Kitabı oxu: «Лабиринт Времени»

«В каждом мгновении спрятан целый мир. Стоит лишь открыть глаза и сердце.»

Андрей Добрый

От автора

У меня действительно был будильник, очень похожий на Тихона. Достался он мне от деда. Тикал громче, чем положено любому нормальному будильнику, и за пятнадцать лет ни разу не спешил и не отставал.

Мама грозилась его выбросить, минимум раз в год. Не выбросила.

Идея «Лабиринта времени» выросла именно из этого будильника. Точнее, из одного дня, когда он вдруг замолчал. Ненадолго, минут на десять. А мне тогда показалось, что навсегда.

Я помню это чувство очень конкретно, совсем не философски: это была не грусть про то, что время уходит, это был обычный детский испуг. Что-то сломалось, что должно быть всегда.

Джо-Джо, Гизмо, Гном Ворчун, Пусик и Бублик получили этот будильник по наследству. Вместе со всеми его причудами. Они не идеальны, спорят и ошибаются чаще, чем положено героям приключенческой книги. Мне так больше нравится.

Прощание Пусика с мамой писать было тяжелее всего. Я откладывал эту главу три раза. Откладывал потому что каждый раз, дописывая её, вспоминал совершенно не связанную с книгой вещь из своего детства. Приходилось вставать и идти пить чай.

Тихон по-прежнему тикает у меня на полке. Иногда останавливается. Но меня это уже не пугает.

ГЛАВА 1. День, который потерял своё завтра

Будильник Тихон зазвонил ровно в семь утра. Ровно в семь, как всегда, как каждое утро за последние пять лет, с тех самых пор, как достался Джо-Джо от деда вместе со старым письменным столом, пропахшим чем-то старым, древним и таинственным.

Джо-Джо открыл один глаз. Закрыл. Снова открыл. Рыжие волосы торчали во все стороны, на подушке осталось несколько веснушек: они всегда осыпались по утрам.

— Я тебя слышу, — сказал он в подушку. — Ты победил.

Тихон не унимался. Короткая трель, длинная, потом такая, будто будильник решил спеть целую песню и застрял на первой ноте. Джо-Джо сел, потянулся, зевнул так, что мог бы проглотить всё утро целиком. На тумбочке лежал Толстяк, камень в форме кота с жёлтыми кристаллами вместо глаз. Все утверждали, что это просто камень необычной формы, но Джо-Джо был абсолютно уверен, что Толстяк живой. Просто очень медлительный.

— Доброе утро, Толстяк, — сказал Джо-Джо.

Толстяк молчал.

— Я тоже рад тебя видеть.

Он взял Тихона, поднёс к уху. Внутри привычно тикало, ровно и спокойно. Тихон никогда не сбивался с ритма.

Джо-Джо подошёл к окну и толкнул створку. Ветер ворвался в комнату, тёплый, ленивый. Внизу тянулась улица: разноцветная брусчатка, дома, слепленные из мороженого, которое вот-вот должно было потечь по стенам и почему-то не текло уже который год. Над крышами, поскрипывая крыльями, лениво пролетел велосипед. Снизу доносились звон трамвайных колокольчиков, детский смех и чья-то гармошка. Она играла одну и ту же мелодию уже третий раз, но Джо-Джо этого не заметил. Утро как утро, ничего другого ему пока не требовалось.

Внизу, у самой калитки, рос старый абрикос, и его ветки каждое утро тянулись к окну Джо-Джо на целую ладонь ближе, чем накануне: так уж повелось в Веселундии, что деревья здесь любопытны не меньше детей. На ветке сидел дрозд и деловито прочищал горло, готовясь спеть что-то совершенно новое, ещё никем не слышанное, потому что повторяться дрозды в этом городе считали дурным тоном.

Джо-Джо улыбнулся и уже собирался закрыть окно, когда заметил кое-что странное.

На скамейке напротив сидел Мятлик, почтальон. Он смотрел на конверт в руках и никуда не шёл. Сидел так, наверное, минут пять.

— Доброе утро, почтальон Мятлик! — крикнул Джо-Джо.

Почтальон вздрогнул и чуть не выронил конверт.

— А? Да-да. Доброе. — Он посмотрел на дом, потом на конверт, потом снова на дом. — Слушай... ты не знаешь, тут кто-нибудь живёт?

— Я тут живу.

— Ага. — Мятлик почесал затылок. — Тогда у меня для тебя письмо. Только... — он замялся, — я уже приносил его сегодня. Два раза.

— Два?

— Два. Сначала утром. Потом ещё раз. И каждый раз ты брал, я уходил, а через полчаса письмо снова было у меня в руках. И я снова шёл к тебе. — Он потряс головой. — Я уже третий раз иду по одной и той же улице. Ноги сами меня несут.

Он сунул конверт Джо-Джо в руки и зашагал прочь. Шаги у него были странные: левая нога делала два коротких шага, пока правая ещё не оторвалась от мостовой, будто ноги никак не могли договориться, какое сейчас время.

Джо-Джо проводил его взглядом, потом перевёл взгляд на улицу. Продавец мороженого внизу уже в четвёртый раз вытирал одну и ту же каплю на прилавке: останавливался, смотрел на тряпку, вытирал снова.

Джо-Джо захлопнул окно.

