Kitabı oxu: «Запретный Шедевр Семьи Бутыркиных»

Самые большие тайны не лежат в сейфах. Они лежат в старых гаражах и под мазками на холсте.

ПРОЛОГ

Город тонул в тумане. Не в романтическом, из старых книжек, а в самом обыкновенном: холодном, мокром, с реки. Фонари бросали на мостовую жалкие пятна света, и в этих пятнах кто-то шевелился. Присматриваться не хотелось.

На набережной, привалившись к столбу, стоял Человек в Пальто. Пальто было добротное, но изрядно поношенное. В руке он держал трость с серебряным волком на набалдашнике и ждал. В его профессии ждать приходилось часто, но сорок минут в такую погоду были уже перебором.

«Вот ведь ирония судьбы, — думал он. — Полжизни гоняешься за пройдохами, а потом торчишь в тумане и ждёшь того, кто, похоже, ими и командует». Дело, за которое он взялся, касалось не только денег, но и большой политики. А политику он считал самой отвратительной субстанцией на свете.

Из тумана вышел высокий худой человек в плаще.

— Вы? — спросил он ровно, без выражения.

— Собственной персоной, — ответил Человек в Пальто. — И, если не ошибаюсь, вы не один. Тени слева и справа портят вид набережной. Непрофессионально.

Это была ловушка, и он это знал. Но любопытство, его главный порок, оказалось сильнее осторожности. Хотелось всё-таки выяснить, кто и зачем его сюда заманил. Он покрепче взялся за трость.

Выстрела не было. Удара тоже. Просто спину прошила глухая нарастающая вибрация, и мышцы одна за другой перестали слушаться. Он повалился на мокрый булыжник, не успев даже крикнуть. Паралич. Аккуратная работа.

Над ним склонились двое. Чистые, гладко выбритые и друг на друга очень похожие.

— Объект «Мыслитель» обездвижен, — сказал один голосом диктора, читающего прогноз погоды. — Когнитивные функции стабильны. Готовьте аппаратуру для перезаписи.

«Перезапись? — подумал Человек в Пальто. — Как пластинку? Что за чепуха».

Второй наклонился ниже. В руках у него был блестящий цилиндр.

— Не сопротивляйтесь, — сказал он почти вежливо. — Ваш ум слишком ценен, чтобы пропасть зря. Ему найдут новое применение.

Человек в Пальто хотел что-то возразить, возможно немного подискутировать, задать несколько неудобных вопросов, но язык не слушался. Зато он успел увидеть, как из кармана одного из похитителей выпал портсигар. На крышке был серебряный волк, точно такой же, как на трости. Семейный герб.

«Неужели они? — подумал он. — Но зачем?»

Последнее, что он увидел, был маленький блестящий волк в грязи, в паре дюймов от лица. Потом свет кончился.

Туман не рассеялся. Ему было всё равно.

Глава 1. Одинокий сыщик

Сентябрь в Острогорске выдался неудачный. Дождь висел в воздухе мелкой взвесью, лез за воротник и оседал на панельных многоэтажках серыми потёками. Кое-где краска на фасадах вздулась ржавыми пузырями, и дома выглядели так, словно больны чем-то неприятным. Проказой, например. Трамваи на проспекте скрежетали на поворотах, по тротуарам под чёрными грибками зонтов куда-то спешили люди. Город жил обычной суетливой жизнью, а Коля Скворцов отгородился от этой жизни оконным стеклом.

Он сидел на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрел, как по стеклу ползут капли. Капли сливались в ручейки, расходились, снова сливались. Коля давал им имена: Быстрый, Упрямый, Тот-Который-Вечно-Влипает. Это было гораздо интереснее учебника природоведения, который лежал раскрытым на столе. «Миграции птиц». Какое ему дело до птиц, если он сам уже несколько лет перелетал из одной жизни в другую и никак не мог сесть?

Комната была его крепостью. Плакатов с рок-звёздами на стенах не водилось. Вместо них висела карта Острогорска, утыканная булавками. Красные означали «места, где что-то случилось»: в круглосуточном разбили витрину, у третьего подъезда нашли чью-то сумку. Синие означали «места, где может случиться»: заброшенный особняк на Красноармейской, старая водонапорная башня. Зелёные были «стратегическими точками», и главной среди них считался гаражный кооператив «Факел», куда можно сбежать, когда накатывает тоска. Над картой висел лист в клетку, а на нём корявым, но твёрдым почерком было выведено: «Наблюдай. Запоминай. Анализируй. Никому не верь на слово».

Книги на полке стояли ровно, как солдаты: Конан Дойл, Агата Кристи, Булычёв, Стругацкие. Коля перечитывал их по кругу, особенно те места, где сыщик замечает то, чего не заметили остальные. Сам Коля замечал тоже немало, но пока без практического применения.

Из кухни доносился голос деда. Николай Петрович, полковник в отставке, разговаривал по телефону: «Да, Петрович, черенки уже нарезал… Нет, "Москвич" пока на приколе, масло надо менять…» Голос у деда был ровный, как тиканье часов. Вообще он был человек порядка и лишнего не говорил. Особенно о том, что случилось пять лет назад.

«Несчастный случай в экспедиции». Больше от деда ничего было не добиться. Маленьким Коля верил. Теперь нет: на этот вопрос взрослые всегда отводили глаза и очень ловко меняли тему.

