башня скрылась за кронами деревьев, высаженных вдоль дороги. Лазарь обратил внимание на почти полное отсутствие автомобилей; три из тех четырех, что он увидел, годились разве что на металлолом. Зато хватало мотоциклов, мотороллеров и велосипедов – правда, мало кто ездил в этот ранний час. Лишь однажды их с ревом обогнал шальной байкер и растворился в рассветных сумерках, да встречный велосипедист в куртке с капюшоном бесшумно скользнул мимо двухколесным призраком.

Лазаря опять охватило сильнейшее предчувствие, что вот-вот он против собственной воли упадет в сон – ну а что могло предотвратить это падение? И что могло бы послужить заменой? Он не имел намерения ускользать от жизни, наоборот, он хотел, чтобы она наконец настигла его, подхватила, как волна, которая несется к берегу, хоть и разобьется неминуемо о неподвижные скалы. Пелена другого времени, чужих дней и ночей, окружала его. По мере того как им властно овладевала новая реальность, он все сильнее ощущал свое непреодолимое отчуждение. Он считал, что болен какой-то проказой, поразившей чувства; он даже знал причину болезни, но не умел заставить молчать ту отвратительную, заживо гниющую старуху, которая шептала из всех щелей и углов его покосившегося дома…

Внезапно он очнулся – Ворон протягивал ему папиросу со словами: «Потяни, хуже не будет». В это он верил. Прикурив от огня поднесенной зажигалки, он понял, что в папиросе не табак. Первая затяжка не вызвала кашля, будто курение было для него привычным делом. Десяток затяжек спустя ему действительно стало легче.

Он сидел очень низко, почти лежал, и равнодушно думал: «Если я в такой степени завишу от дыма, значит, я еще меньше, чем дым». За доли секунды в его мозгу сложилась песня с рефреном: «Меньше, чем дым». И так же быстро он ее забыл. А жаль. Хорошая была песня. Но – ускользнула туда, где ее теперь не поймаешь. Может быть, кто-то другой…

* * *

Он почти не замечал перемен до той минуты, когда «чекер» остановился перед трехэтажным домом из красного кирпича. Лазарь не раз видел дома, которые мгновенно располагали к себе, но никогда в них не жил. Причина проста – деньги, вернее, их отсутствие. Этот дом оказался как раз из тех, что ему нравились, но, должно быть, воображение приписывало ему что-то химерическое.

Почти весь фасад увит диким виноградом. От тротуара к входной двери ведет дорожка, выложенная из желтых шестиугольных плит, похожих на увеличенные во много раз соты. По обе стороны дорожки разбиты клумбы. Цветы еще не раскрылись, но все равно сразу видно, что кто-то с любовью ухаживает за ними. Справа от входной двери вкопана металлическая штуковина, отдаленно похожая на коновязь. Перед ней выстроились велосипеды, их не меньше десятка – все ярких, почти кислотных мастей. На двери висит венок, ниже – деревянный почтовый ящик со щелью, а под козырьком – «поющий ветер» и литой масонский натюрморт…

Лазарь вылез из машины и был вынужден топтаться на тротуаре, пока, к его удивлению, Ворон доставал из багажника сумки и зачехленную гитару. Все это слегка напоминало прибытие на курорт. Или в хоспис, о котором упоминал Доктор Смерть… Задрав голову, Лазарь еще раз обвел взглядом дом. Заметил лепной рельеф на игривый сюжет под самым скатом черепичной крыши – тощие сатиры резвились с жирноватыми девами. Из открытых окон сквозняком выдувало шторы, и они вспучивались, словно паруса. Разросшийся виноград почти полностью скрыл табличку с названием улицы и номером дома, угадывалось только несколько букв. Такая же судьба должна была вскоре постигнуть фонарь на углу и балконную решетку. Пересекая тротуары, тянулись наклонные желоба, проложенные от водосточных труб к проезжей части улицы и клумбам.

Из окна второго этажа высунулась рыжеволосая девушка с заспанным лицом и голой грудью.

– Эй, Ворон, привет! – У нее был звонкий голос и едва уловимый акцент.

– Давно не виделись, Лиза, – сказал Ворон без особой радости, не подняв головы. Он так произнес ее имя, что Лазарю оставалось гадать, как зовут девушку: Лиза, Лиса или, возможно, Лизард.