— Мам! — крикнул он, но голос прозвучал тише, чем хотелось. — Мам, ты не заметила ничего странного?

Из кухни пахло свежей выпечкой и вишнёвым вареньем, которое варилось отдельно, в медном тазу, и булькало так густо, что было слышно даже из коридора. В дверях показалась мама. Она была в муке, вся, от волос до подола передника, и на кончике носа у неё тоже белело пятнышко.

— Доброе утро, Джо-Джо. Завтрак готов. Булочки с вишней.

— Мам, я про время. Ты ничего не заметила странного?

— Время? — Она посмотрела на часы. — Семь пятнадцать. Весь день впереди.

Она улыбнулась. Но глаза у неё на секунду стали пустыми: она смотрела мимо него, в какое-то другое утро.

— Мам, а что мы вчера на ужин ели?

— Суп.

— Какой суп?

Она открыла рот и закрыла. Посмотрела на ложку в руке.

— Ну... тот, с лапшой. Или это позавчера было? Запутал ты меня, Джо-Джо. Иди завтракай, и не задавай дурацких вопросов. У меня ещё куча дел!

Джо-Джо постоял в дверях ещё немного. Мама напевала, не попадая в мелодию, и отряхивала муку с фартука.

— Мам, я тебя только что спрашивал про ужин.

— Когда?

— Минуту назад.

— Не помню такого. — Она нахмурилась, потом махнула ложкой. — Быстро садись за стол, булочки тебя заждались.

— Мам, не до булочек сейчас. Тут что-то происходит, и мне нужно понять, что. Я тебя люблю. А булочки я потом все сразу съем, честно-пречестно.

— Ладно, беги уже, — вздохнула она. — Потом расскажешь, что там за странности.

Джо-Джо не стал спорить. Сунул Тихона в карман, схватил рюкзак и вылетел за дверь.

У калитки его уже поджидали. Гном Ворчун сидел на низкой ограде, опираясь на посох, а на плече у него, вцепившись коготками в потёртую жилетку, дремал котёнок Лирик. Ворчун жил в старой, покосившейся башне на окраине города и время от времени заходил проведать Джо-Джо Весельчака. Он утверждал, что делает это исключительно потому, что мальчишка вечно находит приключения и без присмотра непременно вляпается в какую-нибудь неприятность. Джо-Джо подозревал, что дело в другом: просто Ворчуну было одиноко по утрам, но вслух этого никогда не говорил.

— Долго спишь, — буркнул Ворчун вместо приветствия. — Солнце уже час как встало. А у меня борщ на плите с рассвета кипит. Переварится же, охламон ты этакий.

— Доброе утро и тебе, Ворчун. А солнце... Оно вообще не двигается. Смотри.

Ворчун поднял голову и прищурился на небо.

— Не выдумывай.

— Я серьёзно. И почтальон мне одно письмо трижды за утро принёс.

Ворчун промолчал, только рука на посохе сжалась крепче. Лирик на плече завозился и приоткрыл один глаз.

По дороге к мастерской Гизмо они чуть не врезались в столб. Столб стоял на месте, но тень от него рванула вперёд, обогнала мальчика, остановилась, попятилась и замерла, мелко дрожа. Джо-Джо потряс головой. Ворчун остановился и долго смотрел на тень, но ничего не сказал. Просто пошёл дальше, крепче стуча посохом по мостовой.

Продавец мороженого на углу вытирал прилавок. Одну и ту же каплю. Джо-Джо подошёл и протянул ему салфетку.

— Вы тут уже вытирали, дядя.

— Что? — Продавец посмотрел на тряпку. — А. Правда? Давно?

— Только что, несколько раз. Я из окна видел.

— Странно. — Он пожал плечами и вытер снова. Джо-Джо стоял рядом и считал. На восьмом разе его позвал Ворчун.

Дверь мастерской была приоткрыта, и из неё валил лёгкий дымок, пахнущий палёной изоляцией и почему-то ещё немного лавандой: Гизмо утверждала, что лаванда успокаивает приборы не хуже, чем людей, хотя никто, кроме неё, в это не верил. Гизмо стояла посреди мастерской, в очках, и смотрела на свой прибор с обидой. На столе что-то дымилось, два робота-тапка бегали по кругу, сталкивались и падали, а на полу валялись чертежи с одним и тем же рисунком. Она явно перерисовывала его снова и снова.

— Гизмо, привет!

— Не сейчас, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думаю.

— О чём? Что-то случилось?

— Ничего. — Она постучала по шару, и тот загудел. — Мои часы показывают одно время уже десять минут. Настенные другое. А по моим ощущениям вообще всё по-другому. По ощущениям прошло полчаса.

— Может, часы сломались?

— Я тоже так подумала. — Она сдвинула настенные на полчаса назад, сверилась с хронометром и скривилась. — Хронометр показывает третье время. Три прибора, три времени. Не могут же все врать.

Она вынула из кармана секундомер и постучала по нему.

— Проверим. Считаем вместе десять секунд. Начали.

Они досчитали. Секундомер показал семь. Настенные часы показывали двенадцать.

— Сломан, — сказала Гизмо и швырнула секундомер на кушетку. Подумала, подобрала и проверила ещё раз. Теперь вышло девять. — Нет. Он не сломан. Он просто каждый раз другой.