Вчера, например, одноклассник Вова трепался, что в окне «дома с призраком» мигает огонёк. Коля прикинул варианты. Сторож: маловероятно, дом заброшен лет десять. Бомжи: возможно, но они обычно греются у костра, а фонариками не мигают. Подростки: скучно. Или сам призрак. Вот это было бы интересно. Надо проверить.

— Коля, иди ужинать! — позвал дед.

На кухне дед, в своей вечной толстовке с протёртыми локтями, раскладывал по тарелкам гречку с тушёнкой. Коля сел напротив и упёрся подбородком в сложенные руки.

— Ну что, сыщик? — спросил дед. — Что там на фронтах?

— Ничего на фронтах, — буркнул Коля. Он терпеть не мог, когда его так называли. Слово звучало игрушечно и снисходительно, так хвалят хомяка, который особенно старательно бегает в колесе.

— А в школе что? Есть о чём переживать?

— Переживать нет причин. Птиц проходим. Миграции ихние.

— Миграции, значит, — дед аккуратно помешал чай. — Это они правильно. Летят туда, где теплее. Умные создания.

Коля промолчал. Про тёплые края он знал всё. Может, его родители как раз там. А может, там, где никого нет вообще. Дед тоже замолчал, и они ели под тиканье настенных часов. Такая у них была манера общения.

После ужина Коля надел любимую толстовку, сунул в карман блокнот, ручку и компас и сказал, что пойдёт погулять. Дед оторвался от газеты и посмотрел поверх очков.

— Не поздновато для гуляний?

— Я ненадолго. Час, не больше.

— Хорошо. Только недалеко. И чтобы час был час, а не как обычно.

Коля уже взялся за ручку двери, когда дед окликнул:

— Коль. Куртку возьми. На улице сыро.

— Да ну её, мне и так нормально.

Дед ничего не ответил. Только вздохнул, коротко и тяжело. Коля предпочёл бы, чтобы он наорал. Он выскочил за дверь и прижался спиной к холодной стене на лестничной клетке. Сердце стучало. Ненавижу, когда он так вздыхает. Я что, безнадёжный?

Двор был обычный, панельный колодец: кривые качели, ржавая горка, две скамейки, на которых из жильцов сидели одни воробьи. Пусто. Почти. Под козырьком подъезда от мороси прятались трое: Стас, девятиклассник с сальной чёлкой и вечной ухмылкой, и Витька со Славкой. Славка стоял чуть в стороне и теребил застёжку рюкзака. Он всегда так делал, когда ему было не по себе, но за Стасом ходил как привязанный.

Заметив Колю, Стас оживился.

— О, глядите-ка, детектив нарисовался. — Он встал поперёк дороги. — Чего вынюхиваем? Маньяков ищем?

Коля сделал вид, что не слышит, и попробовал обойти, но Витька шагнул в сторону и закрыл проход.

— Э, погоди. Мы с тобой вообще-то разговариваем, — Стас склонил голову набок. — Чего такой борзый? Ну-ка, что у тебя в карманах?

Коля отступил, но поздно. Стас привычным, отработанным движением залез ему в карман и вытащил блокнот.

— Ого! — Он зачитал вслух первую попавшуюся страницу, нарочно громко: — «Подозрительный мужчина в сером плаще дважды прошёл мимо школы». Слышите? Он реально больной!

— Отдай! — Коля рванулся вперёд, но Витька больно ухватил его за плечо.

— А это что за ретро? — Стас достал из другого кармана компас. — В трёх соснах заблудиться боишься? Короче, Шерлок. Блокнотик пока побудет у меня. Завтра на большой перемене зачитаю девчонкам пару страниц. Пусть поржут, как наш отличник за дядьками следит.

— Слыш, Стас, — негромко сказал Славка. — Может, хватит? Отдай ему.

Стас обернулся. Славка сразу отвёл глаза и опять вцепился в застёжку.

— Ты это кому сказал? — тихо спросил Стас. Славка промолчал. — То-то.

— Отдай, говорю! — Коля дёрнулся изо всех сил. Толстовка затрещала. Витька отпустил его так резко, что Коля потерял равновесие, взмахнул руками и сел прямо в лужу. Ледяная жижа тут же промочила его до нитки.

Троица заржала. Славка не заржал, он отвернулся и быстро пошёл к подъезду. Но этого Коля уже не видел. Он сидел в луже и разглядывал грязные разводы на штанах. Злость подступила к горлу, а следом пришёл стыд, липкий и тошный. Он ведь даже никого не ударил. Даже не попытался по-настоящему возразить хамству. Просто дёрнулся, и всё. Как тряпичная кукла.

— Осторожнее, сыщик! — крикнул Стас, уходя. — А то след простынет! Хочешь свои каракули назад, с тебя косарь. Завтра за школой. Понял?

Коля поднялся. Толстовка противно липла к спине, колено саднило. Косарь. Таких денег у него не было, да и не предвиделось: карманные деньги ему выдавали в размере, не позволяющем разгуляться. А просить у деда значило признаться, что он опять дал себя в обиду, и снова услышать этот вздох.

Что делать? Прийти завтра с куском арматуры? Или выследить, где Стас живёт, и ночью поджечь его велосипед? Картинка получилась яркая и почти приятная. И сразу же отвратительная. Он не поджигатель. Он вообще никто. Мышь, которая ведёт дневничок.