– Ты надолго?

– Видно будет.

– Кто это с тобой?

– Его зовут Лазарь.

– Откуда ты, Лазарь?

– Издалека.

Ворон повернулся к нему и сказал вполголоса:

– Не обращай внимания. Она много болтает, но совершенно безобидна. Опасайся тех, кто молчит.

Он подмигнул. Последнюю фразу Лазарь расценил как шутку, а к шуткам он относился серьезно.

– Ну пойдем, – пригласил Ворон. – Отдохнем, потом обсудим, что делать дальше. Это тихое местечко, во всяком случае, пока.

Лазарь пожал плечами и протянул руку, чтобы взять у Ворона одну из двух больших черных сумок. Внутри было что-то тяжелое, но сравнительно компактное. Ощутив бедром твердые углы, он уверился в том, что тащит небольшой арсенал, однако спрашивать ни о чем не стал.

Они прошли по дорожке между клумбами, где едва уловимо пахло цветами. Ворон открыл незапертую дверь. «Поющий ветер» издал нежный перезвон, масонская композиция отозвалась немелодичным скрипом. Просторный холл сошел бы за небольшую галерею; его стены были плотно увешаны яркими картинами, плакатами, рисунками и фотографиями – все вперемежку, без какой-либо системы. Транспарант, натянутый над лестницей, возвещал: «Животные – мои друзья. Я не ем своих друзей».

По лестнице спускалась Лиса-Лиза, накинувшая халатик, расшитый немыслимыми птицами. Она была босиком и отхлебывала молоко из керамической кружки – на губах и подбородке оставались белые следы.

– Шла бы ты баиньки, Лиза, – посоветовал Ворон, обогнув ее и сворачивая в левый коридор.

Девушка не обиделась. Она зевнула во весь рот, показав зубы и розовую глотку, – молодое здоровое животное. От нее пахло молоком и постелью. Некоторое время она сопровождала взглядом проходившего мимо гостя. Лазарю показалось, что причина ее интереса была совсем не лестной для него. Во всяком случае, прищуренные желтые глаза он не назвал бы добрыми.

– А и вправду, – сказала она наконец, развернулась и пошлепала вверх по лестнице. Халатик распахнулся, поясок остался лежать на ступеньках. Лазарь готов был поспорить, что она не только болтлива, но и безалаберна.

Глава 6. Большая Медведица

По количеству израсходованных красок стены коридора мало чем отличались от стен холла. Кто-то самовыражался тут вовсю, без ограничений, малюя даже на полу, на потолке и на дверях, и это были совсем не детские художества. Если бы Лазарь не валился с ног от усталости, он задержался бы в коридоре подольше, чтобы рассмотреть завораживающие и тревожащие картинки, которые перетекали одна в другую подобно стадиям белой горячки. Однако обитатели дома, судя по всему, не так уж сильно благоговели перед искусством и вообще относились к жизни проще – кое-где к стенам были прилеплены окурки, спички и комки жвачки, а в нескольких местах красовались надписи и детали, явно дорисованные бесталанными завистниками.

Ворон тоже не отличался благовоспитанностью. В поисках свободных апартаментов он без стука открывал все двери подряд, причем ему и в голову не приходило соблюдать тишину. Лазарь обратил внимание на отсутствие замков. В одной из комнат, за дверью с изображением кающегося Эйнштейна, он увидел через плечо своего провожатого парочку, занимавшуюся любовью. Женщина находилась сверху и даже не повернула головы. У нее была красивая твердая задница, которой она продолжала двигать вверх-вниз, пока Ворон перебрасывался с мужчиной малозначительными фразами. Посмеявшись, слепой двинулся дальше, а Лазарь – следом за ним. На полу валялась всевозможная обувь, мужская и женская. На глаза попались также две-три пары джинсов, футбольный мяч, раскатившиеся бусинки и разорванное ожерелье из ракушек.

Все это сильно смахивало на коммуну – уклад, к которому Лазарь питал стойкое инстинктивное отвращение. Он слишком дорожил своим уединением и собственностью, какой бы та ни была, начиная от квартиры и заканчивая штанами. Правда, в последнее время он склонялся к тому, что перед смертью следует пересмотреть свои догмы.