— А мне сегодня почтальон принёс одно письмо три раза, — сказал Джо-Джо.

Гизмо на секунду замерла, потом повернулась к нему, и очки у неё съехали на кончик носа.

— Ты уверен?

— Он сам так сказал.

— Тогда это не только мои часы, — медленно сказала Гизмо. Она схватила с пола блокнот и перелистнула несколько страниц. — Магнитный шторм? Нет, при шторме сбились бы все приборы одинаково. Старые часы на башне? Они всегда барахлили, но не так.

Она отложила блокнот.

— А что тогда?

— Не знаю. Пока не знаю. Если бы это были часы, я бы сказала: кто-то крутит стрелки. Но стрелки тут ни при чём.

— Кто? — спросил Ворчун от двери, где до этого молча стоял, слушая.

— Не знаю. Для порядка: кто в городе мог бы это сделать? Может, ты, Ворчун? Не похоже. Ты ворчливый, но пакостить не умеешь.

— Спасибо, — сухо сказал Ворчун.

— Братья Блинчики? У них тесто иногда сбегает, но время они не ломают. Хохи? Они слишком глупые для этого, даже свою слизь не могут контролировать. Да и Грымзя такого не упустила бы, раструбила на весь город из одной только гордости.

Она села на стул и уставилась в одну точку.

— Может, сначала найдём остальных? — предложил Джо-Джо. — Пусика, Бублика.

Гизмо подняла голову.

— Пусик, наверное, опять под лестницей. Но сначала я хочу проверить одну гипотезу.

— Какую?

— Тесто. Если в пекарне братьев Блинчиков оно не поднимается уже час, значит, время влияет на живые процессы. Если поднимается слишком быстро, значит, дело в чём-то локальном. Пошли.

Они спустились вниз. На углу Джо-Джо увидел Пусика. Привидение сидело на скамейке, держа банку с «нестрашными звуками». Банка молчала.

— Пусик, ты чего?

— Я позвал эхо, — тихо сказал Пусик. — Сначала крикнул «Привет!», и оно вернулось через пять секунд. Потом «Как дела?». Через десять. А потом я решил пошутить, крикнул «Страшный призрак!». Оно вообще не вернулось. Я испугался. И стал невидимым на целых три минуты.

— Три минуты? — переспросила Гизмо. — Это много.

— Это ужасно много, — согласился Пусик. — Я думал, что растворюсь навсегда. Там, в тишине, как будто кто-то ждал.

Он замолчал. Гизмо достала блокнот и что-то записала, не глядя на страницу.

На лестнице соседнего дома сидел Бублик и держал в зубах свою лупу. Крутил её так и этак, щурясь одним глазом.

— Я нашёл след, — сказал он, увидев остальных.

— Какой след? — спросил Джо-Джо.

— Времени. — Бублик ткнул носом в мостовую. — Ведёт в пекарню. Но я не уверен.

— Почему?

— Потому что нашёл его три раза подряд. Один и тот же след. Иду, дохожу до пекарни, возвращаюсь, и снова тот же след.

— Может, это просто другой след?

— Нет, — уверенно сказал Бублик. — Я нюхал. Пахнет одинаково. Как вчера. И как сегодня. И как завтра.

— Что значит «как завтра»?

— Не знаю, — честно признался Бублик. — Но пахнет именно так. Ты бы понял, если б у тебя был нос.

— У меня есть нос. Идём с нами.

Бублик тут же пристроился рядом, деловито принюхиваясь на ходу.

У пекарни братьев Блинчиков толпился народ. Из окон валил тёмный дым, как от сожжённой буханки.

— Четвёртый раз! — кричал старший Блинчик, стоя у печи с лопатой в руках. — Я его ставлю, он поднимается, я закрываю дверцу, а через пять минут снова сырое тесто!

— Может, ты забыл дрожжи? — спросила его жена, стоявшая с другой стороны прилавка. Видно было, что она не спала всю ночь.

— Не забываю! Кладу их дважды, трижды! И ничего не меняется!

Он открыл дверцу печи и вытащил противень. На нём лежал комок сырого теста, липкий, бледный, совсем не похожий на хлеб.

— А у меня вишня, — сказала его жена, отходя от прилавка. — Та, что лежала в сахаре с прошлого года, стала свежей. Красная, твёрдая, только что с ветки.

Она протянула руку. На ладони лежала горсть вишен, ярких, упругих, с капельками воды.

Джо-Джо переглянулся с Гизмо.

— Это не пекарня, — тихо сказала она. Потом ещё тише: — Время сломалось. Кажется.

— Кажется? — переспросил Джо-Джо. — Ты никогда не говоришь «кажется».

— Сегодня буду. Не знаю, как ещё это назвать.

Они вышли на площадь, к Фонтану Сюрпризов. Вода в нём поднималась, застывала на секунду и падала, а некоторые струи вообще не опускались и висели в воздухе. У пруда мармеладные лягушки замерли: одна посреди прыжка, другая с высунутым языком. Над площадью завис чей-то велосипед с раскрытыми неподвижными крыльями.

У края площади маленькая девочка снова и снова отпускала воздушный шарик, и он снова и снова возвращался ей в руку. Джо-Джо подбежал и схватил шарик за верёвку.

— Держу! — сказал он.

