Kitabı oxu: «Девятая рота. Факультет специальной разведки Рязанского училища ВДВ»

Şrift:

© Бронников А. Э., 2016

© ООО «ТД Алгоритм», 2016

Предисловие

Этого предисловия первоначально не должно было быть, но собирая материал для книги, я почти случайно на городском сайте г. Ржева обнаружил опубликованные там в 2007 году воспоминания ветерана Великой Отечественной войны полковника Ашихмина. На первый взгляд они не имеют отношения к теме моих воспоминаний, но не поместить их здесь я просто не мог.

«Давно утихли бои под Ржевом, но болят старые раны у солдат и напоминают те тяжелейшие дни, о которых А. Твардовский сказал: «Этот месяц был страшен, Было все на кону…» Редакция получила письмо гвардии полковника в отставке Степана Ашихмина. Он и его брат воевали на Тверской земле. Брат погиб и здесь похоронен.

Степан Георгиевич Ашихмин за время войны был шесть раз ранен, из них трижды на нашей земле – под Ржевом и в боях за город Белый. Сегодня мы печатаем его краткие воспоминания.

«В январе 1942 года мы, сержанты-железнодорожники, стали сержантами пехоты и выехали на фронт.

В ночь с 5 на 6 апреля мы переправились по хрупкому весеннему льду через Волгу (ночью лед слегка подмерз), а дальше, минуя Глядово, Погорелки, вышли к деревне Черново.

Не задерживаясь, всем скопом, без какой-либо поддержки артиллерией или танками, с винтовками наперевес, пошли в наступление.

Немцы не дали пройти нам и двухсот метров, как открыли огонь из всех видов оружия. Рота залегла. Долго лежали в снегу, воде – кому как пришлось, переползали в воронки с водою, а немцы все били и били. Разрывы мин вздымали столбы грязи и воды, стонали раненые – помочь было некому, команд никаких, стрелять из винтовок по пулеметам никто не решался, страшно было поднять голову.

Но вечно лежать в воде не будешь, кое-как собрал ближних солдат своего отделения, и где ползком, где перебежками мы отошли на опушку леса, на ту, от которой начинали наступление.

Здесь встретил политрука роты. Тот собрал остатки роты, постарался нас ободрить – из средних командиров остался только он – и снова пошли в наступление, стреляя из винтовок и автоматов, а когда вышли на рубеж атаки, то атаковать уже было некому.

Снова лежим, кто остался еще в живых, в снегу и воде, а немец бьет и бьет. Так дождались темноты. Политрука вынесли на руках: от переживаний у него отнялись ноги.

Ночью все разбрелись по лесу – голодные, мокрые. Убитые остались лежать на поле, раненые кое-как ковыляли сами, тяжелые – искали помощи санитаров.

К утру нашли кухню, поели.

Пришлось принять команду над остатками роты. Из 151 человека нашей 3-й стрелковой роты осталось 38. Нас передали во 2-ю роту – и снова в наступление. Снова никакой поддержки, снова неудача, и вывел я из боя последних 12 человек. Так полегла наша 3-я стрелковая рота под деревней Овсянниково.

Я был тогда сержантом и командовал всего-навсего взводом, в котором не насчитывалось и 20 человек. Что делалось с полком, я, которому и головы-то поднять было невозможно под пулеметным огнем, сказать не могу.

Полагаю, что в других ротах дела были не лучше, потому мы и перешли к обороне.

Как всегда, немцы заняли позиции по высотам, а нам пришлось обороняться в болотистом лесу. Окопы копать нельзя: копнешь лопатой – и сразу вода. Приспособились делать хоть какое-то подобие окопов: укладывали два-три бревна одно на другое и с наружной стороны приваливали жидкой землей.

Немецкие артиллеристы обрадовались такой видной цели и начали регулярно выкатывать орудие на прямую наводку и разносить наш бруствер в щепки. Потом орудие быстренько прятали.

Мы решили отбить им охоту тренироваться в стрельбе по нашему горе-окопу. Ночью поставили станковый пулемет на фланг взвода и замаскировались. Только утром немцы резво выкатились на свою излюбленную позицию, как мы так с ними разделались, что орудие и убитых они сумели убрать лишь поздно ночью.

Противник наступать не собирался, но досаждал нам артиллерийскими налетами, а между ними целыми днями вел методичный огонь. У немцев снарядов всегда хватало. Один из таких случайных снарядов посек осколками мои измызганные штаны и рукава гимнастерки. Они свободно болтались на моем отощавшем теле, поэтому меня не задело. Отдых от обстрелов наступал с темнотой.

Наша оборона в районе деревень Глядово, Погорелки, Черново Оленинского района представляла своеобразный плацдарм на правом берегу Волги (8-10 км по фронту и 6–7 км в глубину).

В апреле, когда лед подтаял, а потом начался ледоход, сообщение с нами было прервано. С боеприпасами и раньше было плохо, а вот с питанием… теперь даже не хочется вспоминать.

«Кормили» нас через день или два, давая половину котелка какой-то кашицы с сухарями или кусочком хлеба. Люди отощали, глаза провалились, думы только и были о том, как бы чего поесть. Многие заболели куриной слепотой. Это значит – пока светло, они видят, а чуть стемнело, могли ходить только с поводырем. Испытал эту болезнь на себе и я. Страшно представить такую оборону, когда противник мог прийти и забрать слепцов в плен.

Солдаты стали ходить в сожженные деревни Глядово и Погорелки, копались в подвалах и погребах, добывая прокисшую картошку, а потом разводили костер и на малых саперных лопатах, как на сковородке, пекли лепешки. Какое это было «едово», можно представить, но ели: других разносолов не было, и желудок все же чем-то наполнялся.

Великой роскошью считалось, если удавалось найти зарытую в землю бочку с рожью. Из нее варили кашу и блаженствовали. Но такие праздники были совсем редко.

Лед прошел, тыловики зашевелились, и с 1 мая 1942 года мы начали получать по 700 граммов хлеба и два раза в день жидкую кашицу. Привезли махорку. Жить стало повеселее, но мы все равно едва таскали ноги.

Про оборону в апреле-мае только и осталось в памяти, что ходили голодные, вшивые, немытые. Тяжело!

Июнь-июль простояли на формировании. Там мне было присвоено воинское звание младший лейтенант.

30 июля от деревни Дешевка начали наступление на Ржев. Поначалу успешно прошли 7–8 км, но с утра пошел дождь, и все, что было на колесах, отстало в болотах. К вечеру подошли к деревням Полунино, Галахово (4 км севернее Ржева). Атаковали опорный пункт немцев, но неудачно. При очередной атаке 1 августа я получил ранение в шею разрывной пулей, а еще добавило осколком в правую челюсть. Но тут спасла каска, и челюсть не снесло начисто.

Отлежал в госпитале, и снова в бой. Тут я оказался в отдельном лыжном батальоне 17-й гвардейской [бывшей 119-й Красноярской] стрелковой дивизии под городом Белый.

7 декабря в ночном бою у деревни Цицыно пулеметная очередь прошила мне обе ноги, и я на три месяца попал в госпиталь.

Подлечили – и вперед, на запад!»

В первом ряду крайний справа полковник Ашихмин С. Г.


Такие люди, как Степан Георгиевич Ашихмин, не могли не воспитать себе достойную смену, и я надеюсь, что нижеизложенное повествование послужит тому доказательством.

От автора

По армейской службе почти каждого выпускника девятой роты Рязанского воздушно-десантного училища можно написать объемистый захватывающий приключенческий роман, в некоторых случаях с трагическим концом, а в некоторых и с грифом «секретно». Я не из их числа, поэтому попытался записать некое обобщающее документально-художественное повествование курсантской жизни факультета специальной разведки, чтобы без лишних прикрас и мифов поведать, как жили, как учились и как воспитывались командиры частей и подразделений специального назначения ГРУ.

Память – штука субъективная и недолговечная, поэтому детали и хронология почти наверняка нарушены, но вот достоверность эпизодов, событий не должна быть подвергнута сомнению. Все это было переживаемо героями. Понимаю, что не смог перечислить и упомянуть всех, с кем сталкивала меня судьба, но, увы, это было просто не в моих силах.

Приношу извинения моим друзьям, однокашникам и сослуживцам за излишнюю патетику и порой пафосный стиль, потому что таковое в этих кругах не приветствуется, а то и вовсе является полным моветоном.

Благодарю Игоря Скирту, Сашу Зайкова, Валю Ганчука, Евгения Никонова за помощь в написании романа. Отдельное спасибо Алексею Михайлову за подготовку и предоставление отдельных материалов. Фотографии из личного архива автора, а также Е. Никонова, А. Хамзина. Некоторые снимки были взяты из свободного доступа сети Интернет, в том числе – соцсети «Одноклассники».

С уважением курсант второго взвода (выпуск 1980 г.) девятой роты

Бронников Андрей.

Из истории Рязанского воздушно-десантного училища, 9 рота
(монография В. Шайкина)

29 августа 1968 года – училищу присвоено имя Ленинского комсомола.

Училище стало именоваться Рязанское высшее воздушно-десантное командное дважды Краснознаменное училище имени Ленинского комсомола.

В августе 1968 года училище было переведено на штат 13/823 численностью 900 курсантов, 582 военнослужащих и 270 рабочих и служащих1.

По новому штату в училище были сформированы основные подразделения:

два батальона курсантов по 4 роты каждый;

рота курсантов частей спецназначения2.

Это была легендарная 9-я рота, отцом-основателем которой стал полковник Иван Щелоков. Именно с этого времени воинские части и подразделения специального назначения стали комплектоваться квалифицированными офицерами – выпускниками РВВДКУ. В самом начале рота состояла только из двух взводов. Первый взвод был набран в основном из выпускников суворовских училищ и военнослужащих. Второй взвод составляли курсанты второго курса 7-й и 8-й рот РВВДКУ. В 1970 году было принято решение набрать третий взвод, а в 1971 году – четвертый.

В 9-й роте одновременно учились представители всех четырех курсов, что, несомненно, влияло на отношения внутри коллектива. Он отличался особенной сплоченностью, в нем не было даже намека на неуставные отношения. Старшие всегда помогали младшим без всякой заносчивости и зазнайства. А младшие с уважением, но сохраняя собственное достоинство, относились к старшим. В те годы рота уверенно держала первое место в училище и по учебе, и по спорту.

Необходимо отметить, что среди предметов, изучаемых курсантами, особое место отводилось иностранным языкам. В роте изучали четыре иностранных языка: английский, немецкий, французский, китайский. С 1980 года в связи с применением подразделений специального назначения в республике Афганистан был введен для изучения персидский язык.

Основной задачей обучения курсантов являлось формирование у них прочных навыков выполнения учебных и боевых задач в роли командиров групп специального назначения.

 
Мы были лучше и честней,
Мы нашу жизнь, как песню, пели.
И над могилами друзей
Который год поют метели.
Уютный дом и тишина
Нам доставались в жизни редко,
У нас с тобой – одна война,
Одна профессия – разведка.
 
(слова из песни)

Глава 1. Пролог. Трагедия

1976 год, Рязанская область. Площадка приземления Житово


Руководитель прыжков и заместитель начальника училища (начальник учебного отдела) полковник Ашихмин расхаживал по командному пункту, который представлял собой огороженный металлическими тросиками участок поля площадью не более десяти квадратных метров. В центре стоял раскладной стол, рядом два алюминиевых стула. На одном сидел радист, склонившийся над тяжелой радиостанцией, обеспечивающей связь с самолетом Ан-22, который в настоящий момент заходил на боевой курс. Второй стул был свободен.

Полковник был спокоен и уравновешен, что случалось не часто. Когда Ашихмин нервничал, а тем более злился, лицо его становилось пунцовым и гневным. За это свойство ему немедленно было присвоено прозвище «Синьор Помидор».

Авторство осталось неизвестным, но можно с полной уверенностью сказать, что изобретатель должен был обладать достаточной глупостью, потому что назвать так ветерана ВДВ, участника Великой Отечественной войны, орденоносца и просто отважного воина, солдата было как минимум свинством. Второе прозвище Ашихмина было куда более достойным – «Дед» в свои пятьдесят с лишним лет все еще оставался в строю и обладал недюжинной физической силой и отменной строевой подготовкой. К тому же наравне с курсантами совершал парашютные прыжки.

Погода была ясная и почти безветренная. Щебетание птиц, яркое солнце и свежий воздух делали ответственную должность почти отдыхом на природе. Вдалеке виднелись туристические автобусы поклонников Сергея Есенина, приехавших на его малую Родину в деревню Константиново.

Неподалеку стоял военторговский ГАЗ-66, с которого прямо здесь только что приземлившимся счастливым курсантам продавали фирменный бисквит и газировку.

Полковник посмотрел на столпившихся возле автомобиля юношей и поморщился. Только на прыжках курсантам позволялись подобные вольности, а заместитель начальника училища по учебной части этого не терпел.

Гул самолета был совсем близко, и Ашихмин задрал голову в небо. Началась выброска. Белые купола один за другим распускались в голубом и безбрежном небе. Полковник повернулся и поискал глазами стул, чтобы, наконец, присесть на минуту до следующего захода огромного транспортника Ан-22.