Ворон завершал обход с хозяйским видом; заглядывая в комнаты, он по большей части заставал там спящих, и лишь однажды ему пришлось уворачиваться от брошенного кем-то сапога с матерком вдогонку, что он сделал, впрочем, не моргнув глазом и не теряя достоинства. Наконец, дойдя до конца коридора, он открыл последнюю дверь по правой стороне (фрагмент росписи на ней изображал что-то вроде входа в темный грот, в глубине которого горела свеча) и сказал:

– Прошу!

Лазарь перешагнул порог и поставил на пол сумку, оттянувшую плечо. То, что он увидел, намного превосходило его ожидания. Комната была большой и светлой. Два высоких окна выходили во двор. С потолка свисала люстра, похожая на гнездо из металлических прутьев, свитое орлом, который имел доступ в кузницу. На самом потолке была нарисована батальная сцена: ангелы сражались с реактивными истребителями. Фреску обрамлял замысловатый лепной орнамент. В камине, огромном, как склеп, лежали березовые дрова. Посреди комнаты стоял старый, потертый, но добротный диван, обращенный к окнам и стереосистеме, компоненты которой были расставлены на массивных каменных плитах, слегка напоминая кладбище в стиле хай-тек тридцатилетней давности. Из мебели в комнате имелись также монументальный книжный шкаф, деревянная кровать и два кресла с проваленными сиденьями. На одном подоконнике стоял светильник с красивым абажуром кустарной работы, на другом – цветочные вазы. Плотные черные шторы, сейчас полузадернутые, явно пострадали от кошачьих когтей. Два больших холста без рам висели на противоположных стенах. Тот, что был справа от входа, изображал воинов в рогатых шлемах и с холодным оружием, штурмующих летающую тарелку; другой являл собой некое подобие пасторали: в укромном уголке сада обнимались два разнополых добродушных великана, а поблизости от них стреноженные кентавры собирали яблоки. Обе картины были выполнены мастерски, хотя и в разной манере; по крайней мере, недостатка в талантах коммуна не испытывала.

Ворон поставил гитару в кресло, а сумку – на пол, после чего развалился на диване, вытянул ноги и закурил. Лазарь все еще чувствовал себя излишне возбужденным от новизны впечатлений, и, несмотря на сильнейшую усталость, на месте ему не сиделось. Он подошел к окну, за которым был двор, служивший лишним подтверждением того, что это действительно «тихое местечко» – окруженное липами и дубами, погруженное в дремоту, не ведающее холода и вражды.

Посреди зеленой лужайки стояли качели, рядом – покрывшийся росой шезлонг. На большом пне лежала придавленная камнем закрытая книга, вокруг нее выстроились пустые и почти пустые винные бутылки. В зарослях виднелась кабина грузовика без стекол и дверей. Справа, ближе к забору, который отделял двор от улицы, была устроена небольшая спортивная площадка. Вкопанные в землю турник, брусья и шведские стенки имели довольно ржавый вид. Протянутые между деревьями гирлянды и веревки с разноцветными картонными фонариками привносили в здешнюю атмосферу ощущение навеки ускользнувшего праздника.

Лазарь поймал себя на том, что ищет в этой картине безмятежного покоя намек или, может быть, предостережение. Но ему не хватало информации. Он потерял доверие даже к своей интуиции, которую прежде уважал за чувствительность. На подушку безопасности в виде апатии, похоже, рассчитывать не приходилось.

А тут и боль шевельнулась, напоминая о ритме, в котором он жил последние несколько месяцев. Своими приливами и отливами боль разбивала сутки на четверти: две из них – не очень приятные, две другие – неприятные до крайности… Он нащупал в кармане коробку с болеутоляющим и поспешно затолкал две капсулы в рот. Запить было нечем, и он проглотил капсулы вместе со слюной.

Ворон все так же медленно курил; двигалась только рука, в которой он держал сигарету, и изредка – губы. Сейчас он был как никогда похож на слепого, поскольку приобрел вид самодостаточного солипсиста – снаружи для него не существовало ничего такого, на что стоило бы обращать взгляд или всепроникающий луч шестого чувства.