Девочка посмотрела на него снизу вверх. Через несколько секунд верёвка оказалась у неё в кулаке, а у Джо-Джо в пальцах ничего не было.

— Спасибо, — вежливо сказала девочка и отпустила шарик в очередной раз.

Рядом женщина с пустой коляской в третий раз пыталась перейти дорогу и в третий раз оказывалась там же, откуда начала.

— А где малыш? — спросил Джо-Джо.

Женщина посмотрела на коляску. Поправила одеяло внутри, подоткнула со всех сторон, привычно, не глядя, как делают это матери по сто раз на дню.

— Спит, — сказала она. И тут же нахмурилась. — Или... спал?

Она откинула одеяло. Под ним было пусто.

— Наверное, вынула. Куда-то же я его дела.

Она снова взялась за ручку коляски и покатила её через дорогу. Дошла до середины. Оказалась на прежнем месте. Джо-Джо хотел сказать что-то ещё, но не придумал что.

У перекрёстка трое уличных музыкантов играли один и тот же такт без остановки, по кругу, и инструменты у них давно разошлись между собой кто во что горазд: скрипка спешила, барабан отставал, а дудочка, казалось, вообще играла какую-то совсем другую, собственную песню. Прохожие останавливались послушать, кивали головами и шли дальше, хотя задумано явно было иначе.

В старом квартале, за площадью, сидел на скамейке старик и смотрел на свои руки. Кожа на ладонях висела складками, которых, наверное, утром ещё не было.

— Я старею, — сказал он. — Каждую минуту. А вон тот мальчик молодеет. Час назад был выше меня. Сейчас ниже.

В переулке действительно стоял мальчик лет десяти и сердито мерил взглядом забор. Заметив Джо-Джо, он подбежал.

— Вы что, шутите? Утром я через этот забор перелезал, а теперь он мне выше головы!

— Мы не шутим.

— Тогда зачем вы тут стоите?

Ответить было нечего. Мальчик потоптался и убежал.

— Я ничего не понимаю, — сказала Гизмо. — Тут стоит, там летит, там вообще назад. По одной формуле так не бывает.

Она показала на сад за оградой, где на одной ветке яблони висели цветы, зелёные яблоки и спелые плоды разом. Пчела кружила вокруг всей этой путаницы и, видно, никак не могла выбрать, с чего начинать работу, и в итоге просто села на забор отдохнуть.

Ворчун долго молчал, разглядывая яблоню. Потом стукнул посохом о мостовую.

— Дед что-то такое рассказывал, — сказал он наконец. — Про место, где секунды делают.

— Секунды делают? — переспросил Джо-Джо.

— А по-твоему, их где-то в мешках хранят? Значит, делают. Где-то же они берутся.

— И как называется это место?

— Часовой Лабиринт. Или Лабиринт Времени, дед по-разному называл. Не помню, какое правильное.

— Ты знаешь, где он?

— Знаю, что дед знал. Сам я там не был, врать не буду. Слышал только, что нужна мастерская Великого Часовщика. Дальше либо вход найдётся, либо карта, либо вообще ничего не найдётся. Я правда не уверен.

Бублик всё это время смотрел в сторону холма и почёсывал ухо.

— Башня на холме, — сказал он наконец. — Белки туда не ходят. Ни одна. А уж они-то знают, где что.

Все посмотрели на холм, где среди деревьев виднелись очертания заброшенной башни.

Бублик тем временем свернул к прилавку с сосисками и уже тянул носом воздух в другую сторону.

— Бублик!

— Иду-иду. Просто проверял, не сломалось ли время и тут тоже.

— Мы должны туда пойти, — сказал Джо-Джо.

— Сейчас? — переспросил Пусик, и голос его дрогнул.

— Да. Сейчас, — повторил Джо-Джо. — Мама минуту назад не помнила, о чём я её спрашивал. Не хочу ждать, пока она забудет что-нибудь ещё.

Ворчун перехватил посох и первым зашагал в сторону холма. Так решительно, что никто не рискнул спорить.

— Борщ мой пропадает, — ворчал он на ходу, ни к кому конкретно не обращаясь. — Три часа варился. Три часа! А теперь что, выкипит весь? А ещё хуже, сгорит вместе с домом. Ладно, авось обойдётся. Идём уже, нечего рассусоливать.

Лирик на его плече встряхнулся, зевнул и покрепче вцепился в жилетку когтями.

Джо-Джо сунул руку в карман. Тихон лежал там и почти не тикал. Только едва слышное «тик» раз в несколько секунд.

— Ты со мной? — тихо спросил он.

Будильник тикнул один раз и замолчал. Джо-Джо сжал его в кулаке.

— Пошли, — сказал он и пошёл за Ворчуном.

ГЛАВА 2. Дом Великого Часовщика

Они поднимались на холм впятером: Джо-Джо, Гизмо, Ворчун с Лириком на плече, Пусик и Бублик. Тропинка петляла между старыми деревьями, узловатыми, с корой, похожей на растрескавшуюся глину.

— Да что ж она всё в горку и в горку, — ворчал Ворчун где-то на середине склона. — У меня дед в её годы уже давно бы просел.

— Это холм, Ворчун, а не она, — сказала Гизмо. — У холма нет годов.

— У всего есть годы. Просто не все их считают.