В этот момент в спину ему ударила тугая волна воздуха. Прямо из-под руки вылетел раскладной стул, взмыл в небо и исчез в мгновенно поднявшемся пыльном вихре. Поднялся на дыбы и стол, тяжелая радиостанция упала и как пушинка покатилась по полю. Радист обеими руками пытался прижать наушники, но не успел, и те также растворились в вышине посеревшего неба.

На сборном пункте возникла легкая паника. В первый момент никто даже не подумал о судьбе парашютистов, которые уже были на высоте не более двухсот метров над площадкой. Под напором ураганного ветра купола приняли почти горизонтальное положение, почти параллельное земле и курсанты так и падали, ударяясь всем телом о твердый грунт площадки приземления, а дальше мчались, влекомые парашютами-парусами, с огромной скоростью.

Ашихмин за рулем командирского УАЗа уже на всем ходу мчался за ближайшим парашютистом, чтобы автомобилем погасить купол и… не мог догнать. Его примеру тут же последовал и военторговский ГАЗ-66, санитарный кунг, прочие автомобили, которые находились здесь же.


Площадка приземления Житово


Все, кто был на пункте сбора, кинулись в поле спасать своих гибнущих друзей, гасить мчащиеся под напором шкального ветра купола. Благо, что сборный пункт оказался с наветренной стороны. Даже местный парень-пастух метался по полю на мотоцикле, ему удалось с разгона врезаться в один из парашютов и тем самым спасти потерявшего сознание от удара о кочку лейтенанта Попова. Его и упавшего пастуха еще долго несло по полю, пока купол, наконец запутавшись в мотоцикле, не погас.

Некоторых парашютистов восходящий порыв ветра приподнимал над землей и вновь обрушивал вниз. Так погиб курсант Пертюков. Его захватило двумя стропами вокруг шеи и удавило.

Все закончилось так же мгновенно, как и началось. Люди были шокированы внезапной трагедией. Будущий генерал и политический деятель, лейтенант Лебедь остановил ехавший ему навстречу военторговский ГАЗ-66. Автоматически заглянул в кузов и увидел торчавшие из-под скомканного парашюта сапоги. Заскочил внутрь и, раскинув в стороны окровавленный шелк, увидел старшину Оськина. Череп его был разбит. На огромной скорости курсант врезался головой в бетонный фундамент опоры ЛЭП. Парню едва исполнилось 22 года.

Еще одного парашютиста постигла та же участь – на его пути оказался валун, острый выступ которого проломил лоб несчастного юноши.

Самую мученическую смерть принял курсант Лютов. Его протащило более трех километров по полю, затем по луговине, затем перенесло через небольшую речушку. Здесь его ударило о высокий берег и понесло к деревне. Неизвестно, где бы он в результате оказался, только на околице он зацепился глазницей за металлическую скобу и повис на заборе. От комбинезона остались одни лохмотья, сапог не было, а вместо пальцев на ногах торчали кости.

Четверо курсантов и два офицера получили тяжелые травмы и были госпитализированы. Остальные отделались ободранным коленями, локтями и синяками на лице.

Через десять минут над площадкой приземления царил полнейший штиль. Природа замерла в безмолвии, как будто испугавшись содеянного ею. Прыжки были остановлены. В дальнейшем ни один из курсантов не подал рапорта об отчислении из училища.

Таким образом, 26 мая 1976 года, за два месяца до приезда в Рязань, судьба моя была решена и, как выяснилось позже, не только моя.

Прощание проходило в клубе училища. Курсанты входили в дальнюю дверь, проходили мимо погибших, а затем выходили через ближний вход и выстраивались в две шеренги лицом друг к другу, образовывая широкий коридор. Затем гробы несли на руках вдоль строя курсантов по плацу, мимо спортзала по центральной дороге, которая теперь называется Аллея героев. Снаружи перед КПП стояла огромная толпа гражданских. Внутри ждали несколько автомобилей ГАЗ-66. Гробы погрузили в кузова, последний раз для погибших открылись ворота, и траурная колонна автомашин двинулась в Дягилево, откуда ещё двое суток назад эти четверо курсантов вылетели на прыжки, а теперь отправились в свой скорбный путь.

Кальсин Ю. А. похоронен в г. Королев Московской области,

Лютов Н. Н. – на одном из кладбищ Москвы,

Оськин С. М. – в г. Ковылино Мордовской АССР,

Пертюков Е. И. – в г. Пестов Новгородской области.

Рязань рыдала. Тогда это казалось немыслимой трагедией. Уже через несколько лет началась Афганская война, а потом и вовсе гибель военных стала хотя и горьким, но обычным явлением.

Глава 2. «Абитура». Поступление

Два месяца спустя, г. Рязань.


Так уже было однажды. Год назад. Точно так же поезд прибыл в шесть часов утра на станцию Рязань-1. Точно так же, несмотря на ранее утро, ослепительное, но еще не жаркое солнце озаряло светом полупустой перрон. Точно так же на привокзальной площади пахло летом и свежими огурцами. Поливальная машина прибивала еще не нагревшуюся пыль к бордюрам и смывала ее в сточные колодцы.

Разница была лишь в том, что в прошлый приезд у меня был официальный вызов из учебного отдела Рязанского воздушно-десантного училища, а в этот раз – только мое личное дело в спортивной сумке. А еще теперь я знал короткий путь до КПП, но двинулся все той же, что и в первый раз, длинной дорогой – по улице Ленина до площади с таким же названием, затем налево через сквер мимо училища МВД.

Этот путь я выбрал потому, что торопиться было некуда – офицер учебного отдела должен был появиться на КПП не раньше девяти часов утра. Там уже топтались несколько абитуриентов. Примерно без четверти семь ворота открылись, и мимо нас, грохоча сапогами, повзводно пробежали голые по торс заспанные курсанты. Возвращались они другим путем – мимо «сучьего» парка через автопарк на спортгородок – это тоже я уже знал.

В соответствующее время вышел дежурный по КПП, махнул потенциальным абитуриентам рукой. По ту сторону ворот их ждал посыльный по штабу, который сопроводил юношей в учебный отдел училища, где за столом дневального по штабу сидел секретарь приемной комиссии майор Вдовин. К нему гурьбой ринулись счастливчики, протягивая предписания. У меня такового не было, и я в последнюю очередь вместо командировочного удостоверения протянул призывное дело.

Офицер принялся тут же его перелистывать и внимательно изучать. «Издалека», – задумчиво протянул он. Потом с удовлетворением, то ли вопросительно, то ли утвердительно, констатировал:

– Поступал уже в прошлом году?

– Так точно, товарищ майор! – как можно бодрее отозвался я.

Тот удивленно вскинул на меня глаза, хмыкнул и произнес:

– Ну, тогда пошли.

Секрет его благосклонности заключался в том, что в результате трагедии конкурс на поступление резко упал. Если ни один курсант не написал рапорт на отчисление, то «абитура», узнав о недавней гибели, в значительном количестве ринулась обратно, не дожидаясь экзаменов. Поэтому я, не блиставший ни отличными знаниями, ни высокой физической подготовкой, предварительно был зачислен в кандидаты на поступление.

В той первой попытке мне повезло – я не прошел по конкурсу и отправился домой. Зато я узнал о «секретном» иностранном факультете и теперь намеревался сдавать экзамены именно туда.

После долгих формальностей в учебном отделе я наконец оказался в казарме, но в другой, нежели в прошлом году. Так получилось, что тогда нас поселили в старом корпусе на третьем этаже. Именно это расположение в дальнейшем послужило мне родным домом на долгие и в то же время короткие четыре года.

Уже немного знакомый с воинскими порядками я не бухнулся с размаху, как в прошлом году, на кровать, но после сдачи вещей в каптерку скромно присел за стол в ленинской комнате.

Наступало обеденное время, и расположение наполнилось шумом и гомоном. Дверь в ленинскую комнату распахнулась, и в помещение ворвался радостный голубоглазый блондин. Со всего размаху он уселся на стул и счастливо сообщил мне: «Все! Я поступил. – Бросил на стол тетрадку и тут же прокомментировал свое действие: – Письмо родителям буду писать!»

Это был Юра Манюхин. Письмо он намеревался писать в Марьину Горку, где на тот момент дислоцировалась пятая бригада спецназа ГРУ ВС СССР, в которой отец Юры служил начальником службы артвооружения. Все это, включая имя юноши, я узнал позже, когда мы вместе, в составе взвода, бодро шагали в сторону автопарка после поступления.


У Юрия Ивановича Манюхина интересная военная биография. После РВВДКУ он попал служить домой – командиром 3-й группы 1-й роты 1-го отряда 5 ОБрСпН БВО, откуда весной 1983 года уехал в Афган на должность заместителя командира 459-й роты СпН 40-й армии, горел в БМП. После ДРА Юрий Манюхин с ноября 1984 был первым и единственным командиром особой учебной роты ТуркВО, в марте 1985 года ставшей 1-й ротой сформированного 467 ОУПСпН ТуркВО, который готовил разведчиков разных специальностей для службы в Афганистане. В дальнейшем, с 1987 по 1989 год, капитан, а позднее майор Манюхин командовал старейшей в СпН 75-й ротой в ЮГВ. Подполковник Манюхин прошел несколько войн и вооруженных конфликтов. Умудрился даже повоевать в одной из африканских стран. Остался цел, и почти невредим, не считая тяжелой контузии. На 2013 год проживает в Марьиной Горке (Белоруссия).


Курсантов в тот момент в училище не было – все подразделения находились в учебном центре, а затем были отправлены в отпуска. Все, кроме вожделенной 9 роты, которая несла караульную службу.

На следующий день утром я уже стоял в строю после тяжелой зарядки и скудного, как тогда показалось, завтрака, готовый отправиться на самоподготовку. Даже мне, более или менее системно занимавшемуся спортом, шестикилометровая пробежка, а затем силовые упражнения на спортгородке показались трудными. Так начался отбор еще до начала экзаменов. Некоторые юноши вместо занятий молчком собрали вещи и отправились домой. Провожали их без ехидства, понимая, что конкурентов стало меньше. Оставшиеся чувствовали себя почти героями, познавшими и успешно преодолевшими трудности суровой курсантской службы. Только потом и даже не в училище мы, те, кто выпустился и получил офицерские погоны, поняли, что трудности – это нечто иное, не имеющее единого термина и превышающее обычные человеческие возможности.


Стоят: курсанты Скирта (слева), Пятаков. Сидят (слева направо): Вячеслов, Зимняков, Манюхин


Через несколько дней третий этаж казармы, где жили кандидаты на «спецфакультет», изрядно опустел. Уж не знаю почему, но в первых рядах беглецов оказались приехавшие из союзных республик. Особенно это касалось молдаван и юношей из азиатских регионов, среди которых было немало круглых отличников и медалистов.

Вдоль разношерстного строя прохаживался сержант ВДВ со строгим голосом, но добрым лицом и поторапливал опоздавших. Коля Малинин, так звали сержанта, оказался действительно добрым малым и в то же время требовательным командиром. К нам он относился по-братски, помогая освоить азы казарменного быта. В дальнейшем он возглавил третье отделение нашего второго взвода, которое изучало французский язык, вплоть до отчисления из училища. Николай уволился сам. Через два года написал рапорт, и его, как давно выслужившего все сроки, довольно легко отпустили. Редкий случай. Уже через несколько месяцев мы узнали первую истину: «в спецназ попасть очень сложно, уйти, практически, невозможно».

Сержант Малинин снисходительно окинул критическим взглядом разношерстный строй абитуриентов, скомандовал: «заправиться» – и через несколько секунд прозвучала следующая команда: «выходи строиться на самоподготовку». Так началось недолгое по времени поступление на иностранный факультет.

Нестройными рядами в колонну по четыре мы шагали в один из учебных корпусов, а над плацем раздавалась песня. Два парня сидели на училищной трибуне и пели, аккомпанируя себе на гитарах. Это звучало настолько профессионально, что в первый момент мне показалось, что транслировался эстрадный концерт. Чистые и красивые голоса дружно вытягивали самые сложнейшие ноты. Юноши неразличимо походили друг на друга. Перед ними сидела толпа слушателей, изредка аплодируя. По всей видимости, это были те счастливые абитуриенты, которые уже сдали экзамены в первом потоке.

При кажущейся строгости порядков «абитура» чувствовала себя достаточно вольготно. После обеда мало кто находился в жарких аудиториях. В основном молодежь обреталась на парашютном или спортивном городке с учебниками в руках. Отправился туда и я.

На турниках и спортивных брусьях молодые люди бравировали друг перед другом физической подготовленностью. Там мне делать было нечего. Мне, серьезно занимавшимся легкой атлетикой, хвастать на перекладине особо было нечем, поэтому я облюбовал себе место на трибуне.

Осмотревшись по сторонам, я увидел скромного парня в модной по тем временам цветастой рубахе и синих тренировочных штанах. В руках у него был учебник немецкого языка. Это меня заинтересовало, я пересел поближе и спросил:

– Иняз будешь сдавать?