Коля побрёл со двора. Ноги сами понесли его к гаражному кооперативу «Факел». Среди ржавого железа и бетонных коробок можно было спрятаться от всего мира. Он перелез через низкий забор и пошёл по лабиринту проездов. Было тихо, только капало с крыш. Его «штаб» находился в тупике в дальнем конце кооператива, за которым начиналась свалка. Горы хлама в сумерках выглядели как силуэты каких-то чудищ.

Под навесом из старого шифера стояло перевёрнутое корыто. Коля смахнул с него мокрые листья, сел и обхватил голову руками. Хотелось достать компас и просто подержать в ладони. Стрелка всегда показывает на север, на неё можно положиться, в отличие от людей. Но компас остался у Стаса.

Он слушал, как капли бьют по шиферу, и вдруг различил другой звук. Приглушённый, хриплый. В куче строительного мусора метрах в пяти что-то шевельнулось. Коля напрягся и присмотрелся. Из-под обломков треснувшей пластиковой тары торчал грязный тёмный комок шерсти. Раздался тихий прерывистый стон.

Коля встал и осторожно подошёл. Собака. Большая, лохматая, вся в грязи и в крови. На боку зияла рана, шерсть вокруг слиплась тёмными сосульками. Пёс лежал неподвижно, только впалые бока чуть заметно поднимались. Коля присел на корточки, и пёс открыл глаза. Страха в них не было, и мольбы тоже. Было странное глубокое спокойствие, как у существа, которое всё понимает и просто ждёт, чем всё закончится.

Обида на хулиганов и карта с булавками разом вылетели у Коли из головы. Осталось только это живое, страдающее существо.

— Держись, — шепнул он. — Я помогу. Сейчас.

Он принялся разгребать мусор, быстро, но осторожно. Пластиковый ящик, в котором лежал пёс, был расколот: его явно сбросили с большой высоты. На уцелевшей стенке Коля разглядел полустёртые трафаретные буквы «Объект П-1…» и длинный штрих-код. Голова отметила деталь сама, но расследовать сейчас было некогда.

Пёс оказался тяжёлый. Коля попытался его поднять и сразу сообразил, что на руках не унесёт. Значит, волоком. Нужна гладкая поверхность. Он вытащил из мусора кусок старого линолеума, расстелил рядом с собакой и, подталкивая, перекатил пса на него. Потом ухватился за край и потащил.

Работа была адская. Мокрая трава скользила под кроссовками, спина ныла, пальцы сводило. Линолеум цеплялся за каждый камень. На ухабах пёс глухо стонал, и Коля чуть не ревел от беспомощности.

— Ничего, — бормотал он, задыхаясь и перехватывая скользкий край. — Сейчас. Я быстро.

Двести метров до дедова гаража тянулись как марш-бросок. Когда Коля наконец втащил линолеум за знакомые зелёные ворота и запер замок, он рухнул на бетонный пол рядом с собакой. Потом заставил себя встать, включил под потолком тусклую лампочку и пошёл к рукомойнику. Ледяная техническая вода смыла с рук грязь. Дедова аптечка стояла на полке. Коля взял ножницы и, стараясь не задеть кожу, выстриг слипшуюся от крови шерсть вокруг раны. Пёс не дёрнулся. Рану Коля промыл водой из бутылки, залил перекисью, и та зашипела белой пеной, а потом наложил стерильный бинт.

— Прости, потерпи, — приговаривал он, ловя взгляд собаки.

Из угла он притащил охапку старых ватников, устроил лежак и переложил на него пса. Только теперь его начало трясти: от холода, от пережитого и от дикого голода. Он вытер руки обрывком бинта. В углу стояло ведро с дачными яблоками, а на верстаке нашлась початая пачка галет. Коля сгрыз пару сухарей, впился в кислое холодное яблоко и запил водой прямо из бутылки. Мокрую толстовку он снял, завернулся в дедов рабочий халат, весь в пятнах от машинного масла, сел на старый табурет и стал смотреть на спасённого.

Пёс дышал тяжело, с присвистом. Коля боялся, что в какой-то момент это дыхание просто прекратится.

— Ты держись, слышишь? — зашептал он, чтобы не было так страшно. — Я вот тоже один почти. Родителей нет. Дед нормальный, конечно, но закрытый. Думает, что всё это игрушки. А это не игрушки.

Собака чуть повела ухом.

— Меня сегодня унизили, — неожиданно для самого себя сказал Коля. Голос дрогнул. — Блокнот отобрали. И компас. Деньги требуют. А я даже ничего не смог. Дед бы всё решил, но он опять посмотрит так… разочарованно.

Он замолчал. Глаза слипались, голова клонилась. Тут собака зашевелилась. Пёс медленно приподнял голову и уставился на мальчика. Во взгляде была тяжёлая, пугающая внимательность. Он приоткрыл пасть и напряг горло, явно пытаясь издать звук, но вырвался только жалкий сип. Пёс замер. В глазах мелькнуло отчаяние: он не мог того, что хотел.

И тут у Коли в голове что-то щёлкнуло.

Голоса не было. Сначала был просто шум, какой бывает, когда крутят ручку старого приёмника между станциями: шипение, треск, обрывки чужого далёкого разговора. Коля замер. Показалось? Он тряхнул головой, но шум не ушёл.

Потом из треска прорезалось что-то осмысленное, отрывками, с провалами:

«…где?.. не понимаю… больно…»

Коля вжался в табурет. Это были не его мысли. Он не думал ни про боль, ни про «где я». Он очень внимательно посмотрел на пса.