Лазарь подошел к книжному шкафу и стал разглядывать содержимое. Книг было множество, с довольно потрепанными обложками, в основном романы и стихи. Из тех, что он успел удостоить вниманием, не запечатлелось ни одной, изданной в этом веке, но и ни одной, написанной ранее двадцатых годов прошлого. На нижней полке находились залежи виниловых пластинок; среди них попадались настоящие раритеты, оригиналы тянули на сотни долларов.

– Жрать хочешь? – вопрос был задан в спину.

Лазарь переспросил себя, хочет ли он жрать. Какая-то часть его, безусловно, хотела, но эта часть имела слишком мало акций ЗАО «Организм». А орган, владевший контрольным пакетом, подавленный страхом смерти, пребывал в растрепанных чувствах и нуждался разве что в забытье.

– Я бы выпил чего-нибудь, – сказал Лазарь, облизнув пересохшие губы, и тут же вспомнил белые струйки на подбородке у Лисы-Лизы. – Молока или хотя бы воды…

Ворон перегнулся через спинку дивана, достал из-за нее ранее не замеченный Лазарем телефонный аппарат и водрузил рядом с собой это большое черное чудовище с металлическим диском. Набрав трехзначный номер, он сказал в трубку:

– Привет, это я… Да-да, только что… Ну как же, не пустой… Слушай, у тебя сейчас есть кто-нибудь из кормящих?.. Передай ей, пусть зайдет ко мне. Я в комнате Монаха.

Лазарь уселся в свободное кресло и стал ждать. Спустя несколько минут в коридоре раздалась тяжелая поступь. Входить тут, как видно, было принято без стука, независимо от раскладов местной иерархии. В комнате появилась негритянка лет тридцати, одетая в купальный халат, который почти не скрывал ее выдающихся форм. Замаскировать такие щедрые дары природы не представлялось возможным в принципе. Судя по всему, она только что принимала ванну или душ – в жестких курчавых волосах поблескивали капли воды. На широком лице не угадывалось и тени улыбки, как, впрочем, и любого другого выражения. Казалось, она спит на ходу и с открытыми глазами.

Остановившись посреди комнаты, она едва заметно кивнула.

– Привет, Медведица, – сказал Ворон. – Наш гость пожелал испить животворной влаги. Обеспечишь?

Ирония разбивалась о нее, как плевки о стекло. Последовал еще один малозаметный кивок. Поскольку Лазарь затаился в своем кресле, подавленный телесной мощью «кормилицы», и терялся в догадках на тему предстоящей процедуры, Медведица сама приблизилась к нему, нависла над подлокотником черной тучей и обнажила левую грудь. Ее отрешенный взгляд был устремлен в стену, но мимо великанов и кентавров. Просто в стену.

Очевидно, томимому жаждой гостю предлагалось припасть к соску. Как это ни смешно, он стеснялся Ворона. Даже если тот действительно слепой и ни черта не видит, Лазарь не хотел чмокать подобно младенцу в чужом присутствии. Негритянку он в расчет не принимал – у той была аура неиссякаемого молочного бидона.

Немая сцена оказалась чересчур затянутой. Первым, кому надоело, был Ворон. Со словами «Ох уж мне эти чистоплюи!» он встал и вышел из комнаты, не закрыв за собой дверь. Лазарь поколебался еще немного и наконец решил вспомнить детство. Он уже открыл рот и потянулся к груди, которая не уступала по размерам его голове, когда неожиданно вернулся Ворон. В одной руке он держал кружку, в другой – тарелку, наполненную дымящейся массой.

Как выяснилось, кружка предназначалась для Лазаря, а из тарелки слепец принялся с аппетитом хлебать сам. Но прежде кружка была вручена Медведице, и та, усевшись на кровать, занялась самодоением. Нацедив с четверть литра молока, она поднесла угощение Лазарю и стояла рядом, пока тот воздавал должное ее продукту – сладковатому и чрезвычайно питательному. Убедившись, что добавка не потребуется, Медведица удалилась, оставив о себе незабываемое воспоминание.

Испив парного молочка, Лазарь подумал, что вот теперь неплохо бы и прилечь. Поскольку Ворон устроился на диване, ему досталась кровать. Он ничего не имел против кровати и не претендовал на постельное белье. Ложе поскрипывало, но вполне терпимо. Он снял туфли, положил под голову свернутый пиджак и прикрыл ноги пальто.