Тот кивнул и по-прежнему смотрел в учебник.

– В девятую? – не унимался я.

На этот раз юноша поднял глаза и спросил:

– Ты тоже?

Я подтвердил, и завязался разговор. Парень говорил, то и дело сползая на украинский в крайнем его проявлении – с «западенским» говорком. Иногда мне даже приходилось ему подсказывать некоторые русские слова. Оказалось, что нелюдимость Валентина – так звали парня – в основном обуславливалась его плохим знанием русского, а на деле он оказался очень общительным и доброжелательным человеком.

Родом Валя был из села Хмельницкой области, Каменец-Подольского района. Порой он с трудом подбирал слова, но, тем не менее, поведал мне, что сомневается в поступлении и как запасной вариант рассматривает цирковое училище.

Так началась наша дружба, которая продлилась четыре года, и лишь офицерская служба, а затем глобальные события отрицательного свойства разлучили нас, что вовсе не изменило мои братские чувства к нему.

Своим коньком я не без оснований считал английский язык. Благо, что окончил специализированную школу с преподаванием ряда предметов на английском языке. Надежды мои оправдались.


У входа в казарму. Курсанты (слева направо): Казанский, Ежков, Скирта, Ганчук, Пятаков


Первым экзаменом и был как раз иностранный язык. Этим же вечером Малинин уже в который раз построил абитуриентов, достал листок и зачитал фамилии. Затем, поднял глаза, окинул всех взглядом, выдержал паузу и равнодушно произнес: «Выйти из строя». Команда была немедленно выполнена, и тут же прозвучала следующая: «Напра-во, в каптерку за получением вещей – шагом марш!»

Это означало, что вышедшие из строя экзамен завалили и теперь должны были получить вещи и освободить помещение. В казарме раздался глухой стон разочарования с одной стороны и глубокий вздох облегчения с другой.

Я остался в строю. Валя Ганчук тоже. По этому предмету я получил отметку «хорошо». Второй такой же балл получил уже упомянутый Юра Манюхин.

Экзамен по русскому языку письменно, сиречь сочинение, отличался от прочих, пожалуй, только тем, что вышедших из строя на вечерней перекличке оказалось значительно больше.

Казарма заметно опустела. Теперь уже было много ни кем не занятых и аккуратно заправленных без постельного белья кроватей. Меньше стало абитуриентов, и достаточно легко стало занять место в ленинской комнате для учебы после отбоя.

На экзамене по физике преподаватель порекомендовал мне поступать с такими знаниями на инженерный факультет и поставил «отлично», сразу объявив об этом, поэтому вечером на построении я чувствовал себя уверенно.

Наконец был сдан последний экзамен. К этому времени все оставшиеся абитуриенты были переселены в один из кубриков расположения роты. Иными словами, теперь нас стало не более одного взвода, поэтому команда на построение выполнилась очень быстро. Никого не пришлось ни ждать, ни разыскивать. Уже в ранге заместителя командира взвода сержант Малинин начал перечислять фамилии.

Я не поверил своим ушам, когда услышал и свою. Оглушенный очередной неудачей, не помня себя от расстройства, вышел и привычно развернулся лицом к строю. Валька Ганчук тоже оказался рядом со мной, но легче от этого не стало.

Вихрь мысленного возмущения и обид в моей голове был прерван неожиданной командой Малинина: «Нале-во! В расположение шагом марш. Отбой!» Вероятно потому, что нас оказалось меньшее количество, а может быть, ему просто дали список зачисленных, он сделал именно так – вывел из строя тех, кто поступил, а остальных отправил в каптерку.

Следующий день оказался свободным, и после обеда я был вызван на КПП – ко мне приехала мама. Я взял сумку, которая, к слову, до сих пор валяется у меня в чулане, и беспрепятственно вышел на улицу Каляева. По-видимому, меня посчитали не поступившим, и несколько часов я пробыл в городе с мамой, откуда вернулся уже налегке и постриженный наголо.

Мои новые друзья чудачили и развлекались. В казарме стоял гомерический хохот, даже всегда серьезный и насупленный сержант Малинин по-свойски смеялся вместе со всеми. После того, как мы были зачислены, в нем произошли неуловимые изменения по отношению к нам.

Между тем веселье продолжалось. Посреди кубрика на табурете сидел Ганчук, а над ним с ножницами в руках колдовал Вадик Курашов, бесстрашно отхватывая пряди волос. Через несколько мгновений на затылке у Вальки сияла огромная лысина, и теперь он походил на монаха-капуцина.

Все вновь покатились со смеху, но это было еще не все. Вадик опять усадил Ганчука на табурет, все тем же нехитрым манером увеличил проплешину до лба – и перед нами сидел скабрезный старичок, умело изображенный владельцем лысины. Затем каждый из нас имел счастливую возможность пройтись электробритвой по стриженой голове Валентина, которая, в конце концов, засияла как солнце.

Следующим стал сам Вадик Курашов, и к ужину на построении уже все сверкали лысыми головами. В тот момент мы радостно смотрели в будущее, представляя себя героическими и мужественными офицерами ВДВ. Увы, это был мираж, отнюдь не соответствующий суровой и простой действительности, с которой был прекрасно знаком фронтовик полковник Ашихмин.

Утром следующего дня оба потока поступивших уже сидели в большом лекционном зале, сокращенно БЛЗ, и невнимательно слушали наставления командиров. Тогда выяснилось, что талантливые «поющие» братья-близнецы, Сергей и Александр Лавровы из Горловки, тоже оказались нашими однокашниками, а Николай Малинин стал командиром одного из отделений. К моему удивлению, заместителем командира взвода оказался тот самый сержант, которого я помнил еще по первой попытке поступления. Выяснилось, что он тогда тоже не поступил и стал курсантом только что. Звали его Михаил Будилов.

На обед мы уже шли общим с инженерным факультетом строем, плетясь в хвосте колонны. Здесь были и разношерстно одетые гражданские абитуриенты, были и солдаты, поступившие из войск, а также и суворовцы уже наряженные в парадную курсантскую форму. Так называемые «кадеты» экзамены не сдавали, а были зачислены по результатам окончания суворовского училища. Наша юность осталась на третьем этаже казармы, только мы об этом еще не знали.

А пока мы бодро шагали по центральной дороге, которая вела к выходу на КПП и одновременно – к столовой. Атмосфера невероятного счастья владела этими короткострижеными пацанами. Не нарушали общего настроения своих подчиненных и командиры рот: старшие лейтенанты Крикунов и Алымов, а также старший лейтенант Солуянов. Последний впоследствии стал Героем Советского Союза.

Теперь это место в училище называется аллея Героев, а некоторые из тех юношей, что шли тогда здесь в далеких 1976-м и других годах, остались тут навеки отлитыми из бронзы памятниками.

После приема пищи наш взвод под командованием уже сержанта Будилова направился на кафедру иностранных языков. Если не считать экзамена, мы здесь в таком составе были впервые и едва разместились в единственном большом классе. Несколько минут мы сидели в ожидании, наконец дверь открылась, и тут же прозвучала команда «встать, смирно!». Мы дружно загрохотали стульями и замерли. В класс вошла делегация из нескольких офицеров. К нашему удивлению, ее возглавлял полковник в общевойсковой форме. Грубые черты лица придавали ему брутальности и, как мне тогда показалось, суровости. Он по-свойски махнул рукой, и мы уселись на места. Представился он полковником Лаврёновым.

Офицер расположился за преподавательским столом, внимательно оглядел сидящих перед ним пацанов и начал говорить.

Как мы узнали значительно позже, это был будущий начальник 5-го управления ГРУ, или, как его называли в местном обиходе, «директор спецназа», а на тот момент он занимал должность заместителя начальника направления.

Говорил Лаврёнов недолго, после общих и ободряющих фраз он произнес: «Вопросы есть?» Сначала воцарилась тишина, а потом чей-то робкий голос спросил: «Скажите, пожалуйста, а куда мы поступили?»

Полковник помолчал, нахмурил и без того мрачноватое лицо и как-то внушительно и серьезно сказал: «А вот это вам, ребята, знать еще рано». Вот тут мы поняли, что иностранный факультет к языковой деятельности, похоже, имеет опосредованное отношение, а предстоит нам нечто более важное и ответственное.

* * *

Семь лет спустя. Афганистан, провинция Кабул, 1983 год.

Жара наступала, вода кончалась. Провизии изначально много не брали. Кончались и терпение, и силы, в основном моральные. Ничто так не выматывает, как долгое ожидание и бездействие, а еще неизвестность. Группа старшего лейтенанта Ганчука уже четвертые сутки находилась в засаде, увы, безрезультатно. По информации, исходившей из мутных недр Царандоя, здесь должен был пройти караван душманов с боеприпасами и вооружением.

Умело оборудованные позиции хорошо скрывали бойцов от постороннего взгляда, но не могли уберечь от солнца и жары. На вероятном пути прохода противника Валентин распорядился установить осколочную мину направленного действия МОН-50. Сейчас он лежал на спине за большим валуном и смотрел в небо, внимательно прислушиваясь к каждому шороху, лишь изредка посматривая вниз по склону.

Бойцы дремали после напряженной ночи, ведь именно темное время суток было самым вероятным для появления «духов». Мучила жажда. Ганчук облизал сухим языком потрескавшиеся губы и посмотрел на часы. До эвакуации группы оставалось 85 минут, уже скоро можно собираться и выходить на точку «забора», благо это было совсем рядом.

Валентин достал фляжку с теплой водой, поболтал ею в воздухе и начал отвинчивать пробку. Бойцы радостно оживились – пить разрешалось исключительно по команде, а действия старшего лейтенанта означали, что распоряжение вот-вот прозвучит. Так оно и случилось. «По три глотка», – определил норму командир, но сам сделал только один.

Вдруг все замерли. Внизу послышались осторожные шаги. Ганчук посмотрел в узкую щель между камней и, скорее сам себе, прошептал: «Не стрелять». Между камней в полный рост двигалась группа вооруженных автоматами «духов», а также несколько вьючных животных.

Лежавший рядом сержант осторожно зажал в кулак портативную подрывную машинку ПМ-4, перевел выключатель в режим «взрыв» и приложил ладонь к толкателю. Все бойцы изготовились к бою, однако было необходимо выждать и дождаться сам караван, и он не замедлил появиться.

«Огонь», – скомандовал Ганчук, боец ударил ладонью по толкателю ПМ-4, грохнула МОН-ка – и несколько «духов», как будто им подрезали сухожилия под коленками, резко осели на землю. Далее вновь воцарилась полная тишина. По предварительной договоренности огонь из автоматов не открывали.

Одновременно с взрывом один из бойцов задел рукой приготовленную гранату, которая лежала перед ним, и та покатилась вниз. Все замерли, но бородачи, застигнутые врасплох неожиданным взрывом, этого не заметили и принялись палить во все стороны, а граната между тем, остановилась, уткнувшись по стечению обстоятельств в уцелевший колышек от растяжки, которая была установлена для подстраховки.

Осела пыль, стихла беспорядочная стрельба. Группа по-прежнему не выдавала себя. В таких обстоятельствах это было главное преимущество, и особым чутьем Валентин решил, что этого на данный момент нельзя было лишаться. Тем более что до прибытия вертолетов оставалось около пятидесяти минут.

Душманы, по-видимому, подумали, что попали на случайное минное поле. Один из них поднялся и чуть продвинулся вперед с целью разведать дорогу. Вдруг он увидел гранату возле колышка и дал команду остальным собратьям замереть. Те немедленно выполнили команду, а бородач принялся тщательно прощупывать грунт пальцами, очевидно в поисках мины-ловушки.

Ганчук время от времени поглядывая на часы, внимательно наблюдал за происходящим. Вдруг из ущелья появились несколько душманов, а следом вьючный верблюд, потом еще один в сопровождении бородачей, еще и еще…

Командир начал было считать их, но потом перестал. Караван полностью вывернул из ущелья и остановился, вероятно, получив команду от головной группы, которая сейчас пыталась определиться с несуществующим минным заграждением.

Кто-то из бойцов удивленно охнул, а Ганчук шепотом произнес: «Человек сто или сто двадцать, не считая вьючных. – Помолчал и спросил, ни к кому не обращаясь: – Что будем делать?» Пропускать такое было нельзя, но и силы были чересчур неравными.

Верблюды стояли, переминаясь с ноги на ногу, «духи» тоже нетерпеливо посматривали вперед, пытаясь определить причину заминки. Валентин опять посмотрел на часы: теперь уже с минуту на минуту должны были прилететь «вертушки», и он решил рискнуть. По всей видимости, первый небольшой караван был отвлекающим, а теперь в силу случайных обстоятельств подошел основной.

«К бою!» – скомандовал командир, распределил цели и громко произнес: «Огонь!» Первый же выстрел РПГ-18 попал в емкость с горючим, которая была закреплена на одном из верблюдов. Полыхнул взрыв, потоки невидимого, но слышного свинца срезали врасплох бородатых. Завязалась перестрелка. Вьючные шарахались из стороны в сторону и наконец падали под пулями разведчиков. Духи укрывались за их трупами и ожесточенно вели ответный огонь. Бой достиг своего апогея, и в этот момент послышался гул приближающихся «вертушек».