— Нет, — сказал он вслух, чтобы проверить, что голос на месте. — Нет, это бред. Я перенервничал. Или отравился. Яблоко было кислое.

Он закрыл глаза и открыл их снова. Пёс смотрел не отрываясь. И опять, уже отчётливее, хотя всё так же с провалами:

«…мальчик? Ты слышишь?.. я не могу… это не я… или я?..»

Коля вскочил. Табурет с грохотом опрокинулся. Он отступил к стене и вжался в холодный бетон. Галлюцинации. Точно. Устал, замёрз, не ел нормально. Так бывает. Он читал, что альпинисты на большой высоте слышат голоса. Но он не альпинист. Он просто сидит в гараже с раненой собакой.

Пёс тихо заскулил, настоящим физическим скулежом. И в тот же момент в голове ударило, почти без помех:

«Пожалуйста. Не уходи. Я боюсь. Я не знаю, кто я».

Коля сполз по стене на корточки. Страх перехватил горло, не тот, весёлый, от хулиганов, а другой, из-за которого мир вдруг трескается под ногами. Но сквозь страх пробивалось что-то ещё. Собака боялась сильнее. И ей было больно, по-настоящему.

— Ты… ты говоришь? — выдавил он одними губами.

Пауза. Пёс тяжело дышал, собираясь с силами.

«Говорю? — пришло неуверенно, с долгими паузами между словами. — Не знаю. Я думаю. Кажется. Говорить-то как раз и не получается. А ты что, меня слышишь? Как это?..»

— Не знаю, — честно сказал Коля. — Я ничего не понимаю. Собаки не думают. То есть думают, но не так. Не словами. Наверное. И это никто не слышит.

«А я словами. — В ответе мелькнула слабая, почти больная усмешка. — Сам удивлён. Извини, мне трудно. Голова не моя. И тело не моё».

Коля подполз обратно к лежаку и сел на пол, поджав ноги. Пёс смотрел на него, и это был не звериный взгляд и не покорный. Было видно, чего ему стоит каждая мысль.

— Кто ты? — спросил Коля.

Тишина. Пёс прикрыл глаза и снова открыл.

«Не помню. Имя было. Длинное. Глупое. — Он шарил в темноте. — Сэр… нет. Арчибальд. Кажется. Фон… фон что-то. Хундер… Хундерквинтель, кажется… — Он запнулся, и в голове у Коли прозвучало раздражённо, почти по-человечески: — Чёрт. Собственную фамилию вспомнить не могу. А это важно».

— Арчибальд, — повторил Коля. В гараже, где у стены стояли канистры, а на гвозде висели дедовы пилы, имя звучало нелепо. — Ты человек? Был человеком?

Пёс не ответил сразу. Он тяжело втянул воздух носом, и в этом звуке было столько усталости, что Коле захотелось заплакать.

«Не знаю. — Голос стал тише и глуше. — Кажется, был. А теперь вот. Лежу раненый, в грязи, и меня спасает мальчик. Иронично».

Коля вспомнил про компас, про блокнот, про Стаса. Всё это сейчас казалось далёким и вроде бы ненастоящим. Здесь, в тесном гараже, начиналась какая-то другая жизнь.

— Меня Коля зовут, — сказал он.

«Коля, — пёс попробовал имя на вкус. — Коротко. Хорошо. — Помолчал. — Коля, я, кажется, умираю. Не хотел тебя пугать. Но, похоже, это так».

Коля посмотрел на рану. Бинт уже начал розоветь.

— Нет, — сказал он жёстко. — Я тебя нашёл, значит, вытащу. Понял? Держись. Я сейчас что-нибудь придумаю.

Что именно, он не знал. Но обиды в нём уже не осталось, вместо неё появилось что-то тёплое и упрямое. Он не один. Пёс, получается, тоже.

Пёс медленно моргнул. В ответ в голове у Коли прозвучало едва слышно, но отчётливо:

«Договорились».

Глава 2. Раненый аристократ

В гараже стояла тишина. Коля сидел на табурете, вцепившись в колени, и смотрел на пса. В тусклом свете лампочки собачьи глаза выглядели очень осмысленными. Не тупыми, не испуганными. Понимающими.

«Ты меня слышишь?»

Коля судорожно кивнул. Потом помотал головой. Потом зажал уши ладонями.

— Нет, — сказал он вслух. Голос получился тонкий, почти фальцет. — Нет. Я всё равно не могу в это поверить. Это слишком невероятно. Я просто устал. Или головой ударился, когда в лужу падал. Сотрясение. Или это воображение. Я же сам хотел, чтобы он заговорил. Думал про это. Вот мозг и…

Он замолчал. Пёс не отводил глаз. Мысль пришла снова, чётче, но всё ещё с помехами, как у плохо настроенного приёмника:

«Ты не сумасшедший. К сожалению. — В голосе слышалась слабая, больная усмешка. — Я тоже не хочу в это верить. Но факты упрямая штука. Ранен. — Слово эхом отозвалось в висках у Коли. — Подстрелен, избит и заперт в теле блохастого млекопитающего. Скверный выдался вторник».

Коля убрал ладони от ушей.

— Докажи, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Скажи что-нибудь такое, чего я знать не могу. Про меня.

Пёс закрыл глаза. Бока тяжело вздымались, рана давала о себе знать. Коля решил было, что собака потеряла сознание, но мысль пришла опять, медленная, с трудом:

«У тебя в кармане огрызок красного карандаша. И монета, десять копеек, с дырочкой. Ты её вертишь, когда нервничаешь».