Пусик отстал на несколько шагов и то и дело поглядывал вниз, на город, который с каждой минутой становился всё меньше.

— Может, не так высоко? — спросил он.

— Ты привидение, Пусик. Ты умеешь летать.

— Это не отменяет высоту.

Бублик свернул с тропинки трижды: один раз за бабочкой, один раз за непонятным следом и один раз просто потому, что ему показалось, что там кто-то закопал что-то интересное. Ничего не нашёл.

— Может, тут просто кость, — сказал он, раздосадованный, отряхивая землю с носа. — Моя. Я её, наверное, сам тут закопал, ещё когда щенком был.

— Ты тут раньше не бывал, — заметила Гизмо.

— Значит, не моя. Но кость точно была. Я чувствую такие вещи.

Никто не стал спорить, и Бублик, гордый своей правотой, затрусил догонять остальных.

Сама башня, которая снизу казалась просто старой и заброшенной, вблизи выглядела иначе. Окна были тёмными, а дверь приоткрытой.

У подножия Гизмо остановилась, порылась в рюкзаке, сначала вытащила моток проволоки, потом гаечный ключ, потом непонятную деталь с тремя проводами, и только затем нашла фонарик, на самом дне, придавленный всем остальным барахлом.

— На всякий случай, — сказала она. — Судя по окнам, там темно, даже когда снаружи светло.

Ворчун толкнул дверь посохом, и она со скрипом подалась, нехотя, будто годами ждала, что её наконец оставят в покое. За ней открылся пустой зал: высокий, гулкий, с толстым слоем пыли на полу.

— Следы! — Бублик мгновенно уткнулся носом в пыльный пол. — Я же говорил, здесь кто-то ходил!

— Может, сто лет назад, — сказала Гизмо.

— Нет. — Пёс долго сопел, потом уверенно мотнул головой. — Совсем недавно.

— Откуда ты знаешь?

— Пыль ещё не успела осесть.

Джо-Джо присел рядом. Следы были маленькими, круглыми, от лапок какого-то зверька. И они вели к каменной лестнице, уходящей вниз.

— А она оседает? — спросил он.

— Конечно. Всё оседает. Даже запахи.

— И куда ведут следы?

— Вниз. — Пёс чихнул. — И тот, кто их оставил, не очень любил скрипучие ступеньки.

— Почему ты так решил?

— Потому что он шёл по краю. Видишь? — Бублик ткнул лапой в край лестницы. — Там пыль сбита меньше. Значит, он старался не наступать на середину. А середина здесь скрипит.

Джо-Джо наступил на середину ступеньки. Лестница жалобно застонала. У первой ступеньки лежал старый сапог со стоптанным каблуком; Бублик обнюхал его со всех сторон и взял в зубы: улика. Говорить он от этого стал хуже, но не перестал.

— А ты, случайно, не хочешь стать сыщиком?

— Нет, Бублик, спасибо. Не хочу.

— Зря. Я бы взял тебя в напарники.

— Хватит болтать, — проворчал Ворчун, спускаясь следом и придерживая Пусика за шарф, чтобы тот не споткнулся на крутых ступеньках. — Вам бы только сапоги допрашивать.

Лестница была крутой, и Бублик дважды чуть не уронил старый сапог, который всё ещё нёс в зубах.

— Бублик, выброси ты этот сапог, — сказала Гизмо.

— Не могу! — ответил пёс, не разжимая зубов. — Улика!

— Какая улика?

— Не знаю. Но пахнет он странно. Тёплым металлом и старыми шестерёнками.

— Это просто сапог.

— Ничего не просто, — обиженно ответил Бублик. — Вот станете сыщиками, поймёте.

— Не станем, — сказал Джо-Джо.

— Ну и зря. Я бы тебе вторую лупу достал.

— Можно будет заиметь две, — не сдавался пёс. — Тогда я буду видеть в два раза больше следов.

— Две лупы не увеличивают количество следов, — сказала Гизмо. — Они увеличивают изображение.

— Я же говорю, — радостно подтвердил Бублик, который, видимо, ничего не понял, — в два раза больше!

Пусик плёлся в хвосте. Он почти не разговаривал, и Джо-Джо несколько раз оглядывался, проверяя, не растворился ли призрак от страха. Пусик был на месте, но его фиолетовые пятна поблёскивали тускло, а банка с «нестрашными звуками» висела на поясе, пустая и беззвучная.

— Ты как? — спросил Джо-Джо, когда они остановились передохнуть на широкой площадке.

— Я думал, в башне будет страшнее, — сказал Пусик. — Но пока страшно только снаружи. Внутри, наверное, будет ещё страшнее.

— Мы не знаем, что внутри.

— Я знаю, — тихо сказал Пусик. — У меня уши чешутся. Они всегда чешутся, когда там кто-то есть.

— Успокаивает, — сухо заметил Джо-Джо.

— Это не должно успокаивать. Это значит, что я прав.

Внизу лестница заканчивалась массивной деревянной дверью, обитой железом, которую, судя по виду, не открывали лет сто. На двери висел замок, старый, ржавый, но крепкий.

— Заперто, — сказал Джо-Джо.

— Значит, не судьба, — с облегчением выдохнул Пусик. — Мы можем уйти.

— Мы не уйдём, — сказала Гизмо. — Мы пришли за ответами.