Командир сразу связался с ними, скорректировал местоположение группы относительно противника, и летчики незамедлительно начали свою боевую работу. С шипеньем и свистом с консолей срывались НУРС-ы и достигали своей цели, превращая мандех в мешанину мяса и камней.

Скоро все было кончено. Командир группы старший лейтенант Ганчук рискнул и выиграл. Пилоты не подвели и прибыли точно в срок. При схожих обстоятельствах погиб Олег Онищук – тогда в силу разных обстоятельств помощь опоздала.

На тот момент это оказался едва ли не крупнейший караван. За этот бой Валентина намеревались представить к высокой награде, вплоть до присвоения звания Героя Советского Союза, но ввиду сложившихся вокруг него обстоятельств отрицательного свойства, о которых я бы не хотел говорить без согласия главного действующего лица, ограничились орденом Красной Звезды. В дальнейшем Валентин еще получил очередное звание капитана досрочно.

Эпизод изложен при помощи моей фантазии, но со слов Валентина Ганчука, рассказанного им в 1985 году. В деталях возможны расхождения с действительностью, но не более того.

Глава 3. Карантин. Начало

Рязанская область, берег реки Окив районе Кузьминское – Константиново

Я лежал на крутом косогоре и мечтательно смотрел в голубое небо, представляя себя парящим под куполом парашюта. Вокруг открывалась необъятная взглядом ширь. Передо мной извивалась серая лента Оки, теряясь в безбрежных далях рязанских полей. Есенинские строки «…и рассыпалась мгла в беспредельную даль, с отягченной груди отгоняя печаль…» написаны именно об этих местах.

Несколько минут назад колонна автомобилей спустилась по извилистой дороге с крутого яра на околице села Кузьминское, молодое пополнение воздушно-десантного училища спешилось и теперь с наслаждением попа́дало на зеленую траву в ожидании парома, который только отчалил с противоположной стороны Оки.

Этот берег с небольшим деревянным причалом был едва ли не самым любимым местом курсантов всех времен и, уверен, остается таковым и теперь. Именно здесь можно было вольготно провести, если повезет, добрых полчаса в сладкой дреме и отдыхе, развалившись на траве в ожидании дощатого парома, а потом еще подышать свежим речным воздухом во время переезда через Оку. Страшным невезением считалось, если вдруг натужно тарахтящий катерок как раз подтаскивал утлое суденышко к этой стороне.

Наконец прозвучала команда «подъем», и еще не курсанты, но уже и не абитуриенты потянулись к бревенчатым подмосткам, где причаливал паром. Через пятнадцать минут мы уже сходили на противоположном берегу, и нас сразу же направляли к большой палатке. Таковых было растянуто несколько. Чуть дальше дымились походные кухни.

Здесь, на пункте приема личного состава, все действовало четко и быстро. Уже через несколько минут мы стояли одетые в новенькие гимнастерки без погон и в пахнущих текстилем пилотках. Я стоял в крайней колонне, и сержант Малинин, осматривая внешний вид подчиненных, глядя на меня, с удовлетворением хмыкнул. Видимо, ему понравилось, как на мне, лысом и лопоухом, сидела военная форма.

Николай Малинин тут же раздал только что полученные им от прапорщика вещевой службы картонки с иголками и нитками трех цветов – черного, зеленого и белого. Затем показал, что с этим делать, и мы принялись приторачивать солдатские швейные принадлежности к внутренней стороне пилотки.

На следующем этапе каждому из нас поочередно другой прапорщик обмерял овал лица и тут же вручал противогаз соответствующего размера. Малинин отдал мне знакомую еще по школьной военной подготовке команду «газы», которую я довольно сносно выполнил, затем развернул меня кругом, подтолкнул и я оказался в небольшой палатке.

В полутьме я увидел майора, сидящего за столом. Как выяснилось впоследствии, это был начальник химической службы и преподаватель соответствующего предмета майор Сурконт. Еще позже мы узнали его неблагозвучное прозвище «Пиздисят» – именно так он с особым удовольствием произносил цифру «пятьдесят».

Он также был одет в противогаз. По едва ощутимому покалыванию в глазах я понял, что здесь был распылен слезоточивый газ. Майор довольно отчетливо произнес: «Нормально?» Я в ответ кивнул головой и был немедленно выдворен начальником химслужбы наружу, где тут же получил команду «отбой газам», с удовольствием снял резиновую маску, вытер пот и встал в строй таких же счастливчиков с противогазными сумками на боку.

До походного ужина мы успели пришить к ним фанерные бирки с фамилией владельца. Тогда же я узнал вторую армейскую истину – «солдат без бирки, что вагина без дырки». Вместо слова «вагина», разумеется, было использовано другое, совсем уж не литературное слово.

Первую истину я узнал еще в прошлое поступление, которая гласила, что все в казарме должно быть пусть и «безобразно, но однообразно».

После того, как мы из гражданских по внешнему виду стали военными людьми, наступил черед ужина. Дисциплинированно мы выстроились в очередь к одной из дымящих походных кухонь. Я получил в алюминиевую тарелку ком рисовой каши с тушенкой и отошел в сторону, присматривая, где бы можно было поглотить вожделенную пищу. Присмотрев удобное местечко на берегу заросшей водорослями старицы, зашагал туда, и тут у меня случился небольшой конфликт с коренастым и невысокого роста курсантом. Когда я отказался отдать ему первенство в борьбе за удобное место, он сильно разозлился от моей наглости. Неизвестно, чем бы это закончилось, но Малинин по-свойски окрикнул курсанта: «Саня, дуй к парому, там к тебе сестра приехала». На этом инцидент был исчерпан.

В дальнейшем я понял, почему Саня был так возмущен моей борзостью. Оказалось, что он уже к тому времени отслужил почти два года в войсках, имел звание младшего сержанта, однако тогда знаков различия мы еще не имели.

Впоследствии, младший сержант Саша Зайков стал командиром нашего отделения на все четыре года. Более того, наша совместная служба продолжилась в 24-й бригаде спецназа и превратилась в настоящее братство, а его сестра Надежда через три года стала моей женой. В тот раз я ее не увидел.

Будущий подполковник запаса Александр Анатольевич Зайков после училища попал командиром группы в 3-ю роту только что сформированного 2-го отряда 24 ОБрСпН Забайкальского военного округа, под командование к-на Виктора Ларина. В 1983-м стал командиром 5-й роты только что сформированного 3-го отряда бригады. В 1985-м заменился на равнозначную должность в Промежицы (пригород Пскова), где стояла 2 ОБрСпН Ленинградского военного округа. Не миновал Александра и Афган. В ДРА к-н Зайков командовал знаменитой 459-й Кабульской ротой спецназа, а затем 1-й ротой не менее знаменитого 173-го Кандагарского отряда 22-й бригады. В 1988-м кавалер ордена Красная Звезда к-н Зайков вернулся во 2 ОБрСпН ЛенВО, где и продолжил службу на командно-штабных должностях в штабе бригады. В начале 2000-х годов два раза побывал военным наблюдателем ООН в Сьерра-Леоне. Уволился в запас. Ныне проживает в городе Пскове.

Едва я успел сгрызть два твердых куска сахара и съесть кусок серого хлеба с маслом, запивая жидким чаем, напоминавшим вкус несладкого компота, как прозвучала команда на построение. Наш взвод в количестве 42-х человек оказался на левом фланге четвертого батальона под командованием подполковника Чунькова.

Только сейчас я вспомнил, что в кармане моих спортивных штанов, с которыми я расстался на пункте приема личного состава, осталась трехрублевая купюра, заботливо врученная мне напоследок мамой.

Подполковник представил нам уже знакомых офицеров: Алымова как командира седьмой роты, а Крикунова – восьмой. После того как колонна двинулась в направлении учебного центра, мы как всегда оказались в хвосте колонны. Так на два месяца мы стали пятым взводом восьмой роты.

На глубоком повороте пыльной дороги была видна вся колонна батальона. В новеньких пилотках, гимнастерках без погон мы были похожи на маршевую роту Великой Отечественной войны. На мгновение я вдруг почувствовал себя необстрелянным новобранцем, который вот-вот должен был вступить в бой с фашистами. Вспомнился мой дед старший лейтенант Арчаков, погибший в 1943 году под Смоленском. В сердце закрался холодок тревоги перед будущим, захотелось домой. Надвигался вечер, и на душе стало совсем тяжко.

Примерно через километр пути прозвучала команда «бегом марш». Старший лейтенант Крикунов закурил и побежал в голову колонны, затем вернулся и, попыхивая сигаретой, контролировал отстающих. Оказалось, что бежать в тяжелых сапогах, увязая в песчаном грунте, – совсем иное, чем по асфальту в кедах на утренней зарядке. Оставшиеся три километра вымотали нас основательно. Хватая воздух ртом, как загнанные бараны, мы старались держать строй и не отставать. Аркадий Крикунов только ухмылялся и прикуривал одну сигарету от другой. К слову сказать, он был чемпионом ВДВ по офицерскому многоборью.

Слева на берегу старицы появился двухэтажный деревянный дом с мезонином, который почему-то называли «дача Анны Снегиной». Вероятно, он имел когда-то отношение к любви Есенина Лидии Кашиной, которая послужила прототипом героини известной поэмы, но уже тогда в нем находился профилакторий военно-учебного летного центра Дягилево.

Мы продолжали бежать, и каждый метр давался все труднее и труднее. Особенно тяжело было курсанту Шаганову. Грузный и мешковатый, он и пешком еле передвигал сапогами по песку, а тут совсем уже валился с ног. По команде Малинина мы поочередно тащили его вперед, сами выбиваясь из сил.

Наконец впереди, на фоне опушки соснового бора, мы увидели памятную стелу с надписью «46 лет ВДВ». Когда голова колонны с ней поравнялась, раздалась команда «шагом марш».

В этот момент я вдруг осознал, что романтика воинской службы осталась где-то за красивыми воротами на улице Каляева, а здесь нас ожидали тяжелый физический труд, психические нагрузки, постоянные стрессы и усталость, которые преодолевались только терпением и силой характера.

Глава 4. Карантин. Продолжение

Модульная казарма возводится из блок-секций, которые в свою очередь состоят из деревянного каркаса, утеплителя и фанеры. По сути, времянки, в которых никогда не бывает тепло и сухо, зато сквозняки здесь – вполне привычная закономерность. Именно из таких, с позволения сказать, помещений состоял учебный центр училища в 1976 году. Исключение составляли капитальные многоэтажные учебные корпуса, а еще командные пункты и директрисы на полигоне.

В одной из таких казарм нашему взводу достался дальний кубрик в расположении восьмой роты. Удобства были даже не во дворе, но за пределами санитарной зоны, поэтому в блокноте замкомвзвода сержанта Миши Будилова, где он старательно записывал все наши нарушения, были нередки записи вроде «курсант имярек – оправлялся за углом казармы».

Однажды этот блокнот был похищен и после тщательного изучения под наш гомерический хохот торжественно сожжен. Таким образом, все грехи мы сами себе простили, а Михаил был введен в страшный гнев. Больше он бдительности не терял.

Сержант Будилов был личностью неординарной – физически развитому, с сильным характером, ему хотелось за считанные дни превратить нас в настоящих воинов спецназа, что было, разумеется, невозможно. В то же время он оказался натурой романтичной и даже писал стихи. Сейчас я вспоминаю его с большим теплом и уважением, несмотря на некоторые перегибы в нашем воспитании.

Сержант Будилов (слева) и курсант Милов


В то первое утро я очнулся от возгласа дежурного по роте: «Форма одежды номер два!» Команду «подъем!» я не услышал. Началась зарядка. Всего пятьдесят минут выматывающего бега по песчаной дороге посреди леса и физические упражнения на спортгородке. К завтраку мы пришли в таком состоянии, что впору было ложиться отдыхать. В этот раз нам несказанно повезло, может, поэтому тот день так запомнился мне.

После возвращения в казарму поступила команда сдать новое хлопчатобумажное обмундирование – на армейском жаргоне «хэбчик» – и получить бывшее в употреблении.

В таком виде взвод прибыл на спортивный городок. Мы уже приготовились к очередному испытанию спортом, однако, к нашему счастью, случилось все иначе. Сержант Малинин выдал нашему отделению голубые петлицы и курсантские погоны старого образца – без буквы «к». Задача казалась на первый взгляд простой – пришить их к хэбчику на соответствующие места. «Срочники», то есть курсанты, поступившие из войск, сделали это быстро и аккуратно, одновременно с ними закончили работу «кадеты». Оставив на случай внезапного визита начальства по несколько стежков, они дремали на теплом утреннем солнце.

Бывшие «гражданские» взялись за этот непосильный труд. Изредка кто-то подходил к Малинину. Тот оценивал качество, затем беззлобно отрывал погоны, вручал их обладателю, и все начиналось сначала. Однако после напряженных суток это казалось отдыхом. Мы были счастливы. Счастье продлилось и после обеда, но недолго. Затем случился кросс по пересеченной местности.