Коля машинально сунул руку в карман джинсов. Монета с дырочкой, которую он нашёл летом на пляже, была на месте. И красный огрызок тоже. Откуда пёс… Если только…

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Допустим. Вы действительно говорите. Но как? Почему? Что случилось?

«Попробую… Был человеком. — Слова давались с трудом, спотыкались. — Лондон. Сыщик. Набережная. Темза. Туман. Я ждал информатора. А потом… — Он запнулся, и в голове у Коли прошло не слово, а ощущение: резкий удар, искры, тело перестаёт слушаться. — Электричество. И свет. Белый, слепящий. Лаборатория. Люди в масках. Они что-то делали с головой. Выскребали».

Пёс вдруг заскулил, по-настоящему, и мысль ударила рвано:

«Палимпсест. Слышишь? Слово как заноза. Не могу забыть. Архетип. Стабильность носителя. Они повторяли. Снова и снова…»

— Хватит! — Коля подался вперёд, сам не зная зачем. — Не надо. Вы только рану бередите.

Он положил ладонь на здоровое плечо пса. Под пальцами была жёсткая грязная шерсть. И тут его накрыло. Он в гараже. Ночью. Один. С собакой, которая говорит у него в голове и утверждает, что была человеком. А если это ловушка? А если он сейчас сойдёт с ума? А если это заразно?

«Я не заразен, — пришла слабая мысль. — Насколько мне известно». Это не утешало.

Коля дёрнулся.

— Вы читаете мои мысли?!

«Нет. — Пёс с трудом приоткрыл глаза. — Только когда ты очень громко думаешь. Извини. Я этим не управляю».

Коля отдёрнул руку, как от плиты. Вскочил, прошёлся по гаражу: три шага туда, три обратно. Остановился, упёрся кулаками в верстак.

— Я должен уйти, — сказал он, не оборачиваясь. — Позвать кого-нибудь. Взрослого. Дед знает, что…

«Ты не уйдёшь». Мысль была спокойная, почти равнодушная.

— Это ещё почему?

«Потому что если уйдёшь, я умру. Кровь не остановится. А ты не сможешь с этим жить. Я вижу».

Коля обернулся. Пёс смотрел на него жёлтыми глазами, и в них не было ни мольбы, ни хитрости. Просто констатация.

— Терпеть не могу, когда так говорят, — сказал Коля. — «Ты не сможешь». Откуда вы знаете, что я смогу, а что нет?

«Ты спас меня на свалке. Не зная, кто я. Просто потому, что я живой. — Мысль прервалась кашлем, настоящим, собачьим, с хрипом. — Такие не бросают».

Коля стоял на месте. В голове метались обрывки: лаборатория, палимпсест, архетип. А из глубины поднималось что-то гадкое: Выйти и закрыть ворота. Никто не узнает. Это же не человек. Это собака. Собаки умирают, это нормально. Он зажмурился и тряхнул головой. Щёки обожгло от стыда.

— Чёрт с вами, — сказал он сквозь зубы. — Лежите смирно. Я сейчас.

Он нашёл на верстаке старую железную кружку, сполоснул её технической водой и налил чистой из бутылки. Потом порылся в сумке с дедовыми инструментами и добыл оттуда неприкосновенный запас: кусок чёрствого хлеба в пергаменте и треть батона копчёной колбасы. Всё это он принёс к лежанке.

— Ешьте, — буркнул он, не глядя на пса. — Только ничего не говорите. Дайте подумать.

«Я не умею жевать молча!» В мысли проскользнула слабая попытка пошутить.

— Не умничайте.

Коля присел, отломил кусок колбасы и протянул на ладони.

«Свинина? Копчёная? Очаровательно». Пёс попытался приподняться на передних лапах, но те разъехались. Арчибальд взял угощение на удивление аккуратно, стараясь не задеть кожу Коли клыками. «Слишком много соли, — прокомментировал он, жадно глотая. — Но калории сейчас не помешают».

С водой вышло хуже. Кружка оказалась узкая. Пёс попробовал лакать, звякнул зубами о металл, опрокинул воду себе на грудь и закашлялся. Из горла вырвался глухой раздражённый рык.

«Проклятое тело! — мысль ударила злая, почти истеричная. — Я даже напиться как человек не могу! Что за унижение!»

Коля молча взял пластиковый лоток из-под саморезов, налил воды и поставил на пол. Пёс посмотрел на лоток, потом на Колю. Во взгляде было то ли спасибо, то ли ещё большее унижение. Определять Коля не взялся.

— Ничего, — сказал он, отворачиваясь. — У нас вон трамваи скрежещут. Тоже унижение. Но ездят.

Он занялся перевязкой. Кровь на старом бинте запеклась коркой, но по краям сочилась свежая. Старую повязку снимать было нельзя, только хуже. Коля взял новый бинт и стал накладывать поверх, туго, в несколько слоёв, делая давящую повязку. Пальцы слушались плохо, но он справился.

— Готово, — сказал он, затягивая узел. — Теперь не дёргайтесь.

Пёс не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, но не спал: веки часто подрагивали.

— Слушайте, — Коля сел на пол и прислонился спиной к верстаку. — Что такое «палимпсест»? Я такого слова не знаю.

«Пергамент, — мысль пришла вялая, с трудом ворочаясь. — Старый. Текст смывали и писали новый. Палимпсест. А здесь моя память. Они стирали. Пытались. Но не всё получилось».

— А «архетип»?

«Первообраз. Модель. — Пёс вздохнул. — Не знаю, почему это слово жжёт. Меня под кого-то подгоняли. Собака, сыщик. Что-то общее есть».

Коля хотел спросить ещё, но снаружи раздался звук.

Не просто скрип замка. Шаги, тяжёлые и уверенные. Они прошлёпали по гравию и остановились. Лязгнул металл: открыли гараж через два бокса от них. Коля замер. Пёс тоже: уши встали торчком, а из горла сам собой пополз низкий вибрирующий рык.

— Тихо, — прошептал Коля, подползая к нему. — Тихо, прошу тебя.

Рык не затихал. Арчибальд смотрел на стену, и в глазах у него не было ничего человеческого, только древний животный ужас перед чужими. Ещё секунда, и пёс залает.

Он накрыл морду обеими ладонями и сжал челюсти. Под пальцами была горячая влажная шерсть. Пёс дёрнулся и попытался вырваться, но Коля навалился всем телом.

— Залаешь, нас найдут, — прошипел он прямо в ухо. — Придут. Увидят рану. Спросят, откуда. И тогда нам обоим конец. Понял?

Пёс замер. Рык перешёл в прерывистое свистящее дыхание.

За стеной хлопнула дверца машины. Щёлкнула зажигалка. Кто-то кашлянул, низко и с хрипотцой. Шаги приблизились. Коля перестал дышать. Сердце пса колотилось у него под ладонями, а своё собственное он слышал в ушах.

Шаги остановились. Совсем рядом, за воротами.

И вдруг в щель между створками скользнул луч света. Тонкий, жёлтый. Он прошёлся по бетонному полу и замер на носке Колиного кроссовка. Коля вжался в пса. Секунда. Другая.

Луч исчез. Шаги двинулись дальше. Хлопнула дверца, заурчал мотор, и машина медленно уехала со стоянки. Стало тихо.

Коля лежал, прижавшись к псу, и не мог шевельнуться. Только когда шум мотора стих совсем, он разжал руки, откатился на пол и уставился в потолок. Ладони дрожали. Всё тело дрожало.

«Прости, — мысль пришла тихая, виноватая. — Я не смог сдержаться. Тело иногда живёт отдельно от разума».

— Всё нормально, — сказал Коля, садясь. — Не заметили, и слава богу.

Он посмотрел на пса. Тот лежал с прикрытыми глазами и выглядел жалко. Не аристократ, не сыщик. Просто больная перепуганная собака, которую мальчишка только что держал за пасть.

— Слушай, — сказал Коля, и голос у него вдруг стал твёрже. Он опять перешёл на «ты» и сам этого не заметил. — Я не знаю, кто ты. Не знаю, что с тобой сделали. Но если мы доживём до утра, я помогу тебе разобраться. Только пообещай одно.

«Что именно?»

— Больше не рычать. Услышишь кого-то, думай. Шевели мозгами, а не пастью. В следующий раз нас могут застукать. Понял?

Пёс открыл глаза и посмотрел на Колю долгим изучающим взглядом.

«Понял. — Усмешки в мыслях не было, одна усталая серьёзность. — Постараюсь. Обещаю».

Коля кивнул, встал и отряхнул джинсы. На верстаке он нашёл огрызок строительного карандаша и кусок плотного картона от какой-то коробки. Присел на корточки, пристроил картон на колене и написал:

«Собака. Говорит. Имя Арчибальд (?). Был человеком, сыщик из Лондона. Лаборатория, люди в масках, электричество. Слова: палимпсест (стирание памяти), архетип (модель?). Рана: пуля? Нож? Пёс боится. Я тоже. НО: он не врёт. Кажется».

Подумал и дописал ниже:

«Деду пока не говорить. Если я сошёл с ума, это мои проблемы. Если нет, значит, у меня есть дело. Настоящее, не игрушечное».

Картон он сложил и сунул за пазуху, под толстовку. Пёс спал. Или делал вид.

— Справлюсь, — прошептал Коля, садясь на табурет и обхватывая себя руками. — Мы справимся.

Лампочка под потолком мигнула, зашипела и погасла. В темноте остались только дыхание пса и стук Колиного сердца.

За стеной снова зашуршали шаги. Но теперь Коля не боялся. Он сидел, сжимая в кулаке монету с дырочкой, и ждал утра.

Глава 3. Новая реальность и первый союзник

Коля проснулся оттого, что затекло всё тело. Спина ныла, под лопаткой что-то щипало, а под щекой оказался не воротник пижамы, а жёсткий дедов халат. Он открыл глаза. Над головой висела закопчённая балка гаражного потолка. Секунду Коля просто моргал и не мог сообразить, где он.

Потом воспоминания накатили все сразу: Стас с ухмылкой, лужа, свалка, кровь и голос в голове.

Коля рывком сел. Сердце колотилось.

Пёс не спал. Он лежал на тряпках, положив тяжёлую голову на вытянутые лапы, и смотрел на Колю. Шерсть слиплась, повязка на боку побурела, но взгляд остался прежним, осмысленным. Он ждал. Или боялся, что мальчик исчезнет.

«Доброе утро, — раздалось в голове. Голос был тусклый, слова натыкались друг на друга. — Надеюсь, тебе на бетоне спалось лучше, чем мне на мусоре».

Коля хотел ответить, но горло пересохло, и вышло только сипение. Он посмотрел на часы: без пятнадцати семь.

— Мне надо… — начал он и запнулся. Живот свело. Дед! Он не ночевал дома.

«Да, твой опекун, — мысль пришла вялая, с провалом посередине. — Уверен, ремень уже приготовлен. Солдатский. Но прежде чем ты побежишь, мне нужно выйти. Срочно».

Пёс сказал это с таким обречённым достоинством, будто сообщал о капитуляции. И тут же добавил тише:

«В смысле наружу. По физиологической надобности».

Коля моргнул. Потом до него дошло.

— А. Да, сейчас.

Он размял ноги, приоткрыл створку ворот и выглянул. Кооператив тонул в сером утреннем тумане. Пусто. Только где-то далеко стучал молоток, и снова стало тихо.

Коля выпустил Арчибальда и вышел следом, поёживаясь. Пёс, брезгливо обходя лужи, прошествовал к ближайшим кустам. Коля слышал, как он мысленно ворчит, обрывками, но смысл угадывался: «Боже мой, до чего я докатился».

Вернувшись в гараж, Арчибальд тяжело рухнул на подстилку, закрыл глаза и тут же открыл.

«Если у тебя есть хоть что-нибудь съедобное, я буду благодарен. — Он перевёл дыхание. — Колбасу я переварил ещё ночью. Я надеялся, что проснусь человеком. Чуда не случилось».

Запасов больше не было. Зато в углу стояло ведро с дачными яблоками. Коля выбрал два покрупнее, потёр о штаны и протянул псу.

«Яблоки? — в мысли мелькнуло слабое недоумение. — Странно. Когда-то я их обожал. Что ж, для вегетарианского завтрака сойдёт».

Пёс осторожно откусил. Хруст разнёсся по всему гаражу. Он проглотил, поморщился и тут же откусил снова, жадно, почти не жуя. Голод взял своё.

«Кисло, но жить можно, — сообщил он, догрызая огрызок. — Спасибо. А теперь иди. Я постараюсь вести себя тихо».

Коля налил ему свежей воды в пластиковый лоток, запер гараж и помчался домой.

У подъезда он перешёл на шаг и попробовал отдышаться. В голове крутился десяток оправданий, и все были фальшивые. Он дважды прошёл мимо своей двери, прежде чем заставил себя остановиться и достать ключи.

Ключ он повернул тихо, но в прихожей сразу стало ясно: дед не спит. В коридоре горел свет, на кухне заваривали чай. Николай Петрович сидел за столом в своей неизменной кофте. Перед ним лежала вчерашняя газета, но он в неё не смотрел. Он смотрел на внука.

— Ну, — ровно сказал дед. — И где мы были?

Коля замер. Врать под этим немигающим взглядом было физически трудно: язык прилипал к нёбу.

— В гараже, — выдавил он наконец. — Я конструктор нашёл. Модельку собирал. Увлёкся и уснул. Там тепло.

Дед оглядел его с ног до головы. Грязные мокрые джинсы, мятая толстовка. Помолчал. В тишине тикали часы, и каждое «тик» отдавалось у Коли в висках.

— В гараже, значит, — медленно повторил Николай Петрович. — Уснул. А дворник мне с утра рассказал, что ты вчера вылетел из двора пулей, после того как сцепился с местной шпаной. И куртку, которую я просил надеть, ты так и не взял.

— Я в толстовке был, тепло же! — быстро сказал Коля, радуясь, что можно уцепиться за правду. — А со шпаной да, поругались. Стас блокнот забрал. Я расстроился и ушёл в гараж, чтобы не злиться. И уснул.

Дед снова помолчал. Коля чувствовал, как тот буквально прожигает его взглядом. Но дед, как всегда, предпочёл не лезть в душу в грязных ботинках.

— Со Стасом и блокнотом я разберусь, — сказал он наконец.

— Не надо! — выпалил Коля так громко, что сам испугался. — Я сам. Честно.

Дед нахмурился, но кивнул. По лицу было видно, что насчёт Стаса у него остаётся своё мнение и что оно Стасу не понравится.

— Иди умывайся. Завтрак на столе. А вечером покажешь мне свою модельку. Раз уж ты ради неё на бетоне спал.

Коля чуть не закашлялся. Пронесло. Но вечером придётся предъявить доказательство.

По дороге в школу он сделал крюк к газетному киоску у остановки и сразу прошёл мимо. Остановился. Вернулся. Прошёл мимо ещё раз и только с третьей попытки заставил себя зайти. Среди сканвордов и жвачек он нашёл дешёвый китайский конструктор: робота на защёлках, без клея.

На первой же перемене Коля забился в дальний угол коридора и остервенело щёлкал пластиковыми деталями. Пальцы не слушались, детали выскальзывали. Получилось криво: одна нога короче другой, рука торчит под странным углом. Для алиби сойдёт. Робот отправился в рюкзак, к новому блокноту, купленному в том же киоске.

Остаток уроков Коля не запомнил. Он смотрел на доску и видел только гараж. У него был раненый говорящий пёс, кусок пластика с надписью и никакого понимания, что делать дальше.

Компьютера дома у них с дедом не было, а искать что-то в школьной библиотеке значило оставить следы. Нужен был человек, который умеет копать глубоко. Коля перебрал всех, кого знал. Одни разболтают. Другие не поверят и отправят в медпункт. Третьи испугаются. Маша… Маша не поверит сразу. Но если зацепится, докопается. Она не трепло, и ей интересно то, чего другие не замечают.