Сон настиг его быстро, будто похититель, натянувший ему на голову непроницаемый мешок. Лазарь не сопротивлялся и покорно побрел в кромешной тьме по гулким закоулкам, где бормочущим эхом, записанным с чужих слов, отдавалось пережитое им за минувшие несколько часов.

* * *

Проснувшись, он первым делом посмотрел на часы. У стрелок хронометра наступила полуденная эрекция. В комнате почти ничего не изменилось. Из-за приоткрытого окна доносилось пение птиц, гораздо более громкое, чем утром. Ветер лениво перебирал листья, пронизанные солнцем. Ворон сидел в прежней позе, только вместо сигареты в правой руке был пистолет. Тарелка елозила на полу, потому что ее подчищал неизвестно откуда взявшийся щенок немецкой овчарки.

Лазарь чувствовал себя не хуже, чем обычно. Но и не лучше. Когда он пошевелился, дало знать о себе вчерашнее (или сегодняшнее?) падение на ступеньках больницы. Ему казалось, что это случилось по меньшей мере неделю назад – как и все, что непосредственно предшествовало знакомству с господином Нищетой. Потом время приобрело свойства жевательной резинки – то раздувалось, и секунды разбегались друг от друга, словно галактики в расширяющейся Вселенной, то лопалось, и часы исчезали, превращались в ничто, в пропасть между порванными краями событий.

Лазарь обулся и встал, разминая ноги. Во рту была помойка, и при первом же удобном случае он решил узнать, нельзя ли где-нибудь почистить зубы. Почему данный момент не является удобным, он сказать не смог бы, но нутром чуял, что это так. Слишком многое не давало ему покоя с момента пробуждения. Он обратился к Ворону, который не выглядел ни бодрствующим, ни спящим, будто пребывал где-то посередине:

– Ты хотел поговорить о том, что делать дальше.

Его слепой поводырь откликнулся почти сразу:

– В некотором смысле это зависит от тебя.

– Ага, вот оно как. Ну что ж, я готов. Ты только намекни.

– Намекаю. Твоя задача – встретиться с хозяином раньше, чем с его конкурентами.

«Опять двадцать пять», – подумал Лазарь, но вслух сказал другое:

– Да ради бога. Скажи, где и когда.

– Теперь все не так просто. Я слишком хорошо тебя спрятал, поэтому твоя встреча с хозяином откладывается на неопределенный срок. Надо установить связь.

– Ну так устанавливай.

Пока они разговаривали, щенок поворачивал голову то к одному, то к другому и вилял хвостом, словно решал, кому отдать свою щенячью любовь.

– Этим я сейчас и занимаюсь, а ты мне мешаешь. Лучше пойди погуляй. Постарайся не влезать в дерьмо и не забирайся дальше семьдесят пятого года.

– Ты о чем?

– Пошевели мозгами.

– Нечем уже шевелить, – сказал Лазарь и легонько постучал себя костяшками по облысевшему черепу. – Жидкость. Тормозная. Ты не забыл, что я твой клиент?

– Иди проветрись, клиент. Помни, что я сказал. Главное, не заблудись и вовремя возвращайся.

– Как я узнаю, что мне пора?

– Я свистну.

– Понял, шеф. Возвращение на базу – по зеленому свистку. Если не секрет, пушка тебе зачем?

– Я с ней играю. Она водяная.

В подтверждение своих слов Ворон не целясь направил на него пистолет и нажал на спуск. Тонкая струя воды ударила Лазарю в рубашку точно против сердца. На ткани осталось расплывающееся темное пятно.

– Помогает от привидений, – объяснил Ворон. – А ты еще живой.

– Спасибо, что напомнил. – Лазарь повернулся, чтобы уйти. На то, что его выпроваживали, будто школьника, да еще с назиданиями, он не обиделся. Время обижаться уже прошло.

– А вот этот – настоящий, – сказал Ворон ему вслед. Оглянувшись, Лазарь увидел в левой руке слепца другой пистолет, очень похожий на своего игрушечного близнеца, однако глядевшее ему между глаз отверстие в стволе с нарезами не оставляло сомнений в том, что оружие стреляет отнюдь не водой.

– Смотри в оба, – посоветовал Лазарь и, пустив эту парфянскую стрелу, вышел из комнаты неведомого ему Монаха.