В этот день я узнал еще одну армейскую истину, которая гласила: «война войной, а обед по распорядку». Чуть позже я убедился, что это не всегда верно, но в этот день было именно так. Ужин прервал наши страдания. Испытания силы воли закончились скромным ужином. Однако он оказался значительно качественнее вчерашнего, полевого.

Чай оказался ничуть не лучше, однако жиденькая картошка-пюре превосходила по вкусовым качествам вчерашнюю рисовую массу со следами тушенки. Жареная рыба хотя и была неимоверно костлявой, но ничуть не убавила нашего аппетита. Зато бутерброд с маслом оказался выше всех похвал.

После вечерней поверки я так быстро оказался в постели, что команду «отбой» даже и не услышал. Подозреваю, что крепкий сон срубил меня еще до того, как я оказался под одеялом. Первый день в качестве то ли курсанта, то ли молодого бойца закончился.

Глава 5. Карантин. Тяжко

Говорят, что в памяти остаются самые яркие и значительные события нашей жизни. В моей памяти таковых в этот начальный период осталось несколько, некоторые из них могли показаться на первый взгляд малозаметными, однако в той ситуации все воспринималось иначе.

Ясное утреннее солнце едва поднялось над верхушками сосен, и первые лучи пригрели мои озябшие плечи. Я сидел в последних рядах летнего клуба, как и весь наш взвод. Где-то впереди работник политотдела училища рассказывал нечто важное о международном положении и агрессивных планах НАТО, но мы этого не слышали. Опустив голову на грудь, дружно спали, тихо посапывая. Спину холодил легкий морозец ранней осени средней полосы России. Даже наши строгие сержанты смежили веки и подремывали, потеряв бдительность. Два часа отдыха оказались настолько ярким событием в нашей солдатской жизни, что запомнились мне навсегда.

Окрик «встать!» разбудил нас. Будилов первым вскочил и продублировал команду, добавив: «Строиться на занятие по ВДП». С этого момента началась интенсивная подготовка к парашютным прыжкам.

На парашютном городке ленивый прапорщик выдал макеты парашютов, в которые мы тут же облачились с помощью командиров и более опытных товарищей. На таком занятии, как правило, организовывалось несколько учебных мест, где руководителями были командиры отделений. На одной из точек приходилось спрыгивать с трамплина максимальной высотой 180 сантиметров, когда удар о землю соответствует силе удара при приземлении с парашютом. Иногда это делалось с кувырком через левое или правое плечо.

Другое учебное место предназначалось для обучения правильному выходу из самолета, верной группировке, точному отсчету времени и выдергиванию кольца. Согнувшись в три погибели мы «выпрыгивали из самолета», дружно орали: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три – кольцо-купол!»

Третья учебная точка делала такие занятия едва ли не напряженнее «физо» – физподготовки. Здесь надо было прицепиться карабинами к стапелю и висеть в воздухе, имитируя прыжок с парашютом после раскрытия купола. Сержант подавал разные вводные, например: «Парашютист слева идет лицом к вам». После этого должна последовать реакция, а именно: необходимо было потянуться на задних лямках и заорать предполагаемому парашютисту: «Задние тяни!», стараясь тем самым избежать предполагаемого схождения в воздухе. Обычно сержант давал команду, а затем не спеша проверял действия каждого из нас. Тем временем мы, дрожа всем телом от изнеможения, тужились удержать руки в согнутом положении.

После тридцати минут занятий наши немощные на тот момент руки тряслись, как у алкоголиков с похмелья.

Обед прервал наши мучения, и мы строем направились в столовую. Тогда мы узнали, что это была всего лишь предпрыжковая подготовка, которая проводилась на протяжении всех лет учебы перед каждыми прыжками, а не полноценное занятие по ВДП. При этом прыжок мог и не состояться, а предпрыжковая непременно была. Сами занятия по ВДП были гораздо сложнее и ответственнее. Только отличные знания значительно снижали риск возникновения «нештатных ситуаций» в воздухе, а в целом мы любили ВДП.

Летом можно было отдохнуть и позагорать на укладке парашютов или подремать на изучении материальной части. Зимняя укладка, как правило, проходила в просторных аудиториях кафедры ВДП, что тоже позволяло немного расслабиться. Преподаватели не были столь строгими, но их очень заботила точность и аккуратность во время укладки парашютов или швартовки парашютных грузовых систем. Особое удовольствие заключалось в том, что укладка проходила босиком. Снять сапоги в жару было равносильно отдыху под сенью березового леса.

Курсанты 4 взвода (выпуск 1983 г) на укладке парашютов в аудитории на кафедре ВДП


Исключение составляли собственно прыжки с парашютом, но это отдельная история. Несмотря на то, что особо мы не напрягались на занятиях, на экзаменах получали отличные оценки абсолютно все курсанты, причем вполне заслуженно. Материал усваивался всегда качественно.

Прием пищи в карантине проходил по армейским условиям, то есть взвод рассаживался по десять человек за длинным столом. Позже, в курсантстве, мы уже сидели по четыре человека. Кормились в обед, чем послал министр обороны по нормам солдат срочной службы, а именно: на первое вода с капустой, на второе капуста без воды и на третье вода без капусты. Все это соответственно называлось: щи, бигус и кисель, иногда компот.

Мы даже оголодавшие такую еду почти не ели. В основном налегали на хлеб. Исключение составлял Боря Максимов по прозвищу Макс. Тот мёл, что под ложку попадет, без особого разбору. Мы в какой-то момент озаботились его здоровьем, всерьез подозревая, что у него завелся глист-солитер, который и вдохновлял Борьку на такие «трапезные подвиги».

После обеда мы двинулись на самоподготовку, которая, в основном, посвящалась изучению уставов ВС, но и здесь отдохнуть не получалось. Сержанты бдительности не теряли и внимательно следили, чтобы все с открытыми глазами смотрели в книжки. Тут уже все силы уходили на борьбу со сном, и это без преувеличения.

Рабочий день завершался кроссом, который проходил в течение часа непосредственно перед ужином, который был значительно лучше обеда. В основном за счет масла, чая вприкуску с сахаром и жареной рыбы.

Время настолько было расписано по минутам, что именно тогда у меня появилась привычка заводить наручные часы не утром, как я делал всегда, а после отбоя. После команды «подъем» времени на это не было ни секунды.

Образ жизни и службы был направлен исключительно на физическое изматывание новоявленного курсанта, без отдыха днем и с минимальным – ночью. При этом сержанты вели себя корректно и не позволяли себе хамства и тем более любого рода издевательств.

Однако самое тяжелое заключалось не в бесконечных марш-бросках, силовых упражнениях, занятиях по строевой подготовке или жестком распорядке дня, а в преодолении искушения в самом себе. Дело в том, что до присяги можно было легко все эти мучения прекратить. Достаточно написать рапорт, и все – свобода, отдых и все блага гражданской жизни.

Тут еще и командиры наши каждый день капали на мозги, предлагая сбежать, а большинство и бежали именно тогда, в карантине, до принятия присяги. Такое искушение выдержали не все. Едва ли не каждый второй так и не смог получить лейтенантские погоны.

Среди поступивших было много тех, кто поступил по «блату», по знакомству и родственным связям. Большинство дезертиров и были отпрысками имевших некоторое отношение к спецслужбам родителей. Одним из первых ушел толстяк Шаганов, который вначале переобулся из сапог в тапочки – натер мозоли, – а затем и вовсе исчез из наших рядов, и вместе с ним еще несколько человек.

Может быть, именно тогда и закладывались основные черты разведчика – никогда не сдаваться, идти вперед, пока «смерть не остановит тебя в выполнении задачи». Может быть, тогда и проходил отбор в элиту Вооруженных сил, когда романтики превращались в выносливых и беспощадных, в первую очередь к самим себе, воинов?

Как бы ни звучали высокопарно эти слова, но это было именно так. Уже через несколько лет эти, окружавшие меня, испуганные и замордованные службой пацаны стали отчаянными и решительными командирами групп войск специального назначения ГРУ, орденоносцами.

Каким образом происходила эта трансформация, как случилось такое превращение? У меня нет ответа.

Глава 6. Карантин. Подготовка к прыжкам

Дни летели быстро, а время двигалось медленно. Менее чем через месяц первая неделя службы казалась далекой, как первая школьная линейка десятикласснику, а гражданская жизнь и вовсе исчезла в туманной дымке свежего утра на спортгородке учебного центра РВВДКУ. Даже теперь тот трудный период мне представляется ближе, чем вручение лейтенантских погон и прощание с Боевым знаменем училища.

Началась интенсивная подготовка к прыжкам. Большинство курсантов не имело опыта прыжков, у некоторых, как у меня, было три исполненных на военкоматовских курсах, а у Игоря Скирты, например, уже пошел шестой десяток парашютных прыжков. Однако здесь это не принималось в расчет и все начинали с азов.

Теперь значительная часть времени стала отводиться на воздушно-десантную подготовку. После обеда вместо самоподготовки мы занимались укладкой парашютов. Это радовало, потому что порой не оставалось времени для кросса.

Любой предмет изучается по общепринятой методике – от простого к сложному. ВДП не было исключением. Однако здесь ко всему прочему добавлялась, вольно или невольно, физиология.

Дело в том, что каждый поступивший в той или иной степени изначально обладал склонностью к риску и авантюризму в положительном смысле слова. После освоения азов предпрыжковой подготовки мы приступили к работе на имитаторах самолетов.

Первым был тренажер Ан-2, который представлял собой металлический каркас размером с этот самолет и высотой примерно пять метров. Мы разместились внутри на сиденьях с макетами парашютов на плечах, прицепили роликовые каретки к металлической направляющей. Затем прозвучали команды «приготовиться», «пошел» – и «выброска» началась.

Мне было очень страшно, но иного варианта не было. Я оттолкнулся и сиганул вниз с пятиметровой высоты. Легче всего, как оказалось, правильно сгруппироваться – я просто сжался от страха, а это и было нужное положение. После приземления адреналин ударил в голову. В расположение мы возвращались в приподнятом настроении – эйфория овладела каждым из нас.

Через пару занятий мы уже привыкли, и адреналин перестал бередить сердца юных «парашютистов», а тут как раз подошло время тренировок на тросовой горке.

Те же макеты парашютов, та же роликовая каретка, только высота уже стала иной – примерно четвертого этажа. Вновь прыжок, эйфория победы над собой и приподнятое настроение.

Так постепенно возникала потребность в острых ощущениях, получить которые оказалось достаточно легко – надо было только преодолеть свой страх. Может, эта зависимость у людей несведущих называется отвагой?

Впоследствии такие занятия превратились для нас в развлечения. В училище на парашютном городке имелась такая тросовая горка, и в свободное время курсанты бегали туда кататься. Макетов парашютов с карабинами, разумеется, не выдавалось, а тросовая горка была устроена таким образом, что когда один курсант катился вниз, вторая свободная каретка поднималась наверх, но иногда не доезжала до конца. Поэтому, чтобы ухватиться за нее, приходилось чуть прыгнуть в пустоту и потом мчаться вниз. От такого акробатического номера на высоте четырехэтажного дома захватывало дух.

Развлечение закончилось в одночасье, когда курсант седьмой роты не сумел надежно схватиться за плечи каретки, сорвался и упал. К его счастью, прежде чем рухнуть вниз, он успел преодолеть часть пути, и высота стала меньше. Однако он сильно повредил позвоночник, был комиссован и уехал домой прямо из госпиталя инвалидом. Опасные шалости были прекращены, но только лишь потому, что каретки стали пристегивать замками.

Тем временем занятия продолжались, и однажды после тридцатиминутного свободного времени Будилов построил нас, и мы вновь отправились на воздушно-десантный городок. Сейчас предстоял первый и, как оказалось, последний прыжок с парашютной вышки. Настроение у всех было приподнятое, кроме одного человека – Коли Нечипоренко.


Занятия по ТСП в Луковском лесу. Стоят (слева направо) Грузд, Дорохов, Кожмяков, Бронников, Нечипоренко, Галаев. Сидят Евтушенко (слева), Лавров С.


«Дед Нечипор» вполне оправдывал свое прозвище. Долговязый и нескладный, с пышными отвислыми усами, он выглядел гораздо старше своего возраста, а еще боялся прыжков, но это был не тот страх, что присущ каждому. Это было нечто иное, леденящее и парализующее волю. «Дед», как мог, боролся с собой, борьба эта продолжалась почти два года и, в конце концов, закончилась поражением Нечипора – он написал рапорт и уволился. Когда он уходил, нам всем было грустно с ним расставаться.

В конце второго курса многие ушли. Ушел Вадик Курашов, Леша Вечеслов, Саша Кошелев… Дело в том, что эти годы обучения шли в зачет воинской службы и после отчисления курсант мог отправиться не в войска, а прямо домой. К тому же увольнение с третьего и четвертого курсов передавалось в ведомство ГРУ и могло случиться только по решению «директора» спецназа, а это происходило крайне редко.