Маша Зимина из параллельного. Не хакер из кино и не королева школы. Колючая девчонка с плохим зрением, которая за карманные деньги чинила чужие телефоны и администрировала школьный форум. Держать язык за зубами она умела, если ей было интересно.

Он поймал её после звонка на первом этаже. Маша стояла у подоконника и быстро набирала что-то на смартфоне, большие пальцы летали по экрану.

— Привет, Зимина. Как жизнь? Поговорить надо, — сказал Коля. Голос сел, пришлось откашляться.

Она подняла глаза и поправила очки в тяжёлой оправе.

— Скворцов? Тебе экран поменять или контрольную скинуть?

— Ни то, ни другое. Дело есть. Серьёзное. Желательно наедине.

Маша усмехнулась, коротко и беззлобно, но телефон убрала. Они отошли под лестницу, где царил полумрак и валялись какие-то тряпки.

— Говори.

Коля набрал воздуха. С первого раза слова не вышли, пришлось начинать заново.

— Короче. У меня есть пёс. Он ранен. Но дело не в этом. Он думает как человек. И мы с ним разговариваем. Мысленно.

Маша смотрела на него ровно три секунды. Потом вздохнула и достала телефон обратно.

— Ясно. Сотрясение после встречи со Стасом. Сходи в медпункт, Коль.

— Я серьёзно! — Коля встал у неё на пути. — С ним что-то сделали в лаборатории. У меня есть зацепки. Помнишь, в прошлом году я нашёл чью-то сбежавшую игуану? Я умею наблюдать. Но мне нужен кто-то, кто умеет искать в сети. Без следов.

Он вытащил из кармана смятую пластиковую бирку, которую утром оттёр от грязи, и протянул Маше.

Она неохотно взяла её, покрутила, поднесла к свету.

— «Объект П-13», — прочитала она. — Штрих-код странный. Не магазинный, внутренний учёт. Где ты это взял?

— На свалке. Вместе с ним, с псом то есть. Маш, он говорит про какой-то проект. — Коля запнулся, вспоминая слово, которое так жгло пса. — «Палимпсест».

Маша резко подняла голову.

— Стой. Это слово ты где услышал?

— От него.

— Повтори. Дословно.

— «Палимпсест». Они что-то говорили про палимпсест. Ещё «архетип» и «стабильность носителя».

Маша прищурилась. В ней боролись здравый смысл и любопытство. Она снова посмотрела на бирку, потом на Колю.

— Ты понимаешь, что это звучит как бред? — спросила она, но насмешки в голосе уже не было.

— Понимаю. Поэтому и пришёл к тебе. Ты не будешь ржать. Ты всё проверишь.

Маша помолчала. Потом спросила, глядя куда-то в сторону:

— А если это правда? Если за ним кто-то охотится? Мы не в компьютерной игре, Скворцов.

— Знаю. — Коля вдруг ужасно устал. — Но если я ему не помогу, он умрёт. Он еле дышит.

Маша закусила губу. Потом резко, чтобы не передумать, сказала:

— Ладно. Допустим, я схожу и посмотрю на твою собаку. Но если это пранк, Скворцов, я солью в школьный чат историю твоих поисковых запросов с библиотечного компьютера.

— Согласен, — не моргнув глазом ответил Коля, хотя внутри всё сжалось: он знал, на что она способна.

По дороге он купил пачку сосисок, самых дешёвых, но вроде съедобных. Маша шла рядом молча, руки в карманах куртки, и смотрела под ноги. Было видно, что она уже жалеет, что согласилась. Но всё равно идёт. Из упрямства или из любопытства, Коля не понял.

Когда он открыл гараж и зажёг тусклую лампочку, Маша застыла на пороге.

Арчибальд лежал на ватниках. Услышав их, он поднял голову, медленно, с видимым усилием. Уши встали торчком, жёлтые глаза уставились на Машу. Не с собачьей преданностью. Оценивающе, почти подозрительно.

— Ну и? — шёпотом спросила Маша, не подходя ближе. — Собака как собака. Потрёпанная только. И раненая.

— Арчибальд, — Коля присел на корточки у лежанки. — Это Маша. Она поможет найти информацию.

Пёс чуть склонил голову. Губы дрогнули и приоткрыли краешек клыка в странном подобии усмешки. Или гримасы боли.

«Надеюсь, ты не сказал ей, что я заколдованный принц? — раздалось в голове у Коли с отчётливой, хотя и слабой иронией. — Я сейчас немного не в форме для поцелуев».

— Он говорит, что он не заколдованный принц, — ровным голосом перевёл Коля.

Маша не засмеялась.

— Очень смешно, Скворцов. Ты чревовещатель теперь?

— Скажи ей что-нибудь, чего я знать не могу, — попросил Коля пса. — Докажи.

Арчибальд не ответил сразу. Он просто смотрел на Машу. Секунду. Другую. Коля уже испугался, что пёс сейчас отключится, так редко и тяжело тот дышал.

А потом мысль пришла, медленная, по слогам:

«Скажи этой юной леди, — он запнулся, собираясь с силами, — что ей стоит быть осторожнее с паяльником. У неё на указательном пальце правой руки свежий ожог. А от рукава куртки отчётливо тянет горелой канифолью. Вчера она что-то долго чинила. Судя по мешкам под глазами, до двух ночи».