— Замок старый, но не такой старый, как дверь, — заметил Ворчун, разглядывая ржавое железо. — Кто-то менял его не так давно. Лет пятьдесят назад, не больше.

— Откуда ты знаешь?

— Такие замки перестали делать при моём деде.

Гизмо подошла к двери, потрогала замок, потом петли.

— Нужно что-то тонкое. Проволока...

— Сапог! — закричал Бублик. — В нём есть шнурок!

— Бублик, шнурком нельзя открыть замок.

— А я говорю, можно! Я видел в кино!

— Ты не можешь смотреть кино.

— Смотрел через окно! Там показывали. Шпион открывал замок шнурком. А потом бегали белки.

Гизмо закатила глаза, но шнурок из сапога всё-таки вытащила. Она поковырялась в замке пару минут, потом выпрямилась.

— Не работает. Это киношный трюк.

Бублик обиженно фыркнул.

— Просто ты не умеешь, — сказал он. — Я бы открыл.

— Ты бы не открыл, у тебя лапы.

— Дайте я, — проворчал Ворчун, отодвигая всех плечом. Он примерился посохом к замку, как хозяйка примеряется скалкой к непослушному тесту, и стукнул от души. Замок даже не звякнул. — Ну и ладно. В деревне у меня замок открывался с одного удара. Видать, здесь кузнецы были не в пример нашим.

— Лапами тоже можно! Надо просто понюхать, где спрятан ключ.

Он подошёл к двери, сунул нос в замочную скважину, чихнул, потёр лапой и снова сунул.

— Там пахнет старой пылью. И грозой. Хотя дождя не было. Странно.

— Может, это просто сквозняк? — предположил Пусик.

— Нет, не сквозняк. — Бублик повернулся к стене слева от двери. — Там точно что-то есть.

— Что? — спросил Джо-Джо.

— Не знаю. Но пахнет так же, как тот сапог.

Гизмо подошла к стене, провела по ней рукой, потом прижала ладонь целиком и подержала так несколько секунд.

— Она тёплая.

— Камень не может быть тёплым, — сказал Джо-Джо.

— Этот может.

Лирик на плече Ворчуна напрягся, шерсть на загривке встала дыбом, и он тихо, протяжно зашипел на камень. А потом спрыгнул и бросился прочь, в темноту коридора.

— Лирик! — Ворчун захромал следом, стуча посохом. — А ну вернись, бестолочь шерстяная!

Из темноты донёсся грохот: что-то жестяное покатилось по полу и с лязгом остановилось о стену. Через минуту Ворчун вернулся, неся упирающегося котёнка подмышкой. Лирик всё ещё смотрел в ту сторону, откуда его увели, и тихо ворчал.

— Ему тоже не нравится, — сказал Ворчун. — А он редко ошибается.

Гизмо постучала по стене. В одном месте звук был плотным, в другом пустым.

— Здесь что-то есть, — сказала она. — За стеной.

— Как туда попасть?

— Не знаю. Должен быть рычаг. Или кнопка. Или что-то, что открывает проход.

Они начали искать. Бублик обнюхал всю стену снизу доверху, нашёл под плинтусом засохшую корку, съел и продолжил, невзирая на то, что корка оказалась старше его самого. Пусик, забыв о страхе, провёл рукой по каждому камню, останавливаясь на тех, что казались теплее соседних, хотя тёплых оказалось сразу штук пять, и ни один не поддался. Гизмо простукивала стену в разных местах, прислушиваясь к звуку. Ворчун стоял чуть в стороне, опираясь на посох, и молча разглядывал кладку, точно пытался вспомнить что-то из старых дедовских рассказов.

— Тишина, — сказал Пусик, остановившись у одного из камней. — Здесь тишина.

— Что значит «тишина»?

— Все камни издают звук, когда по ним стучат. А этот нет. Он как будто ненастоящий.

Джо-Джо подошёл к камню, на который показывал Пусик. Он был чуть темнее остальных, и пыль на нём лежала тоньше: его недавно трогали. Джо-Джо нажал на него.

Ничего не произошло.

— Может, его нужно повернуть?

Джо-Джо попробовал повернуть камень. Тот не поддавался. Тогда он надавил сильнее. Камень чуть сдвинулся вглубь.

Послышался щелчок. Часть стены бесшумно отошла в сторону, открывая узкий проход.

— Получилось, — выдохнул Джо-Джо.

— Случайно, — сказал Бублик. — Ты просто нажал.

— Ты сам сказал: случайности это тоже улики.

— Я такого не говорил.

— Не говорил. Но ты так думал.

Бублик обиженно фыркнул, но ничего не ответил.

Проход вёл в комнату, небольшую, всю заставленную странными вещами.

На стенах висели часы. Сотни часов. Одни с маятниками, другие с пружинами, третьи вообще без стрелок. Некоторые были размером с ладонь, другие в рост человека. Они висели в несколько рядов, и их циферблаты поблёскивали в слабом свете фонарика: тут латунь, там потемневшее серебро, а в одном месте, у самого потолка, часы были вырезаны целиком из вишнёвого дерева, и от них даже сейчас, спустя годы, пахло свежей стружкой, будто их сделали вчера.

— Сколько их здесь... — прошептал Пусик.

— Не меньше тысячи, — сказала Гизмо.

Она подошла к ближайшим часам и легонько стукнула ногтем по стеклу, будто проверяя, не притворяются ли они. Стрелки на них показывали полночь. Она перевела взгляд на следующие. На них был рассвет. Третьи показывали полдень. Четвёртые закат. И все они были неподвижны.

— Они показывают разное время. Но все остановились.

— Нет, — сказал Джо-Джо. — Некоторые работают.

Он показал на часы в углу. Стрелки на них медленно двигались назад, и цифры на циферблате тоже шли в обратном порядке. Рядом висели часы, где маятник качался, а стрелки не двигались. Дальше шли часы, которые тикали ровно, но вместо цифр на циферблате были нарисованы цветы.

— Это невозможно, — сказала Гизмо.

— А на деле возможно. Мы же видим.

В центре комнаты стоял стол, заваленный инструментами: маленькие отвёртки, пинцеты, шестерёнки разных размеров, и среди них стояла недопитая чашка, на дне которой то, что раньше было чаем, превратилось в твёрдый тёмный камень. Всё было покрыто тонким слоем пыли. Рядом лежала раскрытая книга. На странице была нарисована птица, но не обычная, а с механическими крыльями, внутри которых виднелись колёсики и пружины.

— Кто это рисовал? — спросил Пусик, заглядывая в книгу.

— Не знаю. — Гизмо перевернула страницу. На следующей был цветок с циферблатом вместо сердцевины. — Но он явно любил часы. Слишком сильно.

— Или был сумасшедшим, — добавил Бублик, принюхиваясь к столу. — Пахнет одержимостью. И старыми шестерёнками.

Джо-Джо подошёл к дальней стене. Там стоял небольшой шкаф, весь покрытый пылью. Он открыл дверцу. Внутри на полках лежали десятки маленьких фигурок: механические птицы, животные, человечки. Все они были сделаны из латуни и стали, и у каждой на спине торчал заводной ключ.

Джо-Джо провёл пальцем по верхней полке и насчитал одиннадцать фигурок, прежде чем остановился на той, что сидела с краю, чуть в стороне от остальных: её туда не ставили, она сама отошла.

— Они тоже должны работать, — сказала Гизмо, подходя ближе.

— Но не работают.

— Нет. Посмотри.

Она указала на одну из фигурок, маленького человечка, сидящего на краю полки. Его руки были сложены на коленях, глаза закрыты. Но из его груди доносился едва слышный звук. Тук. Тук. Тук.

— Он работает.

Джо-Джо взял фигурку в руки. Она была тёплой на ощупь, хотя в комнате было холодно, и действительно тикала, без единого сбоя.

— Как Тихон, — тихо сказал он.

— Что?

— Как мой будильник. Он тоже тикает ровно.

— Это не будильник, — сказала Гизмо. — Это кто-то другой.

Она взяла фигурку из рук Джо-Джо, перевернула её. На спине, под заводным ключом, была выгравирована надпись: «Тик».

— Тик? Это имя?

— Наверное.

— Ты знаешь его? — спросил Джо-Джо у Гизмо.

— Нет. — Она помолчала. — Но, может быть, он знает нас.

— Как он может нас знать? Он нас не видел никогда, как и мы его. Он даже не двигается.

— Может быть, он просто ждал. Заведи его.

— Что?

— Заведи. Если он сломан, хуже не будет. Если работает, мы узнаем, кто он.

Джо-Джо взял фигурку, которую протянула ему Гизмо. Она была лёгкой, почти невесомой. Он повернул ключ. Послышался щелчок. Потом ещё один. И ещё.

Где-то внутри фигурки звякнула первая шестерёнка, за ней вторая, и по комнате пробежал тихий звон, похожий на то, как просыпается целая связка колокольчиков разом. Тысяча часов на стенах будто прислушалась.

Глаза фигурки открылись. Маленькие, голубые, стеклянные. Она моргнула, медленно повернула голову и посмотрела на детей.

— Привет, — сказал маленький человечек. Голос его был тихим, чуть скрипучим, как у старой шарманки. — Вы меня завели.

Бублик сел. Пусик спрятался за Ворчуна.

— Ты... ты живой? — спросил Джо-Джо.

— Не совсем, — ответил человечек. — Я заводной. Но я думаю. И понимаю. И что-то даже помню.

— Что ты помнишь?

Тик помолчал. Его голубые глаза чуть потускнели.

— Его, — сказал он наконец. — Я помню его.

— Кого?

— Великого Часовщика. Моего учителя.

— А меня ты будешь помнить? — тут же спросил Бублик, подсовывая нос поближе.

— Я тебя ещё не знаю.

— Ну так узнавай быстрее. Я Бублик. Сыщик. У меня лупа есть.

— Приятно познакомиться, Бублик-сыщик-у-которого-есть-лупа, — серьёзно сказал Тик, и Бублик, кажется, остался этим полностью доволен.

Ворчун резко выпрямился, и посох в его руке стукнул о каменный пол.

— Значит, Часовщик был на самом деле, — пробормотал он. — Я до последнего не верил. Дед рассказывал, а я думал, сказка на ночь.

— Какая сказка?

Про человека, который умел чинить время. Дед начинал её сто раз и ни разу не заканчивал одинаково. То Часовщик был добрым великаном, то маленьким хитрецом, то вообще призраком с часами вместо головы. Я думал, он выдумывает от скуки. А про ученика там ни слова.

Он снова замолчал, и Джо-Джо уже хотел спросить что-то ещё, но Тик закрыл глаза и тихо сказал:

— Я слишком долго спал.

— Сколько давно?

Тик открыл глаза.

— Не знаю. Я сбился со счёта. — Он повернул голову, посмотрел на часы на стенах. — Но я ждал. Кажется. И вот вы пришли.

— Ждал? — переспросил Джо-Джо. — Кого?

Тик посмотрел на них. В его голубых глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Не помню, — сказал он. — Очень хотел вспомнить... Но слишком долго спал.

Он замолчал. Бублик осторожно обнюхал его колено и сообщил, что пахнет маслом и ничем плохим.

ГЛАВА 3. Последний ученик

Часы на стенах тикали все сразу, вразнобой, и общий гул быстро стал для Джо-Джо привычным, как шум дождя за окном: сперва мешает заснуть, потом убаюкивает.

Джо-Джо уже успел обойти всю комнату, пока Тик пытался встать. Он провёл пальцем по книжным корешкам, заглянул в пустые ящики стола, потрогал холодный металл часов на стенах. Везде была пыль. Ворчун стоял у стены, скрестив руки на посохе, и считал часы вслух, сбиваясь на второй сотне. Лирик у него на плече принюхивался к воздуху, изредка тихо мяукая.

Гизмо тем временем разобрала один из механизмов, лежащих на столе. Она выкладывала шестерёнки в ряд, бормотала себе под нос, потом остановилась и нахмурилась.

— Здесь нет пружины.

— Что? — переспросил Джо-Джо.

— В этом механизме нет пружины. Но он работал. Я не понимаю, как.

Бублик, который с самого начала обнюхивал пол, внезапно чихнул и задел лапой шкафчик с ключами у стола. Дверца распахнулась, и десятки ключей с грохотом посыпались на пол.

— Бублик!

— Я нечаянно! Я хотел только понюхать, а оно открылось.

Тик, уже сделавший несколько неуверенных шагов от стола, остановился, увидев рассыпавшиеся ключи.

— Они все разные, — сказал он, глядя на них. — Я их по ящикам раскладывал. Надо было в левый, а я всё в правый. Он ругался. Зачем в правый, не помню.

— Кто ругался? — спросил Джо-Джо.

— Учитель. — Тик присел на корточки, медленно, осторожно. Колени у него хрустнули. Он взял один ключ, повертел его. — Он говорил: «Каждый ключ открывает свою дверь. Или своё время».

— Своё время?

— Я не знаю. Я просто помню, что он так говорил. — Он поднял голову, посмотрел на шкаф, потом на Гизмо. — Ты что-то нашла?

— Механизм без пружины. Как он работал?

Тик подошёл к столу, заглянул в разобранный прибор. Провёл пальцем по шестерёнкам, потом по пустому месту, где должна быть пружина.

— Он работал на времени, — сказал он.

— На времени?

— Да. Он что-то говорил про воду. Или про ветер. Что время тоже можно крутить, как колесо. Толком не помню.

Он отошёл от стола и снова принялся ходить по комнате. Теперь увереннее. Его ноги почти не дрожали.

Лирик, соскучившись сидеть на плече у Ворчуна, спрыгнул на пол и принялся гонять по комнате закатившуюся шестерёнку, а та со звоном билась о ножки стола и каждый раз немного меняла направление, так что котёнок никак не мог её поймать и злился всё сильнее.

Пусик, всё это время стоявший у стены и смотревший на часы, сказал:

— Здесь холодно.

— В комнате холодно? — спросил Джо-Джо.

— Нет. Здесь. — Он показал на угол комнаты, где висели самые старые часы, с потрескавшимся циферблатом и погнутыми стрелками. — Там холоднее, чем в других местах. Прямо как сквозняк, только сквозняка нет.

Тик обернулся и посмотрел на те часы. Подошёл, приложил руку к циферблату, толкнул. Часы не шелохнулись.

— Здесь была дверь.

— Пусик показывал на те, — сказал Ворчун.

— Да? А. Тогда те.

— Куда она вела? — спросил Джо-Джо.

Тик замолчал. Провёл пальцем по краю циферблата, попытался сдвинуть часы. Те не поддавались.

— Не знаю. Может, в другую комнату. Может, в коридор. Я не помню.

— Давай помогу, — сказал Джо-Джо, подходя.

— Не за циферблат, — посоветовал Ворчун. — За край, там, где рама. За циферблат только стекло выбьете.

Они вдвоём налегли на часы. Те со скрипом сдвинулись на несколько сантиметров, открывая узкий проход в стене.

— Там темно, — сказал Пусик, заглядывая внутрь.

— Пылища, — добавил Бублик, сунув нос в щель. — Тут лет сто ничего не трогали.

Гизмо подошла с фонариком и посветила внутрь. За стеной оказалась маленькая комната. Пустая. Только старый стул в углу и стол, а на нём ещё одна раскрытая книга.

— Смотрите, — сказал Джо-Джо, забираясь в проход.

Он подошёл к столу и заглянул в книгу. На странице был нарисован план: улицы, дома, площади.