Во время каждого расставания легкая зависть на мгновение охватывала наши сердца, но почти сразу мы вновь возвращались к своей реальности, уже ничуть не сожалея об этом. Расположение 9-й роты было нашим домом, друзья – братьями, учеба и служба – нашей жизнью.

Погода стояла пасмурная, ветреная, но теплая. Пятый взвод недружно хромал по асфальтированной дороге. Многие, в том числе и ваш покорный слуга, натерли ноги и теперь, припадая кто на левую, кто на правую, а кто и на обе ноги, с энтузиазмом двигались по направлению к парашютной вышке.

Единственный раз за всю воинскую службу я натер мозоль, больше такого не случалось, но зато очень сильно. Рана там, в сапоге, кровоточила, но это не могло помешать малому посвящению в десантники. Кстати сказать, это не служило поводом к освобождению от зарядки и вечернего кросса.

Единственной привилегией являлся отдых во время ожидания перевязки, а еще в виде исключения можно было обуть больную ногу в тапок. В санчасти удавалось даже вздремнуть, ибо таких подраненных собственной бестолковостью было много.

Тем временем подошла моя очередь, и я начал подниматься по ступеням с одной площадки на другую и наконец оказался наверху. Высота пятого этажа повергла меня в ужас, и я стал смотреть вдаль. Оказалось, это еще страшнее, чем разглядывать своих однокашников внизу.

Наверняка высоту каждый воспринимает по-своему, но я и сейчас боюсь такого, относительно небольшого, в десятки метров от земли, расстояния. Впереди два командира отделения застегивали подвесную систему на предыдущем курсанте, а Миша Будилов стоял возле хлипкого ограждения и равнодушно посматривал вниз.

Прозвучала команда «пошел», мой однокашник исчез, и загрохотала тросовая система. Я продолжал стоять, вцепившись в металлическую балку. Будилов сказал мне что-то строгое, и тут я в ответ выдал гениальную по своей глупости фразу: «Когда мне что-то приказывают, у меня возникает чувство противоречия». Михаил сначала оторопел, а потом принялся громко хохотать. Не знаю, чем бы закончилась эта сцена, но в этот момент купол поднялся наверх и Саня Зайков притянул длинным фалом подвесную систему.

Дул сильный ветер, однако парашют находился с подветренной стороны, и это позволяло совершать прыжки. Пока на мне застегивали подвесную систему, я думал исключительно о том, как я смогу преодолеть себя и прыгнуть, но это оказалось излишним. Как только Будилов убрал тросик ограждения, сержанты отпустили лямки, и меня тут же стащило вниз куполом, который, как парус, был наполнен сильным ветром.

Снизу мои друзья заорали: «Ноги держи!» Полет длился секунды, и единственное, что я успел сделать, так это свести стопы вместе, и тут же упал на землю. Забыв про мозоль, тут же вскочил. Мне захотелось обратно – снова прыгнуть и снова получить горячую адреналиновую волну, но, увы, второго захода не предполагалось, и я поплелся в санчасть на перевязку.

Радостный, я шагал, прихлопывая больной ногой по асфальту, и улыбался. Сердобольный офицер, встретившийся мне по пути, спросил:

– Что, ногу подвернул на вышке?

– Никак нет! – ответил я и гордо добавил: – Мозоль натер!

В санчасти было тихо, чисто и уютно. После тридцатиминутного ожидания (а лучше бы подольше) я вошел в перевязочный кабинет и сел на топчан. Солдат-медик привычно обработал мне рану шипящей перекисью водорода и начал перевязку. Я как зачарованный смотрел на стол напротив меня. Там врач осматривал руку курсанта-выпускника инженерного факультета, а точнее культю, без кисти.

Выпускники училища во время государственных экзаменов носили офицерскую полевую фуражку, полушерстяную гимнастерку, портупею, только погоны были еще курсантскими.

Китель гимнастерки курсанта валялся на топчане напротив, а сам он в тельняшке выложил руку без кисти на стол. Из незажившего пока отверстия сочилась мутноватая жидкость, врач надавливал на предплечье, и с каждым нажимом сукровица капала в эмалированную посудину.

Мы уже слышали об этом происшествии. Во время стрельб из «Мухи» курсант не успел произвести выстрел во время первого показа мишени. Для второго выстрела он должен был сменить позицию, но вместо этого он принялся складывать РПГ-18 из боевого положения в походное, что категорически запрещалось делать. Произошел выстрел, и от реактивной струи оторванная кисть отлетела назад на несколько метров.

В дальнейшем курсанту позволили сдать экзамены, получить диплом о высшем образовании и только после этого комиссовали.

В этот день я наглядно увидел, что предстоящее дело моей жизни было не только трудным, но и реально опасным. Как ни удивительно, но такого рода открытия только усиливали мое желание стать офицером. При этом я вовсе не был исключением, скорее – заурядностью в ряду более отчаянных и без преувеличения лихих парней.

* * *

Январь 1976 года, аэродром ДОСААФ г. Томска


Погода была очень морозная, но тихая. Любое дуновение ветерка могло послужить к очередной отмене прыжка. При такой минусовой температуре выброска парашютистов должна совершаться только при полном штиле.

Ранним утром еще затемно мы прибыли на аэродром, но погоды не было. В ожидании наша группа парашютистов просидела здесь до обеда. Нас покормили тушенкой, которую мы ели прямо из банок, заедали хлебом и запивали горячим чаем из армейских термосов.

А совсем недавно едва ли не весенняя погода позволила нам сделать первый прыжок. Было так тепло, что укладку парашютов провели здесь же и сдали на холодный склад. Там же хранился второй комплект куполов, которые уложили еще в Томске, в аудитории ДОСААФа.

Прыжок тогда совершился вполне удачно, и затем все остановилось на неделю. Каждый день нас привозили на аэродром, но мороз с ветром портили все дело, и вот сейчас появился шанс. После обеда ветер стих.

Я неуклюже облачался в подвесную систему, тщательно проверяя каждый карабин. Еще несколько лет назад, когда мне было лет десять или двенадцать, я оказался свидетелем того, как разбился парашютист.

Аэроклуб тогда находился в черте города, и из моего района часто можно было видеть, как Ан-2 совершает выброску парашютистов. В тот день мы сидели с пацанами на сугробе и считали распускающиеся в небе купола. Как правило, их было восемь, но сейчас раскрылось только семь и одна маленькая черная точка – парашютист – камнем падала вниз. Потом точка скрылась за домами – и все.

Только сейчас на курсах парашютистов, куда я был направлен от военкомата, мы узнали подробности. У него случился полный отказ основного купола, а запасной он не сумел открыть от испуга. Рухнул юноша в сугроб, наметенный перед высоким забором, выбрался из него в горячке, пробежал около двух десятков метров и упал замертво.

Теперь я сам стоял в шеренге парашютистов в ожидании проверки. Я до сих пор не могу ответить себе на вопрос: почему меня в молодости так тянуло в экстремальные ситуации, связанные с риском для жизни?

Меры тогда были приняты, и запасной парашют, так же как и основной, был снабжен специальным прибором, который по достижении определенной высоты открывал его автоматически. Однако страх от этого не уменьшался, скорее наоборот – перед глазами так и стояла та картинка с падающей черной точкой в небе.

Старенький Ан-2 тарахтел, разогревая двигатель. Инструктор проверял нас, бесцеремонно дергая за лямки, осматривая контровки и правильность установки парашютных приборов. Затем дал команду, и мы, неуклюже переваливаясь, двинулись по натоптанной тропинке к самолету. С трудом преодолевая напор обжигающего ветра от винта Ан-2 и с помощью бортинженера, мы по очереди взбирались в самолет.

К тому моменту, как Ан-2 набрал нужную высоту и вышел на боевой курс, не было уже ни страха, ни волнения – полное отупение овладело моим разумом. Если бы мне тогда сказали, чтобы я снял парашют и выпрыгнул, – я бы так и сделал.

Рявкнула сирена, и загорелся оранжевый огонек. Все встали. Я был седьмым, то есть предпоследним. Выпускающий инструктор отворил дверь, и поток ледяного ветра ворвался внутрь. Загорелся зеленый свет на табло, а сирена уже ревела не прекращаясь.

Парашютисты один за другим исчезали в проеме, салон пустел. Вдруг передо мной открылась бездна, ноги мои подогнулись от страха, и я выпал наружу. Как положено, отсчитав «пятьсот один – пятьсот два – пятьсот три», я дернул кольцо и стал ждать рывка открывшегося купола. Время как будто остановилось. Наконец последовал рывок. Я даже не успел выдернуть «красную стропичку», которая отсоединяла петлю металлического тросика прибора от запаски, и плюхнулся в сугроб.

Счастье переполняло меня. Я не торопился вставать со снега и, улыбаясь во весь рот, глядел в небо влюбленным взглядом. Ветра не было, оба купола, основной и запасной, лежали рядом со мной.

Громкое тарахтенье заставило меня поднять голову. Ко мне, вздымая тучи снега, мчались аэросани. Не доезжая десятка метров, они резко остановились, дверь распахнулась, и ко мне, увязая в глубоком снегу, бежал инструктор. Лицо его было белым, под стать снегу. На ходу он кричал:

– Ты как? Ты что?

Я поднялся на колени и бодро, с дурацкой улыбкой отрапортовал:

– Нормально!

Инструктор вздохнул, лицо его приобрело обычный цвет, и он молча принялся вместе со мной собирать купола. Потом помог взобраться в салон авиасаней, и мы помчались к деревянному зданию аэроклуба. «Повезло-то как!» – думал я и был прав, но речь должна была идти совсем о другом везении.

Не дожидаясь остальных парашютистов, инструктора взялись за разборки. Они вскрывали один за другим подготовленные к третьему прыжку парашюты. Купола, как замершее на морозе постиранное белье, не желали расправляться.

Тут выяснилось следующее: мои друзья-парашютисты взяли те парашюты, которые мы укладывали еще в авиаклубе в городе, а мне достался один из тех, что пролежали на здешнем холодном складе на морозе целую неделю. Это притом, что укладка происходила едва ли не при плюсовой температуре. За это время сырые купола просто-напросто замерзли.

Я покинул самолет седьмым по счету, а приземлился первым – мой смерзшийся парашют просто не желал раскрываться. Пока я падал вниз, бедные инструктора следили за моим падением, вероятно, гадая, успеет купол раскрыться или нет. Повезло. Раскрылся, но я ничего этого даже не заметил и, соответственно, не испугался. Даже полное осознание происшедшего пришло ко мне много лет спустя.

Зато на укладке мне делать было нечего. Мой второй парашют был вполне годен для прыжка, а вот всем остальным пришлось свои купола переукладывать после тщательной просушки.

Глава 7. Карантин. Прыжки

За месяц службы мы уже привыкли к строгому распорядку, постепенно научились «стойко переносить тяготы и лишения воинской службы». Кроме того, приспособились дремать в любой позе, буквально пять минут сна казались колоссальным временем для отдыха.

Пришло время отрабатывать строевую подготовку в составе взвода, и возникла необходимость в хорошей строевой песне. Мы и до этого пели в строю и делали это неплохо. Кроме наших талантливых запевал братьев-близнецов Саши и Сергея Лавровых, были другие поющие – Витя Грузд очень хорошо пел и играл на гитаре, еще и Андрей Дорохов, Коля Макагонов.

Уж не знаю почему, но нашей визитной карточкой в строю на все четыре года стала песня о Севастополе. «Ты лети, крылатый ветер, над морями, над землей. Расскажи ты всем на свете про любимый город мой», – чистыми тенорами начинали Лавровы, а затем все дружно подхватывали: «Легендарный Севастополь, неприступный для врагов, Севастополь, Севастополь – город русских моряков».

В этой песне не было ни слова ни про разведку, ни про ВДВ, но почему-то она так брала за душу, что до сих пор, особенно в связи с известными событиями в Крыму, слезы наворачиваются на глаза, а душа вновь переживает то необычное и напряженное состояние курсанта 9-й роты РВВДКУ.

Помимо ВДП, была еще и огневая подготовка, но достаточно редко. В основном все ограничивалось чисткой оружия и отработкой нормативов по разборке и сборке автомата. Стрельбы проводились, как мне запомнилось, лишь однажды, и это нас радовало, потому что кроме зарядки и вечернего кросса добавлялся марш-бросок на полигон и обратно.

Однажды на вечерней поверке было объявлена укладка парашютов для первого прыжка. Все радостно загудели, но, уверен, сердце каждого в этот момент екнуло. Впрочем, и в дальнейшем в течение всех четырех лет никто не мог воспринять известие о начале прыжков равнодушно.

Даже не стоит и говорить, что боевая укладка проходила с особой тщательностью и вниманием. Уже после ужина мы заполнили формуляры, расписались в них, уложили парашюты в сумки, которые были тут же опечатаны.

Осенние сумерки окончательно накрыли учебный центр, когда мы возвращались со склада парашютно-десантной службы в расположение. Для вечерней прогулки времени не оставалось, и сразу прозвучала команда «отбой». Несмотря на предстоящее волнительное событие, уснули мы моментально. В ногах, возле кроватей, на табуретах вместо поношенных «хэбчиков» лежали не менее потрепанные комбинезоны, матерчатые шлемы и выкидные ножи-стропорезы, притороченные к ремням метровой стропой.

Без четверти два часа ночи я проснулся от невнятных разговоров. За эти несколько недель, несмотря на постоянную усталость, пришло умение спать чутко и мгновенно просыпаться.

Командир роты старший лейтенант Крикунов отдавал последние распоряжения внутреннему наряду и замкомвзводов. Глухая ночь подсказывала мне, что до подъема оставалось еще несколько часов. Увы, это было не так. Накануне нам довели новый распорядок, и теперь я сожалел о том, что проснулся без команды и тем самым отобрал у себя несколько минут сна.

К слову сказать, спустя несколько дней при подобных обстоятельствах я обрел неописуемое счастье. Тогда шум дождя известил о том, что прыжки отменяются. Командир роты вполголоса, предупреждая внутренний наряд, подтвердил это, и я, не успев толком порадоваться такому известию, с наслаждением опять провалился в сон.

Но это будет чуть позже, а пока я отсчитывал последние секунды до подъема, и команда не замедлила последовать. «Рота, подъем!» – звонко прокричал дневальный, и казарма тут же наполнилась окриками сержантов, скрипением кроватей и грохотом табуретов. Курсанты быстро облачались в комбинезоны, наматывали портянки, надевали сапоги и выскакивали на улицу. Уже через пять минут рота, недружно топая, бежала на склад ПДС. Там при свете тусклых лампочек мы выхватывали объемистые сумки с парашютами со стеллажей и, сталкиваясь друг с другом в узких проходах, тащили их на выход, затем впихивали в кузов машины, где они, тут же подхваченные моими однокашниками, исчезали в глубине.

Все это происходило быстро, а все передвижения совершались бегом. Не более чем через полчаса мы уже сидели в столовой и быстро поглощали незатейливую солдатскую пищу, а еще через пятнадцать минут мчались в темноте к площадке взлета.

Учебный центр Сельцы был обустроен очень продуманно. Здесь было все для обучения и подготовки будущих офицеров-десантников. Уже упомянутые ранее спортгородок, парашютно-десантный городок, а также плац для построений и строевой подготовки. Добротные учебные корпуса для проведения теоретических занятий занимали значительную часть городка. Полигон для проведения стрельб, в том числе из боевых машин, современные по тем временам тренажеры для вождения БМД… Но и это было еще не все.

Неподалеку от стрельбища даже был сделан полевой аэродром, на котором в случае необходимости размещались сразу несколько Ан-2. Взлетно-посадочная полоса и рулежные дрожки были выложены металлическими перфорированными секциями, которые несложным, однако надежным способом скреплялись между собой, при этом трава могла свободно прорастать в отверстия.

Тактический городок в учебном центре Сельцы


Вот сюда и устремился сейчас четвертый батальон. Когда мы туда прибыли, запыхавшись от бега, машины были уже там, а парашютные столы – длинные брезентовые полотнища метровой ширины – растянуты. В свете автомобильных фар по команде курсанты кинулись выгружать тяжелые сумки и повзводно расставлять их в «козлы» на столах. Теперь уже каждый из нас разыскивал свою парашютную систему по складскому номеру, который был выведен на торце сумки черной краской.

После доклада о готовности без паузы поступила команда надеть парашюты, что было немедленно выполнено.

В контролируемой суете и сутолоке четыре часа прошли незаметно. До настоящего момента бояться было некогда, и вот после того, как защелкнулся последний карабин подвесной системы, пришло волнение. Наконец, после первой проверки, раздалась долгожданная команда «садись!». Появилось время подремать. Светало.

Верхушка леса озарилась бордовым светом, затем появился краешек солнца, и его первые лучи пригрели сидевших рядами парашютистов. Отдых не затянулся надолго. Нас стали распределять по «кораблям» или «взлетам», то есть по восемь человек, – правофланговые самые тяжелые, как говорили: «по ранжиру, весу и жиру». После посадки в самолет они должны были его покидать первыми.

Офицеры ПДС деловито проверяли каждый «взлет», отдавали команду «шаг вперед шагом марш» и приступали к следующему. В конце концов, все было готово, и мы вновь уселись по шеренгам. Осталось дождаться самолетов, и первый из них появился в небе совсем скоро. Погода позволяла, ждать ее не пришлось, и дело завертелось.


Карантин. Перед первым прыжком 2 взвод (выпуск 1980 г)


Раз за разом самолеты возвращались, забирали очередную восьмерку и вновь приземлялись уже пустыми. Пока парашютисты поднимались с места и ковыляли, стянутые подвесной системой, к самолету, выпускающий выбрасывал камеры стабилизирующего купола.

Наш взвод, как пятый – последний – взвод восьмой роты, всегда завершал все дела и был последним. Этот раз не стал исключением. С того момента, когда первый «взлет» нашего взвода погрузился в самолет, время для меня как будто остановилось, точнее, оно стало вязким как кисель.

Теперь движения, которые я совершал, казались мне замедленными, и я, с трудом преодолевая и увязая в густеющем пространстве времени, поднялся и двинулся к Ан-2, который, рыча двигателем, лихо остановился в тридцати метрах.

Разумеется, все делалось максимально быстро, насколько позволяли условия и обстановка, но внутренне мне приходилось бороться в собой, со своими ногами, руками, в конце концов, головой.

Поток ветра от винта самолета сбивал с ног, тяжелый парашют тянул назад, но я с помощью дежурного по площадке взлета и выпускающего влез внутрь и уселся на металлическое сиденье. Двигатель взревел, «кукурузник» тронулся, быстро разогнался и через несколько минут уже заходил на боевой курс.

Теперь я собирал остатки воли в кулак только для того, чтобы хоть как-то суметь вывалиться наружу. Выпускающий прошел вдоль ряда, поочередно пристегивая карабины стабилизирующих систем к тросику. Оставалось положиться на его внимательность, поскольку от этого действия выпускающего зависела и моя жизнь. Быть может, именно тогда начали зарождаться ответственность за жизнь товарища и умение положиться друг на друга, полностью отдавая свою судьбу в руки командира или сослуживца?

Коротко рявкнула сирена, и все по команде выпускающего поднялись с места. С каждой секундой кисель времени становился все гуще, и последние шаги до дверей я делал, уже с большим трудом передвигая ногами. Мои товарищи один за другим исчезали в ярком проеме. С великим трудом я вывалился наружу, и рухнул в бездну.

И тут время, казалось, окончательно застыло. В сизой дымке где-то вдалеке терялся зеленый лес Мещерского урочища, черный силуэт самолета медленно удалялся от меня. Именно эта картинка запечатлелась в моей голове, но осознал я это и просматривал ее спустя некоторое время после приземления, лежа на пункте сбора и счастливо глядя в голубое и бездонное небо. А пока в мозгу мгновенно промелькнуло «пятьсот один – пятьсот два – пятьсот три», я выждал еще целую вечность и отчаянно дернул кольцо. Мгновенно задрал голову и увидел трепыхающийся пучок строп, которые тут же расцвели белым куполом.

Как учили, осмотрелся по сторонам. Остальные парашютисты были на безопасном расстоянии, тогда глянул вниз и обомлел. Висеть над семисотметровой бездной, не имея опоры под ногами, показалось ещё страшнее, чем стоять в дверях самолета, и я рефлекторно ухватился за лямки парашюта.

И тут пришло ликование! Капли адреналина после прыжков с тренажера или даже парашютной вышки казались и вовсе ничтожными по сравнению с той безбрежной и пьянящей радостью, которая сейчас переполняла меня. Хотелось петь и кричать, но я только улыбался и смотрел вниз, однако, по-прежнему не отпуская лямок.

Внизу изгибалась река Ока, несколько туристических автобусов стояли возле есенинского дома, сизая дымка скрывала рязанские дали и поля. Земля становилась все ближе, и настала пора думать о приземлении. Я развернулся по ветру – с каждым метром зеленая трава быстрее и быстрее бежала под меня, – соединил стопы вместе и ударился о землю. Упал, но тут же быстро вскочил и, как учили, обежал купол. Ветра не было, и белое полотнище спокойно лежало на траве.

Отстегнуть запасной парашют и освободиться от подвесной системы заняло не больше минуты. Оставалось только собрать парашютную систему, уложить ее в сумку, что и было проделано мной немедленно. Отдохнув минут пять, я через голову, особым образом, взвалил на плечи парашют и двинулся в сторону пункта сбора, идти предстояло не меньше полутора километров.


На площадке приземления


Когда я добрался до цели, от радости не осталось и следа. Тяжело дыша, я бросил сумку на землю и упал рядом. Тут выяснилась еще одна армейская истина: «десантник три минуты орел, а остальное – лошадь».

Со временем парализующий страх трансформировался в напряженную внутреннюю собранность, сдобренную изрядной долей азарта, а готовность отреагировать на любую неожиданность в воздухе придавала уверенность. Особенное удовольствие доставляло постоять как можно дольше в дверном проеме самолета и полюбоваться распростершейся под ногами пропастью. В дальнейшем мне частенько выпадало прыгать на пристрелку, и это было лучшей возможностью получить максимальную порцию адреналина.

Возвращались мы уже к обеду. Колонна машин медленно двигалась по Кузьминскому. Местные девчонки весело махали нам руками, мы отвечали им восторженными воплями и чувствовали себя героями.

После обеда началась укладка, которая продолжалась до ужина, затем парашюты сдавались на склад – и отбой. Подъем в два часа ночи, и все начиналось сначала. На ужине нас ждал сюрприз – вечерняя порция сливочного масла уже по десантной норме.

В таком режиме мы просуществовали более недели. Не каждый такой цикл завершался прыжком. Скорее наоборот, это было исключением из правила – не позволял ветер. Мы ходили как сомнамбулы, но при этом не теряя внимательности во время укладки. Период засыпания отсутствовал как таковой, просто сознание отключалось даже при минутной возможности не двигаться с места. При этом на ротных офицеров такой напряженный ритм не влиял никак, они ходили бодрые и подтянутые, не позволяя другим расслабляться. Тогда я удивлялся, как им удается держать себя в таком тонусе. К выпуску из училища понял, что достаточно несложно. Надо лишь осилить четыре года училища, а потом все будет получаться само собой.

Глава 8. Карантин. Завершение

Время в армии течет несколько иначе, чем «в миру». Об этом говорили мои свежие, трехмесячные воспоминания о самом себе. Те мечты и романтические представления о службе рухнули, а на смену им пришло понимание серьезности происходящего. За сорок с небольшим дней, проведенных в учебном центре, изменилась жизнь, изменилось само понимание сущности армии. Мы все стали старше.

Воинская служба – как пружина, которую солдат проживает напрямую, минуя спираль долгих лет; и чем она опаснее и труднее, тем сильнее сжата пружина. Видимо, поэтому в свое время молодые фронтовики, вернувшиеся после войны в обычную жизнь, чувствовали себя глубокими стариками, отягощенными далеко не всегда положительным армейским и боевым опытом. Пружина вдруг распрямлялась и впереди оказывалась череда лет, в которых все уже казалось ненужным и бессмысленным.

Где-то в подсознании мы, курсанты, пытались поставить себя на место наших дедов-фронтовиков, писали письма в ходе полевых занятий на тетрадных листах, подложив полевые сумки, хотя необходимости в этом совсем не было – для этого специально выделялось время в учебных классах. Однажды мы с Юрой Рачкевичем даже попытались отправить послания домой в виде солдатских треугольников, без конверта, тем самым делая себя сопричастными событиям Великой Отечественной войны. Увы, для многих из нас такая тяга впоследствии превратилась в реальность, но уже на другой войне – и не на одной. А письма наши вернулись обратно на следующий же день. Их не приняли на местном почтовом отделении связи.

Вечерело. В сентябре под кронами корабельных сосен учебного центра смеркалось довольно рано. Мы, в том числе и я, сидели в курилке и ждали команды на вечернюю прогулку. Вдруг за соседней казармой раздался треск автоматных патронов, и ввысь взметнулись красные огоньки. «Опять девятая рота приехала», – проворчал проходивший мимо офицер.

Действительно, в учебный центр для сдачи государственных экзаменов по огневой подготовке прибыл второй взвод выпускников роты специальной разведки. Это были именно те курсанты, чье место мы должны были занять через несколько недель.

Девятая рота редко приезжала в Сельцы в полном составе. Обычно один-два взвода для выполнения стрельб, но и это случалось нечасто. Инженерный факультет ставил нам это вроде как в упрек, но не знали они, что вся наша служба после училища проходила в лесах, в болотах, на горах, и для некоторых – в забайкальских сопках и глухой дальневосточной тайге.

Своеобразный салют был такой традицией – извещать о своем прибытии в учебный центр импровизированным фейерверком. Для этого из трассирующего патрона вынималась пуля, а порох оставался в гильзе. Затем пуля вставлялась на место, но уже острием внутрь, трассирующий состав поджигался, от него возгорался порох, и пуля взлетала вверх, оставляя за собой яркий след воспламененного трассера. Спустя некоторое время мы, разумеется, продолжили эту традицию.

Наконец прозвучала команда на прогулку, фейерверк закончился. На вечерней поверке объявили, что завтра едем на сельхозработы. Это нас порадовало, потому что зарядка отменялась, вместо нее должен сразу был быть завтрак и потом отправка.

На следующее утро в семь сорок пять колонна машин двинулась в сторону переправы. Ехали в райцентр Рыбное. Сама дорога была отдыхом. Сержанты расселись возле заднего борта ГАЗ-66. Это была их привилегия. Во время движения они имели возможность лицезреть светлый гражданский мир, а главное – девушек. Все остальные спали в темной глубине тентованного кузова.

По прибытии без промедления приступили к работе. Будилов построил нас в одну шеренгу и принялся отсчитывать по две борозды на брата. «Немного», – подумалось мне, и такая мысль пришла не только в мою голову, кто-то из однокашников громко ее озвучил. Михаил ухмыльнулся и произнес: «Вон лесок видите?» Мы все устремили взгляды в сторону его указательного пальца. Там, километрах в четырех, едва виднелась березовая рощица. Я похолодел, и самые страшные догадки подтвердились. «Конец поля там», – не без ехидства заключил наш замкомвзвода.

Наши согбенные тела трудились до самого вечера. Тогда от Сани Лаврова, уроженца ныне многострадальной Горловки, я узнал, что «буряк» – это свекла. Добычей именно этого корнеплода мы и занимались весь день. Однако труды наши были отчасти компенсированы роскошным обедом, который уготовил нам председатель совхоза. Примерно к двум часам пополудни машина доставила на поле несколько сорокалитровых фляг с молоком, пара из них оказалась с яблочным повидлом и гору свежайших батонов.

После солдатских каш и пресных компотов это действительно было деликатесом, который можно было потреблять, лежа на траве, почти без ограничений по количеству и по времени. До сих пор изредка я с удовольствием балую себя таким изысканным блюдом.

Этот яркий день, разительно отличавшийся от армейских будней, прошел мгновенно, и мы вновь погрузились в тяжелую, но уже ставшую привычной, казарменную суету. Второй взвод девятой роты, а равно инженерный батальон начали сдавать выпускные экзамены, а мы одновременно с ними завершали свои вступительные испытания. Огневую и строевую прошли довольно успешно, воздушно-десантная подготовка была сдана практическими парашютными прыжками. Остались зачеты по уставам.

Мы сидели в аудитории и слушали рассказы наших сержантов и «срочников» из их армейской службы. Особенно интересные байки были у Коли Старченко. Он поступал из бригады спецназа ГРУ в Группе советских войск в Германии. К этому моменту он прослужил там почти два года, и ему было что рассказать. Уже чувствовалось, что расстояние между нами и нашими командирами отделений заметно сократилось. Они оказались вполне себе добродушными и свойскими парнями. Погода была пасмурная, и уже вечерело, подходило время ужина. Это житейское общение и было зачетами по уставам. Через некоторое время мы уже стояли возле учебного корпуса в готовности проследовать на наш последний ужин в «карантине».

Счастливые и веселые, мы двинулись к столовой и по команде дружно запели: «Ты лети, крылатый ветер, над морями, над землей…» Те, кто остались к этому моменту в строю, первый экзамен мужества и терпения сдали.

Глава 9. Училище. Девятая рота

Расположение Рязанского воздушно-десантного училища было вполне себе типичным для высших военных заведений. В центре находился огромный плац, разлинованный белой краской на квадраты. Вокруг располагались учебные корпуса, две казармы, одна из них пятиэтажная, только что отстроенная и достаточно комфортная для проживания. С противоположной стороны плац ограничивался роскошным спортивным залом, за которым ныне находится аллея Героев.


Плац училища


Несколько зданий, непосредственно прилегающих к улице Каляева, представляли собой завершенный архитектурный ансамбль, отличный от прочих более современных строений, в котором находились штаб, столовая, музей ВДВ, караульное помещение. Здесь же, в современной пристройке, на третьем этаже была наша любимая кафедра иностранных языков, на втором – санчасть, на первом под аркой – вход в обожаемую всеми курсантами булдырь-чайную, и напротив – учебный класс каратэ, где занимались наиболее продвинутые спортсмены, обожатели кёкусинкай и его основателя Оямы.

Этот комплекс не вписывался в общую картину училища потому, что сто лет назад здесь была духовная семинария, соответственно, постройки являли собой стиль, свойственный той эпохе. В 1918 году семинария была закрыта, и духовных ратников сменили ратники военные, а впоследствии, по странному провидению судьбы, также связанные с небесами.

Помимо уже упомянутых двух казарм была еще одна в старом здании. Удивительное дело, но к плацу она была обращена своим тыльным фасадом, а точнее, одним из углов, как будто демонстративно отвернувшись от всего остального училища. Предполагаю, что она и сто лет назад была отведена под жилище семинаристов, коих здесь обитало более тысячи человек.

Попасть туда можно было из маленького скверика, который находился буквально в самом дальнем углу. Тут же располагался караульный городок и вход в расположение солдат-оркестрантов.

Здесь, подальше от глаз, и поселили девятую роту на третьем этаже. На втором был батальон обеспечения учебного процесса, а первый находился в полном запустении. Здание было, соответственно, старинной постройки, потолки – очень высокими, лестничные пролёты – крутыми и широкими, к полному неудовольствию второго курса, но об этом чуть позже.

Именно сюда мы и прибыли в первых числах октября, наконец-то превратившись из пятого взвода восьмой роты – во второй девятой. Если быть совсем точным, то несколько дней после карантина мы прожили вместе с ротой в расположении 6-й роты, то есть в той казарме, где еще недавно абитуриентами готовились к экзаменам. Там даже на тот момент еще висели списки предыдущего второго взвода. Потом случился спешный переезд.

Мы стояли в две шеренги, едва помещаясь в своего рода прихожей. Сзади нас был вход в оружейную комнату и дневальный «на тумбочке», справа и слева – входы в два казарменных отсека.

Это расположение также было мне уже знакомо. Во время первого поступления я как раз тут и обретался. Теперь по воле судьбы мне предстояло прожить здесь целых четыре года.


Расположение 9-й роты. Один из кубриков


В одном отсеке находились два жилых кубрика, ленинская комната, бытовка, каптерка, канцелярия офицеров роты и санузел. В другом – также два жилых кубрика, спортивный уголок, класс тактико-специальной подготовки и сушилка – специально оборудованная комната для просушки вещей.

«Нале-во», – скомандовал Будилов. Дневальный довольно заулыбался. Сей момент он превратился, в связи с нашим прибытием, в курсанта второго курса. Это был Гриша Бородин.


Лейтенант Бородин по распределению из училища прибыл на должность командира группы 2-го отряда в Лагодехи, где с 1962 года дислоцировалась 12-я бригада спецназа Закавказского военного округа. С сентября 1984 ст. л-т Бородин воюет в ДРА в составе 459-й Кабульской роты спецназа, затем его назначают на должность заместителя командира 1-й роты 370-го отряда спецназа в Лашкаргах.

В 1985 году, то есть спустя девять лет, заместитель командира роты СпН старший лейтенант Бородин Григорий Леонтьевич погиб в бою «при выполнении интернационального долга в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане». Что называется, «попал под снайпера». Смерть его была мгновенной. Посмертно награжден орденом Красного Знамени.

В память о старшем лейтенанте Григории Леонтьевиче Бородине на одну из БМП-2 первой роты нанесли памятную надпись «Имени ст. лейтенанта Бородина».

Нам достался первый отсек и самый неудобный кубрик. Это было вполне объяснимой закономерностью. Дело в том, что само существование в девятой роте имело одну редкую особенность. Здесь в расположении одной казармы и одного учебного подразделения бок о бок жили курсанты всех четырех курсов. Иными словами, в постоянном общении жили и те, кто в армии пробыл несколько месяцев, и те, кто прослужил, в отдельных случаях, уже более пяти лет.


Курсант Бородин


Таким образом, мы жили, служили, общались без малейших проявлений «дедовщины». Более того, старшие помогали и при необходимости заступались за младшие курсы. Сложилось негласное правило: третий курс опекал первый, а выпускной – тех, кто уже был на втором году учебы.

Однако это не означало, что всем все доставалось поровну. Отнюдь. Каждый знал свое место. Дежурный по роте, как правило, назначался с третьего курса, иногда с четвертого. После Нового года четвертый курс переставал ходить в наряды вовсе.

Дневальными заступали тоже особым порядком – один со второго курса и два с первого. Здесь тоже были свои тонкости. Дневальный второкурсник отвечал за уборку ленинской комнаты, класса ТСП и лестницы до второго этажа. Больших трудов это не стоило, но вот только лестница доставляла некоторые неудобства своими размерами, чем и обуславливалось вышеупомянутое неудовольствие.

За первым курсом оставался санузел, курилка и центральный проход («ЦП»). При этом первокурсника старший товарищ никогда не припахивал на своем объекте. Часы «на тумбочке» делились поровну на всех. Когда роты выдвигалась на прием пищи, «на тумбочку» становился старший курс из дневальных, потому что затем он получал привилегию идти на прием пищи вне строя и пребывать там сколько душе угодно, разумеется, в разумных пределах времени.

Примерно такие пропорции соблюдались в общей дисциплине, а точнее, в ее нарушениях, то же касалось и ношения формы одежды. Любой «залет» первокурсника нещадно карался третьим курсом во внутреннем наряде. Четвертый курс, как правило, снисходительно ворчал что-то вроде «молодежь оборзела», но до реальных репрессий, руководствуясь известным правилом «солдат ребенка не обидит», не опускался. Им было уже наплевать.

Бывали, правда, исключения, когда в наряд командир роты назначал дневальным курсанта третьего курса. В этом случае последний просто ничего не делал, и дежурному приходилось на соответствующий объект отправлять первокурсника.

К третьему курсу обычно мы обращались за помощью по китайскому языку, и парни охотно помогали. Витя Мертвищев, Гриша Иванов, курсант, китаец по национальности, Сарди Лоянов всегда охотно приходили на помощь. Николай Губанов делился своими знаниями по выживанию – он был фанат этого дела. Особую популярность тогда имела книга Воловича «Человек в экстремальных условиях природной среды». Она была едва ли не у каждого курсанта девятой роты.

Григорий Иванов по выпуску в 1978 году попал командиром группы в 4-ю роту 2-го отряда 15-й бригады специального назначения Туркестанского военного округа в город Чирчик, в последующем – «Мекку» афганского спецназа. При развертывании на кадрах 15 ОБрСпН 459 ОРСпН для комплекта разведки 40 ОА в ДРА Григорий был утвержден на должность командира 1-й группы 459-й роты. Успешно отработав в Афганистане, кавалер ордена Красная Звезда ст. л-т Иванов Г. О. вернулся в Чирчик и был назначен на должность командира 5-й учебной роты 15-й бригады.


Многих других курсантов, фамилии которых ушли из памяти, – всех их я теперь вспоминаю с теплом и уважением.

Помогали они не только в учебе. Неуставные хитрости мы узнавали тоже от них. Например, как ушивать форму, чтобы было незаметно, что она переделана, как подделывать увольнительные и многое другое, что никак не вписывалось ни в один армейский устав.

Впрочем, я отвлекся. Этим же вечером на поверке нам объявили новые составы отделений, а по сути, определили, кто какой язык будет изучать. Первое – английский, второе – немецкий, третье – французский и четвертое – китайский. Если смотреть еще глубже, была определена судьба каждого из нас. Изучаемый язык напрямую влиял на дальнейшее распределение после выпуска из училища.

Тут выяснилось, что тот курсант, с которым у меня случился конфликт, оказался командиром нашего, китайского, отделения. Звали его Александр Зайков. Кроме нас в «китайцы» были записаны еще шесть человек: это добродушный Сергей Федосенко, спортивный Костя Кожмяков, трудолюбивый Сергей Макаров, Коля Старченко, Саня Шиков и Боря Максимов. Забегая вперед, скажу, что все мы дошли до финиша и получили лейтенантские погоны. Отчислен никто не был.

Я, закончивший английскую спецшколу и довольно успешно сдавший английский язык, был очень удивлен тем, что был распределен в четвертое, китайское, отделение. Преподаватель китайского языка капитан Малеева предложила перевести меня в английское отделение, но я, уже сдружившись с однокашниками, наотрез отказался, тем самым выбрав свою судьбу.

Мой жизненный путь, как выяснилось впоследствии, оказался хоть и нелегким, но гораздо более спокойным, чем для некоторых моих однокашников.

1.Директива ГШ ВС СССР № Орг/11/125674 от 28.06.1968 г.
2.ЦАМО. Ф. 60066, Оп. 717443с. Дело 2. Лист 1.; Приказ МО СССР № 0876 от 26.07.1967 г.; Приказ МО СССР № 213 от 29.08.1968 г.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
10 fevral 2017
Yazılma tarixi:
2016
Həcm:
311 səh. 52 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-906880-73-4
Müəllif hüququ sahibi:
Алисторус
Yükləmə formatı: