Kitabı oxu: «От прокурора до «контрреволюционера»»

Издательский дом «Городец» благодарит за оказанную помощь в выходе издания независимую частную российскую производственную компанию «Праймлайн» (www.prime-l.ru)

ПРАЙМЛАЙН: КОМПЛЕКСНЫЕ ЕРС-ПРОЕКТЫ

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Гальченко А.И., 2022

© Издательский Дом «Городец» – оригинал-макет, 2022

* * *

Автор выражает признательность сотрудникам прокуратур Архангельской, Костромской, Липецкой, Магаданской, Мурманской, Нижегородской, Новгородской, Пензенской, Рязанской, Саратовской, Ульяновской областей, Республик Алтай, Коми, Саха (Якутия) и Северная Осетия – Алания за оказанное содействие в сборе архивных материалов.

Отдельная благодарность старшему прокурору второго отдела управления по надзору за уголовно-процессуальной и оперативно-розыскной деятельностью прокуратуры Нижегородской области Тимониной Алевтине Алексеевне за выполнение размещенных в монографии портретов работников советской прокуратуры.

Вступительное слово

Представляемая на суд читателей монография Андрея Игоревича Гальченко заслуживает внимания по нескольким причинам.

Это книга исторической памяти, в которой предпринята впечатляющая попытка обобщения теоретических взглядов о сталинском периоде российской государственности, о том, что на самом деле стояло за укреплением социалистической законности. Это история в лицах, в которой воспоминание о жизни конкретного человека есть не только непосредственное свидетельство о прошлом, но и отражение социально-политического контекста сталинской эпохи.

Обращение к фактам исторического прошлого очень ценно для нас. Какими бы они ни были, «стереть» историю нельзя, да и не нужно, ведь история не прощает забвения своих уроков – для тех народов, кто это делает, она преподносит новые.

Сталинская эпоха была великой по масштабам событий и мероприятий. Глобальная индустриализация страны, модернизация тяжелой промышленности, прежде всего оборонной, увеличение экспорта зерна, беспрецедентная по своим масштабам ликвидация неграмотности населения, повышение качества образования, мощное развитие науки и техники и, наконец, сокрушительная победа Советского Союза над нацизмом – все это неоспоримые достижения сталинской политики. Советских руководителей можно упрекнуть во многом, но не в отсутствии стремления вывести страну на уровень мировых держав.

Однако если говорить о том, как в настоящее время оценивается Сталин руководством страны и многими нашими соотечественниками, то вывод очевиден – Сталин совершил массу преступлений против своего народа. И несмотря на то, что он много работал, несмотря на то, что под его руководством страна добивалась крупных успехов, то, что было сделано в отношении собственного народа, не может быть прощено и забыто.

Монография «От прокурора до “контрреволюционера”» – это авторское осмысление сталинской политики через портреты людей, которых нельзя даже назвать в традиционном смысле историческими личностями. Но это еще и предупреждение. Предупреждение о том, что террор и диктатура, господство одной идеологии и монополия партии на власть – все это на деле превращает государство в молох, уничтожающий своих граждан, не щадя даже тех, кто верно служит этому государству и стоит на страже его законов.

Автор не одинок в своей попытке. Многие писатели (А. Солженицын, В. Шаламов, Л. Чуковская и др.) на страницах своих произведений рассказывали о преступлениях сталинского режима против собственного народа, иллюстрируя ужасы массовых репрессий зарисовками из жизни обычных людей. А. Гальченко же удалось на исторических примерах донести до читателя всю правду о жизни тех людей, кто в период сталинизма избрал для себя путь преданного служения закону, был честен на этом пути перед собой, перед людьми, перед государством, но оказался вне закона, в одночасье превратившись из обвинителей в обвиняемых. Важной задачей для автора было не просто показать реалии сталинского периода, а объяснить этот «юридический» парадокс.

В 30-е годы прошлого столетия в Советском Союзе резко возросла роль карательно-репрессивного аппарата, в первую очередь НКВД. На этом фоне невероятные масштабы приобрел культ личности Сталина, усердно раздуваемый его ближайшим окружением. Не только активное неприятие партийной власти и строительства социализма (крестьянские восстания, посягательства на представителей власти и активистов коммунистической партии), но и любое мнение, не звучавшее в унисон с культом личности верховного правителя, рассматривалось как контрреволюционное преступление. Большую часть политической преступности составляли мнимые «преступления», это была расправа с призрачными политическими противниками путем фабрикования органами ОГПУ, НКВД фальшивых уголовных дел. Не без участия органов прокуратуры многие из этих дел были доведены до «логического завершения» – заключения в колонии и лагеря, расстрела…

Автор показал ту историческую реальность, о которой редко говорят, – как прокуроры, будучи участниками этого тоталитарного правосудия, порой сами попадали в его жернова. В каждом очерке (а их в монографии 62!) о трагической судьбе прокуроров подробно описаны все обстоятельства сфабрикованных в отношении них уголовных дел по печально известной статье 58 УК РСФСР.

Но не только о правовой составляющей сталинских репрессий пишет автор. Он напомнил читателю еще об одном важном вопросе. Это вопрос человеческого и, в определенной мере, философского плана: что есть высшая ценность государственности – сила государства, его экономическая мощь или человек? Может ли власть, запятнавшая себя жестокостью и бесчеловечием, снискать оправдания высокими достижениями? Этическая парадигма Ф. Достоевского и Л. Толстого дает безапелляционно отрицательный ответ на этот вопрос; Н. Макиавелли, Т. Гоббс, Б. Паскаль, напротив, известны как апологеты политической теории консеквенциализма. Эта проблема, связанная с феноменом власти, – одна из пульсирующих «болевых» точек, точек противостояния между полярными этическими концепциями.

Читатель неизбежно погружается в подобные размышления, когда знакомится с жизнеописанием репрессированных прокуроров, ведь автор не ограничился вопросом уголовного преследования жертв политических репрессий, а показал их профессиональный путь, приоткрыл дверь в личное пространство – детство, семью, быт, увлечения. На страницах своей монографии автор вдохнул жизнь в сухие архивные данные, «очеловечил» образы.

Такая литература, безусловно, нужна. Современная эпоха, отмеченная драматическими социальными и политическими событиями, заставляет вновь осмыслить сталинское прошлое, поскольку это была эпоха, когда страна не раз стояла, колеблясь над бездной, эпоха выведенных из идеологического равновесия и столкнувшихся миров. Углубление в историю помогает шире познать и раскрыть суть животрепещущих проблем современности. Сегодня, как может быть, никогда ранее, с беспощадной определенностью, «по-достоевски», стоит перед всем человечеством проблема совести, выбирающей между будущей гармонией мира и слезинкой ребенка…

Ректор Университета прокуратуры Российской Федерации, доктор юридических наук, профессор, профессор РАН, Почетный работник прокуратуры РФ, государственный советник юстиции 2 класса

Оксана Сергеевна Капинус

5 апреля 2022 г.

 
Неоценимы давние события
Мерилами сегодняшней системы:
Другими были общество, развитие,
Мышление, условия, проблемы…
 

Введение

Сразу после Октябрьской революции 1917 г. в России были упразднены ранее существовавшие судебные учреждения, институты судебных следователей, прокурорского надзора, присяжной и частной адвокатуры¹. Начались политические репрессии, жертвами которых становились бывшие работники государственных органов царской России, предприниматели, помещики, священники и лица, выражавшие несогласие с новой властью большевиков.

Во главу угла ставились не законы, а «революционная совесть» и «революционное правосознание». Все то, что было направлено против «новой власти рабочих и крестьян», называлось контрреволюционным.

Слово «контрреволюция» является составным и образовалось от латинских слов “contra”, т. е. «против», и “revolutio” – «переворот».

Толковый словарь живого великорусского языка В. Д. Даля определял контрреволюцию как «противовосстание, возмущение в пользу прежнего порядка, бывшего до переворота»².

В Советском Союзе под контрреволюцией понималась борьба свергнутого или свергаемого социальной революцией класса, направленная на реставрацию или сохранение отжившего общественного и государственного строя³.

Задачи по борьбе с этой угрозой для новой советской власти, а также ведение предварительного расследования и предание контрреволюционеров и саботажников суду революционного трибунала были возложены на специально организованную в декабре 1917 г. Всероссийскую чрезвычайную комиссию для борьбы с контрреволюцией и саботажем (ВЧК).

В дальнейшем в результате переформирования государственных органов данные вопросы относились к ведению Государственного политического управления (ГПУ) при НКВД РСФСР, Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) при СНК СССР, Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) СССР, Наркомата государственной безопасности (НКГБ) СССР, Министерства государственной безопасности (МГБ) СССР, Министерства внутренних дел (МВД) СССР, Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете министров СССР.

Особенная часть Уголовных кодексов (УК) РСФСР, первый из которых принят в 1922 г.⁴, начиналась именно с перечня контрреволюционных преступлений. Это свидетельствовало о том, что руководство страны расценивало их как наиболее опасные для государства и советской власти.

Постановлением ЦИК СССР от 25 февраля 1927 г. утверждено для включения в уголовные кодексы союзных республик Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления)⁵, согласно которому под контрреволюционным преступлением стало пониматься всякое действие, направленное:

– к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими на основании Конституции СССР и конституций союзных республик рабоче-крестьянских правительств СССР, союзных и автономных республик;

– к подрыву или ослаблению внешней безопасности СССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.

Такие же действия признавались контрреволюционными и тогда, когда «они были направлены на всякое другое государство трудящихся, хотя бы и не входящее в СССР».

А. П. Апсит «Корабль контр-революции разбивается об советския твердыни». 1918

Прокуратура принимала активное участие в подготовке указанного Положения путем участия в разгоревшейся дискуссии по поводу проекта и дачи на него заключений⁶.

Предусмотренные уголовным законодательством виды контрреволюционных деяний с течением времени претерпевали изменения, и к 1934 г. в УК РСФСР насчитывалось семнадцать статей о контрреволюционных преступлениях. Несмотря на то что контрреволюционные преступления предусматривались несколькими статьями (с 58-1а до 58.14), все они в обиходе именовались как «58-я статья». Осужденные по данным статьям назывались «политическими», в отличие от других категорий преступников («уголовников», «бытовиков»).

К подстрекателям и пособникам применялись меры социальной защиты судебно-исправительного характера (т. е. меры наказания) одинаково с исполнителями (статья 17 УК РСФСР).

Ответственности подлежали даже невиновные ни в каких запрещенных законами действий или бездействии лица, а именно совершеннолетние члены семьи изменника родины, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления. Эти лица лишались избирательных прав и ссылались в отдаленные районы Сибири на пять лет (часть вторая статьи 58-1в).

Кроме того, отсутствие в Уголовном кодексе прямых указаний на те или иные деяния не являлось гарантией не привлечения к уголовной ответственности, поскольку наказания могли применяться согласно статьям Уголовного кодекса, предусматривавшим наиболее сходные по важности и роду преступления.

В Законе СССР от 25 декабря 1958 г. «Об уголовной ответственности за государственные преступления»⁷ вместо понятия «контрреволюционные преступления» стало говориться об особо опасных государственных преступлениях. Тем не менее понятие контрреволюционного преступления в уголовном законодательстве сохранялось до 1961 г., т. е. до введения в действие нового Уголовного кодекса РСФСР.

Политические репрессии осуществлялись на протяжении всей истории существования советского строя, однако с момента прихода к власти большевиков до начала 1950-х годов репрессии носили массовый характер, причем их пик пришелся на 1937–1938 гг., вошедшие в историю как годы «большого террора». По надуманным основаниям карательному воздействию были подвергнуты миллионы ни в чем не повинных граждан, признававшихся социально опасными для государства или политического строя по классовым, социальным, национальным, религиозным или иным признакам.

Последняя действовавшая редакция Главы I «Контрреволюционные преступления» УК РСФСР

К так называемым контрреволюционерам по политическим мотивам применялись не только лишение жизни или свободы, но и меры принуждения в виде помещения на принудительное лечение в психиатрические лечебные учреждения, выдворения из страны и лишения гражданства, выселения из мест проживания, направления в ссылку, высылку и на спецпоселение, привлечения к принудительному труду в условиях ограничения свободы, а также иное лишение или ограничение прав и свобод.

Такие меры осуществлялись по решениям судов и других органов, наделенных судебными функциями, либо в административном порядке органами исполнительной власти, должностными лицами и общественными организациями или их органами, наделенными административными полномочиями.

Репрессивных кампаний было немало, но, пожалуй, самым масштабным и жестоким стал совершенно секретный Оперативный приказ НКВД СССР от 30 июля 1937 г. № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов»⁸.

Его издание мотивировалось тем, что согласно материалам следствия по делам антисоветских формирований в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей, ссылки и трудовых поселков. Осело много, в прошлом репрессированных церковников и сектантов, бывших активных участников антисоветских вооруженных выступлений. Остались почти нетронутыми в деревне значительные кадры антисоветских политических партий, а также кадры бывших активных участников бандитских восстаний, белых, карателей, репатриантов и т. п. Часть перечисленных элементов, уйдя из деревни в города, проникла на предприятия промышленности, транспорт и на строительство. Кроме того, в деревне и городе гнездились значительные кадры уголовных преступников, отбывавших наказание, бежавших из мест заключения и скрывавшихся от репрессий. Недостаточность борьбы с этими уголовными контингентами создала для них условия безнаказанности, способствовавшие их преступной деятельности. Все эти антисоветские элементы являлись главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений как в колхозах и совхозах, так и на транспорте, и в некоторых областях промышленности.

Перед органами государственной безопасности ставилась задача самым беспощадным образом разгромить эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства.

К контингентам, подлежавшим репрессиям, относились:

1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжавшие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудовых поселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые вели антисоветскую деятельность.

3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность.

4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, муссаватисты, иттихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандпособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжавшие вести активную антисоветскую деятельность.

5. Изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований.

6. Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, содержавшихся в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжавших вести там активную антисоветскую, подрывную работу.

7. Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведшие преступную деятельность и связанные с преступной средой.

8. Уголовные элементы, находившиеся в лагерях и трудовых поселках и ведшие в них преступную деятельность.

Репрессируемые разбивались на две категории:

а) к первой – относились все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов; они в первую очередь подлежали немедленному аресту и по рассмотрению их дел на тройках – расстрелу;

б) ко второй – причислялись все остальные менее активные, но все же враждебные элементы; они подлежали аресту и заключению в лагеря на срок от восьми до десяти лет, а наиболее злостные и социально опасные из них – заключению на те же сроки в тюрьмы по определению тройки.

Были утверждены ориентировочные цифры подлежавших репрессиям лиц по всем республикам, краям и областям. В случаях, когда обстановка требовала увеличения этих цифр, наркомы республиканских НКВД, начальники краевых и областных управлений НКВД обязывались представлять наркому соответствующие мотивированные ходатайства.

Доведенные лимиты на репрессивные меры однозначно свидетельствовали об отсутствии их связи с реальными «враждебными элементами» и «зачинщиками преступлений». Действительность не имела значения. Задача состояла в массовых расстрелах, которые посеют страх и сами по себе заставят подчиниться и замолкнуть всех⁹.

Семьи приговоренных по первой и второй категориям, как правило, не должны были репрессироваться. Исключение составляли:

а) семьи, члены которых были способны к активным антисоветским действиям – члены такой семьи с особого решения тройки подлежали водворению в лагеря или трудовые поселки;

б) семьи лиц, репрессированных по первой категории, проживавших в пограничной полосе – подлежали переселению за пределы пограничной полосы внутри республик, краев и областей;

в) семьи репрессированных по первой категории, проживавших в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Баку, Ростове-на-Дону, Таганроге и в районах Сочи, Гагры и Сухуми, – подлежали выселению из этих пунктов в другие области по их выбору, за исключением пограничных районов.

Однако все семьи репрессированных лиц брались на учет, и за ними устанавливалось систематическое наблюдение.

По всей территории страны создавались оперативные группы сотрудников НКВД, с приданными им по необходимости войсковыми и милицейскими подразделениями. На начальников групп возлагалось руководство учетом и выявлением подлежавших репрессированию, руководство следствием, утверждение обвинительных заключений и приведение приговоров троек в исполнение.

На репрессированных следовало собирать подробные установочные данные и компрометирующие материалы. На основании последних составлялись списки на арест, которые подписывались начальником оперативной группы и утверждались наркомом внутренних дел, начальником управления или областного отдела НКВД.

Каждый арест оформлялся ордером. При аресте производился тщательный обыск, в ходе которого обязательно изымалось: оружие, боеприпасы, военное снаряжение, взрывчатые вещества, отравляющие и ядовитые вещества, контрреволюционная литература, драгоценные металлы в монете, слитках и изделиях, иностранная валюта, множительные приборы и переписка. Все изъятое заносилось в протокол обыска.

На арестованного или группу арестованных заводилось следственное дело. Следствие требовалось проводить ускоренно и в упрощенном порядке, при этом должны были быть выявлены все преступные связи арестованного.

К делу приобщались: ордер на арест, протокол обыска, материалы, изъятые при обыске, личные документы, анкета арестованного, агентурно-учетный материал, протокол допроса и краткое обвинительное заключение. По окончании следствия дело подлежало направлению на рассмотрение тройки.

Приведенным Оперативным приказом НКВД СССР от 30 июля 1937 г. № 00447 утверждался персональный состав республиканских, краевых и областных троек, во многие из которых входили соответствующие прокуроры. Но даже там, где прокурор не входил в состав тройки, он мог присутствовать на ее заседаниях.

Заседания троек протоколировалось. Протоколы направлялись начальнику оперативной группы для приведения приговоров в исполнение. К следственным делам приобщались выписки из протоколов в отношении каждого осужденного.

Основанием для приведения приговора в исполнение являлись заверенная выписка из протокола заседания тройки с изложением приговора в отношении каждого осужденного и специальное предписание за подписью председателя тройки лицу, приводившему приговор в исполнение. Время и место приведения приговора по первой категории в исполнение сохранялось в тайне. Документы об исполнении приговора должны были приобщаться в отдельном конверте к следственному делу. Направление в лагеря лиц, осужденных по второй категории, производилось на основании нарядов, сообщаемых ГУЛАГ НКВД СССР.

* * *

Советская прокуратура учреждена в 1922 г., и ее функциями определены:

– осуществление надзора от имени государства за законностью действий всех органов власти, хозяйственных учреждений, общественных, частных организаций и лиц путем возбуждения уголовного преследования против виновных и опротестования нарушающих законов постановлений;

– непосредственное наблюдение за деятельностью следственных органов дознания в области раскрытия преступлений, а также за деятельностью органов государственного политического управления;

– поддержание обвинения на суде;

– наблюдение за правильностью содержания заключенных под стражей.

Несмотря на многие трудности, обусловленные разрухой и голодом, отсутствием в стране необходимых специалистов и крайне низким образовательным уровнем лиц, наделенных властными полномочиями, работники прокуратуры, сами имевшие, как правило, низшее образование, старались добросовестно осуществлять возложенные на них обязанности, противостоять различного рода нарушениям.

От губернских и областных прокуроров РСФСР требовалось «поставить своей основной задачей… такое повседневное направление работы прокуратуры, чтобы каждый трудящийся страны знал и понял, что именно в лице прокурора он всегда имеет своего первого и самого близкого защитника и охранителя его интересов»¹⁰.

Следует отметить, что в силу существенных изменений уровня развития общества и государства, правовых и культурных норм нельзя рассматривать с позиций современных реалий былое состояние законности, а также подходы к обеспечению частных и государственных интересов в стране.

Как отмечал в 1934 г. Нарком юстиции РСФСР Н. В. Крыленко, содержание «социалистической законности» включало три основных элемента: «борьба с классовым врагом, принуждение к исполнению советских законов тех, кто позволяет себе нарушать их; гарантирование каждому трудящемуся возможности приложить свой труд в пределах, которые ему дает советский закон»¹¹.

В работе по защите прав граждан прокуроры были вынуждены учитывать классовый подход, уделяя основное внимание малоимущим крестьянам и рабочим. Активная же защита зажиточных лиц, например, «кулаков», могла привести к обвинению самих прокуроров в антисоветской деятельности, направленной против завоеваний революции.

Кроме того, прокуратура как часть государственного механизма постепенно (с предоставлением соответствующих полномочий) была втянута в осуществление массовых политических репрессий, в том числе путем санкционирования арестов и утверждения обвинительных заключений по делам о контрреволюционных преступлениях, самостоятельного расследования некоторых дел данной категории, а также поддержания обвинения в суде, участия в вынесении приговоров во внесудебном порядке и т. д. Руководители прокуратур СССР и РСФСР вносили отдельные предложения об изменении правовых норм, касавшихся вопросов осуществления репрессий и прокурорского надзора за деятельностью органов государственной безопасности, а также давали разъяснения в виде директивных указаний о порядке применения законодательства.

Введенным в 1922 г. Уголовно-процессуальным кодексом (УПК) РСФСР¹², а также переработанным и утвержденным в 1923 г. новым Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР¹³ (с последующими внесенными в него изменениями; утратил силу в 1961 г.) определялся порядок производства по уголовным делам, а также регламентировались полномочия прокурора в уголовно-процессуальной сфере.

Общий надзор за производством дознания изначально возлагался на прокуратуру, которая имела право знакомиться со всеми материалами дознания в любой момент и по любому делу, давать указания органам дознания и предлагать им произвести те или иные действия. Жалобы на действия органов дознания разрешались прокурором.

В 1924 г. указанные положения изменились¹⁴. Несмотря на то что по-прежнему декларировался общий надзор прокурора за действиями органов дознания, надзор за производством дознания по каждому отдельному делу со всеми полномочиями, ранее принадлежавшими прокуратуре, передан следователю, в участке которого состоял орган дознания. При этом отмечалось, что порядок и наблюдение за дознаниями, производимыми органами ОГПУ, регулировались особым положением.

Согласно ст. 59 Положения о судоустройстве РСФСР 1926 г. на прокуратуру возлагалось лишь «общее наблюдение за деятельностью органов дознания в области розыска и производства дознания». Фактический надзор за деятельностью органов дознания возвращен прокуратуре лишь Положением о прокурорском надзоре в СССР, утвержденным Указом Президиума Верховного совета СССР от 24 мая 1955 г.¹⁵

В соответствии с уголовно-процессуальным законодательством с 1922 г. надзор за производством предварительного следствия осуществлялся прокурором, который знакомился с актами предварительного следствия и был вправе давать обязательные для следователя указания.

Заинтересованные лица жалобы на действия следователя, нарушавшие или стеснявшие их права, были вправе приносить суду и прокурору. Однако прокурору приносились жалобы только на медленность производства, несоблюдение сроков предъявления обвинения, принятие мер пресечения и незаконные действия следователя.

Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР 1923 г. исключил право принесения жалоб в суд, при этом прокурору теперь могли приносить любые жалобы на действия следователя, нарушавшие или стеснявшие права заинтересованных лиц.

Срок на принесение жалобы ограничивался семью сутками, считая с того дня, когда жалобщику сделалось известным обжалуемое действие следователя. Вместе с тем не ограничивалась сроками подача жалоб на избрание меры пресечения, на медленность действий и незаконные действия следователя.

Рассмотрение прокурором жалобы должно было занимать не более трех суток. Он мог потребовать от следователя объяснения, если таковые не были представлены ранее, а также истребовать для изучения дело. Вынесенное прокурором по жалобе определение объявлялось жалобщику и немедленно приводилось в исполнение. В случае несогласия следователя или жалобщика с постановлением прокурора последнее могло быть обжаловано в суд.

В 1928 г. в полное подчинение прокуратуры перешел следственный аппарат, образованный в 1922 г. в составе наркомата юстиции, и органы прокуратуры получили полномочия по расследованию уголовных дел. Более того, с 1929 г. согласно уголовно-процессуальному законодательству прокурор сам наделялся правом принять на себя как производство отдельных следственных действий, так и расследование по любому делу.

На практике доля расследованных органами прокуратуры уголовных дел о контрреволюционных преступлениях была невелика, поскольку это относилось к основной компетенции органов госбезопасности, деятельность которых носила секретный характер.

Вплоть до начала 1950-х годов законы в стране подменялись многочисленными закрытыми для общества государственными и ведомственными секретными нормативными актами. В частности, законодатель, т. е. ВЦИК, считал необходимым регулировать деятельность органов государственной безопасности по борьбе с контрреволюционными преступлениями и осуществление прокурорского надзора за данными органами специальными секретными документами.

Согласно не подлежавшей оглашению части Декрета ВЦИК от 16 октября 1922 г. «О дополнении к постановлениям “о Государственном Политическом Управлении” и “об административной высылке”»¹⁶ функция прокурорского надзора по наблюдению за следствием и дознанием по политическим делам (т. е. по всем делам о контрреволюционных преступлениях) и делам о военном шпионаже ограничивалась исключительно наблюдением за точным соблюдением органами ГПУ положений Декрета ВЦИК от 6 февраля 1922 г. о порядке производства обысков, выемок и арестов¹⁷.

Между тем некоторые положения Декрета от 6 февраля противоречили введенному с 1 августа 1922 г. Уголовно-процессуальному кодексу РСФСР. В частности, в отношении лиц, застигнутых на месте преступления, Государственному политическому управлению и политическим отделам обыски и выемки разрешалось производить без специального постановления, тогда как Уголовно-процессуальным кодексом такого не допускалось. По делам обо всех остальных преступлениях, которые расследовались органами ГПУ, подтверждалась возможность осуществления прокурорского надзора, но с некоторыми особенностями.

Несмотря на положения УПК о немедленном направлении прокурору копии постановления о начале производства следствия, органам ГПУ позволялось сообщить прокурору о возбужденном ими деле в течение двух недель. Вопреки требованиям уголовно-процессуального законодательства органы ГПУ освобождались от обязанности представлять подлежавшие прекращению дела по недостаточности улик или отсутствию состава преступления в суд и к прокурорскому надзору для утверждения.

Дела же о должностных преступлениях, совершенных сотрудниками ГПУ, сосредотачивались исключительно в этих органах. Коллегии ГПУ предоставлялось исключительное право вынесения внесудебных приговоров по делам о таких преступлениях с ведома народного комиссара юстиции. По этим делам, в том числе при разрешении вопросов о мере наказания, обязательно участвовал прокурор республики или его помощник, имевший «в случае несогласия право передачи всего вопроса на разрешение Президиума ВЦИК».

Для наблюдения за деятельностью ГПУ прокурор республики назначал своего специального помощника, а на местах – специальных помощников губернских прокуроров со стажем не менее трех лет политической работы. Сношения органов прокуратуры с ГПУ имели место исключительно через начальников органов ГПУ.

В развитие вышеуказанного Декрета ВЦИК от 16 октября 1922 г. принята секретная Инструкция губернским, военным и военно-транспортным прокурорам по наблюдению за органами ГПУ, подписанная Наркомом юстиции РСФСР и заместителем Председателя ГПУ 1 ноября 1922 г.¹⁸, а также издан секретный приказ ГПУ от 31 августа 1923 г. № 363/С «О прокурорском надзоре и его взаимоотношениях с органами ГПУ»¹⁹ за подписями заместителя Председателя ГПУ и помощника прокурора республики. Вмешательство прокуратуры в розыскную и оперативную работу ГПУ являлось недопустимым, однако в случае обнаружения наличия в действиях сотрудников ГПУ состава уголовно-наказуемого деяния прокуратуре следовало возбуждать уголовное преследование.

Приведенными документами путем подмены норм уголовно-процессуального законодательства регламентировались вопросы «осуществления прокурорским надзором наблюдения за деятельностью» органов ГПУ, а также особенности производства данными органами расследования дел о контрреволюционных и некоторых других преступлениях.

По делам ГПУ в прокуратуре заводились наблюдательные производства. Прокурорские работники следили как за своевременным, без малейшего запоздания, поступлением материала для наблюдательного производства, так и за их соответствием требованиям УПК. Прокурор или его помощник, ведущий надзором за органами ГПУ, имели право ознакомления со всеми находившимися в производстве данных органов уголовных дел. Однако «в особо важных случаях» начальник органа ГПУ мог требовать, чтобы ознакомление с делом производилось не помощником прокурора, а непосредственно самим прокурором. При неподчинении органа ГПУ законному постановлению прокурора или при недостижении между ними соглашения предусматривалось, что последний должен был составить протокол и с мотивированным постановлением представить прокурору республики «на распоряжение».

Тем не менее прямо закреплялось, что по делам о контрреволюционных преступлениях и военном шпионаже «прокурор ограничивается исключительно формальным наблюдением за правильностью ведения следствия». Он лишь был обязан «проверить и устранить неправильности» при поступлении к нему жалоб, однако последние мог разрешать только совместно с начальником соответствующего отдела ГПУ.

В изъятие из положений УПК, в соответствии с которыми органы ГПУ относились к органам дознания, по делам о контрреволюционных преступлениях и военном шпионаже они признавались органами следствия. По этим категориям дел «по соображениям розыскного характера» в постановлении о предъявлении обвинения достаточно было указать лишь вмененную статью Уголовного кодекса. Тем самым допускалось отступление от требований Уголовно-процессуального кодекса, регламентировавшего порядок составления постановления о привлечении лица в качестве обвиняемого, в том числе обязательного указания известных следователю времени, места и других обстоятельств совершения преступления, а также оснований привлечения.

О всяком произведенном органами ГПУ аресте уведомление прокурору подлежало направлению в четырнадцати суточный срок. Прокурор или его помощник, ведавший надзором за органами ГПУ, обязывался не реже одного раза в месяц проверять правильность содержания лиц во всех без исключения местах предварительного заключения, находившихся при органах ГПУ. При обнаружении арестованного, содержавшегося более 14 дней без предъявления обвинения, прокурорам предписывалось предложить органам ГПУ немедленно предъявить таковое, а в случае неисполнения в течение суток – освободить лицо. Обязанность по освобождению возлагалась на прокурора и в случае истечения двухмесячного срока со дня ареста, если органами ГПУ не было испрошено разрешение ВЦИК на дальнейшее содержание под стражей. Предполагалось, что такое разрешение должно было быть получено к моменту истечения трехмесячного срока.

Органам ГПУ также указывалось возбуждать через ГПУ перед президиумом ВЦИК ходатайства о продлении срока следствия, как и содержания под стражей, по делам о контрреволюционных преступлениях и военном шпионаже.

Согласно же действовавшим в то время положениям УПК предварительное следствие должно было быть закончено в течение двух месяцев со дня объявления подозреваемому лицу постановления о привлечении его в качестве обвиняемого. При невозможности закончить следствие в двухмесячный срок предусматривалось только сообщение прокурору о причинах, задерживавших окончание следствия.

В соответствии с внесенными в 1929 г. в УПК изменениями предварительное расследование по делам о контрреволюционных преступлениях должно было оканчиваться в двухмесячный срок с начала расследования. Продление допускалось лишь на срок не свыше одного месяца с разрешения краевого (областного) прокурора по его мотивированному постановлению. Право дальнейшего продления срока принадлежало прокурору республики.

Исключительным случаем была введенная в 1934 г. в УПК норма о необходимости завершения следствия по делам о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти в срок не более десяти дней.

Сроки содержания под стражей по делам о контрреволюционных преступлениях Уголовно-процессуальным кодексом не оговаривались, поскольку заключение под стражу в качестве меры пресечения могло быть применено по мотивам одной лишь социальной опасности данных преступлений. С 1923 г. только в тех случаях, когда заключение под стражу избиралось исключительно в виду опасения, что обвиняемый, находясь на свободе, будет препятствовать раскрытию истины, содержание обвиняемого под стражей не могло продолжаться более двух месяцев. В особо сложных делах этот срок с разрешения прокурора, наблюдавшего за следствием, разрешалось продлевать на один месяц.

В отношении прокуроров, а также ряда других категорий лиц предусматривался особый порядок арестов. В соответствии со специальным Декретом ВЦИК, СНК РСФСР от 16 ноября 1922 г.²⁰ никакие органы власти не могли производить аресты прокуроров и их помощников, председателей и членов революционных трибуналов, председателей и членов президиума совета народных судей, а также народных судей и следователей без предварительного разрешения (в особо исключительных случаях – при условии одновременного извещения):

– прокурора республики – при аресте прокуроров, председателей трибуналов и советов народных судей;

– губернского прокурора – при аресте помощников прокурора, членов революционных трибуналов и президиума совета народных судей, а также народных судей и следователей.

Виновные в неисполнении этого Декрета подлежали привлечению к уголовной ответственности вплоть до применения высшей меры наказания.

Сотрудникам ГПУ (а позже ОГПУ) не нравилось внимание прокурорских работников к их деятельности, и они всячески добивались отстранения прокуратуры, действовавшей все более активно, от надзора за следствием в ОГПУ. В то же время прокуроры видели необходимость усиления прокурорского надзора за действиями органов госбезопасности.

В отчете о работе Прокуратуры по надзору за органами ОГПУ за 1931 г. отмечалось, что методы надзора прокуратуры за делами ОГПУ в течение последнего года были значительно изменены. Если раньше, следуя утвержденной 1 ноября 1922 г. НКЮ и ГПУ инструкции прокурорскому надзору по наблюдению за органами ОГПУ, прокуратура ограничивалась исключительно формальным наблюдением за производством следствия, то в течение последних лет надзор этот осуществлялся главным образом по существу. К тому же в силу массовости операций, произведенных органами ОГПУ в 1931 г., проверка прокуратурой дел по существу приобретала особо актуальное значение, так как массовость этих операций вела к недостаточно полному расследованию и упущениям по делам²¹.

В своей работе и в работе периферийных прокуроров Прокуратура при ОГПУ требовала:

а) проверки материалов в процессе предварительного следствия с тем, чтобы до окончания дела дать необходимые указания по отдельным делам;

б) недопущения случаев неосновательного привлечения к уголовной ответственности;

в) особо осторожного подхода к привлечению за контрреволюционные преступления середняков, бедняков и других социально-близких слоев с тем, чтобы исключить случаи неосновательного возбуждения преследований в отношении этих категорий и тем более осуждения их по недостаточно проверенным материалам;

г) осуществления особо тщательного контроля по делам, возбуждаемым в отношении членов ВКП(б) и инженерно-технического персонала;

д) надзора за соблюдением установленных законом сроков расследования и содержания подследственных под стражей, а также соблюдения порядка продления сроков;

е) особо тщательной проверки обвинительных заключений в смысле соответствия их следственным материалам перед постановкой законченных дел на внесудебное рассмотрение.

Благодаря секретной Инструкции ЦК ВКП(б), СНК СССР от 8 мая 1933 г. о прекращении применения массовых выселений и острых форм репрессий в деревне²² приняты меры к упорядочению арестов, которые могли быть производимы только органами прокуратуры, ОГПУ или начальником милиции. Воспрещалось производство арестов лицами, на то не уполномоченными по закону.

Дело в том, что сложилась ситуация, когда в отношении лиц, не имевших особого статуса, полномочия арестовывать на деле брали на себя все, кому так самим казалось целесообразным: председатели райисполкомов, районные и краевые уполномоченные, председатели сельсоветов, колхозов и колхозных объединений, секретари партийных ячеек и прочие.

Для производства ареста следователям требовалась предварительная санкция прокурора. Аресты, производимые начальниками милиции, должны были быть подтверждены или отменены районными уполномоченными ОГПУ или прокуратурой по принадлежности не позднее 48 часов после ареста.

Органам прокуратуры, ОГПУ и милиции запрещалось применять меры пресечения в виде заключения под стражу до суда за маловажные преступления. Таковая могла применяться только в отношении обвиняемого по делам о контрреволюции, терактах, вредительстве, бандитизме и грабеже, шпионаже, переходе границы и контрабанде, убийстве и тяжелых ранениях, крупных хищениях и растратах, профессиональной спекуляции, валютчиках, фальшивомонетчиках, злостном хулиганстве и профессиональных рецидивистах.

Установлено предварительное согласие прокурорского надзора по всем делам при производстве арестов органами ОГПУ, кроме дел о террористических актах, взрывах, поджогах, шпионаже и перебежчиках, политическом бандитизме и контрреволюционных антипартийных группировках.

Прокуратура СССР и ОГПУ обязывались обеспечить неуклонное исполнение Инструкции 1922 г. о порядке прокурорского контроля за производством арестов и содержанием под стражей лиц, арестованных ОГПУ.

В специальной директиве Прокуратуры СССР от 22 сентября 1933 г. указывалось, что критерием, по которому должна оцениваться работа прокуроров по надзору за Полномочными представителями (ПП) ОГПУ и ГПУ республик, являлось требование: «Ни одного случая политически неосновательного ареста и неосновательного привлечения»²³.

Однако уже 19 ноября 1933 г. в секретной докладной записке Прокуратуры СССР в ЦК ВКП(б)²⁴ отмечалось, что почти во всех краях, областях и республиках имели место неосновательные аресты, носившие далеко не единичный характер, и директива ЦК ВКП(б) о применении арестов лишь к активным врагам советской власти в полной мере в жизнь не проводилась как со стороны органов ОГПУ, так и прокуроров. В отдельных звеньях органов ОГПУ продолжалась практика работы по правилу «Сначала арестовать, а потом разобраться», а прокурорский аппарат на местах не всегда достаточно серьезно подходил к санкционированию арестов. Кроме того, были нередки производства арестов без санкции прокурорского надзора по тем категориям дел, по которым такая санкция обязательна, причем начальники некоторых подразделений ОГПУ скрывали от прокуратуры арестованных, заключая их не в арестные помещения, а в другие места. Аресты же применялись к лицам не только в связи с обвинением их в совершении преступлений, но и с целью добиться от них дачи компрометировавших иных лиц показаний.

Прокуроры по мере выявления освобождали незаконно содержавшихся под стражей лиц. Такие случаи исчислялись сотнями, однако принципиальность в этом вопросе прокурорские работники в силу различных причин проявляли не всегда.

В указанной докладной записке Прокуратуры СССР также говорилось о допускаемой органами ОГПУ волоките и что «при таких условиях сила удара и эффект его теряет то значение, которое он имел в момент возбуждения». Более половины следственных дел расследовалось в сроки свыше двух месяцев, и значительная часть дел тянулась с момента возбуждения до момента разрешения до пяти – шести месяцев. Удлинению расследования способствовал установленный еще Инструкцией от 1 ноября 1922 г. порядок, при котором возбуждение ходатайств перед Президиумом ЦИК СССР о продлении сроков следствия предоставлял такое право до получения ответа на эти ходатайства.

С учетом анализа ситуации Прокуратура СССР считала целесообразным изменение порядка продления сроков следствия и содержания под стражей арестованных по делам органов ОГПУ и предоставление права разрешать эти вопросы прокуратуре. Началось усиление работы прокуроров по надзору за органами ОГПУ и установление должностей специального прокурора по надзору за оперсекторами ОГПУ в каждом таком секторе.

В директивном письме заместителя Прокурора СССР от 21 июня 1934 г. № 11.57.80, направленном прокурорам союзных республик по результатам состоявшегося двумя месяцами ранее Всесоюзного совещания судебно-прокурорских работников²⁵, отмечался целый ряд «дефектов предварительного производства по уголовным делам». Бороться требовалось со следующим: чрезмерной длительностью расследования и содержания обвиняемых под стражей; игнорированием требований УПК о необходимости предъявления обвиняемым законченных следствием дел; составлением обвинительных заключений без изложения установленных обстоятельств преступлений и анализа собранных материалов, уличающих и оправдывающих обвиняемых, но с приведением общих рассуждений о политике советской власти, хозяйственных достижениях, борьбе классов и т. п.

Обращалось внимание и на нередкое привлечение граждан к уголовной ответственности «по весьма шатким основаниям», что «вызывает бесполезную трату времени и государственных средств, отрывает от работы граждан и создает для них ненужные стеснения, часто загромождает суд делами, не имеющими никакого значения, что в конечном итоге дискредитирует работу суда». В целях устранения подобных явлений предлагалось установить правило, что возбуждение уголовного дела и начало расследования могли бы иметь место лишь по мотивированному постановлению следственного органа, утвержденному прокурором.

Многие же органы НКВД (пришедшие на смену ОГПУ) не проявили желания руководствоваться данным правилом, ссылаясь на отсутствие подобных указаний по линии их ведомства. В связи с этим прокурор Средне-Волжского края в письме от 4 сентября 1934 г.²⁶ предложил Прокурору СССР поставить вопрос перед НКВД СССР об издании соответствующей директивы о порядке возбуждения уголовного преследования, а в дальнейшем такого рода директивы рассылать за подписями руководителей обоих ведомств.

Проблемы, возникавшие при расследовании дел, применении арестов и содержании лиц под стражей, постоянно находились в поле зрения органов прокуратуры.

Распоряжением по Прокуратуре СССР от 5 января 1935 г. № 10/36/0139, носившей секретный характер²⁷, все прокуроры были предупреждены, что за малейшие нарушения Инструкции ЦК ВКП(б), СНК СССР 1933 г. по упорядочению арестов «будут безоговорочно привлечены к судебной ответственности как лица, непосредственно допустившие нарушения, так и наблюдающие прокуроры».

Секретным Постановлением СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 17 июня 1935 г. № 213 «О порядке производства арестов»²⁸ устанавливалось, что впредь аресты по всем без исключения делам органы НКВД могли производить лишь с согласия соответствующего прокурора.

Разрешения на аресты в районе давались районным прокурором; в автономных республиках – прокурорами этих республик; в краях (областях) – краевыми (областными) прокурорами; по делам о преступлениях на железнодорожном и водном транспорте – участковыми прокурорами, дорожными прокурорами бассейнов по принадлежности; по делам, подсудным военным трибуналам, – прокурорами военных округов; на аресты, производимые НКВД союзных республик, – прокурорами этих республик, а непосредственно НКВД СССР – Прокурором Союза.

В случае необходимости произвести арест на месте преступления уполномоченные на это по закону должностные лица из НКВД обязывались о произведенном аресте немедленно сообщить соответствующему прокурору для получения подтверждения.

Дополнительные требования предъявлялись к арестам отдельных категорий лиц. Разрешения на аресты давались лишь по получении органами прокуратуры и НКВД согласия:

– председателя ЦИК СССР или председателей ЦИКов союзных республик по принадлежности в отношении членов ЦИК СССР и ЦИКов союзных республик;

– соответствующих народных комиссаров в отношении руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений (начальников управлений и заведующих отделами, управляющих трестами и их заместителей, директоров и заместителей директоров промышленных предприятий, совхозов и т. п.), а также состоявших на службе в различных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей учебных и научно-исследовательских учреждений;

– секретарей районных, краевых, областных комитетов ВКП(б), ЦК нацкомпартий по принадлежности в отношении членов и кандидатов ВКП(б);

– председателя Комиссии партийного контроля в отношении коммунистов, занимавших руководящие должности в наркоматах Союза и приравненных к ним центральных учреждениях.

– Наркома обороны в отношении военнослужащих высшего и среднего комсостава РККА.

Конституция СССР 1936 г.²⁹ и Конституция РСФСР 1937 г.³⁰ придали конституционный статус прокуратуре и закрепили за ней высший надзор за точным исполнением законов всеми народными комиссариатами и подведомственными им учреждениями, отдельными должностными лицами и гражданами. Таким образом, высший надзор за точным исполнением законов на территории РСФСР осуществлялся как Прокурором СССР непосредственно, так и через Прокурора РСФСР. Устанавливалось, что органы прокуратуры осуществляли свои функции, независимо от каких бы то ни было местных органов, подчиняясь только Прокурору СССР.

Конституционными нормами закреплялась неприкосновенность личности гражданам страны, а также закреплялось, что никто не может быть подвергнут аресту иначе, как по постановлению суда или с санкции прокурора.

Однако именно после принятия Конституций массовые политические репрессии набрали доселе невиданные масштабы.

В секретной шифрограмме Прокурора СССР от 7 августа 1937 г. № 973/ш/19723, адресованной прокурорам республик, краев, областей, военных и железных дорог, по поводу начатой органами НКВД (по приказу от 30 июля 1937 г. № 00447) операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов³¹, указывалось: «обязываю прокуроров присутствовать на заседаниях Троек, где прокуроров [в] составе Троек нет. Соблюдение процессуальных норм и предварительные санкции на арест не требуются. Решения троек окончательны, об исключительных обстоятельствах, связанных [с] рассмотрением дел, меня информируйте… Требую активного содействия успешному проведению операции… Возлагаю лично на Вас сохранение секретности в аппарате прокуратуры о проводимой операции. [О] ходе операции сообщайте лично мне шифром каждую пятидневку».

При этом не соблюдались требования не только уголовно-процессуального законодательства, но и ведомственных актов.

Даже во внутренних приказах НКВД самокритично указывалось о допускаемых нарушениях, за что некоторые (но, конечно, далеко не все виновные) оперативные сотрудники и их руководители были сняты с работы, арестованы и осуждены.

Так, совершенно секретным приказом НКВД СССР от 23 октября 1938 г. № 00701 «О следственном производстве»³² перечислены характерные при расследовании дел нарушения, которые предлагалось в кратчайший срок изжить.

При производстве обыска не составлялись описи отобранных документов, которые к тому же передавались в оперативные отделы, где велось следствие, с большим опозданием, иногда даже после его окончания, причем в неопечатанном виде. Постановление о приобщении к делу необходимых следствию документов не составлялось.

Зачастую лица после ареста не допрашивались в течение месяца и более. Сплошь и рядом арестованного допрашивали, помимо ведущего дело следователя, много других работников, в том числе, без ведома этого следователя. При допросах протокол велся не всегда. Нередки были случаи, когда показания арестованного фиксировались в виде заметок, а затем, спустя продолжительное время (декада, месяц и более) составлялся общий протокол без выполнения требований Уголовно-процессуального кодекса о дословной, по возможности, фиксации показаний. Протокол допроса мог вовсе не составляться до тех пор, пока арестованный не признавался в совершенных преступлениях.

После указания в протоколе допроса фамилий лиц, названных арестованным, не предпринимались меры к установлению о них более подробных данных. В результате, как указывалось в приведенном приказе НКВД, лица, прямо изобличенные в контрреволюционных преступлениях, оставались на свободе.

Следственные дела оформлялись неряшливо, в них помещались черновые, неизвестно кем исправленные и перечеркнутые карандашные записи показаний, а также неподписанные допрошенным и следователем протоколы, неподписанные и неутвержденные обвинительные заключения. Иногда протоколы с ценными показаниями, неизвестно по каким соображениям, в дело не вкладывались и находились на руках у отдельных работников.

Установленные сроки ведения следствия не соблюдались, ходатайства о продлении данных сроков возбуждались с большим опозданием.

Указанным приказом НКВД СССР от 23 октября 1938 г. № 00701 устанавливался новый порядок продления сроков следствия. Теперь ходатайства о продлении срока следствия на один месяц разрешались на местах под ответственность наркома внутренних дел республики (начальника УНКВД края, области). Вторичное ходатайство возбуждалось мотивированным постановлением перед НКВД СССР.

В секретном Постановлении СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г. № 81 «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия»³³ отмечалось, что массовые операции по разгрому и выкорчевыванию вражеских элементов, проведенные органами НКВД в 1937–1938 гг., при упрощенном ведении следствия и суда не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и прокуратуры. При этом обращалось внимание на те же нарушения, что и в упомянутом нами приказе НКВД СССР № 00701.

Кроме того, как говорилось в данном Постановлении, работники НКВД совершенно забросили агентурно-осведомительную работу, предпочитая действовать более упрощенным способом, путем практики массовых арестов, не заботясь о полноте и высоком качестве расследования. Укоренился упрощенный порядок расследования, при котором, как правило, следователь ограничивался получением от обвиняемого признания своей вины, не подкрепляя это признание необходимыми документальными данными (показаниями свидетелей, актами экспертиз, вещественными доказательствами и прочим). Показания обвиняемого, опровергавшие данные обвинения, не записывались.

Органы прокуратуры, со своей стороны, не только не принимали мер к устранению нарушений революционной законности, но фактически узаконивали эти нарушения, сводя, как правило, свое участие в расследовании к простой регистрации и штампованию следственных материалов.

В связи с этим органам НКВД предписывалось при истребовании от прокурора санкций на арест представлять мотивированное постановление и все обосновывавшие необходимость ареста материалы. Органы же прокуратуры были обязаны не допускать производства арестов без достаточных оснований, тщательно и по существу проверять обоснованность постановлений органов НКВД об арестах, требуя в случае необходимости производства дополнительных следственных действий или представления дополнительных следственных материалов. Устанавливалось, что за каждый неправильный арест, наряду с работниками НКВД, несет ответственность и давший санкцию на арест прокурор.

На прокуратуру возлагалось осуществление надзора за следствием, производимым органами НКВД, в точном соответствии с требованиями УПК РСФСР. В соответствии с этим прокуроры должны были систематически проверять выполнение следственными органами всех установленных законом правил ведения следствия и немедленно устранять нарушения этих правил: принимать меры к обеспечению за обвиняемым предоставленных ему по закону процессуальных прав и т. п.

Все прокуроры, осуществлявшие надзор за следствием, производимым органами НКВД, стали утверждаться ЦК ВКП(б) по представлению соответствующих обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий и Прокурора СССР.

Приказом Прокурора СССР от 27 ноября 1938 г. № 1/001562³⁴ предусматривалось возложение на прокуроров обязанности производить проверку выполнения следственными органами всех установленных правил ведения следствия «путем допросов и передопросов обвиняемых, участия в производстве очных ставок, проведения экспертиз и т. п.» В приказе также давались прямые указания о том, что «в случае установления прокурором во время следствия или по окончании следствия недостаточности оснований для предания подследственного суду, составлять мотивированное постановление о прекращении дела и направлять его в соответствующие органы НКВД для исполнения».

Уточненный порядок дачи санкций и согласий на аресты предусматривался совершенно секретным Постановлением СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 1 декабря 1938 г. «О порядке согласования арестов»³⁵, которым отменялось предыдущее постановление 1935 г. с одноименным названием.

По новому постановлению санкции на аресты давались прокурорами соответствующего уровня: в районе – районным прокурором; в городе – городским прокурором; в округе – прокурором округа; в автономных республиках – прокурорами этих республик; в краях (областях) – краевыми (областными) прокурорами; по делам о преступлениях на железнодорожном и водном транспорте – участковыми прокурорами, дорожными прокурорами, прокурорами бассейнов по принадлежности; по делам, подсудным военным трибуналам, – прокурорами военных округов; на аресты, производимые НКВД союзных республик, – прокурорами этих республик, а непосредственно НКВД СССР – Прокурором Союза.

По отдельным категориям разрешения на аресты давались лишь по получении органами прокуратуры и НКВД согласия определенных лиц. По-прежнему требовалось согласование соответствующих народных комиссаров в отношении руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений (начальников управлений и заведующих отделами, управляющих трестами и их заместителей, директоров и заместителей директоров промышленных предприятий, совхозов и т. п.), а также состоящих на службе в различных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей учебных и научно-исследовательских учреждений.

Кроме того, требовалось согласование арестов в отношении:

– депутатов Верховного совета СССР, Верховных советов союзных и автономных республик – с председателем Президиума Верховного совета СССР или председателями Президиумов Верховных советов союзных и автономных республик по принадлежности;

– коммунистов, занимавших руководящие должности в наркоматах СССР и приравненных к ним центральных учреждениях или в отношении ответственных работников-коммунистов партийных, советских и хозяйственных учреждений – с Секретариатом ЦК ВКП(б);

– членов и кандидатов в члены ВКП(б) – с первыми секретарями, а в случае их отсутствия – со вторыми секретарями районных, городских, окружных, краевых, областных комитетов ВКП(б) или ЦК нацкомпартий по принадлежности;

– военнослужащих высшего, старшего и среднего начальствующего состава РККА и военно-морского флота – с Наркомом обороны или Наркомом военно-морского флота по принадлежности.

Совершенно секретным приказом НКВД СССР и Прокурора СССР от 20 февраля 1939 г. № 00156 «О мероприятиях по обеспечению выполнения Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г. № 81 «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия»»³⁶ наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам краевых и областных управлений, особых и транспортных органов НКВД предписывалось принять меры к устранению недостатков в следственной работе. Ранее установленный приказом НКВД СССР № 00701 порядок продления сроков ведения следствия отменен, впредь потребовано руководствоваться нормами Уголовно-процессуального кодекса.

В то же время прокурорам союзных и автономных республик, краев и областей, военным прокурорам, прокурорам железнодорожного и водного транспорта, районным прокурорам приказано:

а) установить деловой контакт с органами НКВД, обеспечивающий своевременное и оперативное разрешение всех возникающих в процессе следствия вопросов с момента возникновения дела до его окончания и передачи по подсудности;

б) усилить прокурорский состав путем привлечения к рассмотрению следственных дел, накопившихся в республиканских, краевых, областных прокуратурах и прокуратурах военных округов, ряда работников центральных и периферийных органов прокуратуры;

в) обеспечить установление такого порядка рассмотрения поступавших из органов НКВД следственных дел, при котором сроки рассмотрения этих дел в органах прокуратуры не превышали бы десять дней;

г) обратить внимание прокуроров на недопустимость возвращения в органы НКВД дел для доследования по малозначительным, большей частью формального порядка основаниям, особенно в случаях, когда недочеты следствия могли быть устранены непосредственно самими прокурорами без возвращения дел на доследование;

д) при предъявлении требования уголовно-процессуального законодательства о разделении или объединении дел исходить из конкретных обстоятельств каждого дела, учитывая политическую целесообразность, практическую необходимость и возможность осуществления этих требований.

Однако нарушения законодательства в деятельности органов НКВД не прекращались.

В совершенно секретном приказе НКВД СССР от 9 ноября 1939 г. № 001374 «О недостатках в следственной работе органов НКВД»³⁷ говорилось, что, несмотря на неоднократные указания, в следственной работе органов НКВД по-прежнему имели место нарушения Уголовно-процессуального кодекса.

Аресты производились без предварительной санкции прокурора, а постановления о заключении под стражу обвиняемым не объявлялись. Допросы арестованных зачастую осуществлялись не в течение 24 часов после ареста, а через 10–15 дней; обвинение же предъявлялось не в течение 14 суток со дня ареста, а через один – два месяца. Обвиняемые не допрашивались неделями; если же и допрашивались, то эти допросы не всегда протоколировались. При составлении протоколов не указывалось время начала и окончания допросов. Отмечались случаи изъятия из следственных дел документов. Нарушались сроки ведения следствия. Ходатайства перед прокурором о продлении срока содержания арестованных под стражей по ряду дел возбуждалось с опозданием на два, три и более месяцев. Следственные материалы обвиняемым предъявлялись частично либо не предъявлялись вовсе.

Имелись случаи, когда органы НКВД, не опротестовывая постановления прокуроров о прекращении дел, продолжали содержать арестованных под стражей. Некоторые органы НКВД направляли в Особое совещание при НКВД СССР дела, которые при соответствующей доработке могли быть рассмотрены в судах, или такие дела, которые за отсутствием состава преступления должны были прекращаться на местах. В отдельных управлениях НКВД допускались факты утери следственных дел или оставление их без движения, тогда как обвиняемые по этим делам продолжали содержаться под стражей.

Между тем в приведенных и многих других документах того времени, содержавших критику деятельности органов НКВД при ведении следствия, ничего не говорилось о недопустимости имевшейся практики применения недозволенных методов физического воздействия, хотя ранее на это неоднократно обращалось внимание.

В уголовно-процессуальном законодательстве с 1922 г. недвусмысленно указывалось, что следователь не имел права домогаться показаний или сознания обвиняемого путем насилия, угроз и других подобных мер. Данные требования не отменялись на протяжении действия всех редакций УПК РСФСР.

Основными началами уголовного законодательства Союза ССР и Союзных Республик, утвержденными Постановлением ЦИК СССР от 31 октября 1924 г.³⁸, на основании которых формировалось уголовное законодательство страны вплоть до 1958 г., декларировалось, что «задач возмездия и кары уголовное законодательство Союза ССР и Союзных Республик себе не ставит. Все меры социальной защиты должны быть целесообразны и не должны иметь целью причинение физического страдания и унижение человеческого достоинства».

В письме заместителя Председателя ОГПУ «Ко всем чекистам»³⁹, доведенном до подчиненных приказом ОГПУ от 27 июля 1932 г. № 710, отмечалось, что «мы всегда побеждали и побеждаем врага не применением каких-то особых устрашающих методов при допросах, а силой фактов, отчетливым пониманием сущности классовой борьбы, позволяющей нам распознавать истинных врагов… Издевательства над заключенными, избиения и применение других физических методов воздействия присущи только нашим классовым врагам, малейшее допущение таких приемов у нас позорят органы ОГПУ». В ряде органов были вскрыты многочисленные случаи подобного отношения к арестованным, в связи с чем «все виновные в этих безобразнейших действиях сурово наказаны» и в дальнейшем «ОГПУ будет беспощадно карать и изгонять из своих рядов такие элементы».

Однако применение сотрудниками органов госбезопасности физических методов воздействия при расследовании дел продолжалось, а в 1937 г., по сути, одобрено на высшем государственном уровне и стало повсеместным. Пытки арестованных приобрели самый жестокий и изощренный характер. Не удивительно, что люди признавали себя виновными даже по самым нелепым обвинениям. При таких обстоятельствах с учетом установленных норм изобличения врагов народа сотрудникам НКВД не было никакой целесообразности утруждать себя сбором сколь-либо объективных доказательств совершения контрреволюционных преступлений.

За подписью секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина 10 января 1939 г. составлена секретная шифртелеграмма, адресованная секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, наркомам внутренних дел и начальникам УНКВД⁴⁰. В ней указывалось, что с разрешения ЦК ВКП с 1937 г. в практике НКВД допущено применение физического воздействия в отношении «явных врагов народа, которые, используя гуманный метод допроса, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний, стараются затормозить разоблачение оставшихся на воле заговорщиков, – следовательно, продолжают борьбу с Советской властью также и в тюрьме». Как отмечалось далее в шифртелеграмме, «опыт показывает, что такая установка дала свои результаты, намного ускорив дело разоблачения врагов народа», поэтому физическое воздействие должно «обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружившихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».

Секретными телеграммами И. В. Сталина от 27 января и 14 февраля 1939 г.⁴¹ секретарям обкомов, крайкомов и ЦК нацкомпартий было указано ознакомить с содержанием шифртелеграммы ЦК ВКП(б) от 10 января 1939 г. о методах следствия местных прокурорских работников, осуществлявших надзор за следствием в органах НКВД, а также председателей областных, краевых и республиканских судов.

Применение сотрудниками НКВД физического воздействия носило распространенный характер и не рассматривалось в качестве исключения. Оно использовалось как с целью добиться нужных показаний допрашиваемых лиц, так и для подписания арестованными «признательных» протоколов допросов, содержавших сочиненные самими сотрудниками небылицы об антисоветской преступной деятельности. Такая практика просуществовала вплоть до начала 1950-х годов.

В совершенно секретном письме Министра государственной безопасности СССР на имя И. В. Сталина от 17 июля 1947 г. о практике ведения следствия в органах МГБ⁴² сообщалось, что «в отношении арестованных, которые упорно сопротивляются требованиям следствия, ведут себя провокационно и всякими способами стараются затянуть следствие, либо сбить его с правильного пути, применяются строгие меры режима содержания под стражей».

К этим мерам относились: перевод в тюрьму с более жестким режимом, где были сокращены часы сна, ухудшено питание и другие бытовые условия; помещение в одиночную камеру; лишение прогулок, продуктовых передач и права чтения книг; водворение в карцер сроком до двадцати суток. В карцере же имелись лишь привинченный к полу табурет и койка без постельных принадлежностей для шестичасового сна; выдавалось в сутки по триста грамм хлеба и кипяток, а один раз в три дня – горячая пища.

В том же письме министра госбезопасности констатировалось, что «в отношении изобличенных следствием шпионов, диверсантов, террористов и других активных врагов советского народа, которые нагло отказываются выдать своих сообщников и не дают показаний о своей преступной деятельности, органы МГБ, в соответствии с указанием ЦК ВКП(б) от 10 января 1939 г., применяют меры физического воздействия». Санкцию на это в центре давало руководство МГБ СССР, а на местах – министры государственной безопасности республик, начальников краевых и областных управлений МГБ.

В марте 1953 г. МГБ объединено с МВД СССР, и уже 4 апреля Министром внутренних дел СССР издан совершенно секретный приказ⁴³ о запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия, а также строгом соблюдении при производстве следствия норм Уголовно-процессуального кодекса.

Отмечалось, что «в следственной работе органов МГБ имели место грубейшие извращения советских законов, аресты невинных советских граждан, разнузданная фальсификация следственных материалов, широкое применение различных способов пыток – жестокие избиения арестованных, круглосуточное применение наручников на вывернутые за спину руки, продолжавшееся в отдельных случаях в течение нескольких месяцев, длительное лишение сна, заключение арестованных в раздетом виде в холодный карцер и др. … Такие изуверские «методы допроса» приводили к тому, что многие из невинно арестованных доводились следователями до состояния упадка физических сил, моральной депрессии, а отдельные из них до потери человеческого облика. Пользуясь таким состоянием арестованных, следователи-фальсификаторы подсовывали им заблаговременно сфабрикованные «признания» об антисоветской и шпионско-террористической работе. Подобные порочные методы ведения следствия направляли усилия оперативного состава на ложный путь, а внимание органов государственной безопасности отвлекалось от борьбы с действительными врагами Советского государства».

Весь оперативный состав органов МВД был предупрежден, что впредь за нарушение советской законности, как непосредственным виновникам, так и их руководителям грозило привлечение к строжайшей ответственности, вплоть до предания суду.

* * *

В соответствии с уголовно-процессуальным законодательством, действовавшим с 1922 г., предварительное следствие заканчивалось составлением обвинительного заключения, которое вместе с делом о контрреволюционном преступлении направлялось прокурору.

Получив от следователя дело с обвинительным заключением, прокурор принимал одно из следующих решений: делал предложение суду, которому подсудно дело, о прекращении дела; возвращал дело для доследования со своими указаниями; сообщал суду о своем согласии с обвинительным заключением, предлагая суду его утвердить и предать обвиняемого суду; составлял новое обвинительное заключение и препровождал его в суд с предложением утвердить и предать обвиняемого суду.

Одновременно с предложением предать обвиняемого суду прокурор излагал суду свое мнение о принятии, отмене или изменении меры пресечения, а также уведомлял суд, считает ли он необходимым лично или через иных членов прокуратуры поддерживать обвинение на суде. Тем не менее определение суда о поддержании прокуратурой обвинения на суде было для нее обязательным.

В 1925 г. прокурор наделен правом отказа в возбуждении уголовного преследования и прекращения производства по уголовному делу в тех случаях, когда деяние привлекаемого к уголовной ответственности лица, хотя и содержали в себе признаки преступления, предусмотренного Уголовным кодексом, но не могли признаваться общественно опасным вследствие своей незначительности, маловажности и ничтожности своих последствий, а равно, когда возбуждение уголовного преследования или дальнейшее производство дела представлялось явно нецелесообразным.

Позже, в 1929 г., вовсе изменился порядок прекращения уголовного дела, и прокурор уже был вправе прекратить дела по любому предусмотренному на то Уголовно-процессуальным кодексом основанию, а не предлагать сделать это суду. Изменился и порядок утверждения обвинительного заключения.

Соответственно при получении дела с обвинительным заключением принимаемые прокурором решения стали следующие: оставление или прекращение производства; возвращение дела для доследования со своими указаниями; утверждение обвинительного заключения краткой резолюцией на заключении, что являлось преданием подследственного суду. При несогласии с обвинительным заключением прокурор был вправе его пересоставить.

В силу уголовно-процессуального законодательства утвержденное обвинительное заключение вместе с делом направлялось в суд, причем, если прокурор считал необходимым свое личное участие в судебном заседании, он извещал об этом суд.

Рассмотрение дел о контрреволюционных преступлениях первоначально относилось к ведению революционного трибунала, с 1923 г. – губернского суда, а с 1928 г. данные дела стали подсудны окружному (главному суду автономных республик, областному, губернскому) суду.

По общему правилу обвинение в суде поддерживалось прокуратурой, представители которой участвовали в распорядительном (подготовительном) заседании. Однако допущение обвинения и защиты в судебное заседание по делам о контрреволюционных преступлениях, согласно уголовно-процессуальному законодательству, было необязательным и разрешалось каждый раз в распорядительном заседании в зависимости от сложности дела, доказанности преступления либо особого политического или общественного интереса дела.

При этом в судах, как и в ходе предварительного расследования, допускалось значительное количество нарушений. Например, в июне 1934 г. заместителем Прокурора СССР в Пленум Верховного суда СССР направлены предложения о проведении решительной борьбы за быстрейшую ликвидацию дефектов судебной работы⁴⁴. Обращалось внимание на придание судами факультативного характера распорядительного заседания и вошедшее в их практику произвольное сокращение списка вызываемых по делу свидетелей; упрощенческий подход к ведению протокола судебного заседания и отказ от выполнения требований УПК по рассмотрению замечаний сторон на протокол; подмена в приговоре объективного изложения добытых судебным следствием конкретных данных отвлеченными рассуждениями на общеполитические темы; вынесение наспех подготовленных немотивированных определений судов кассационной и надзорной инстанций и т. д.

Вместе с тем в суд направлялась относительно небольшая часть уголовных дел и то, зачастую, с признаниями вины для проведения показательных процессов. Первыми самими крупными и них были «Шахтинское дело» в 1928 г. и дело «Промпартии» в 1930 г.

В. Н. Дени «Ставка интервентов бита». 1930

Основное количество «приговоров» выносилось во внесудебном порядке (коллегией ОГПУ, «тройками», «двойками», Особым совещанием при ОГПУ – НКВД – МГБ – МВД СССР); во многих случаях с непосредственным участием прокурора, но, как правило, без подсудимого.

Так, на рассмотрение Особого совещания направлялись уголовные дела с заключением прокурора в случаях, когда имелись в деле обстоятельства, препятствовавшие передаче дела в суд (опасность расшифровки ценного агента, невозможность в судебном порядке использовать доказательства, изобличавшие виновность арестованного, в то время как виновность арестованного несомненна и т. д.). Под такие критерии можно было подвести все дела о контрреволюционных преступлениях.

«Тройки» и «двойки» ликвидированы в ноябре 1938 г. на основании вышеуказанного Постановления СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г. № 81 «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия» и изданного в его исполнение совершенно секретного приказа НКВД СССР от 26 ноября того же года № 00762⁴⁵. Особое совещание как внесудебный орган с сохранением своих функций просуществовало при МГБ и МВД СССР до сентября 1953 г.⁴⁶

* * *

Наряду с иными репрессивными мерами широкое распространение имела практика ссылок и высылок, на которой остановимся подробнее.

Декретом ВЦИК от 10 августа 1922 г. «Об административной высылке»⁴⁷ создана Особая комиссия при НКВД, рассматривавшая вопросы административной высылки на срок до трех лет в целях изоляции лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям, когда имелась возможность не прибегать к аресту. Предусматривалась высылка за границу или под надзор местного органа ГПУ в определенные местности РСФСР.

Вскоре Декретом ВЦИК от 16 октября 1922 г. «О дополнении к постановлениям «о Государственном Политическом Управлении» и «об административной высылке»»⁴⁸ данным комиссиям при НКВД предоставлено право высылки и заключения в лагерь принудительных работ на месте высылки на срок до трех лет деятелей антисоветских политических партий.

Таким образом, указанные лица, считавшиеся членами контрреволюционных организаций, могли быть подвергнуты высылке вместо привлечения к уголовной ответственности за участие в организации или содействие организации, действовавшей в целях совершения контрреволюционных действий.

В объявленной для сведения и руководства приказом ГПУ от 17 октября 1922 г. № 259 «О применении административной высылке» Инструкции по применению постановления ВЦИК об административной высылке⁴⁹ указывалось, что административная высылка применялась к лицам, пребывание коих в данной местности (в пределах РСФСР) представлялось по их деятельности, прошлому, связи с преступной средой с точки зрения охраны революционного порядка опасным. Такая высылка могла быть троякого рода:

а) высылка из данной местности с воспрещением проживания в ней и других определенных пунктах РСФСР;

б) высылка из данной местности в определенный район РСФСР;

в) высылка за пределы РСФСР, т. е. за границу.

Согласно разъяснению, данному ВЦИК 25 ноября 1922 г.⁵⁰, Декрет от 16 октября явился лишь дополнением к Декрету от 10 августа, поэтому высылке и заключению в лагерь могли быть подвергнуты равным образом и не члены антисоветских организаций по подозрению в совершении ими любых контрреволюционных деяний, предусмотренных Уголовным кодексом.

Высылка же за границу касалась в основном так называемой антисоветской интеллигенции.

Так, в 1922 г. В. И. Ленин указывал на необходимость высылки из России меньшевиков, эсеров, правых социалистов-революционеров и кадетов следующими словами: «Всех их вон из России. Делать это надо сразу… Арестовать несколько сот и без объявления мотивов – выезжайте, господа!»⁵¹

Ранее упомянутыми нами Инструкцией Наркомюста РСФСР и ГПУ от 1 ноября 1922 г. по наблюдению за органами ГПУ и приказом ГПУ от 31 августа 1923 г. № 363/С «О прокурорском надзоре и его взаимоотношениях с органами ГПУ» регламентировалось, что дела в отношении лиц, подлежавших высылке в административном порядке, должны были заканчиваться производством органами ГПУ в течение двухмесячного срока со дня ареста и направляться в особую комиссию по высылкам с письменным заключением помощника прокурора при Губотделе ГПУ. Однако несогласие прокурора с заключением Губотдела не приостанавливало направление дела. В таких случаях помощник прокурора через губернского прокурора направлял копию своего заключения помощнику прокурора республики при ГПУ.

В соответствии с Положением Президиума ЦИК СССР от 28 марта 1924 г. о правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок, заключения в концентрационный лагерь⁵² Объединенному ГПУ в отношении лиц, признаваемых им социально опасными, предоставлялось право высылать их за пределы государственной границы СССР, а также на срок до трех лет:

а) высылать из местностей, где они проживают;

б) высылать из тех же местностей с запрещением проживания, сверх того, в ряде местностей или губерний согласно установленному ОГПУ списку;

в) высылать с обязательством проживания в определенных местностях по специальному указанию ОГПУ и обязательным в этих случаях гласным надзором местного отдела ГПУ;

г) заключать в концентрационный лагерь.

Вынесение постановлений о применении таких мер, в том числе к лицам, причастным к контрреволюционной деятельности, шпионажу и другим государственным преступлениям, возлагалось на созданное (наряду с Коллегией ОГПУ) Особое совещание в составе трех членов Коллегии ОГПУ с обязательным участием прокурорского надзора. Прокуратуре предоставлялось право приостанавливать постановления Особого совещания и опротестовывать их в Президиум ЦИК СССР.

Постановление о высылке каждого отдельного лица должно было сопровождаться мотивированным указанием причины высылки, района и срока, причем предусматривалось предварительное выяснение поводов к высылке с личным вызовом и допросом высылаемого лица. К представлениям о высылке, исходившим от местных отделов ОГПУ, прилагались заключения местной прокуратуры.

С тех пор миллионы высланных и переселенных в пределах страны лиц, называемых «спецпереселенцами», находились под надзором органов ОГПУ, а затем НКВД и МВД.

Данные лица лишались активного и пассивного избирательного права, права членства в общественных организациях и права свободного передвижения в районе высылки. Неприбытие или несвоевременная явка к месту высылки, отлучка с места высылки более трех суток, самовольное возвращение в воспрещенные для проживания пункты или возвращение в РСФСР высланного за границу карались уголовным наказанием.

Приказом ОГПУ от 11 января 1930 г. № 19/10 объявлена Инструкция по применению положения о ссылке и высылке, применяемых постановлением Особого совещания при ОГПУ⁵³.

Инструкцией регламентировался порядок применения указанных мер на срок до трех лет, причем данным документом предусматривалась не только процедура выезда с территории места жительства, но также права, запреты и ограничения для подвергнутых данным мерам лиц.

За соблюдением положений Инструкции устанавливался прокурорский надзор. На прокуратуру возлагалась обязанность по приему жалоб высланных и сосланных на невыплату им пособия, не предоставления лечения, нарушения настоящей инструкции, а также прием ходатайств о перемене места ссылки в пределах области. Вместе с тем все указанные вопросы разрешались прокурором по согласованию с ПП ОГПУ.

С ликвидацией ОГПУ и образованием НКВД СССР в июле 1934 г. Особое совещание стало действовать при Наркоме внутренних дел.

Согласно Постановлению ЦИК СССР, СНК СССР от 5 ноября 1934 г. № 22 «Об Особом Совещании при НКВД СССР»⁵⁴ Особому совещанию предоставлялось право применять к лицам, признаваемым общественно опасными, на срок до пяти лет:

а) ссылку под гласный надзор в местности, список которых устанавливался НКВД СССР;

б) высылку под гласный надзор с запрещением проживания в столицах, крупных городах и промышленных центрах СССР;

в) заключение в исправительно-трудовые лагеря.

Кроме того, иностранные подданные могли подвергаться высылке за пределы СССР.

В заседаниях Особого совещания предусматривалось обязательное участие Прокурора СССР или его заместителя, который в случае несогласия, как с самим решением Особого совещания, так и с направлением дела на его рассмотрение, имел право протеста в Президиум ЦИК СССР, при этом исполнение решения Особого совещания приостанавливалось.

После Великой Отечественной войны в ссылку стали отправлять лиц, уже отбывших длительные сроки лишения свободы.

Так, 21 февраля 1948 г. изданы Указ Президиума Верховного совета СССР «О направлении особо опасных государственных преступников по отбытии наказания в ссылку на поселение в отдаленные местности СССР»⁵⁵ и совершенно секретное Постановление Совета министров СССР № 416-159сс «Об организации лагерей и тюрем со строгим режимом для содержания особо опасных государственных преступников и о направлении их по отбытии наказания на поселение в отдаленные местности СССР»⁵⁶.

Указанными документами предусматривалось направление всех шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов, участников других антисоветских организаций (групп) и лиц, представлявших опасность по своим антисоветским связям и враждебной деятельности, по истечении срока отбывания наказания в лагерях и тюрьмах (со времени окончания Великой Отечественной войны) по решению Особого совещания при МГБ СССР в ссылку на поселение под надзор органов МГБ (в районы Колымы, Красноярского края и Новосибирской области, а также в Казахскую ССР).

В связи с этим Министром государственной безопасности СССР и Генеральным прокурором СССР издано совместное совершенно секретное письмо от 26 октября 1948 г. № 66/241сс «О направлении в ссылку на поселение всех освобожденных по отбытии наказания из лагерей и тюрем после окончания Великой Отечественной войны»⁵⁷.

В соответствии с данным письмом начальникам органов МГБ предлагалось по мере выявления относившимся к обозначенным категориям лиц, освобожденных по отбытии наказания из лагерей и тюрем после окончания Великой Отечественной войны, в том числе и тех, сроки наказания которым истекли во время войны, но они были задержаны в лагерях и тюрьмах до окончания войны, арестовывать и предъявлять обвинение в соответствии с составом преступления, за которое они отбывали наказание.

Следствие по таким делам следовало вести в направлении выявления антисоветских связей и вражеской деятельности после освобождения преступников из тюрем и лагерей, направляя дела по окончании следствия по подсудности. Если же в процессе следствия таких данных получить было невозможно, дела подлежали направлению в Особое совещание при МГБ СССР для применения к арестованным ссылки на поселение.

Прокуроры, как и начальники органов МГБ, несли личную ответственность за направление в ссылку на поселение. Им предписывалось перед арестом «тщательно изучать архивные следственные дела, по которым эти лица были осуждены, не допуская необоснованных арестов». В отношении лиц, осужденных бывшими тройками НКВД – УНКВД, вопрос об аресте и ссылке на поселение должен был решаться только при отсутствии сомнения в правильности их осуждения тройками. Стариков, беспомощных инвалидов и тяжелобольных при отсутствии материалов об их вражеской деятельности после освобождения из лагерей и тюрем арестовывать не следовало.

В силу секретности предписаний вновь арестованные люди считали происходившее ошибкой и недоумевали, почему от них опять пытались добиться сведения об «антисоветских связях и вражеской деятельности». Тем не менее по получении решений Особого совещания при МГБ СССР они направлялись в ссылку этапом.

При упразднении в 1953 г. Особого совещания в Указе Президиума Верховного совета СССР от 1 сентября 1953 г. обговаривалось, что жалобы и заявления осужденных Коллегией ОГПУ, тройками НКВД – УНКВД и Особым совещанием об отмене решений, сокращении срока наказания, досрочном освобождении и снятии судимости подлежали рассмотрению в Прокуратуре СССР с предварительным заключением по этим делам МВД СССР. Верховному суду СССР предоставлялось право рассматривать по протесту Генерального прокурора СССР решения бывших внесудебных органов.

Чуть позже, 10 марта 1956 г., Указом Президиума Верховного совета СССР⁵⁸ установлено, что впредь направление в ссылку могло иметь место только по приговорам судов.

* * *

Работникам прокуратуры, как и любого другого ведомства, не удалось избежать репрессирования. Более тысячи из них были арестованы и обвинены в контрреволюционных преступлениях. Подсчитать точное количество затруднительно, поскольку в регистрационных документах органов государственной безопасности не всегда отмечались должности обвиняемых. Кроме того, зачастую людей заблаговременно увольняли из прокуратуры, и они даже устраивались на новую работу, но потом им вменялась в вину контрреволюционная деятельность в бытность прокурорской службы.

Многих ожидал расстрел либо длительные сроки лишения свободы, но также были факты (как и по лицам, не работавшим в прокуратуре) прекращения уголовных дел в ходе предварительного следствия и оправдания судом.

Репрессиям подверглись лица, занимавшие разные должности в органах прокуратуры: от секретарей и конюхов районных прокуратур до прокуроров РСФСР и СССР.

В 1937–1938 гг. по обвинению в совершении контрреволюционных преступлений арестованы, приговорены к высшей мере наказания и расстреляны: Николай Михайлович Янсон (прокурор республики с 1928 по 1929 г.), Николай Васильевич Крыленко (прокурор республики с 1929 по 1931 г.), Владимир Александрович Антонов-Овсеенко (прокурор республики с 1934 по 1936 г.), Фаина Ефимовна Нюрина (прокурор республики с 1936 по 1937 г.), Иван Алексеевич Акулов (прокурор СССР с 1933 по 1935 г.). В 1954–1955 гг. Военной коллегией Верховного суда СССР они полностью реабилитированы.

Инициаторами привлечения работников прокуратуры к уголовной ответственности, как правило, выступали сотрудники органов государственной безопасности и комитеты партии, однако в ряде случаев уголовные дела в отношении работников прокуратуры возбуждались судами или по непосредственным указаниям вышестоящих прокуроров.

В настоящей монографии рассказывается о нелегких судьбах некоторых работников советской прокуратуры, трудившихся в разных регионах страны и ставших в одночасье врагами народа. Подробно приводятся данные о ходе расследования в отношении них уголовных дел о контрреволюционных преступлениях. Для ощущения духа тех лет рассказы (очерки) сопровождаются работами советских художников.

При подготовке настоящей монографии использованы материалы из Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного архива экономики, Российского государственного военно-исторического архива, Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации, архива государственного музея истории ГУЛАГа, а также центральных региональных архивов, архивов органов федеральной службы безопасности и прокуратуры Архангельской, Костромской, Липецкой, Магаданской, Мурманской, Нижегородской, Новгородской, Пензенской, Рязанской, Саратовской, Ульяновской областей, Республик Алтай, Коми, Саха (Якутия) и Северная Осетия – Алания. Сведения о многих документах приводятся впервые.

Представляется, что проблема массовых репрессий в силу своей масштабности еще нескоро будет раскрыта в полной мере. К тому же до сих пор немало уголовных дел о контрреволюционных преступлениях и иных материалов по данному поводу остаются засекреченными.

1. Классовое расслоение

В декабре 1927 г. на XV съезде ВКП(б) принята резолюция «О работе в деревне»⁵⁹, в которой классовое расслоение на бедняков и середняков, с одной стороны, и зажиточных крестьян (кулаков), с другой стороны, представлялось процессом, необходимым для развития социалистического сельского хозяйства. Основными задачами партии в деревне ставились объединение и преобразование мелких индивидуальных крестьянских хозяйств в крупные коллективы, ограничение эксплуататорских стремлений сельскохозяйственной буржуазии, распространение планового начала на сельское хозяйство, развитие успехов по заготовке сельскохозяйственных продуктов для города.

Вступление в колхозы должно было происходить на добровольной основе. В стране развернулась широкая пропаганда необходимости и выгодности общественного сельского хозяйства. Политика объединения единоличных крестьянских хозяйств в коллективные получила название «коллективизация», а с 1929 г. – «сплошная коллективизация».

В постановлении ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»⁶⁰ уже говорилось о превзойденных плановых темпах развития коллективного движения и переходе «от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса».

Спустя полмесяца И. В. Сталин написал: «Чтобы вытеснить кулачество, как класс, надо сломить в открытом бою сопротивление этого класса и лишить его производственных источников его существования и развития (свободное пользование землей, орудия производства, аренда, право найма труда и т. д.)»⁶¹.

Следом, 30 января 1930 г., Политбюро ЦК ВКП(б) для организованного проведения начавшегося процесса ликвидации кулацких хозяйств и решительного подавления попыток контрреволюционного противодействия кулачества колхозному движению крестьянских масс приняло совершенно секретное постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации»⁶².

Согласно этому документу в районах сплошной коллективизации в отношении индивидуальных крестьянских хозяйств отменялось действие законов об аренде земли и применении наемного труда в сельском хозяйстве⁶³, а у кулаков конфисковались средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке, кормовые и семенные запасы.

Кулаки разделялись на три категории:

– первая категория – контрреволюционный актив, который требовалось ликвидировать «путем заключения в концлагеря, не останавливаясь в отношении организаторов террористических актов, контрреволюционных выступлений и повстанческих организаций перед применением высшей меры репрессии»;

– вторая категория – остальные элементы контрреволюционного актива из наиболее богатых кулаков и полупомещиков, подлежавшие высылке в отдаленные местности СССР и в пределах данного края в отдаленные районы;

– третья категория – кулаки, расселявшиеся в пределах района, на новых отводимых им за пределами колхозных хозяйств участках в порядке, установленном окружными исполкомами.

Репрессивные меры в отношении первой и второй категорий предлагалось провести ОГПУ из приблизительного расчета – направить в концлагеря 60 тыс. и выселить в отдаленные районы 150 тыс. кулаков. Однако далее в том же постановлении ЦК ВКП(б) при перечислении регионов для высылки цифра получилось больше: Северный край – 70 тыс. семейств, Сибирь – 50 тыс. семейств, Урал и Казахстан – по 20–25 тыс. семейств.

У высылаемых и расселяемых лиц следовало конфисковать имущество, оставив лишь самые необходимые предметы домашнего обихода, некоторые элементы средств производства в соответствии с характером будущей работы и на первое время минимум продовольственных запасов. Разрешалось также оставить денежные средства в размере до 500 рублей на семью для проезда и устройства на новом месте.

На время такой кампании полномочия ОГПУ по внесудебному рассмотрению дел передоверялись Полномочным представительствам (ПП) ОГПУ в краях и областях. В этих случаях рассмотрение дел производилось совместно с представителями комитетов ВКП(б) и прокуратуры.

В приказе ОГПУ СССР от 2 февраля 1930 г. № 44/21 «О мероприятиях по ликвидации кулачества как класса»⁶⁴ говорилось, что «в целях наиболее организованного проведения ликвидации кулачества как класса и решительного подавления всяких попыток противодействия со стороны кулаков мероприятиям Советской власти по социалистической реконструкции сельского хозяйства – в первую очередь, в районах сплошной коллективизации – в самое ближайшее время кулаку, особенно его богатой и активной контрреволюционной части, должен быть нанесен сокрушительный удар».

Основной удар следовало нанести по активно действующей первой категории кулаков, к которым отнесены:

– наиболее махровые и активные, противодействовавшие и срывавшие мероприятия партии и власти по социалистической реконструкции хозяйства;

– убегавшие из районов постоянного жительства и уходившие в подполье, особенно блокировавшиеся с активными белогвардейцами и бандитами;

– активные белогвардейцы, повстанцы, бывшие бандиты, бывшие белые офицеры, репатрианты, бывшие активные каратели и другие, проявлявшие контрреволюционную активность, особенно организованного порядка;

– активные члены церковных советов, всякого рода религиозных, сектантских общин и групп, активно проявлявшие себя;

– наиболее богатые, ростовщики, спекулянты, разрушавшие свои хозяйства, бывшие помещики и крупные земельные собственники.

Семьи арестованных, заключенных в концлагеря или приговоренных к высшей мере наказания, подлежали высылке в северные районы СССР «с учетом наличия в семье трудоспособных и степени социальной опасности этих семейств».

Кроме того, в соответствии с обозначенным приказом требовалось массовое выселение в отдаленные северные районы Советского Союза (в первую очередь, из районов сплошной коллективизации и пограничной полосы) второй категории кулаков с семейством. Это касалось «наиболее богатых кулаков (бывших помещиков, полупомещиков, местных кулацких авторитетов и всего кулацкого кадра, из которого формируется контрреволюционный актив, кулацкого антисоветского актива церковников и сектантов)».

Дела по кулакам должны были «в срочном порядке» заканчиваться следствием и рассматриваться созданными при ПП ОГПУ тройками, состав которых (с представителями региональных комитетов ВКП(б) и прокуратуры) утверждался Коллегией ОГПУ.

Политика раскулачивания не имела всеобщей поддержки и вызывала сопротивление крестьянского населения. Для власти крепкий хозяин был потенциально опасным «контрреволюционным антисоветским элементом», а для трудового крестьянства – чаще всего уважаемым односельчанином. Однако ликвидация кулацких хозяйств позволяла советскому государству осуществлять социалистическую реконструкцию сельского хозяйства в том числе сплошную коллективизацию и решать различные хозяйственно-политические задачи (проведение сева и уборки, взыскание налоговых платежей и т. д.)⁶⁵.

Практическая реализация кампании по ликвидации кулачества, добиваясь основной цели, сопровождалась произволом и отступлением от правовых предписаний. При этом арестам, высылкам и конфискациям имущества нередко подвергались неугодные середняки и даже малоимущие крестьяне.

Фраза «у нас здесь нет кулаков» была слышна по всей деревне, поскольку каждый крестьянин знал: необязательно быть зажиточным хозяином, чтобы попасть в число неблагонадежных граждан⁶⁶.

Неизвестный художник «Кулак наш злейший враг – нет места ему в совете». 1930

Так говорили и в родной для Ивана Дмитриевича Старшининова д. Желватовка Михайловского района Московской области (до 1924 г. деревня относилась к Михайловскому уезду Рязанской губернии; ныне деревни не существует, а Михайловский район входит в состав Рязанской области).

Родился в 1879 г. в крестьянской семье Тимошиных. Грамоте учился самостоятельно. Занимался сельским хозяйством и по найму плотницким делом.

Его дед был волостным старшиной, поэтому Ивана Дмитриевича называли «старшинин». В революцию из-за того, что большинство жителей деревни носили фамилию Тимошины, решил сменить ее на свое старое прозвище. Таким образом, стал именоваться Старшинин или Старшининов.

В царской России совместно с братом они осваивали шесть десятин своей земли и еще столько же арендованной. В их хозяйстве имелись деревянная и каменная избы, амбар, рига⁶⁷, плуг, борона, по две лошади и коровы, шесть овец и поросенок. В 1917 г. оба воевали на фронте, а по возвращении домой разделили между собой нажитое и купили в общее пользование косилку.

К концу 1920-х годов Иван Дмитриевич владел деревянным домом с сенями и двором, амбаром, ригой, конюшней, двумя лошадьми, коровой с теленком, пятью овцами, а также девятью десятинами надельной и полутора десятинами арендованной земли, которую обрабатывал плугом, бороной, веялкой и косилкой.

За 19 лет, с 1902 по 1921 г., у него с женой родилось шестеро детей. К началу 1930-х годов старший сын обзавелся своим хозяйством, другой сын поступил на службу в Красную армию, а старшая дочь отправилась работать на завод в столицу.

Сам Старшининов сельским хозяйством стал заниматься меньше. Этому способствовало принуждение сдать орудия производства в сельсовет. Однако неиссякаемая энергия, активная жизненная позиция, сносное владение письмом и огромный авторитет среди односельчан не оставили Ивана Дмитриевича без трудовой деятельности.

В 1931 г. Старшининов избран председателем группы содействия прокуратуре⁶⁸. Его величали не иначе как «сельский прокурор» и приглашали участвовать в обсуждениях текущих проблем деревни не только на общем собрании жителей, но и на пленуме сельсовета, членом которого он не являлся.

Группы содействия прокуратуре, функционировавшие как общественные органы с 1931 г., занимали особое место в работе местных Советов по обеспечению революционной (социалистической) законности. Позднее, в сентябре 1932 г., Коллегией Наркомата юстиции РСФСР принято Положение о группах содействия прокуратуре⁶⁹, в соответствии с которым от таких групп (ГСП) требовалось своевременно сигнализировать прокуратуре о всех вылазках классового врага, случаях искажения директив партии и правительства.

Члены ГСП избиралась на общих собраниях рабочих, колхозников, секций Советов и раз в полугодие отчитывались перед избирателями и сельсоветами.

Группы проводили беседы с жителями, принимали жалобы, осуществляли целевые проверки в организациях, инициировали принесение протестов и возбуждение уголовных дел, самостоятельно расследовали дела, выступали в сельских общественных и народных судах, писали заметки в печать⁷⁰. Кроме того, они давали гражданам разъяснения по юридическим вопросам, делали руководителям хозяйств предупреждения о недопустимости нарушения закона, ставили вопросы о привлечении виновных работником к дисциплинарной ответственности. Для стимулирования развития такой деятельности устраивался всесоюзное соревнование – конкурс на лучшую работу групп по Советскому Союзу.

В прессе того времени отмечалось установление деловых и тесных связей органов прокуратуры с ГСП, приводились примеры успешной деятельности на этом направлении. Достигнутые успехи, по мнению авторов, заключались не только в том, что прокуратура быстро и правильно реагировала на сигналы своего актива, но главным образом в том, что сам этот актив, действуя по собственному почину, добивался усиления охраны общественной собственности, повышения дисциплины труда, качества продукции и культурного уровня трудящихся⁷¹.

Традиционный уклад жителей д. Желватовка противился спускаемым Михайловским райисполкомом различным заданиям и планам. Являвшиеся выходцами из той же крестьянской среды члены сельсовета также считали возможным оспаривать и не соглашаться с предъявляемыми свыше неразумными, по их мнению, требованиями.

С 1930 по первую половину 1933 г. все острые вопросы рассматривались на общих деревенских собраниях и заседаниях пленума сельсовета. Это касалось увеличения ставок налогообложения и выполнения финансового плана; мобилизации денежных средств на машинно-тракторную станцию; привлечения собственного гужевого транспорта на общественные нужды (гужевая повинность); подготовки к посевным кампаниям; сдачи зерна в семенной и страховой фонды; заготовки на основе контрактации⁷² зерновых культур, картофеля, капусты, молока, масла, мяса, шерсти, волокна, соломы.

Желания выполнять даваемые сверху установки у крестьян не было. В связи с этим зачастую путем голосования они принимали решения, что выполнение присланных райисполкомом контрольных цифр по заготовкам сельскохозяйственной продукции, отсыпке зерна в семенной и страховой фонды, сбору денежных средств является непосильным. Мотивировали неурожаем и недостачей необходимого для личных нужд. Создавать комиссии содействия заготовкам категорически отказывались. Таким образом, хозяйственно-политические кампании выполнялись не в той мере, в какой от сельсовета ожидал райисполком.

Несколько раз на общих собраниях рассматривался вопрос создания в деревне колхоза, но в протоколах по данному поводу лишь указывалось: «Принять к сведению».

Хотя Иван Дмитриевич и имел статус председателя группы содействия прокуратуре, он также выступал против выполнения завышенных показателей. По его предложениям принимались решения воздержаться от сдачи молока; проводить картофелезаготовки по 20 центнеров с гектара, а не по 25, как указывалось в задании; заключить договоры контрактации на половину, а не на весь урожай; принять ставку самообложения в размере 70 % к единому сельскохозяйственному налогу, а не 130 %, как считал райисполком.

Наступил 1933 год. У местного населения позиция по обозначенным вопросам не менялась. Убедить крестьян беспрекословно исполнять предъявляемые требования у приезжавших в деревню представителей райисполкома не получалось.

Как и прежде, Старшининов имел отличную от райисполкома точку зрения, поддерживаемую жителями. По вопросу отсыпки зерна в страховой фонд говорил, что в таком случае нечем будет сеять. На указание о сдаче молока заявлял о затруднительности выполнения, поскольку коровы плохо доились, и предлагал вместо него первые три месяца сдавать масло.

Тогда 25 апреля райисполком создал комиссию для проверки работы сельсовета, выполнения сева и создания колхоза в Желватовке.

Несмотря на настойчивость членов комиссии, ссылавшихся на директивы правительства о раннем севе, Иван Дмитриевич выступил против:

– Сейчас сеять опасно. Погода была неблагоприятной, и зерно может пропасть. Придется пересеивать, а нечем.

По поводу колхоза Старшининов понимал, что создать его придется, так как единоличников облагали все большей налоговой нагрузкой. Тем не менее при обсуждении вопроса коллективизации он выдвинул идею сделать это в период озимого сева, так как для всех жителей это было бы более удобным. Дело в том, что в начале года, когда рассматривался данный вопрос, не было подготовленных запасов фуража для скота в случае обобществления последнего.

На очередном заседании пленума сельсовета 1 мая уполномоченный от райисполкома указал на необходимость обложить нескольких зажиточных местных жителей «твердым заданием». Никто из присутствовавших этого не поддержал, а председатель сельсовета решительно ответил:

– У нас кулаков нет! Некому давать твердые задания!

Иван Дмитриевич дипломатично предложил вынести данный вопрос на общее деревенское собрание.

Уполномоченный также требовал немедленно создать колхоз. Возражений не было, но и заявление о вступлении в него имелось лишь от одного крестьянина.

Проведенным подворным обходом собрано еще двенадцать таких заявлений, и 2 мая пленум вернулся к обсуждению. Однако вновь все согласились с мнением Старшининова о создании колхоза осенью, так как поспешность в этом вопросе могла повлечь срыв весеннего сева.

Чаша терпения властных органов района переполнилась. В тот же день начальником Михайловского районного отделения ПП ОГПУ по Московской области после допроса в качестве свидетеля члена комиссии, направленной райисполкомом в Желватовку, арестован председатель сельсовета.

Случившееся сразу же побудило многих крестьян проявить «добровольное» волеизъявление о вступлении в колхоз.

На заседании Президиума Михайловского райисполкома 5 мая о политическом и хозяйственном состоянии Желватовского сельсовета сделан вывод, что пробравшаяся в сельсовет кучка разложившихся, антиколхозных, чуждых, кулацких элементов, к числу которых отнесен Иван Дмитриевич, в течение ряда лет срывала и искажала решения партии и советской власти по проведению хозяйственно-политических кампаний. Приняты решения о снятии с работы председателя сельсовета, «передав дело, как политическое выступление классового врага, в ОГПУ»; привлечении к индивидуальному обложению государственными налогами выявленную группу кулацко-зажиточных элементов и постановке вопроса о выселении их из пределов Московской области.

Уполномоченным Михайловского районного отделения ПП ОГПУ с согласия начальника данного отделения 8 мая в отношении перечисленных на заседании Президиума райисполкома четверых зажиточных лиц, в том числе Старшининова, вынесено постановление о привлечении их в качестве обвиняемых по статье 58.10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда или агитация), а также избрании меры пресечения способов уклонения от следствия и суда – содержание под стражей в Михайловском доме заключения.

В данном документе говорилось, что указанные лица, составляя кулацкую группировку во главе с председателем сельсовета, на протяжении 1930–1933 гг. срывали организацию колхоза и все другие мероприятия советской власти, протаскивая на пленумах сельсовета и собраниях граждан Желватовки антисоветские решения.

По ордерам начальника отделения ПП ОГПУ 54-летний Иван Дмитриевич и другие незамедлительно задержаны.

Хозяйство Старшининова якобы «в связи с выявлением укрытых доходов» обложено дополнительным налогом в размере неподъемных 1 142 рублей. Из-за неоплаты отобраны деревянный дом, хозяйственная постройка, лошадь, корова, овцы, пятьдесят пудов картофеля, а также по три пуда гречихи и пшена.

Аналогичным образом поступили с имуществом остальных арестованных.

К материалам уголовного дела приобщены протоколы общих собраний и постановлений пленума сельсовета за три года, после чего оформлены протоколы допросов нескольких свидетелей из числа жителей Желватовки в том числе земельного уполномоченного и председателя революционной комиссии сельсовета.

Все они показали, что, как и большинство местных жителей, являлись малограмотными, темными, неразвитыми людьми, поэтому шли на поводу у тех, кто был умнее и активнее – председателя сельсовета и сельского прокурора. Последние и еще трое зажиточных граждан в деревне пользовались доверием и почитались, поэтому инициированные ими предложения на общих собраниях и заседаниях пленума сельсовета поддерживались. На протяжении долгого времени ничего худого в этом никто не замечал, хотя председатель сельсовета совместно с сельским прокурором подчинили работу сельсовета кулацким интересам и продвигали принятие решений, саботировавших мероприятия советской власти. К тому же благодаря им классового расслоения в деревне не проводилось.

Свидетельские показания изобиловали точными датами проведения общих собраний и заседаний пленума, а также конкретными формулировками принятых на них за последние годы решений. Протоколы допрошенные лица не читали, они были оглашены им уполномоченным отделения ПП ОГПУ. С учетом данных обстоятельств представляется, что, если не весь, то, по крайней мере, основной текст составлялся им не со слов свидетелей, а путем своей интерпретации текстов протоколов общих собраний и постановлений пленума сельсовета.

Такая же вольность применена уполномоченным ПП ОГПУ при составлении протоколов допросов обвиняемых, которые не отрицали проведенные собрания и заседания пленума, но полагали правильными принятые на них решения. По убеждениям арестованных, если бы бедняки не ленились и не пьянствовали, а работали, то жили бы в достатке.

Первый из допрошенных обвиняемых бывший председатель сельсовета 19 мая 1933 г. подтвердил наличие в деревне кулацких хозяйств и указал, что ставил на общих собраниях и заседаниях пленумах сельсовета вопросы создания колхоза и проведения иных хозяйственно-политических мероприятий, но присутствовавшие во многом не соглашались с мнением райисполкома. Инициатива принятия подобных решений в большинстве случаев исходила от Ивана Дмитриевича.

После этого мера пресечения председателю сельсовета заменена на подписку о невыезде.

Другим арестованным такую милость не пожаловали, хотя все они подписали протоколы с показаниями о лучшей жизни до революции и обидах на советскую власть, которая лишила возможности арендовать землю, иметь сельскохозяйственные машины, в придачу обложила непосильным налогом, изъяла имущество и арестовала их.

В протоколе допроса Старшининова оказалось записанным, что на общих собраниях и заседаниях пленума он действительно вносил различные предложения, отличавшиеся от установок райисполкома, хотя, как сельский прокурор, не должен был этого делать и вообще иметь такие взгляды.

Без ознакомления обвиняемых с материалами дела все тот же уполномоченный ПП ОГПУ 30 мая подготовил обвинительное заключение, утвержденное непосредственным начальником, что в Желватовке, где располагалось 74 хозяйства, существовала кулацкая антисоветская группировка, возглавляемая председателем сельсовета и его близким знакомым сельским прокурором. Входившие в данную группировку обвиняемые систематически проводили агитацию против создания колхоза, осуществления всяких заготовок и платежей. Поэтому на протяжении 1930–1933 гг. почти все хозяйственно-политические кампании срывались, а если часть мероприятий и проводилась, то только в результате упорной работы уполномоченных райисполкома.

Уголовное дело было направлено прокурору Михайловского района «для привлечения виновных к ответственности через нарсуд 158 участка».

В свою очередь, районный прокурор 15 июня 1933 г. составил и подписал новое обвинительное заключение, схожее с предыдущим по сути, но отличавшееся иным повествованием и квалификацией действий обвиняемых.

По мнению прокурора, все пятеро являлись представителями кулачества и в 1931 г. сорганизовались в группу, подчинившую своему влиянию сельский совет. Укрывшись как кулаки от индивидуального обложения по сельскохозяйственному налогу и от твердых заданий по государственным заготовкам, они из года в год проводили контрреволюционный саботаж при проведении коллективизации и иных хозяйственно-политических кампаний.

Таким образом, содеянное прокурор расценил как совершение преступления, предусмотренного статьей 58.14 УК РСФСР, а именно контрреволюционный саботаж, т. е. сознательное неисполнение определенных обязанностей или умышленно небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата.

Дело направлено прокурору Московской области для передачи в областной суд. Однако от прокурора Михайловского района было потребовано провести дополнительные допросы обвиняемых, что было сделано им и следователем районной прокуратуры в период с 7 по 10 июля 1933 г.

Арестованные, которым оглашены ранее подписанные ими показания, разумеется, внесли в них некоторые коррективы. В частности, Иван Дмитриевич заявил, что не говорил о худшей жизни при советской власти по сравнению с царским периодом. Все они подтвердили выступления на общих собраниях и пленумах сельсовета, но аргументировано объяснили свою позицию по каждому вопросу.

Вместе с тем любые объяснения действий, шедших вразрез политики партии и установкам исполнительных комитетов, не имели значения для государственных органов. Априори, такие лица рассматривались как враждебные советской власти элементы.

В связи с этим 14 июля прокурор Московской области направил дело в ПП ОГПУ по Московской области для рассмотрения во внесудебном порядке.

На заседании тройки при ПП ОГПУ по Московской области 26 июля 1933 г. постановлено бывшего председателя Желватовского сельсовета заключить в исправительно-трудовой лагерь на три года, а Старшининова и остальных арестованных выслать этапом в Северный край на такой же срок.

В 1989 г. по заключениям прокуратуры Рязанской области Иван Дмитриевич Старшининов и другие осужденные по данному делу полностью реабилитированы.

2. Любовный треугольник

Событие, произошедшее первым декабрьским днем 1934 г. в Ленинграде, потрясло всю страну. В 16 часов 30 минут на третьем этаже Смольного выстрелом в затылок убит член Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦИК СССР, секретарь Ленинградского обкома и горкома партии С. М. Киров, являвшийся соратником И. В. Сталина и одним из известнейших государственных деятелей.

Убийцей оказался безработный член партии Л. В. Николаев, которого задержали непосредственно на месте преступления.

Это послужило поводом к принятию в тот же день Президиумом ЦИК СССР постановления «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов»⁷³, которым предписывалось:

– следственным властям вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком;

– судебным органам не задерживать исполнение приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению;

– органам НКВД СССР приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников названных категорий немедленно по вынесению судебных приговоров.

Кроме того, ЦИК СССР принято постановление «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик»⁷⁴ со следующими требованиями: следствие по делам о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти заканчивать в срок не более десяти дней; обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде; дела слушать без участия сторон; кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать, а приговоры к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесению приговора.

В связи с этим Постановлением ВЦИК, СНК РСФСР от 10 декабря 1934 г.⁷⁵ УПК РСФСР дополнен новой главой «О расследовании и рассмотрении дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти», состоявшей из статей с вышеуказанными положениями.

На следующее утро после убийства Сталин прибыл в Ленинград, где ознакомился с материалами следствия и оперативными данными, не содержавшими никакой связи Николаева с оппозиционными группировками. Тем не менее по указанию Сталина сотрудники НКВД стали «искать следы» организации убийства Кирова среди зиновьевцев, т. е. лиц, разделявших взгляды его бывших политических оппонентов по партии Г. Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева.

Под оказанным воздействием Николаев подписал показания, что убийство совершено им по заданию террористической организации, состоявшей из оппозиционеров-зиновьевцев. Началась фальсификация доказательств существования в г. Ленинграде и г. Москве таких организаций.

Расследование, в котором Сталин принимал непосредственное участие, длилось недолго. По делу так называемого «Ленинградского центра» помимо Николаева арестовали еще тринадцать человек, а уже 29 декабря 1934 г. Военной коллегией Верховного суда СССР постановлено, что убийство совершено именно подпольной террористической зиновьевской организацией. Все подсудимые приговорены к расстрелу, приговор приведен в исполнение.

По другому делу самих Зиновьева, Каменева и еще семнадцать лиц обвинили в проведении подпольной антисоветской деятельности и вхождении в контрреволюционный «Московский центр», связанный с «Ленинградским центром», якобы организовавшим убийство Кирова. Приговором Военной коллегии Верховного суда СССР от 16 января 1935 г. все они приговорены к лишению свободы на срок от пяти до десяти лет.

Кроме того, бюро Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) 7 января 1935 г. приняло постановление «Об аппарате ОК и ГК», санкционировавшее увольнение и перевод на другую работу 79 сотрудников, в том числе всех свидетелей (очевидцев) трагических событий. Некоторые вскоре были арестованы или сосланы⁷⁶.

Таким образом, предпринимались меры к недопущению распространения касавшейся убийства информации, которая могла противоречить официальной версии. Однако сдержать разговоры с предположениями о реальных мотивах содеянного было невозможно.

А. Н. Самохвалов «С. М. Киров принимает парад физкультурников». 1935

Преступление вызвало широкий общественный резонанс, и не все поверили властям. Активно распространялась версия, что истинной причиной послужила не политическая составляющая, а интимная связь Кирова с женой Николаева – М. П. Драуле.

Закрутившийся государственный маховик репрессий выдавал подобные суждения как одобрение террористического акта, поэтому органы НКВД стали массово возбуждать уголовные дела по статье 58.10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда или агитация).

Далеко не все прокуроры на местах видели основания к аресту и привлечению к уголовной ответственности людей, рассуждавших между собой о случившемся.

Однако таких смелых прокуроров вышестоящие руководители тут же ставили на место вплоть до немедленного отстранения от должности и постановки вопроса о возможности дальнейшего пребывания в партийных рядах, поскольку они «не понимали контрреволюционного характера убийства Кирова и опасности подобного метода контрреволюционной агитации». Такой подход назывался «политической близорукостью и притуплением классовой бдительности».

Циркулярным письмом Прокурора СССР от 23 января 1935 г. № 13/36/00728⁷⁷ разъяснялось, что контрреволюционные выступления, одобрявшие террористические акты в отношении вождей партии и советского правительства, следовало квалифицировать по статье 58.10 УК РСФСР. В тех случаях, когда выступления носили организованный характер (наличие группы, обсуждение необходимости совершения терактов над вождями партии и правительства, обработка людей или участников группы в направлении террора) даже при отсутствии элементов прямой подготовки теракта (подыскание средств, способов, выяснение возможностей и т. п.), их надлежало квалифицировать по статье 58.11 (контрреволюционная организация) и статье 58.8 (террористический акт) с учетом статьи 16 УК РСФСР.

Приведенная статья 16 гласила, что если то или иное общественно опасное действие прямо не было предусмотрено Уголовным кодексом, то основание и пределы ответственности за него определялись по статьям кодекса о наиболее сходном преступлении.

Групповые дела по статье 58.10 УК РСФСР при наличии достаточных доказательств для рассмотрения в суде требовалось направлять в спецколлегии по подсудности. При этом Прокурор РСФСР обязывал подчиненных усиливать внимание надзору за расследованием и дальнейшем движении дел контрреволюционного характера, обеспечив, в частности, обязательное участие прокуратуры в подготовительных и судебных заседаниях специальной коллегии судов.

Дела в отношении одиночек, обвиненных в террористической пропаганде и террористических высказываниях, а также дела групповые, по которым не было достаточных документальных данных для рассмотрения в судах, рекомендовалось рассматривать на Особом совещании при НКВД СССР.

Однако указанное циркулярное письмо 1935 г. повлекло массовое снятие уголовных дел с рассмотрения суда, куда они были переданы прокуратурой, и направление их в Особое совещание.

В связи с этим в письме Прокурора СССР от 20 мая 1935 г. № 13/001547⁷⁸ уточнялось, что направлению на рассмотрение Особого совещания подлежат дела лишь в том случае, когда характер имеющихся против обвиняемых улик и иные обстоятельства (оперативные соображения, местные условия и прочее) затрудняют рассмотрение данных дел в судебном порядке. Совершенно недопустимым признавалось отказываться от направления дел в суды (независимо от числа привлеченных по ним лиц) в отсутствие серьезных оперативно-следственных соображений. Обращалось внимание, что по делам, подлежавшим направлению в Особое совещание, необходимо отказаться от упрощенческого оформления и серьезно обосновать предъявленное обвинение. Вместе с тем подчеркивалось, что при направлении дел в Особое совещание необязательно выполнять требования статьи 206 УПК РСФСР об объявлении обвиняемому об окончании следствия, предоставлении ему возможности ознакомления со всеми материалами и заявления ходатайств об их дополнении.

Не избежали разговоров на тему мотивов убийства Кирова работники машинописного бюро Горьковской краевой прокуратуры.

Через месяц у них появилась новая тема – 25 января 1935 г. в своем рабочем кабинете скоропостижно скончался другой известный государственный деятель, член Политбюро ЦК ВКП(б), председатель Комиссии советского контроля при СНК СССР В. В. Куйбышев.

Машинистки прокуратуры Горьковской области за своей рутинной работой обсуждали, порой в шутливой форме, все значимые политические новости и происходившие в стране события, а также вели житейские разговоры по многим бытовым вопросам.

Однако большинство работавших в машинописном бюро представителей прекрасного пола все же опасалось открыто выражать мысли. Неудачно высказанные фразы могли привести не только к увольнению из прокуратуры, но и аресту.

К сожалению, так и произошло с 29-летней голубоглазой брюнеткой, машинисткой краевой прокуратуры Ниной Ивановной Карнаковой.

Родилась 27 июля 1905 г. в Ярославле в рабочей семье. Окончила восемь классов школы, однако уже после семи лет обучения одновременно трудилась делопроизводителем и машинисткой в губернских организациях.

Затем последовали замужество, рождение дочери и переезд в г. Горький, где она работала в организациях на должностях счетовода и машинистки. С мужем, состоявшим начальником участка взрывпрома в Горьком, жила обычной жизнью и не стремилась достигать карьерных высот, потому и в партию вступать не собиралась.

После проверки, в том числе в политическом отношении, по предыдущим местам работы 2 ноября 1934 г. ее приняли машинисткой прокуратуры Горьковского края, где она показала свои высокие профессиональные навыки. Работала, несмотря на постоянную боль в глазах из-за недомогания.

Являясь свободномыслящей, не считала зазорным принимать участие в обсуждениях различных вопросов и не стеснялась в выражениях. Как следствие, вступила в конфликт с сослуживицей, назвав ее ханжой.

Вероятно, это и стало причиной донесения в управление государственной безопасности (УГБ) Управления НКВД по Горьковскому краю о враждебности Карнаковой к советской власти. После небольшого разбирательства она была уволена.

Согласно показаниям двух из допрошенных машинисток, Нина Ивановна высказывала мнение о возможности убийства Кирова на личной, а не политической почве. Ссылаясь на слова знакомого, освободившегося из мест лишения свободы, о примененных к нему пытках, говорила, что обвиненного в убийстве Николаева, возможно, также пытали для получения признательных показаний.

Те же свидетельницы припомнили все колкие слова, оброненные ей за короткий период работы: для народа смерть Куйбышева являлась небольшой потерей; невелика честь быть избранным в члены райсовета; введение карточной системы приведет к подорожанию хлеба; при царизме жилось лучше и интереснее; раньше приятно было смотреть на выправку и форму офицеров.

Обе также заявили, что в настроениях Карнаковой было что-то несоветское, чувствовалось ее формальное, бюрократическое отношение, поскольку она выполняла лишь свою работу и не интересовалась общими результатами машинописного бюро, отказываясь заниматься по окончании рабочего времени.

В ходе первоначального допроса 3 марта Нина Ивановна отрицала, что высказывала мысль о личном мотиве убийства Кирова, хотя, как и другие машинистки, предполагала, что к Николаеву могли применяться пытки. Показания бывших коллег по машинописному бюро по другим вопросам категорически опровергала, заявляя об искажении ее выражений.

Тогда с 14 по 17 марта ее продержали в застенках краевого управления НКВД, но иных показаний от нее добиться не удалось. О факте задержания свидетельствует лишь сохранившаяся в уголовном деле справка, других документов нет.

Позднее, 9 мая, помощником уполномоченного третьего отделения секретно-политического отдела (СПО) УГБ с согласия и утверждения руководства краевого управления НКВД вынесено постановление о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения. В постановлении указывалось, что Карнакова достаточно изобличалась в том, что, будучи враждебно настроенной к советской власти, систематически занималась антисоветской агитацией, в частности, по вопросам убийства Кирова и смерти Куйбышева. Деяния квалифицированы по статье 58.10 УК РСФСР, а мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрано содержание под стражей. Арест санкционировал заместитель прокурора края.

На следующий день на основании ордера начальника УНКВД по месту ее жительства проведен обыск, в ходе которого изъят личный паспорт, и Нину Ивановну арестовали. Еще через сутки была составлена анкета арестованного, и Карнаковой дали возможность ознакомиться с постановлением о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения.

На новом допросе она признала себя виновной лишь в том, что в машинописном бюро говорила о применении органами НКВД пыток к таким злостным преступникам, как Николаев, о чем ранее ей рассказывал недавно умерший знакомый.

Об окончании следствия объявлено 5 июня. Тогда же она ознакомилась с материалами дела и вновь заявила о ложности показаний свидетелей.

Через два дня временно исполнявшим обязанности оперативного уполномоченного первого отделения СПО составлено обвинительное заключение, согласованное с заместителем начальника отдела и утвержденное заместителем начальника краевого УНКВД, а 15 июня оно утверждено заместителем прокурора Горьковского края.

В соответствии с данным документом Нина Ивановна обвинялась в том, что, работая в крайпрокуратуре, среди сотрудников вела антисоветскую агитацию, клеветала на органы НКВД и высказывала контрреволюционные настроения.

На подготовительном заседании Спецколлегии Горьковского краевого суда 26 июня с участием заместителя прокурора края постановлено принять дело к производству, а также утвердить обвинительное заключение, квалификацию и список свидетелей. Мера пресечения оставлена без изменения.

В ходе закрытого судебного заседания с участием защитника 2 июля подсудимая и свидетели остались на своих прежних показаниях. В тот же день Карнакова осуждена к одному году шести месяцам лишения свободы. Обжаловать приговор не стала.

В 1992 г. по заключению прокуратуры Нижегородской области Нина Ивановна Карнакова полностью реабилитирована.

3. Нездоровые разговоры

После убийства С. М. Кирова наряду с судебными процессами по делам «Ленинградского» и «Московского» центров в стране развернулись репрессии против бывших зиновьевцев. Последние по обвинению в принадлежности к данным центрам приговаривались к разным срокам лишения свободы или направлялись в ссылку. Арестам подвергались не только оппозиционно настроенные граждане, их родственники и знакомые, но и лица, не имевшие с ними никакой связи.

Более того, в 1936 г. отбывавших лишения свободы Г. Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева вернули из лагерей и устроили показательный суд, получивший название процесса «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». Их вместе с еще девятью лицами (всего по делу было 16 подсудимых) обвинили в том, что они в соответствии с директивой Л. Д. Троцкого (проживавшего в то время за границей) организовали объединенный троцкистско-зиновьевский террористический центр для совершения убийства руководителей ВКП(б) и советского правительства, а также подготовили и осуществили через ленинградскую подпольную террористическую группу убийство Кирова.

Приговором Военной коллегии Верховного суда СССР от 24 августа 1936 г. все подсудимые признаны виновными и приговорены к высшей мере наказания – расстрелу. На следующий день приговор приведен в исполнение.

На дальнейших политических процессах «выяснилось», что в убийстве Кирова также участвовали многие другие лица, занимавшие высокие государственные должности.

Образ павшего в борьбе за большевистские идеалы Кирова еще долго использовался в пропагандистских целях.

Государственная машина яростно защищала придуманную официальную версию его политического убийства, поэтому карала всех, кто осмеливался даже предположить, что преступление могло быть совершено по иным мотивам.

Под такие жернова попала секретарь транспортной прокуратуры по Уральскому участку Мария Яковлевна Никитина, родившаяся 8 августа 1904 г. в с. Большие Озерки Вольского уезда Саратовской губернии в крестьянской семье.

М. А. Гордон «Киров с нами!» 1944

У нее было двое братьев и две сестры. Она закончила двухклассное министерское училище, в 20 лет вступила в комсомол, а в 1931 г. стала кандидатом в члены ВКП(б). Вплоть до середины 1930-х годов проживала в г. Энгельсе вместе с матерью и малолетним братом.

В ходе обсуждения в домашней обстановке убийства Кирова остановившийся у нее в квартире проездом знакомый Э. В. Берлис поведал слухи, что преступление совершено Николаевым из-за ревности к своей жене, с которой Киров сожительствовал.

Услышав такую новость от своего старшего товарища, также являвшегося кандидатом в члены ВКП(б) и работавшего машинистом астраханского депо, Мария Яковлевна через пару дней поделилась ей при случайном разговоре с зав. делопроизводством в помещении секретно-шифровального отдела. Тот многозначительно ответил: «Мало ли что теперь не наговорят». Кроме того, она не постеснялась сообщить о ревности Николаева и члену местного парткома ВКП(б).

За контрреволюционные разговоры о Кирове в 1935 г. Никитину и ее знакомого исключили из кандидатов в партию. Конечно, она пожалела о сказанном, но ее размеренная жизнь и работа в прокуратуре пока продолжились.

Уголовное преследование настигло ее спустя длительное время.

Оперуполномоченным второго отделения транспортного отдела управления госбезопасности (УГБ) Управления НКВД по Саратовскому краю с согласия непосредственных руководителей и утверждения заместителя начальника краевого УНКВД 1 сентября 1936 г. в отношении нее вынесено постановление об избрании меры пресечения в виде содержания под стражей и предъявлении обвинения. Марии Яковлевне, которой было 34 года, инкриминировано совершение преступления, предусмотренного статьей 58.10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда или агитация), а именно распространение среди беспартийных служащих провокационных слухов в целях дискредитирования светлой памяти товарища Кирова. Арест санкционировал прокурор Рязанско-Уральской железной дороги. На следующий день составлена анкета арестованного, и Никитина помещена в Саратовскую следственную тюрьму, хотя указанное постановление ей объявлено только 8 сентября.

В качестве обвиняемой допрашивалась уже в первый осенний день, т. е. без ознакомления с указанным постановлением. В ходе допроса она была вынуждена признать свои слова о любовной версии убийства Кирова и то, что не сообщила в партийные и советские органы о распространении таких контрреволюционных провокационных слухов со стороны Берлиса. Кроме того, призналась, что в 1933 г., испытывая временные материальные трудности, пропагандировала среди окружающих антипартийные настроения.

Изобилие в протоколе допроса высокопарных выражений с признаниями в совершении контрреволюционных деяний и двурушничестве⁷⁹ свидетельствовало об оказанном воздействии на нее со стороны оперативных сотрудников НКВД.

Ее знакомый Берлис также был арестован и привлечен по делу в качестве обвиняемого.

Обвинительное заключение составлено 15 сентября 1936 г. начальником второго отделения транспортного отдела УГБ краевого УНКВД и согласовано с непосредственными руководителями транспортного отдела. В тот же день изучено прокурором Рязанско-Уральской железной дороги, который с данным заключением согласился и дело возвратил в УНКВД для направления в Особое совещание при НКВД СССР. Интересно, что обвинительное заключение заместителем начальника УНКВД утверждено после прокурора 16 сентября.

Мария Яковлевна обвинялась в том, что, будучи организованно связанной с троцкистски мыслящим, по установке последнего распространяла среди окружающих контрреволюционные клеветнические измышления по поводу злодейского убийства товарища Кирова, пытаясь дискредитировать последнего и одновременно доказать непричастность к совершенному террористическому акту участников троцкистско-зиновьевской банды. На этот раз деяния квалифицированы не только по статье 58.10, но и 58.11 (участие в контрреволюционной организации) УК РСФСР.

Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 13 октября 1936 г. Никитина и Берлис осуждены к заключению в исправительно-трудовом лагере сроком на три года каждый.

На основании протеста прокурора Саратовской области постановлением Саратовского областного суда от 8 апреля 1957 г. постановление Особого совещания отменено, а дело производством прекращено за отсутствием в их действиях состава преступления.

Согласно протесту прокурора и постановлению суда «со стороны Берлис и Никитиной имели место нездоровые разговоры», но они были неправильно расценены как контрреволюционная агитация.

4. Юридические курсы

После очередного инсульта в 1923 г. В. И. Ленин полностью отошел от дел, и между членами Политбюро ЦК РКП (б) началась активная борьба за власть. Наибольший политический вес имели Л. Д. Троцкий, Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев и И.В. Сталин. В сложившемся противостоянии Троцкий остался в политической изоляции и стал постепенно сдавать позиции. Его действия и идеи подверглись резкой критике.

В январе 1925 г. на Пленуме ЦК РКП (б) Троцкого обвинили в попытке раскола партии и подмены ленинской теории и тактики международной пролетарской революции троцкизмом как разновидностью меньшевизма. Согласно резолюции Пленума «О выступлении т. Троцкого» он выдвинул против большевистской оценки движущих сил русской революции и против ленинского учения о мировой пролетарской революции свою теорию перманентной революции, которую Ленин не раз характеризовал как эклектическую (путаную) попытку соединить мелкобуржуазный меньшевистский оппортунизм с «левой» фазой и как стремление перескочить через крестьянство⁸⁰.

Троцкий был отстранен от руководства военным ведомством. Последующее объединение его усилий с Каменевым и Зиновьевым по противодействию усилившегося влияния Сталина успехов не принесло. Он выведен из состава Политбюро, а затем вовсе исключен из партии, выслан из СССР и лишен советского гражданства.

К началу 1930-х годов Сталин различными мерами разобрался со всеми конкурентами, и в 1934 г. на XVII съезде ВКП(б) было продекларировано, что достигнут разгром фракционных и оппозиционных группировок, в результате чего укрепились единство и сплоченность партии⁸¹.

Г. Г. Клуцис «Без революционной теории не может быть революционного движения». 1927

Государственная идеология фактически поставила под запрет проявления инакомыслия, поэтому любые суждения вопреки предписанным партией установкам стали расцениваться как контрреволюционная деятельность.

Идея упомянутой перманентной (непрерывной) революции выдвинута в XIX в. К. Марксом и Ф. Энгельсом и заключалась в том, что при осуществлении буржуазно-демократической революции буржуазия будет стараться завершить революцию, тогда как пролетариат (т. е. рабочие) не остановится на достигнутом и будет стремиться к социалистической революции для отстранения от власти всех имущих классов. Непрерывность в данном случае сводилась к последовательной смене этапов революционного процесса.

Ленин и Троцкий поддерживали идею социалистической революции, однако по-разному смотрели на пути ее реализации в мире и отдельно взятой стране. В связи с этим при Сталине взгляды Троцкого рассматривались как несостоятельные и противоречившие ленинизму, а следовательно, как антибольшевистские.

«Правильность» политического мышления объясняли советским гражданам на работе и учебе. Дискуссии по данному поводу не приветствовались.

Зимой с 1934 на 1935 г. тема перманентной революции была затронута при обучении политической грамоте слушателей шестимесячных юридических курсов Горьковского края. Среди обсуждавших этот вопрос был Иван Сергеевич Корсаков.

И. С. Корсаков

Родился 14 октября 1895 г. в с. Яново Сергачского уезда Нижегородской губернии в крестьянской семье. Отец ввиду малоземелья работал грузчиком на реке Волге, но вследствие полученного при переноске груза увечья скончался. Обучение мальчика ограничилось тремя годами сельской церковно-приходской школы, и в 14 лет он стал работать рассыльным в волостном правлении, а затем помощником волостного писаря и делопроизводителем землеустроительной комиссии.

В 1915 г. призван в армию и направлен на фронт. Служил младшим унтер-офицером 152-го пехотного Владикавказского полка, однако летом следующего года госпитализирован с ушибом левого глаза и язвой левой голени, после чего вернулся домой.

Занял пост председателя волостного продовольственного комитета, после Октябрьской революции 1917 г. работал секретарем Комкинского волостного исполкома Княгининского уезда, членом и председателем Сергачской уездной следственной комиссии по уголовным делам, вступил в большевистскую партию.

В 1920 г. мобилизован рядовым на советско-польскую войну. Принимал участие в боях на западном фронте, затем отозван из роты и назначен следователем отдела революционного Военного трибунала 17-й дивизии, чуть позже – членом Выездной сессии Ревтрибунала при полевом штабе.

Вследствие болезни в 1921 г. уволен с военной службы и вновь оказался в Нижегородской губернии, где работал заведующим Сергачским уездным Политпросветом, председателем уездного Бюро юстиции, избирался членом Президиума и секретарем Сергачского уездного исполкома.

По распоряжению Нижгубкома РКП (б) направлен на работу инструктором в Канавинский комитет партии. Успел также поработать членом Президиума и секретарем Канавинского совета, секретарем партийной ячейки и заместителем директора жирхимтреста, директором государственной мельницы, заведующим санаторием, инспектором краевой рабоче-крестьянской инспекции.

Сменив много должностей, 1 апреля 1933 г. Иван Сергеевич, которому было на тот момент 38 лет, пришел работать в органы прокуратуры, где был назначен помощником прокурора Канавинского района г. Горького.

Хорошо зарекомендовал себя по службе и через некоторое время был переведен помощником прокурора Горьковского края, при этом возглавил первичную парторганизацию краевой прокуратуры.

Однако в сентябре 1934 г. районная комиссия ВКП(б) по чистке подвергла критике работу Корсакова в прокуратуре по партийной линии, сделав выводы о самоустранении парторганизации от борьбы с бюрократизмом и канцелярской волокитой, отсутствии чуткого отношения к людям, проникновении в аппарат прокуратуры чуждых элементов и попытки «смазать» факты использования отдельными работниками своего служебного положения.

На Ивана Сергеевича наложили партийное взыскание. Он был переведен на должность прокурора Шатковского района Горьковского края, а в ноябре 1934 г. для повышения квалификации отправлен на шестимесячные краевые юридические курсы, где принял участие в обсуждении темы перманентной революции.

Рассуждая относительно взглядов Ленина и Троцкого, он, рассчитывая на свободу дискуссии, высказал мнение, что теория перманентной революции Троцкого не имела отношения к меньшевизму.

Преподаватель решил его поправить, но настойчивый Корсаков захотел отстоять свою позицию и на следующий день на занятиях попытался привести аргументы со ссылками на Хрестоматию по ленинизму. Естественно, попытка не увенчалась успехом, и ему пришлось признать неправоту.

На семинаре по дисциплине «Уголовная политика» в один из дней зимы 1934–1935 гг. Иван Сергеевич принял участие в обсуждении вопроса убийства видного государственного деятеля С. М. Кирова.

Член Президиума Горьковского краевого суда объяснял слушателям качественное отличие преступлений, совершенных в условиях диктатуры пролетариата и капиталистических государств. Преподаватель рассказывал, что преступления классовых врагов даже в форме обычных уголовных преступлений являлись выражением классовой борьбы, направленной против диктатуры пролетариата. О преступлениях, совершенных трудящимися и не носящих контрреволюционного содержания, говорилось как об особой форме классовой борьбы против укрепления новой трудовой дисциплины и самодисциплины трудящихся.

Перед курсантом Корсаковым был поставлен вопрос о том, к какой «форме преступления» нужно относить убийство Кирова. Иван Сергеевич рискнул предположить, что преступление не являлось результатом классовой борьбы и относилось к форме борьбы против укрепления дисциплины и самодисциплины, поскольку совершено Николаевым – трудящимся, т. е. лицом, который не мог ставить перед собой задачу свержения советской власти.

Тут же посыпались опровержения других курсантов, в большей части являвшихся следователями и судьями, а также самого преподавателя. Общее мнение аудитории свелось к тому, что Корсаков хочет замазать классовое содержание преступления. Он не стал вступать в пререкания и фактически согласился со всеми.

Состояние здоровья Ивана Сергеевича, ранее подорванное на фронтах, вынуждало его пропускать много занятий и не позволило закончить юридические курсы. В связи с этим весной 1935 г. он был исключен из списков курсантов.

Информация же о его некорректных политических взглядах дошла до органов госбезопасности, и начались допросы бывших однокурсников и преподавателей.

В результате 11 мая 1935 г. временно исполнявшим обязанности оперативного уполномоченного первого отделения секретно-политического отдела (СПО) с согласия заместителя начальника отдела и утверждения начальника Управления НКВД по Горьковскому краю в отношении 39-летнего Корсакова вынесено постановление об избрании меры пресечения в виде содержания под стражей и предъявлении обвинения по статье 58.10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда или агитация). В постановлении указывалось о его достаточном изобличении в том, что на краевых юридических курсах «высказывал контрреволюционные троцкистские настроения»: не признавал Троцкого меньшевиком и говорил об убийстве Кирова как преступлении бытового порядка.

Арест согласован с краевым прокурором. На следующий день на основании ордеров начальника краевого УНКВД и заместителя начальника Шатковского районного отделения НКВД Иван Сергеевич задержан, проведены обыски по местам его проживания и личный обыск, при котором присутствовал вновь назначенный прокурор Шатковского района. Были изъяты различные документы, книги, переписка, фотокарточки, а также револьвер с патронами и перочинный ножик. Впрочем, все это следствию не пригодилось.

Согласно анкете арестованного 13 мая Корсаков был помещен под стражу во внутреннюю тюрьму краевого УНКВД.

С постановлением об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения его знакомить не стали, но в ходе допросов виновным в преступной деятельности он себя не признал, пояснив, что допущенные им высказывания являлись результатом неосведомленности и недопонимания. Полагал, что мог об этом говорить на юридических курсах, так как обучение как раз и должно было заключаться в том, чтобы преподаватель разъяснил политику государства и объяснил ошибочность тех или иных мнений курсантов.

По окончании следствия 8 июня обвиняемому объявили об окончании следствия и направлении дела на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР. При этом за день до этого сотрудниками секретно-политического отдела уже было составлено двухстраничное обвинительное заключение, утвержденное заместителем начальником краевого УНКВД. Утверждение данного заключения прокурором, видимо, посчитали излишним.

Пытаясь добиться справедливости, Иван Сергеевич направлял заявления в УНКВД и прокуратуру Горьковского края, а также на имя Прокурора СССР, однако усилия оказались тщетными.

Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 15 октября 1935 г. за контрреволюционную троцкистскую агитацию он заключен в исправительно-трудовой лагерь сроком на три года.

Для отбытия наказания направлен в Сибирский исправительно-трудовой лагерь НКВД в г. Мариинск. В Горьковском крае у него остались жена и двое малолетних детей.

К родным вернуться Корсакову было не суждено. Его обвинили в участии в контрреволюционной вредительской группе и 5 мая 1938 г. тройкой при УНКВД по Дальстрою приговорили к высшей мере наказания, а спустя чуть более месяца, 10 июня, расстреляли.

Иван Сергеевич Корсаков по последнему осуждению реабилитирован постановлением Магаданского областного суда в 1967 г., а по первому – на основании заключения прокуратуры Нижегородской области в 1992 г.

5. Сельская интеллигенция

Для снабжения населения товарами в условиях дефицита издревле известна карточная система, когда для покупки товара требовалось не только заплатить деньги, но и предоставить одноразовую карточку (талон и т. п.), дающую право на его приобретение по определенной норме в конкретный промежуток времени (например, в месяц).

Такая система применялась в разных странах мира и широко использовалась для распределения продуктов питания в Советской России до 1921 г., после чего в связи с переходом к новой экономической политике карточки были отменены. Однако к концу 1920-х годов взятый государством курс на индустриализацию и коллективизацию, а также запрет частной торговли привели к отсталости сельского хозяйства, особенно его зерновой отрасли. Производство хлебной продукции значительно отставало от потребностей, причем не только для развития экспорта, но и удовлетворения нужд внутреннего рынка.

Как отмечалось в резолюции Пленума ЦК ВКП(б), в результате не урожайности и целого ряда иных причин в 1928 г. государство оказалось перед лицом дефицита хлеба. Это угрожало кризисом всему народному хозяйству, в заготовительных районах создавало почву для повторного применения чрезвычайных мер, административного произвола, нарушения законности, частичного применения методов продразверстки (обход дворов, закрытие базаров, незаконные обыски и т. д.), а в потребляющих районах в связи с резким сокращением плана снабжения привело к образованию «хвостов» и частичному введению карточек на хлеб, вызывая недовольство среди крестьянства⁸².

К началу 1929 г. карточная система на хлеб действовала уже повсеместно. За этим последовало введение нормированного распределения других дефицитных продуктов и промышленных товаров.

На очередном Пленуме ЦК ВКП(б) в ноябре 1934 г. провозглашено, что теперь государство располагало достаточно большим количеством хлеба для того, чтобы полностью и безусловно обеспечить снабжение населения без карточной системы путем развертывания широкой торговли хлебом⁸³.

В связи с этим Постановлением СНК СССР с 1 января 1935 г. отменена карточная система по печеному хлебу, муке, крупе и развернута торговля из государственных и кооперативных магазинов⁸⁴. Чуть позже отменена карточная система снабжения мясом и мясопродуктами, жирами, рыбой и рыбопродуктами, сахаром и картофелем⁸⁵.

В. И. Говорков «Колхозники и единоличники! Сдадим хлеб государству…» 1933

Однако объявленное изобилие продовольствия не соответствовало действительности, поэтому ограниченное распределение товаров продолжалось в иных формах, например, в виде «прикрепления» тех или иных категорий граждан к определенным торговым точкам, выдачи талонов на право закупки хлеба, установления «предварительных заказов» и т. п.

Доходило до того, что в ряде мест купленный в разных магазинах хлеб отбирали в административном порядке, а самих покупателей за факт приобретения хлеба в количествах, превышающих двух-трехдневную потребность, привлекали к уголовной ответственности за спекуляцию.

Прокуратура СССР отмечала, что все эти ограничения нарушали установленный порядок торговли хлебом⁸⁶.

Разумеется, люди не могли быть довольны таким положением дел и свое отношение к происходившему с юмором выражали в народном творчестве – частушках и анекдотах, однако партийные органы и органы государственной безопасности не разделяли подобного отношения.

Одной из распространенных частушек была следующая:

 
«Когда Кирова убили, то талоны отменили.
Если Сталина убьют – хлеба белого дадут».
 

Эта и другие неидеологические частушки звучали, в частности, на вечеринках в с. Красное Красносельского района Костромского округа Ивановской Промышленной области, на которых присутствовал секретарь районной прокуратуры Иван Иванович Опарин.

Родился 14 августа 1895 г. в д. Погост Барский Костромского уезда Костромской губернии, что в пяти километрах от указанного села. Был средним из трех детей в семье, учился в сельской школе. Отец занимался хозяйством и подрабатывал кустарем по металлу.

В 1915 г. Иван Иванович отправился в армию, служил в артиллерии и команде связи.

После Октябрьской революции на его малой родине сложилась крайне неспокойная обстановка. Многие не хотели мириться с произошедшими переменами, и в 1918 г. стали вспыхивать восстания крестьян, связанные с реквизицией хлеба и лошадей, а также с мобилизацией в армию.

В конце 1918 г., в отличие от многих местных жителей, он призвался рядовым в Красную армию, однако в июле следующего года, приехав с фронта в отпуск домой, оказался в гуще трагических событий.

Крестьяне всеми силами стремились уклониться от службы. Чаще всего они просто не являлись на сборные пункты или бежали при первой возможности по пути следования на фронт. Постепенно дезертирство приняло угрожающий характер: сказывались усталость от войны и разорение крестьянских хозяйств. В Красносельской и Семеновской волостях скопилось более тысяче дезертиров, из которых под влиянием бывших офицеров создавались отряды, а 13–14 июля 1919 г. произошло крупное Красносельское восстание.

Сначала восставшие разгромили Семеновский волостной исполком в д. Захарово, а в ночь на 14 июля по плану восстания один отряд был направлен в Колшевскую волость, остальные пришли в с. Красное. Прежде всего устроили налет на милицейский участок, захватив все имевшееся там оружие, избили и арестовали милиционера, провели обыски в домах коммунистов. Специально уполномоченные дезертиры согнали на митинг население Красного. Тех, кто не хотел идти, привели под конвоем, угрожая расстрелом, а сопротивлявшихся избивали. «Революционный порядок» восстановил прибывший карательный отряд Ярославского ГубЧК, в ходе проведенных им операций было убито около 400 человек⁸⁷.

Опарин, несмотря на то что не состоял в этих отрядах, шел с охотничьим ружьем вместе с восставшими на с. Красное. Он не был убит или ранен и не попал под арест. После тех событий вернулся к службе в армии и даже вступил в большевистскую партию.

Демобилизовавшись в 1921 г., вернулся в родные места, был членом и председателем Погост-Барского сельсовета, работал ответственным приказчиком в кооперации. Имел дом с сельскохозяйственными постройками, лошадь и корову, а в 1930 г. вступил в колхоз. Женился на дочери священника, в счастливом браке у них родилось четверо детей.

В 1931 г. вместе с семьей переехал в с. Красное, где обустроился в каменном доме, однако в том же году подвергся аресту сотрудниками милиции и был осужден Красносельским народным судом за растрату в кооперации по части 1 статьи 116 УК РСФСР к одному году исправительно-трудовых работ.

Затем Иван Иванович устроился на должность секретаря прокуратуры Красносельского района, а его жена работала учительницей в Красносельской школе. В 1934 г. они подружились с семьями местных учителей и стали поддерживать отношения, отвлекаясь от тягот рабочих будней на совместных вечеринках, на которых выпивали спиртное, играли в карты, общались и веселились.

В марте 1935 г. информация о привольных беседах на этих вечеринках дошла до сотрудников управления государственной безопасности Управления НКВД по Ивановской Промышленной области, которые приступили к допросам учителей и иных присутствовавших на данных мероприятиях лиц.

Выяснилось, что на вечеринках звучали нецензурные стихи, частушки и анекдоты, в том числе, об отмене карточной системы на хлеб. Наряду с приведенной выше частушкой был анекдот, смысл которого заключался в том, что приехавший в Советский Союз иностранец не смог купить продукты из-за отсутствия у него карточек. Анекдоты также были о К. Марксе, Ф. Энгельсе и В.И. Ленине. Велись разговоры о трудностях на селе, связанных с хлебозакупками и лесозаготовками; о тяжелом труде учителей и их низкой заработной плате; о возможной войне с другими государствами и вероятном поражении в ней СССР по причине отсутствия поддержки советского правительства со стороны крестьянства и интеллигенции; о бесполезном для страны походе челюскинцев из Мурманска во Владивосток.

Все участники вечеринок не расценивали сказанное как антисоветскую агитацию: стихи, частушки и анекдоты считали просто современными, а в разговорах выражали свое мнение относительно происходивших в стране событий без призывов к чему-либо. По этим причинам они не старались запоминать услышанное и позже в ходе следствия, как правило, в лучшем случае могли пояснить, о ком и о чем говорили, подчас даже не помня сути высказываний. К примеру, приведенную выше частушку один из участников вечеринок запомнил в противоположном смысле: «Когда Кирова убили, то талоны отменили. Если Сталина убьют – вовсе хлеба не дадут».

На безобидные вечеринки сотрудники НКВД взглянули иначе, посчитав, что ими «вскрыта и оперативно ликвидирована в Красносельском районе контрреволюционная группировка сельской интеллигенции». В результате пять местных жителей были арестованы. Среди них оказались двое учителей, секретарь промыслового колхоза (также бывший учитель), бухгалтер артели инвалидов (муж арестованной по тому же делу учительницы) и секретарь районной прокуратуры Опарин.

Постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения в отношении 39-летнего Ивана Ивановича вынесено 7 мая 1935 г. начальником второго отделения секретно-политического отдела УГБ УНКВД по Ивановской Промышленной области и утверждено начальником данного отдела. Арест санкционирован помощником областного прокурора.

Опарину инкриминировано совершение преступлений, предусмотренных статьями 58.10 (контрреволюционная пропаганда или агитация), 58.11 (участие в контрреволюционной организации) и 58.12 (недонесение о контрреволюционном преступлении) УК РСФСР. Мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрано содержание под стражей в арестном доме областного УНКВД по второй категории.

В тот же день указанное постановление исполнено и составлена анкета арестованного. Обыск у него проводить не стали.

Ни в каких контрреволюционных деяниях Иван Иванович виновным себя не признал. В ходе допросов и очной ставки с одним из свидетелей последовательно заявлял, что антисоветских разговоров на вечеринках в его присутствии не велось.

В конце мая всем обвиняемым объявлено об окончании следствия, они ознакомлены с материалами дела, и сотрудниками секретно-политического отдела составлено обвинительное заключение, утвержденное 5 июня заместителем начальника областного управления НКВД. Опарину ставилось в вину, что он участвовал в контрреволюционных сборищах, на которых принимал участие в обсуждении политических вопросов и делал выпады против проводимых мероприятий партии и правительства в деревне; оскорблял память умерших вождей пролетариата гнусными выражениями; будучи привлеченным по делу в качестве свидетеля, скрыл от следствия контрреволюционную деятельность группы.

Помощником прокурора Ивановской Промышленной области 16 июня вынесено постановление, согласованное с заместителем областного прокурора, об утверждении обвинительного заключения и направлении дела на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР. В действиях всех привлекаемых к ответственности лиц прокуратура усмотрела составы преступлений, предусмотренных статьями 58.10 и 58.11 УК РСФСР.

Вместе с тем 28 августа Особым совещанием при НКВД СССР постановлено направить дело через прокурора в Спецколлегию областного суда.

На подготовительном заседании Спецколлегии суда Ивановской Промышленной области, состоявшимся 22 сентября с участием помощника прокурора области по спецделам, принято решение об утверждении обвинительного заключения, принятии дела к производству Спецколлегии и назначении его к слушанию в Ярославле с вызовом свидетелей.

Дело было рассмотрено в течение одного дня в закрытом судебном заседании без участия гособвинителя и защитников. Подсудимые вину в совершении преступлений не признали, утверждая, что на вечеринках никаких антисоветских разговоров не было.

Приговором Спецколлегии суда Ивановской Промышленной области от 5 октября 1935 г. Иван Иванович признан виновным в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 58.10 УК РСФСР, и осужден к трем годам лишения свободы. Обвинение по статье 58.11 УК РСФСР суд посчитал неустановленным.

В судебном решении указывалось, что Опарин, являясь секретарем районной прокуратуры, на вечеринках не только не давал отпор антисоветским выступлениям, но и поддерживал их, а также сам распространял антисоветские анекдоты.

Еще трое подсудимых приговорены к пяти годам лишения свободы. Один из подсудимых учителей оправдан в связи с тем, что, по мнению суда, не принимал участия на тех вечеринках, на которых велись антисоветские разговоры.

Определением Специальной коллегии Верховного суда РСФСР от 1 ноября 1935 г. приговор оставлен в силе.

В октябре 1958 г. по жалобе осужденной учительницы прокуратура Костромской области истребовала из архива уголовное дело и направила его в Управление КГБ по Костромской области для передопроса осужденных и свидетелей.

В то время Иван Иванович проживал в с. Сидоровское Красносельского района и работал кладовщиком лесосклада Яковлевского льнокомбината.

По результатам дополнительных допросов 22 декабря 1958 г. прокуратурой области составлено заключение, утвержденное заместителем областного прокурора, об отсутствии оснований для принесения протеста, так как вина осужденных доказана, а согласно Указу Президиума Верховного совета СССР от 27 марта 1953 г. «Об амнистии» судимость с них снята.

Лишь по протесту исполнявшего обязанности Прокурора РСФСР Постановлением Президиума Верховного суда РСФСР от 20 сентября 1989 г. вынесенные в 1935 г. судебные решения отменены, а дело производством прекращено за отсутствием в действиях привлеченных к ответственности лиц состава преступления.

Как справедливо указано в протесте прокурора и постановлении суда, высказывания осужденных не содержали призывов к свержению, подрыву или ослаблению советской власти либо к совершению других контрреволюционных преступлений.

6. Демократические свободы

Важной вехой развития советского законодательства можно с уверенностью назвать Конституцию СССР, утвержденную постановлением Чрезвычайного VIII Съезда Советов Союза ССР 5 декабря 1936 г., которая действовала (с внесенными в нее изменениями) на протяжении более сорока лет⁸⁸. В ее разработке приняли участие многие видные государственные деятели и ученые. В состав Конституционной комиссии ЦИК СССР по подготовке Основного закона входил и Прокурор СССР А. Я. Вышинский.

В принятии решения о проведении конституционной реформы ведущую роль сыграли политико-идеологические предпосылки: тенденция к централизации управления и унификации законодательства в общесоюзном масштабе; изменение основных ориентиров внешней политики и предпочтение национальных интересов идее мировой революции; трансформация коммунистической идеологии в государственную и необходимость для окончательной победы социализма идеологической консолидации общества. Первым шагом к консолидации различных социальных групп стал впервые опробованный механизм общенародного обсуждения проекта Конституции, что способствовало выявлению проблем общественного развития. Использование данного института подтверждало демократизм конституционной реформы в целом, позволяло опереться на широкие народные массы в ее осуществлении и преодолеть тем самым пассивное сопротивление в самой партии⁸⁹.

Десятки миллионов советских граждан обсуждали текст опубликованного проекта на собраниях трудовых коллективов, выдвигали предложения о внесении дополнений и поправок. Проводимая кампания широко освещалась и комментировалась в средствах массовой информации.

Не были исключением и органы прокуратуры. В августе 1936 г. Всесоюзное совещание прокуроров горячо и восторженно приветствовало проект новой Конституции «как акт величайшего всемирно-исторического значения». Выражением великих принципов пролетарской демократии были названы всеобщее, равное, прямое, тайное избирательное право и провозглашаемые основные права и обязанности граждан СССР⁹⁰.

В результате принята по тем временам самая демократическая в мире Конституция, закрепившая для всех граждан Советского Союза прогрессивные социальные права и свободы. К ним относились в том числе права на образование, труд и отдых, материальное обеспечение в старости, в случае болезни и потери трудоспособности; свобода совести и отправления религиозных культов.

П. В. Ястржембский «Слава творцу Конституции СССР великому Сталину!» 1937

Гарантировались также свободы слова, печати, собраний и митингов, уличных шествий и демонстраций. Однако эти свободы провозглашались с оговоркой, указывающей на определенные интересы и цели, для которых могли использоваться «в соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя».

Конституция 1936 г. являлась уникальным документом в том смысле, что содержала множество демократических принципов, но действовала в тоталитарном государстве, политическое сознание власти и граждан которого противоречило ценностям свободомыслия и гуманизма. Условно провозглашая базовые демократические свободы, Конституция была призвана повысить авторитет СССР на западе и уменьшить волнения в обществе, вызванные репрессиями и террором⁹¹.

Вместе с тем репрессии набирали еще большие обороты, а декларируемые свободы оставались лишь на бумаге.

Многие современники это понимали, но высказанные вслух мысли на эту тему не всегда находили поддержки окружавших лиц, искренне веривших в величие завоеваний революции и расценивавших любую критику большевистской партии, советской власти как посягательство на истинные социалистические ценности и развитие Советского Союза. Некоторые граждане считали своим долгом донести на инакомыслящих в органы государственной безопасности.

За смелые слова в кругу друзей и знакомых поплатился Петр Михайлович Кошкин.

Родился в 1904 г. в Архангельске. Получил низшее образование. Работал управляющим делами прокуратуры Северной области. В большевистские партийные ряды не стремился. Был женат и воспитывал сына.

Любил общаться с людьми, причем наличие у некоторых из них судимостей не имело для него значения. Знакомых и приятелей у него было много. Петр Михайлович ходил в гости и с удовольствием принимал гостей у себя в квартире. За рюмкой спиртного, игрой в карты и домино там велись бытовые разговоры, но иногда не обходилось без обсуждения политики, что стало известно работникам государственной безопасности.

Заместитель начальника первого отделения четвертого отдела УГБ Управления НКВД по Северной области 31 марта 1937 г. составил справку об имевшихся данных о ведении Кошкиным контрреволюционной агитации, а именно высказанных им накануне клеветнических вымыслах о сталинской Конституции, вождях партии и руководителях советского правительства, а также словах одобрения германского фашизма. Вывод – подлежит аресту и привлечению к уголовной ответственности.

Вынесенное постановление об избрании меры пресечения способов уклонения от следствия и суда в виде содержания под стражей в следственной тюрьме по первой категории мотивировано тем, что «Петр Михайлович является социально опасным».

Никаких доказательств к тому моменту получено не было. Тем не менее справку с постановлением согласовали и утвердили начальник того же отдела и начальник областного управления НКВД. Подпись о согласовании ареста поставил временно исполнявший обязанности прокурора Северной области. Вряд ли у него было сожаление к Кошкину, который ранее написал рапорт на увольнение, собираясь устроиться на другую работу.

По ордеру УНКВД 1 апреля сотрудники госбезопасности по месту жительства арестовали Петра Михайловича. В присутствии его и представителя домоуправления произвели обыск с изъятием личных и служебных документов, ружья с патронами, фотокарточек, дневников, блокнотов, почтовых открыток, иной переписки и даже стопки чистой бумаги. Также изъяли брошюры и книги, по названию которых можно судить об интересах владельца: «Жид» – рассказ 1846 г. И. С. Тургенева, «Толкователь политических слов и терминов, с кратким обзором во всех существующих и существовавших терминов» 1906 г. составителя А. Волгина, «В Москву из Питера по шпалам: рассказ из жизни безработных» 1910 г. писателя М. Зотова, «Черт во власти мошенников» 1911 г. М. А. Сафонова, «Полный курс хиромантии» 1911 г. Ю. Кестлера, «Кто такие социалисты-революционеры и чего они добиваются?» – программная брошюра 1917 г. партии социалистов-революционеров, «Как и почему народ уничтожил старую власть и за что он борется?» 1917 г. представителя партии социалистов-революционеров Е. Н. Медынского, «Гражданская свобода» 1917 г. А. С. Ахманова. Указанная литература следствием расценена как контрреволюционная.

Временно исполнявший обязанности по должности начальника третьего отделения четвертого отдела УНКВД 13 апреля 1937 г. вынес постановление, утвержденное начальником того же отдела, об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения. Согласно этому документу Кошкин достаточно изобличался в том, что, являясь участником контрреволюционной троцкистской организации в Архангельске, систематически пропагандировал троцкистские и фашистские взгляды, а также вовлекал в данную организацию контрреволюционно настроенных элементов и организовывал связи между ними. Указанные деяния квалифицированы по части первой статьи 58.10 (контрреволюционная пропаганда или агитация, а равно хранение литературы того же содержания) и статье 58.11 (участие в контрреволюционной организации) УК РСФСР. Мерой пресечения по-прежнему определено содержание под стражей в следственной тюрьме УНКВД.

По уголовному делу были арестованы и обвинены в аналогичных преступлениях инженер областного отдела народного образования, инженер треста «Северолес» и начальник строительного военного управления. Впоследствии материалы дела в отношении последнего выделены в отдельное производство для расследования его вредительской деятельности в оборонном строительстве. Выделены также материалы еще по одному лицу – инженеру треста «Экспортлес» в связи с его длительной командировкой.

Обвиняемые и свидетели, являвшиеся участниками нескольких посиделок в марте 1937 г., в ходе следствия допрашивались неоднократно, но их показания не отличались единообразием. Вместе с тем из обрывочных воспоминаний прослеживалось, что Петр Михайлович допускал крайне неосторожные высказывания. Положения Конституции СССР считал принятыми для «замазывания глаз» и неосуществимыми в ближайшие двадцать – тридцать лет, но однажды произнес, что с учетом провозглашенной свободы слова «никто не имеет права преследовать за речи». Говорил, что руководящая верхушка ВКП(б) находится в привилегированных условиях и не заботится о рядовых коммунистах. Население Советского Союза заклеймено по определенным зонам как при крепостном праве, поскольку граждане, особенно бывшие ссыльные, ограничены в передвижении и не вправе выехать за границу.

Кроме того, по показаниям допрошенных, на одной из вечеринок затрагивалось выступление И. В. Сталина на февральском Пленуме ЦК ВКП(б), опубликованное в газете «Правда Севера». Кошкин заявил, что речь вождя следует глубоко изучить для ее опровержения, добавив: «Не зная врага, не знаешь, каким оружием с ним бороться». При этом посетовал, что беспартийным специалистам скоро придется лебезить перед рядовыми членами партии, а к секретарям парткомов, которым Сталин присваивает звания генералов, офицеров и унтер-офицеров, вовсе невозможно будет обратиться.

Арестованный Петр Михайлович допрашивался не менее восьми раз, не считая очных ставок с другими обвиняемыми. На первых двух допросах утверждал, что контрреволюционных разговоров не было. На третьем сотрудники НКВД говорили, что он, не желая давать показания о контрреволюционной организации, встал на путь обструкций, и предупреждали о применении к нему репрессий. На предложения прекратить запирательство и говорить правду молчал. Подписывать протокол отказался.

К четвертому допросу, состоявшемуся 14 апреля, когда было предъявлено обвинение, под давлением оперативных работников вынужденно дал «признательные» показания. Заявил, что высказывал контрреволюционные взгляды, «расценивая внутренний режим в Советском Союзе с фашистской точки зрения»:

– Демократические свободы, т. е. свобода слова, печати и собраний, предоставляются только тем, кто поддерживает правительство. Таким образом, свободно свои взгляды может высказывать не каждый. В отличие от других стран, где имеются широкие возможности передвижения, рядовые советские граждане не имеют права выезда за границу и закрепощены по определенным местам, как это было в период крепостного права. В частности, с архангельским паспортом невозможно выехать в Москву или Ленинград.

По поводу комментирования выступления Сталина на Пленуме ЦК ВКП(б) Кошкин сказал, что после употребления спиртного допустил троцкистскую клевету:

– Сталин дает секретарям партийных комитетов звания генералов, офицеров и унтер-офицеров, в связи с этим в партии устанавливается военная дисциплина. Перед секретарем парткома рядовой член партии должен вытянуться в струнку, а беспартийный работник вообще не знает, как к тому подойти.

На последующих допросах следствие выясняло взаимоотношения Петра Михайловича с другими обвиняемыми, а также пыталось установить какие-нибудь факты его противоправной деятельности по работе в прокуратуре. Он лишь признался, что в феврале 1937 г. возмутился несправедливым, по его мнению, решением руководства прокуратуры о возложении на него дополнительных непосильных обязанностей. Находясь в возбужденном состоянии, решил уволиться и написал записку знакомому, что ему «надоела в прокуратуре атмосфера наблюдателей и сталинских шпиончиков». Последнюю фразу объяснил своей безалаберностью и казавшимся ему существовавшим недоверием между работниками прокуратуры.

Сотрудниками госбезопасности с утверждения начальника областного управления НКВД в мае и июне выносились постановления о возбуждении перед ЦИК СССР ходатайства о продлении срока ведения следствия и содержания обвиняемых под стражей. Мотивировались необходимостью до конца вскрыть связи обвиняемых с другими участниками контрреволюционной троцкистской организации. Сведений о решениях ЦИК СССР в уголовном деле нет.

В конце июля всем трем обвиняемым объявлено об окончании следствия и направлении дела на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР. Возможность ознакомиться с материалами дела им не предоставлялась.

Помощником начальника второго отделения пятого отдела управления госбезопасности 25 июля составлено обвинительное заключение, которое согласовано с заместителем начальника отдела и утверждено начальником УНКВД по Северной области.

Отмечалось, что Кошкин в 1936 г. организовал и возглавил контрреволюционную группу из проживавших в Архангельске бывших ссыльных и иных контрреволюционных элементов, на сборищах которой в марте 1937 г. и отдельно среди своих знакомых пропагандировал контрреволюционные вымыслы о сталинской Конституции, возводил троцкистскую клевету на вождей коммунистической партии и советского правительства.

Уголовное дело было отдано на изучение в прокуратуру, и 4 августа помощник прокурора Северной области по спецделам составил заключение об установлении предварительным следствием виновности обвиняемых и направлении дела на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР. Данное заключение согласовал исполнявший обязанности заместителя прокурора области по спецделам и утвердил исполнявший обязанности прокурора области.

Особое совещание при НКВД СССР 27 августа 1937 г. постановило «за контрреволюционную деятельность» Петра Михайловича и других двух обвиняемых заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на пять лет. Отбывать наказание он отправлен на Колыму в район бухты Нагаево в Севвостлаг (Северо-Восточный исправительно-трудовой лагерь). В 1937 г. ему исполнилось всего 33 года.

Кошкин не стал обжаловать осуждение, а его жена не смирилась и писала заявления в органы НКВД, прося пересмотреть дело. В 1940 г. ей было отказано, а 21 марта 1942 г. он в лагере умер. Такая же участь постигла и осужденных вместе с ним лиц.

В 1989 г. по заключениям, утвержденным прокурором Архангельской области, все они, в том числе Петр Михайлович Кошкин, реабилитированы.

7. Личные убеждения

В 1936 г. в ходе всенародного обсуждения интерес граждан вызывали многие положения проекта Конституции СССР.

В «Информационной сводке предварительных итогов поступивших предложений и дополнений, вносимых трудящимися к проекту новой Конституции СССР» от 15 октября 1936 г. обобщено 13 721 предложение, из них 1 161 не повторялось. К X главе «Основные права и обязанности граждан» высказано 6 354 предложения, к XI главе «Избирательная система» – 3 014, к I главе «Общественное устройство» – 1 061, к VI главе «Органы государственного управления союзных республик» – 15, к VII главе «Высшие органы государственной власти автономных советских социалистических республик» – 11. Наибольшие дискуссии вызвал проект статьи 135 о введении всеобщего избирательного права. Большинство выступало за оставление ограничения избирательных прав для категорий, ранее их лишенных (священнослужителей; лиц, прибегавших к наемному труду, с целью извлечения прибыли; лиц, живших на нетрудовые доходы; частных торговцев, торговых и коммерческих посредников)⁹².

Разработка и обсуждение изменений избирательной системы в проекте Конституции выявила разнообразные позиции, как среди руководства страны, так и населения. За отмену ограничений в избирательных правах по социальным основаниям и тайное голосование на выборах выступил лично И. В. Сталин. Предложенный им окончательный вариант XI главы Конституции оказался демократичнее представлений, как членов конституционной подкомиссии по избирательной системе, так и мнения самих граждан. Представляется, что основной причиной стала его уверенность в абсолютной подконтрольности общества и отсутствии необходимости введения дополнительных механизмов, способных обеспечить подконтрольные правящей партии составы Советов. Второй причиной стало желание продемонстрировать преимущества советского строя, доказать его демократичность, достигнув пропагандистского эффекта⁹³.

Н. А. Валерианов «Работницы и крестьянки, все на выборы». 1925

Статья 135 главы XI утвержденной Конституции гласила, что все граждане СССР, достигшие 18 лет, независимо от расовой и национальной принадлежности, пола, вероисповедания, образовательного ценза, оседлости, социального происхождения, имущественного положения и прошлой деятельности, имеют право участвовать в выборах депутатов, за исключением лиц, признанных в установленном законом порядке умалишенными. Иной возраст – не менее 23 лет устанавливался только для того, чтобы быть избранным депутатом Верховного совета СССР.

Несмотря на существенные разногласия при обсуждении положений будущей Конституции, внесение некоторых предложений, шедших вразрез с опубликованным проектом, позже аукнулось их авторам.

Так произошло с Василием Степановичем Юрьевым.

Родился 20 февраля 1877 г. в с. Аныб Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии в крестьянской семье. Было у него две старших сестры. В хозяйстве имелись лошадь и корова.

Получив среднее образование, Василий Степанович перебрался в с. Тентюково Кодзвильской волости, являвшееся пригородом Усть-Сысольска (данный город в 1921 г. стал административным центром вновь образованной автономной области Коми (Зырян), а в 1930 г. переименован в Сыктывкар; позднее Тентюково с ним слилось), где трудился в уездном казначействе.

С приходом советской власти работал секретарем революционного трибунала, помощником секретаря уездного съезда, председателем местного профсоюза работников советских, общественных, торговых учреждений и предприятий, а также избирался членом волостного исполкома.

Как и большинство других граждан следил за изменениями в стране, имея на многие события свою точку зрения, не всегда совпадавшую с государственной. В декабре 1922 г., когда ему было 45 лет, на общем волостном собрании подверг критике значительное расходование средств на содержание государственного аппарата.

В ту же ночь за ним пришли сотрудники ГПУ, и он оказался под арестом по обвинению в совершении преступлений, предусмотренных статьями 83 (агитация и пропаганда против порядка управления) и 109 (дискредитирование власти) действовавшего менее полугода первого Уголовного кодекса РСФСР. Спустя две недели освобожден, и впоследствии дело в отношении него прекращено за недоказанностью преступлений.

Затем он устроился бухгалтером областного финансового отдела, но в 1929 г. снят с работы. Он подал апелляцию, которая была рассмотрена на объединенном заседании коллегии областной рабоче-крестьянской инспекции и областной тройки по проверке и чистке советского аппарата. Решение об увольнении подтверждено, но с оговоркой об отсутствии возражений против его поступления на работу по специальности бухгалтера в советские учреждения на общих основаниях.

В начале 1930-х годов Юрьев устроился на должность бухгалтера суда и прокуратуры автономной области Коми Северного края (с декабря 1936 г. – Коми АССР). За хорошую работу получал премии. Проживал в собственном доме в Сыктывкаре.

Принял активное участие в обсуждении проекта Конституции СССР 1936 г. На общем собрании работников суда и прокуратуры выступил с предложением внести поправку о повышении минимального возраста избирать и быть избранным до 25 лет, поскольку считал, что молодые люди не обладали достаточно развитыми умственными способностями для участия в управлении государством. Посыпались возражения, что в таком случае в выборах в Советы не смогут участвовать комсомольцы и красноармейцы. Василий Степанович остался при своем мнении.

У него были и другие убеждения, о которых не стеснялся рассказывать знакомым и сослуживцам. Сообщал о приверженности учению Л. Н. Толстого, считавшего, что любое государственное устройство и всевозможные государственные учреждения основаны на том, что вооруженные, грубые, жестокие люди грабят трудолюбивых, безобидных оседлых людей, при этом из «ограбляемых» путем подкупов и угроз подбирают помощников для более широкого распространения своего грабежа⁹⁴.

В продолжение темы Юрьев высказывал свои теоретические измышления о зле власти, государства и, соответственно, ненужности государственного аппарата.

Открыто утверждал, что налоговые комиссии, нарушая закон, облагают народные массы чрезмерными налогами. В связи с этим призывал работников органы юстиции и прокуратуры принимать меры по защите беднейшего крестьянства в данной сфере.

В феврале 1937 г. поделился с судейским работником соображениями, что с приходом советской власти исключена эксплуатация человека человеком, но осталась эксплуатация человека государством посредством налогообложения. Тот, озаботившись необходимостью исправления собеседника, разместил в стенгазете статью под заголовком «В стороне от больших дел», что в коллективе есть человек, ошибочно защищающий теорию существования в Советском Союзе эксплуатации труда.

Прокурор Коми АССР И. А. Федченко не смог оставить без внимания опасные суждения, быстро выяснил, о каком человек шла речь, и 25 февраля пригласил Василия Степановича вместе с другими работниками суда и прокуратуры к себе в кабинет.

Юрьев повторил свою точку зрения и попытался ее аргументировать ссылками на слова Толстого о государстве, а также доводами об огромных для крестьян налогах.

На период деятельности Федченко в указанной должности пришелся пик политических репрессий. Он характеризовался как энергичный, дисциплинированный, политически выдержанный работник, хорошо знавший специфику органов прокуратуры. Его отличало добросовестное отношение к порученному делу, высокие организаторские способности, требовательность в работе к подчиненным⁹⁵.

Прокурор не стал принимать репрессивных решений, но сделал свободомыслящему работнику серьезное внушение о неправильности и вредности подобных суждений, предложив ему публично покаяться на профсоюзном собрании коллектива.

Василий Степанович согласился, однако информация о его взглядах донеслась до сотрудников госбезопасности, которые на ситуацию взглянули иначе.

Начальником четвертого отдела УГБ и начальником НКВД по Коми АССР было подписано обращение к заместителю прокурора автономной республики по спецделам с просьбой санкционировать арест 60-летнего Юрьева. Наряду с этим помощником оперуполномоченного четвертого отдела с согласия начальника отдела и утверждения наркома внутренних дел автономной республики 5 марта вынесены постановления о принятии дела к производству, избрании меры пресечения и предъявлении обвинения.

В приведенных документах указывалось, что Василий Степанович совершил преступление, предусмотренное частью первой статьи 58.10 УК РСФСР, а именно систематически проводил контрреволюционную агитацию: выступал на общем собрании против сталинской Конституции; называл неправильной политику советской власти по отношению к крестьянству; заявлял об эксплуатации в СССР чужого труда. Мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрано содержание под стражей в Сыктывкарской тюрьме по второй категории.

Прокурорская санкция на арест была дана незамедлительно, и помощник оперуполномоченного рьяно приступил к расследованию. В тот же день по ордеру республиканского НКВД задержал Юрьева и по месту его жительства произвел обыск. Помимо личных документов, фотокарточек, переписки изъял брошюры «врагов народа» Л. Д. Троцкого и Г.Е. Зиновьева.

В ходе следствия в качестве свидетелей были допрошены работники органов прокуратуры и суда автономной республики, а также лица, давно знавшие Василия Степановича. Они дали показания о его убеждениях, при этом допустили некоторое искажение им сказанного, что во многом объяснялось их субъективным восприятием минувших разговоров.

Сразу после ареста Юрьев был ознакомлен с постановлением об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения, после чего допрошен. Виновным себя не признал. В течение марта – апреля его ожидало еще семь допросов и пять очных ставок.

Он не согласился со многими показаниями свидетелей, но подтвердил факты внесения предложения о повышении возраста активного и пассивного избирательного права в проекте Конституции, высказываний о недостаточной активности органов юстиции и прокуратуры по защите крестьянства в сфере налогообложения, а также об эксплуатации человека государством. Все сказанное, по его утверждению, никак не являлось контрреволюционной агитацией.

На вопросы следствия о причинах хранения контрреволюционных брошюр пояснил, что приобрел их в 1921 г., но читать никому не давал. Положил в ящики письменного стола и забыл.

Изучая обнаруженную по месту его жительства переписку, сотрудник НКВД наткнулся на составленную Василием Степановичем рукопись против новой экономической политики (НЭП) советской власти. Юрьев пояснил, что подготовил ее также в 1921 г., считая НЭП возвращением к капитализму. Хотел по данному поводу выступить с докладом на профсоюзном собрании, однако оно не состоялось.

Постановлением от 17 апреля 1937 г. признанные следствием контрреволюционными изъятые брошюры и рукопись приобщены к делу в качестве вещественных доказательств.

Спустя три дня составлен протокол об окончании следствия, ознакомления обвиняемого с материалами дела и объявления о направлении дела по согласованию с заместителем прокурора Коми АССР по спецделам на рассмотрение Спецколлегии Верховного суда автономной республики.

Еще девять дней понадобилось на составление обвинительного заключения, его согласование с начальником четвертого отдела УГБ и утверждение начальником НКВД по Коми АССР.

В данном документе отмечалось, что Василий Степанович на протяжении многих лет вел контрреволюционную анархическую агитацию о ликвидации государственного аппарата в Советском Союзе, клеветал на политику советской власти по отношению к крестьянству, говорил об эксплуатации крестьян государством. В квартире хранил контрреволюционную троцкистскую литературу, а также составленную им контрреволюционную рукопись.

Обвинение в части выступления на собрании против сталинской Конституции исчезло. Видимо, возобладал здравый смысл.

Заместитель прокурора Коми АССР по спецделам, временно исполнявший обязанности прокурора автономной республики, в своем заключении от 4 мая указал на доказанность и правильность квалификации предъявленного обвинения.

На подготовительном заседании Спецколлегии Верховного суда Коми АССР 4 июня с участием того же прокурорского работника постановлено: обвинительное заключение утвердить; обвиняемого предать суду по части первой статьи 58.10 УК РСФСР (контрреволюционная агитация, а равно изготовление или хранение литературы того же содержания); дело назначить к слушанию в закрытом судебном заседании без участия сторон с вызовом перечисленных в обвинительном заключении свидетелей; меру пресечения обвиняемому оставить содержание под стражей в Сыктывкарской тюрьме.

Юрьеву было вручено обвинительное заключение. Для представления суду достоверных доказательств относительно выступлений на собраниях по проекту сталинской Конституции и действиям налоговых комиссий он направил обращение председателю местного комитета союза работников суда и прокуратуры о предоставлении копий протоколов собраний. Просьба осталась без удовлетворения, а обращение перенаправлено в Спецколлегию Верховного суда автономной республики, где помещено в материалы дела.

На судебном заседании 7 июня Василий Степанович виновным себя не признал. В заявленном им ходатайстве о вызове дополнительных свидетелей было отказано. В то же время его доводы о фактическом не предоставлении возможности ознакомиться с делом показались суду убедительными. В связи с этим вынесено определение о возврате дела прокурору Коми АССР.

После выполнения требований об ознакомлении обвиняемого с материалами дела последнее вновь направлено в Спецколлегию.

Новое судебное заседание состоялось 12 июня без представителя прокуратуры, но по заявлению подсудимого ему предоставлен защитник, который попытался представить былые высказывания Юрьева его политической ошибкой. Сам Василий Степанович сказал, что всегда был полезным для советской власти работником и шел по большевистской дороге.

Тем не менее вынесенным в тот же день приговором он признан виновным в инкриминируемом преступлении, а именно ведении клеветнической агитации против политики советской власти в начале 1920-х годов и налоговой политики современности, а также хранении контрреволюционной литературы и своей рукописи. Спецколлегия Верховного суда также поставила ему в вину, что «во время обсуждения проекта Конституции выражал недовольство и вносил контрреволюционную поправку в избирательную систему».

Осужден к пяти годам лишения свободы в лагерях НКВД и трем годам лишения избирательных прав.

Определением Судебной коллегии Верховного суда РСФСР от 4 августа 1937 г. приговор оставлен в силе, а кассационная жалоба «без последствий».

В 2002 г. в соответствии с заключением прокуратуры Республики Коми Василий Степанович Юрьев реабилитирован.

8. Союз друзей

Личная жизнь в России XIX – начала XX в. строилась под влиянием религиозных духовных ценностей и патриархальных традиций о моногамной семье, почитании родителей, неравноправии полов, большой рождаемости, запрете абортов, сложной процедуре развода. Постепенно, в первую очередь с развитием городов и распространением западной идеологии, стали шириться представления о необходимости увеличения прав женщин, легализации абортов, свободе частной жизни и оправдании добрачных половых связей.

С приходом к власти большевиков были приняты декреты ВЦИК, СНК РСФСР от 18 декабря 1917 г. «О гражданскомъ браке, о детяхъ и о веденiи книгъ актовъ состоянiя»⁹⁶ и от 19 декабря 1917 г. «О расторженiи брака»⁹⁷, Кодекс законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве от 16 сентября 1918 г.⁹⁸, Постановление Наркомздрава РСФСР и Наркомюста РСФСР от 18 ноября 1920 г. «Об охране здоровья женщин»⁹⁹ и т. п.

Нормативными актами закреплялось, что права и обязанности супругов порождал только зарегистрированный в отделе записей актов гражданского состояния (ЗАГС) гражданский (светский) брак при наличности взаимного согласия вступавших в него лиц. Совершение брака по религиозным обрядам впредь никакого юридического значения не имело, разрешения родителей на вступление в брак не требовалось. Основанием для развода могло служить как обоюдное согласие обоих супругов, так и желание одного из них развестись. Допускалось производство операций по искусственному прерыванию беременности.

В первой половине 1920-х годов развернулись бурные дискуссии, в ходе которых высказывались не только разнообразные, но и подчас взаимоисключающие идеи, касавшиеся как устройства семьи, так и половых отношений в целом. Один из известных деятелей большевистской партии Е. А. Преображенский писал о «разноголосице» даже в партийных верхах, когда речь заходила о судьбах брачных союзов и любви в новом обществе. Наибольшей скандальной известностью пользовалась точка зрения А. М. Коллонтай, заявлявшей, что «семья отмирает, она не нужна ни государству, ни людям… на месте эгоистической замкнутой семейной ячейки вырастает большая всемирная, трудовая семья», «для классовых задач пролетариата совершенно безразлично, принимает ли любовь формы длительного оформленного союза или выражается в виде преходящей связи. Идеология рабочего класса не ставит никаких формальных границ любви». Под влиянием борьбы с религией, шумных партийно-комсомольских дискуссий, нормализующих суждений властных и идеологических структур о противопоставлении индивидуального семейного быта общественному и никчемности прочных связей внутри семьи «свобода» нравов прогрессировала¹⁰⁰.

На этом фоне свободные половые связи (внебрачные и добрачные), в том числе в несовершеннолетнем возрасте, становились обыденными, а возраст вступления в брак увеличивался.

К. П. Ротов «Долой безобразников по женской линии!..» 1930

Однако с конца 1920-х годов взгляды на проблему взаимоотношения полов стали меняться. Все чаще звучали призывы к контролю над частной жизнью, осуждались свободные половые отношения, а моногамная семья, в которой предполагалось рождение детей, рассматривалась как политическая ячейка общества.

К середине 1930-х годов в идеологии и политике советского государства произошел переход от идей радикального переустройства института семьи и «сексуальной революции» к установкам на консервативные ценности стабильной семьи, воспитывавшей детей в социалистическом духе. Основой любви мужчины и женщины стали считаться не «естественные потребности», как в 1920-е годы, а общие интересы, непременно совпадавшие с интересами государства, и идейная бдительность. Сфера любви и семьи определялась официальным дискурсом как вторичная по отношению к сферам общественного производства и общественной жизни¹⁰¹.

На законодательном уровне были запрещены аборты, усложнена процедура развода¹⁰².

Вместе с тем, как далеко не все восприняли нормы о свободной любви 1920-х годов, так и не все, особенно в молодом возрасте, захотели отказаться от удовольствий ни к чему не обязывавших сексуальных утех с разными партнерами в 1930-е годы.

В связи с этим по заказу редакции радиопередач «Педагогическая пропаганда для родителей» Всесоюзного радио всемирно известный педагог А. С. Макаренко подготовил «Лекции о воспитании детей», которые были прочитаны в эфире в 1937 г. Указывалось, что общественная нравственность признает нормальной и оправданной только такую половую жизнь, которая основывается на взаимной любви и которая проявляется в семье, т. е. в открытом гражданском союзе мужчины и женщины, союзе, который преследует две цели: человеческое счастье, а также рождение и воспитание детей¹⁰³.

Нормой существования становился социалистический аскетизм традиционалистского характера, признававший личную интимную жизнь лишь в конституированных, подконтрольных государству формах. Контрреволюционность и сексуальная распущенность во властных нормализующих суждениях 1930-х годов оказывались тесно связанными¹⁰⁴.

С обвинениями в контрреволюционности плотских утех столкнулись трое друзей, совместно проводивших свободное время в квартирах друг друга в с. Фриденфельд Экгеймского кантона Автономной Социалистической Советской Республики Немцев Поволжья (АССРНП) с приглашением молодых девушек и распитием спиртного.

Одним из них был Виктор Генрихович Вейгандт, родившийся 26 декабря 1917 г. в с. Дьяковка Новоузенского уезда Саратовской губернии, младшим из трех детей, в семье ремесленника-кузнеца.

Окончил шесть классов школы колхозной молодежи, в 1931 г. вступил в ряды ВЛКСМ. Стал проживать в с. Фриденфельд, где в 18-летнем возрасте устроился работать в прокуратуру Экгеймского кантона на должность народного следователя.

Горячий парень был явно неробкого десятка, любил попариться в бане, выпить и погулять, привлекая к этому сослуживцев. В связи с этим в апреле 1937 г. Виктору Генриховичу, которому от роду было всего 19 лет, последовало объявление прокурором АССРНП строгого выговора за то, что своим поведением компрометировал и себя как следователя, и органы прокуратуры.

Тем не менее он продолжил общаться со своими друзьями – бухгалтером кантпотребсоюза (союза потребительской кооперации Экгеймского кантона) и счетным работником уполкомзага (уполномоченного комитета заготовок), которых «за бытовое разложение и развратнический образ жизни» исключили из комсомола, но затем бухгалтера все же в ВЛКСМ восстановили.

Веселое времяпрепровождение молодых людей закончилось в августе 1937 г., когда об их чересчур свободных половых отношениях стало известно работодателям и комсомольской организации. По словам местных жителей, ребята обхаживали и уводили девушек в сады за село или в свои квартиры, где после совместного употребления спиртного склоняли к интимной близости, а на следующий день тот, у кого это сделать не получалось, должен был угощать друзей обедом с вином.

За «морально-бытовое разложение» следователя и бухгалтера исключили из комсомола и уволили с работы, а 27 сентября по ордерам начальника Экгеймского кантонного отделения НКВД они арестованы, по местам их жительства проведены обыски. После этого обоих поместили под стражу в тюрьму г. Энгельса на основании вынесенных начальником того же отделения постановлений об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения. Аресты санкционировал прокурор Экгеймского кантона.

В постановлениях указывалось, что данные лица являлись «активными членами контрреволюционной группы в с. Фриденфельд и продолжительное время проводили среди молодежи разложенческую работу». Кроме того, Вейгандт «дискредитировал следовательные Советские органы, высказывая среди населения оскорбительные слова по адресу руководителей Советской власти». Данные деяния квалифицированы по статьям 58.10 (контрреволюционная пропаганда или агитация) и 58.11 (участие в контрреволюционной организации) УК РСФСР.

Третий из друзей – счетный работник успел уехать из автономной республики и остался на свободе.

В ходе допросов сотрудник НКВД спрашивал Виктора Генриховича, почему он как комсомолец «подобрал себе друзей из морально разложившихся элементов», ранее исключенных из комсомола, на что тот отвечал, что считал их свободными гражданами, не замечал с их стороны «разлагательской и контрреволюционной работы», к тому же один из них был восстановлен в комсомоле. Его также настойчиво спрашивали об участии совместно со своими друзьями в контрреволюционной группе, именовавшей себя «Союз друзей» или «Трио», по спаиванию и развращению несовершеннолетних девушек. На это Вейгандт отвечал, что ни в какой контрреволюционной организации не состоял, а с друзьями просто совместно проводил время.

Кроме того, ему задавался вопрос, признает ли себя виновным, что, будучи следователем, весной 1937 г. в с. Экгейм распространял клевету, опошлявшую советские законы и дискредитировавшую ЦК и вождя ВКП(б).

Данный вопрос был основан на показаниях одного из свидетелей, что, находясь в правлении колхоза, Виктор Генрихович взял со стола газету, в которой было опубликовано постановление Совета народных комиссаров СССР и Центрального комитета ВКП(б) о льготах для колхозников, и, указывая пальцем на подпись И. В. Сталина, заявил: «Постановление подписано Сталиным, а ЦК не является законодательным органом».

Вероятнее всего речь шла о Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 мая 1937 г. «Об освобождении от уплаты денежных налогов и сборов колхозников и единоличников, нетрудоспособных ввиду преклонного возраста», подписанном Председателем СНК СССР В. Молотовым, Секретарем ЦК ВКП(б) И. Сталиным и опубликованном на следующий день в газете «Известия».

Ни в каких преступных деяниях обвиняемые виновными себя не признали.

Протоколы объявления об окончании следствия и ознакомления обвиняемых со всеми материалами составлены 19 октября. Несколько их ходатайств о допросе дополнительных свидетелей следствие удовлетворило, что, впрочем, никак не повлияло на суть дела.

Подготовка же обвинительного заключения затянулась. Оно появилось лишь 15 декабря за подписью оперуполномоченного четвертого отдела УГБ НКВД по АССРНП, было согласовано с начальником данного отдела и утверждено заместителем народного комиссара внутренних дел автономной республики.

Согласно данному заключению трое друзей на почве обоюдных антиморальных взглядов в мае 1937 г. создали антисоветскую группу «Трио» и устраивали сборища, вовлекали в них несовершеннолетних девушек – пионерок и комсомолок, втягивали в антиморальную деятельность, склоняли к половому сожительству и развратничали. Конкретно Вейгандту вменялось в вину то, что он являлся активным участником данной антисоветской группы молодежи и проводил активную деятельность по воспитанию враждебных советской власти кадров, пытался дискредитировать ЦК и вождя ВКП(б), высказывал угрозы убийством комсомолки, считая ее инициатором разоблачения антисоветской деятельности группы.

Спустя сутки, 16 декабря, заместителем прокурора АССРНП по спецделам составлено заключение об утверждении обвинительного заключения с передачей дела для слушания Особым совещанием при НКВД СССР. В прокурорском документе отмечалось, что, согласно материалам предварительного следствия, обвиняемые являлись активными участниками антисоветской группы молодежи в Экгеймском кантоне, занимались среди молодежи антисоветской агитацией, а также в бытовом отношении разлагали молодежь, тем самым в их деяниях усматривались признаки преступлений, предусмотренных частью 1 статьи 58.10 и статьей 58.11 УК РСФСР.

Особым совещанием при НКВД СССР 2 сентября 1938 г. обвиняемые осуждены к лишению свободы в исправительно-трудовых лагерях сроком на пять лет каждый.

Через год Виктор Генрихович для отбытия наказания отправлен на Колыму в Севвостлаг (Северо-Восточный исправительно-трудовой лагерь) НКВД СССР.

Осенью 1940 г. прокурор АССРНП по результатам рассмотрения жалобы Вейгандта подготовил проект протеста на данное решение, указывая, что произведенным органами прокуратуры дополнительным расследованием установлен лишь факт произнесения им слов по поводу подписания Сталиным постановления. Других преступлений за ним не установлено, к тому же свидетели свои показания, данные в 1937 г., не подтвердили. На этом основании прокурор автономной республики посчитал, что решение Особого совещания подлежит изменению за несоответствием меры наказания тяжести преступления, в связи с чем наказание должно быть снижено до размера отбытого.

Однако в мае 1941 г. старшим следователем следственной части НКГБ автономной республики сделано заключение, которое было согласовано с начальником следственной части и утверждено Народным комиссаром государственной безопасности АССРНП, о необходимости оставления постановления Особого совещания в силе.

В 1942 г. в связи с ухудшением состояния здоровья Виктора Генриховича этапировали в лагерь Читинской области, где ему пришлось задержаться дольше первоначально определенного срока наказания.

В соответствии с директивами НКВД СССР и Прокурора СССР от 22 июня 1941 г. № 221¹⁰⁵, от 29 апреля 1942 г. № 185¹⁰⁶ и указанием НКВД и Прокуратуры СССР от 7 мая 1942 г. № 194/17/11692/с¹⁰⁷ освобождение из лагерей, тюрем и колоний контрреволюционеров, бандитов, рецидивистов и других опасных преступников прекратилось до окончания войны. В зависимости от отнесения к той или иной категории заключенные, отбывшие срок наказания, либо оставлялись под стражей, либо переводились на работы в лагерях НКВД на положении вольнонаемных с оказанием помощи в бытовом устройстве, но без права выезда и с прикреплением к районам работ лагеря-стройки.

Предписания по задержке освобождения из мест заключения отдельных категорий осужденных отменены Приказом МВД СССР, МГБ СССР и Генерального прокурора СССР от 24 июня 1946 г.¹⁰⁸.

В сентябре 1946 г. после освобождения Вейгандт выбрал новое место жительства – г. Краснотурьинск Свердловской области, где трудоустроился столяром строительного треста «Базстрой». За честный труд и активное участие в общественной жизни был выдвинут на должность начальника цеха и ежегодно избирался членом заводского комитета.

Попытки добиться справедливости не оставил и в 1957 г. вновь обратился в прокуратуру с письмом о необоснованности осуждения.

На основании протеста в порядке надзора прокурора Саратовской области Президиумом Саратовского областного суда 8 июля 1957 г. постановление Особого совещания при НКВД СССР отменено, а дело в отношении осужденных прекращено за отсутствием в их действиях состава преступления. В протесте прокурора и постановлении суда, в частности, указывалось, что высказывание Виктора Генриховича Вейгандта о подписи на постановлении одного из руководителей партии и советского правительства не являлось контрреволюционной агитацией.

9. Осознание завербованности

Толковый словарь живого великорусского языка В. Д. Даля XIX в. определял слово «вербовать» кого-либо как нанимать, набирать охотников в солдаты или в матросы, по найму от правительства, а «завербовывать» или «завербовать» как вербовать окончательно, набирать вербовкой¹⁰⁹.

Со временем значение слов претерпело некоторые изменения. Согласно изданному в 1935 г. первому тому толкового словаря русского языка В. Н. Ушакова слово «вербовать» стало означать «набирать добровольцев в какую-нибудь организацию, привлекать к какому-нибудь делу или предприятию» либо «создавать какую-нибудь организацию». Совершенный вид глагола – «завербовать»¹¹⁰.

В документах, составлявшихся сотрудниками органов государственной безопасности в 1920–1940-е годы и позднее, слова «вербовать» и «завербовать» использовались достаточно часто в смысле вовлечения граждан, как в негласную оперативную работу этих органов, так и в шпионскую деятельность или контрреволюционную организацию.

Порой сотрудники этих органов, увлекшись в ходе расследования уголовных дел выбиванием показаний о преступной вербовке одних лиц другими, теряли нить последовательности событий и сами запутывались, когда, кто, кого и для чего именно завербовал. Нередко показания лиц о вербовке других брались на веру без достоверного выяснения того, откуда им об этом известно и при каких обстоятельствах она произведена.

К тому же по лицам, которые, по мнению органов госбезопасности, действовали совместно в рамках одной и той же контрреволюционной группы или организации, уголовные дела во многих случаях расследовались отдельно. При этом персональный состав упоминавшихся в разных делах участников такой группы или организации зачастую не совпадал. Например, по одному уголовному делу лицу предъявлялось обвинение в участии в контрреволюционной группе, в которую якобы был завербован обвиняемым по другому делу, тогда как последний по своему делу, перечисляя членов группы, о нем даже не упоминал, а новых допросов этого «вербовщика» не проводилось.

Свидетели и обвиняемые могли давать показания, что о вербовке конкретного лица им известно со слов другого, который, в свою очередь, сообщал, что услышал об этом от третьего и т. д. При допросе всех лиц, сообщавших от одного другому подобную информацию, цепочка прерывалась на очередном лице, отрицавшем факт разговоров о вербовке, поэтому было легче не отслеживать всю цепочку, а получить лишь признательные показания конкретного обвиняемого о его завербованности.

В подобной ситуации оказалась Ирина Борисовна Зверева.

Родилась 19 августа 1910 г. в Пензе в семье врача. В 1929 г. стала членом ВЛКСМ, а через три года успешно окончила Саратовский государственный университет и получила высшее педагогическое образование.

В 1935–1936 гг. трудилась в Пензенском городском комитете комсомола, после чего переехала в с. Каменка, где работала народным следователем прокуратуры Каменского района Куйбышевской области. К 1937 г. имела четырехлетнего сына и была в разводе.

В августе 1937 г. сотрудниками НКВД арестован ее знакомый А. Э. Винц, работавший старшим технологом и заведующим Пензенской маслобазы Облпотребсоюза, по обвинению в участии в контрреволюционной правотроцкистской организации, проводившей вредительство в системе потребительской кооперации и маслобазы. В ходе допроса он дал показания о существовании под руководством директора данной базы Г. И. Ратанина контрреволюционной группы, входившей в состав правотроцкистской организации. В числе других участников группы назвал Ирину Борисовну, о чем ему было известно от вербовавшего его самого в эту группу Ратанина.

Находившийся с 17 по 20 сентября того же года под арестом Ратанин, обвиненный в участии в контрреволюционной правотроцкистской организации, показаний о подобной группе не дал и на четвертый день покончил жизнь самоубийством, выпрыгнув из окна третьего этажа Пензенского городского отдела НКВД.

Г. Г. Клуцис «да здравствует многомиллионный ленинский комсомол». 1932

Несмотря на отсутствие подтверждения Ратанина об участии в антисоветской группе Зверевой, 29 сентября последняя все же была заключена под стражу в Пензенскую тюрьму НКВД на основании вынесенного помощником оперуполномоченного четвертого отделения указанного городского отдела постановления, согласованного и утвержденного руководством, при этом арест санкционирован прокурором Пензы.

Согласно постановлению о предъявлении обвинения, вынесенному 11 октября оперуполномоченным четвертого отделения того же отдела, она изобличалась в том, что являлась участницей контрреволюционной организации и была тесно связана с ее руководителем, по установкам которого проводила контрреволюционную троцкистскую деятельность среди членов ВЛКСМ, активно вовлекая их в контрреволюционную организацию. Данные деяния квалифицированы по части первой статьи 58.10 (контрреволюционная пропаганда или агитация) и статье 58.11 (участие в контрреволюционной организации) УК РСФСР.

После неоднократных допросов Ирина Борисовна написала заявление, что принимала участие в организованных Винцем молодежных вечеринках. Там присутствовали преимущественно работники Пензенского городского отдела ВЛКСМ. За распитием вина велись разговоры на разные темы, но подробностей Зверева не помнила. Винц познакомил ее своими друзьями, а также с Ратаниным, в которого она влюбилась. Контрреволюционной деятельностью не занималась, никаких заданий ей не давалось. Вместе с тем в мае 1937 г. ее неожиданно исключили из комсомола за «связь с троцкистом», а именно одним из знакомых Винца. После этого события она для себя уяснила и полностью осознала существование возглавляемой Винцем контрреволюционной организации, в которую путем проведения вечеринок и пикников он пытался завербовать молодежь. Таким образом, пришла к убеждению, что и сама стала невольным участником контрреволюционной организации, о чем ранее не догадывалась, хотя «политического лица и платформы организации» не знала.

Другие допрошенные по делу лица показывали, что Ирина Борисовна действительно была участником контрреволюционной организации, о чем им было известно от других лиц, которые, в свою очередь, заявляли, что узнали об этом от третьих лиц. Последние же в ходе допросов подобное отрицали.

Начальник четвертого отделения Пензенского городского отдела НКВД вынужден был признать, что у следствия имелись лишь «косвенные разноречивые улики» и отсутствовали прямо изобличающие данные о принадлежности Зверевой к контрреволюционной правотроцкистской организации.

Тем не менее сотрудники НКВД не стали просто так отпускать обвиняемую и решили сами ее завербовать в качестве осведомителя. Только после этого 10 октября 1938 г. помощником начальника четвертого отделения Пензенского городского отдела НКВД вынесено постановление, названное «об изменении меры пресечения».

В данном документе указывалось, что произведенным следствием участие Ирины Борисовны в контрреволюционной организации не подтвердилось, и достаточных данных для предания ее суду нет. В связи с этим было постановлено следствие производством прекратить, принятую в отношении Зверевой меру пресечения в виде заключения под стражей отменить и ее из-под стражи освободить. На следующий день постановление утвердил начальник городского отдела НКВД.

Таким образом, по надуманным обвинениям она провела под стражей больше года.

Управлением НКВД по Пензенской области в 1940 г. вынесено постановление о прекращении дела в отношении Винца. Прокуратурой Пензенской области в 1989 г. реабилитирован Ратанин, а в 1996 г. составлено заключение о полной реабилитации Ирины Борисовны Зверевой.

10. Воинский призыв

Первоначально после Октябрьской революции 1917 г. служба в Красной армии была добровольной, однако Гражданская война побудила перейти к обязательности службы.

Конституции РСФСР 1918 и 1925 гг. признавали обязанностью всех граждан республики защищать социалистическое отечество и устанавливали всеобщую воинскую повинность. Почетное право защищать революцию с оружием в руках предоставлялось только трудящимся. На нетрудовые элементы возлагалось отправление иных воинских обязанностей.

В Конституции СССР 1936 г. и Конституции РСФСР 1937 г. указывалось, что воинская служба представляет почетную обязанность граждан страны, а защита отечества есть священный долг каждого гражданина.

Законами СССР «Об обязательной военной службе», принятыми в 1925, 1928 и 1930 годов¹¹¹, в целях обучения военному делу и комплектования Красной армии устанавливалась всеобщая обязательная военная служба трудящихся мужского пола. По достижении 19-летнего возраста граждане привлекались к допризывной подготовке продолжительностью в два учебных месяца, а с 21 года призывались на действительную военную службу.

Г. Г. Клуцис «Будь горд, будь рад стать красноармейцем в ряд». 1934

Служба в кадровом составе Красной армии продолжалась пять лет и слагалась из непрерывной службы в частях Красной армии в течение от двух до четырех лет в зависимости от вида и рода войск, а также пребывания в долгосрочном отпуске продолжительностью от одного года до трех лет с привлечением на учебные сборы во время этого отпуска.

В определенных законом случаях гражданам предоставлялись отсрочки или они освобождались от службы. Предусматривались льготы по семейно-имущественному положению, состоявшие в освобождении призываемых от службы в мирное время в кадровом составе и замене ее службой в переменном составе территориальных частей или службой, проходимой вневойсковым порядком.

Служба в переменном составе территориальных частей состояла в первый год из трехмесячного обучения, а в течение следующих четырех лет – из учебных сборов и пребывания в отпуске в периоды между сборами. Служба, проходимая вневойсковым порядком, слагалась из учебных сборов общей продолжительностью в шесть месяцев в течение пяти лет и пребывания в отпуске в периоды между сборами.

С 1930 по 1931 г. служба в кадровом составе могла быть заменена военно-производственной службой, слагавшейся из двухлетней непрерывной службы на промышленных предприятиях с привлечением к военному обучению и трехлетнего состояния в долгосрочном отпуске с учебными сборами.

Устанавливались три разряда льгот по семейно-имущественному положению, взамен которых в 1931 г. установлена одна льгота¹¹². Она предоставлялась в том случае, когда на действительную военную службу призывался единственный способный к труду член семьи при одном или более нетрудоспособных членах семьи, которых он содержал своим трудом.

Такая льгота была предоставлена Сергею Федоровичу Гусеву. В связи с находившейся на его иждивении нетрудоспособной матерью он оказался зачисленным в переменный состав территориальной части Красной армии.

Сергей Федорович родился 24 октября 1916 г. в г. Аткарске Саратовской губернии в семье рабочего, младшим из шести детей. С восьми лет учился в школе Саратова, закончил семь классов, поступил в автодорожный техникум и вступил в ряды ВЛКСМ. После смерти отца, работавшего портным в саратовской артели, был вынужден на первом курсе прервать обучение и в 1933 г. за сестрой переехал в Рузаевский район Мордовской автономной области, где устроился счетоводом в колхоз. В следующем году хотел продолжить обучение, но этого сделать не удалось.

Тогда райком комсомола командировал его в школу первой ступени при Глебовском сельсовете Турковского района Саратовского края, где он трудился педагогом и заведующим. Согласно характеристики работу выполнял аккуратно, был председателем революционной комиссии и членом сельсовета, организовал первичную комсомольскую ячейку и избран комсоргом.

По окончании учебного года в течение трех месяцев работал счетоводом на строительном участке на станции Сердобск, а затем поступил в театральное училище в Саратове. Однако на первом году обучения решил, что ему более интересна юриспруденция, и в марте 1936 г. он зачислен на шестимесячные вечерние юридические курсы по подготовке работников суда и прокуратуры при Саратовском краевом суде. Успешно изучал дисциплины.

С 4 июля по 7 августа того же года проходил практику в прокуратуре г. Саратова. В этот период возбудил и расследовал шесть уголовных дел по фактам побоев, краж и сопротивления представителям власти. По двум делам производство расследования приостановил за розыском обвиняемых, а по четырем делам составил обвинительные заключения. Кроме того, им было проведено тринадцать проверок с вынесением постановлений об отказе в возбуждении уголовного дела.

По окончании юридических курсов в августе 1936 г. направлен в краевую прокуратуру с рекомендацией использования на следственной работе в районе и назначен на должность народного следователя прокуратуры Кистендейского района Саратовского края (с декабря 1936 г. – Саратовской области).

Руководством прокуратуры области в марте 1937 г. отмечалось, что Гусев осваивал следственную работу, работал над повышением квалификации, ежемесячно заканчивал расследованием по шесть уголовных дел, из которых половину в срок до десяти дней.

Все изменилось ближайшей осенью, когда по месту своей работы и на вокзале в с. Кистендей с рядом лиц, в том числе сотрудником милиции и судебным исполнителем, обсудил вопросы призыва на службу в Красную армию, при этом пояснил причину, по которой сам не был призван.

Информация об этом дошла до местного отделения НКВД. В результате были проведены допросы свидетелей, которые заявили, что Сергей Федорович говорил о бесполезности для образованных людей службы в армии, в которой за два – три года ничего не получишь, и призыве в армию только необтесанных колхозников. Одному из призывников также якобы сказал, что тому в армии спустят шкуру. Наряду с этим сотрудник милиции поведал, что в его присутствии Гусев одному из арестованных произнес: «НКВДевцы постарались нахапать много».

По ордеру начальника Кистендейского районного отделения УНКВД по Саратовской области 9 октября 1937 г. проведены обыск по месту жительства и арест Сергея Федоровича. На основании постановления об избрании меры пресечения и предъявления обвинения, вынесенного помощником оперуполномоченного того же районного отделения, согласованного и утвержденного руководителями, он был заключен под стражу в Балашовскую тюрьму. Арест санкционирован временно исполнявшим обязанности заместителя областного прокурора по спецделам.

В постановлении указывалось, что Гусев достаточно изобличался в том, что систематически среди окружающих проводил антисоветскую агитацию, направленную на дискредитацию Рабоче-крестьянской Красной армии, и распространял клеветнические провокационные слухи относительно органов НКВД. Деяния квалифицированы по статье 58.10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда или агитация). Подписывая этот документ, Сергей Федорович отметил, что изложенное считает ложным.

Спустя пять суток руководство прокуратуры области обратилось к Прокурору РСФСР санкционировать увольнение Гусева из органов прокуратуры как арестованного по обвинению в совершении контрреволюционного преступления, на что получило положительный ответ. Приказом по прокуратуре области от 17 ноября его уволили. Кроме того, он был исключен из членов комсомола.

При допросах обвиняемого и его очных ставках со свидетелями, в том числе в присутствии прокурора района, сотрудники госбезопасности требовали прекратить упорство. Сергей Федорович же последовательно утверждал, что разговоры о призыве в армию имели место, однако категорически отрицал слова, приписываемые ему свидетелями как о службе в армии, так и сотрудниках НКВД.

По окончании расследования 4 ноября подписан протокол объявления об окончании следствия и ознакомления обвиняемого с материалами, а 20 ноября двумя сотрудниками пятого отделения четвертого отдела УГБ УНКВД по Саратовской области с согласия заместителя начальника данного отдела и утверждения помощника начальника областного УНКВД вынесено постановление о направлении дела через прокурора по спецделам в Спецколлегию областного суда.

Неизвестно, составлялось ли ими обвинительное заключение, но 20 декабря помощником прокурора Саратовской области по спецделам обвинительное заключение пересоставлено и согласовано с заместителем областного прокурора по спецделам.

В соответствии с данным документом Гусев обвинялся в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьей 58.10 УК РСФСР, а именно в контрреволюционной деятельности, выражавшейся в проявлении среди близких ему лиц, главным образом молодежи, недовольства Красной армией и их запугивании военной службой, а также дискредитации мероприятий, проводимых органами НКВД.

На подготовительном заседании 26 декабря Спецколлегия Саратовского областного суда согласилась с предложением участвовавшего представителя прокуратуры области утвердить обвинительное заключение.

Основное слушание дела прошло в закрытом судебном заседании без прокурора, но с участием защитника. Сергей Федорович пытался объяснить, что как допризывник в сентябре подал заявление в райвоенкомат о службе в пограничных войсках, скрыв факт нахождения на его иждивении матери, однако военком при отправке в ряды Красной армии об этом узнал, и ему пришлось вернуться к своей работе в прокуратуре.

Эти откровения не произвели впечатления на суд. Приговором от 8 января 1938 г. Гусев призван виновным в контрреволюционной агитации и осужден к пяти годам лишения свободы с поражением в правах на три года. Суд отметил, что подсудимый совершил преступление, «будучи антисоветски настроенным».

Определением Специальной коллегии Верховного суда РСФСР от 7 марта 1938 г. приговор оставлен в силе, а кассационная жалоба осужденного – «без последствий».

Однако в уголовное дело вмешалась Прокуратура СССР, которая внесла протест. На этом основании Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР от 3 августа 1940 г. состоявшиеся судебные решения в отношении Сергея Федоровича отменены, а дело производством прекращено.

Верховным судом СССР констатировано, что высказывания Гусева действительно имели место, однако по своему содержанию являлись лишь нетактичными и не могли быть квалифицированы по части первой статьи 58.10 УК РСФСР. Наоборот, из дела видно, что он сам имел большое желание служить в Красной армии, но в силу того, что на иждивении имел нетрудоспособную мать, был зачислен в переменный состав территориальной части.

В армию Сергей Федорович Гусев все же попал. Это произошло в Великую Отечественную войну 15 июля 1943 г. Он получил воинское звание младшего лейтенанта и окончил службу 31 августа 1960 г.

11. Община бетбрудеров

В период существования СССР формального запрета религии не было. Более того, провозглашалась признаваемая за всеми гражданами свобода отправления религиозных культов. На деле же государством в те или иные отрезки времени в большей или меньшей степени в различных формах велась борьба с религией.

Таким образом, проводилась в жизнь государственная задача политического воспитания масс для полного высвобождения их из-под влияния враждебной коммунизму идеологии, воспитания единственно правильного научного материалистического марксистско-ленинского мировоззрения и преодоления пережитков капитализма в сознании людей. Делались всевозможные усилия к отказу граждан от прежних духовных ценностей и становлению уклада жизни в социалистическом духе. Атеизм создавал почву для лучшего формирования убежденности граждан в правильности политики Коммунистической партии и деятельности советского правительства.

Активно осуществлялась антирелигиозная пропаганда. Конфисковались религиозные материальные ценности. Принудительно закрывались и разрушались монастыри, храмы, мечети, синагоги, молитвенные дома и иные религиозные объекты. Существенно ограничивались в правах и подвергались репрессиям священнослужители и проповедники.

Так, Дальневосточное управление государственной безопасности НКВД в 1930-е годы сформулировало основные причины, по которым «церковникам и сектантам» можно выносить обвинительный приговор за антисоветскую деятельность: сектантская пропаганда среди населения; проникновение в советские учреждения городов, в сельские советы; противодействие культурно-политическим мероприятиям партии и государства; агитация против налоговой политики государства; распространение контрреволюционных, провокационных слухов; связь с зарубежными контрреволюционными белоэмигрантскими организациями и иностранными разведками; монархические взгляды и т. п.¹¹³

М. М. Черемных «Сектант – кулацкий петрушка». 1930

Несмотря на все предпринятые усилия для изжития религиозной приверженности, проведенная в январе 1937 г. перепись населения путем опроса, содержавшего включенный И. В. Сталиным вопрос о вероисповедании, дала совершенно неожиданные результаты, которые не были официально опубликованы. Процент верующих граждан страны в возрасте 16 лет и старше составил 56 %, причем достаточно высок оказался этот показатель среди грамотного населения – 44 %. Подавляющее большинство верующих (3/4) были православными, остальные относили себя к другим различным религиозным конфессиям и течениям¹¹⁴.

В Саратовском Поволжье, особенно Автономной Советской Социалистической Республики Немцев Поволжья (АССРНП), среди населения большим авторитетом пользовались католические и лютеранские священнослужители, а также руководители общин бетбрудеров (молящихся братьев).

В отчете спецсектора прокуратуры АССРНП за 1935 г. сообщалось, что в 1933–1934 гг. классовые враги, прикрываясь религиозными бетбрудерскими общинами, вели активную работу по развалу колхозов, настраивали население против советской власти, агитировали за эмиграцию из Республики Немцев Поволжья в Германию. Официально католическая, лютеранская церковь, протестантские деноминации и секты были ликвидированы в Саратовском Поволжье в середине 1930-х годов, но религиозная жизнь продолжалась на полулегальном и нелегальном положении. Люди оставались верующими, несмотря на сильное желание руководства страны уничтожить веру и церковь, а вместе с ними и любое инакомыслие¹¹⁵.

Осенью 1937 г. Директивой НКВД СССР приказывалось «в ближайшие дни обеспечить оперативный разгром церковного и сектантского контрреволюционного актива, подвергнув аресту всех участников шпионских, повстанческих и террористических формирований, в том числе пытающихся вести подрывную работу в связи с выборами [в Верховный совет СССР]»¹¹⁶.

В начале ноября 1937 г. в с. Швед Красноярского кантона АССРНП сотрудниками НКВД подвергнуты заключению под стражу четверо местных жителей как враждебно настроенных членов группы бетбрудеров, проводивших среди колхозников контрреволюционную деятельность. Они обвинены в том, что вели агитацию против мероприятий ВКП(б) и советского правительства, распространяли провокационные слухи о голоде в стране, а также под видом проведения богослужения убеждали выйти из колхоза и добиться открытия церкви (дома для богослужения). В конечном итоге их заставили признать вину.

Трое были рядовыми колхозниками, а четвертый член группы – 41-летний Готлиб Генрихович Гоппе.

Родился 12 сентября 1896 г. в том же селе в крестьянской семье. Окончил четыре класса сельской школы, в 1920–1921 гг. проходил службу рядовым в Красной армии. Занимался семейным крестьянским хозяйством, в 1931 г. вступил в колхоз, а через пять лет устроился на должность секретаря прокуратуры Красноярского кантона. К осени 1937 г. у него имелись жена и пятеро детей в возрасте от одного до 14 лет.

У Готлиба Генриховича 2 ноября проведены обыски, а сам он арестован, о чем была составлена анкета арестованного. Помещенный же в дело ордер наркома внутренних дел АССРНП на данные мероприятия датирован двумя днями позднее.

В ходе допроса, проводившегося временно исполнявшим обязанности по должности начальника Красноярского кантонного отделения НКВД по АССРПН, Гоппе указал, что никаких фактов контрреволюции не помнит. Однако допрашивавший заявил: «Следствие требует от Вас правдивых показаний, так как располагает точными данными о Вашей контрреволюционной агитации», – и зачитал показания одного свидетеля. Вероятно, не обошлось без физического воздействия, поскольку допрашиваемый тотчас же признал себя виновным в том, что был враждебно настроен к советской власти и в с. Швед вел антисоветскую агитацию среди колхозников, намереваясь подорвать мероприятия советской власти. В частности, в 1936 г. во время реализации займа заявил:

– Облигации нас, колхозников, задушат. Когда кончатся эти облигации? Они как ярмо на шее. Из колхоза деньги за работу не получаешь, а советская власть требует деньги. Запишите меня на заем, может быть после этого скорей сдохну.

Внутренние государственные займы СССР, появившись в 1922 г. как вынужденная мера борьбы с инфляцией и бюджетным дефицитом, постепенно стали важным дополнительным источником финансирования интенсивного развития советской экономики. В ходе поиска оптимальной модели были опробованы различные варианты, но к концу 1920-х определился, а в 1930-е годы окончательно отработан ее основной тип: внутренние государственные займы стали всенародными, ежегодными, крупными, состоявшими из двух частей (процентной и выигрышной), долгосрочными, добровольными по форме с использованием элементов принуждения. Они проводились, как правило, в виде ударных политических кампаний и реализовывались в рассрочку по подписке среди трудящихся. С одной стороны, было немало желающих добровольно поддержать своими финансами советскую власть. С другой стороны, благодаря организации специальных Комиссий содействия, усиленной пропаганде и насаждению обстановки страха, вызванной массовыми репрессиями, государственные займы фактически стали обязательностью и превратились в дополнительное налогообложение населения¹¹⁷.

Готлиб Генрихович также вынужденно «признался» в том, что в 1936 г. в колхозе выражал недовольство хлебозаготовками:

– Из колхоза вывозят весь хлеб, а нам, колхозникам, ничего не останется для распределения на трудодни, и будем сидеть без хлеба. Я в этом колхозе больше работать не буду.

Система оплаты труда колхозников заключалась в распределении между ними собранного урожая после выполнения обязательств перед государством в том числе по обязательным поставкам хлеба. Такое распределение осуществлялось с учетом отработанных каждым колхозником так называемых «трудодней», являвшихся формой учета количества и качества его труда.

В ходе скоротечного следствия в отношении группы бетбрудеров постановлений об избрании меры пресечения и предъявления обвинения не выносилось, прокурорских санкций на арест не получалось, а 6 ноября 1937 г. составлены справки об объявлении обвиняемым об окончании следствия без ознакомления с материалами дела.

Обвинительное заключение подготовлено тем же сотрудником, который проводил допрос Гоппе, и 8 ноября утверждено заместителем народного комиссара внутренних дел АССРНП. Всем четверым проходившим по делу лицам инкриминировано совершение преступлений, предусмотренных статьями 58.10 (контрреволюционная пропаганда или агитация) и 58.11 (контрреволюционная организация) УК РСФСР. Так, Готлиб Генрихович обвинен в том, что являлся членом контрреволюционной группы в с. Швед, где вел активную агитацию против мероприятий ВКП(б) и советской власти, распространял провокационные слухи о голоде, агитировал за выход из колхоза, заявлял, что за трудодни колхозники ничего не получают, выступал против реализации займа.

На утверждение прокурору дело с обвинительным заключением не передавалось. Более того, уже в день составления данного заключения состоялось заседание тройки при НКВД по АССРНП. Всех обвиненных приговорили к расстрелу, в частности, Гоппе – за активное участие в контрреволюционной группе церковников-бетбрудеров, проведение активной антисоветской агитации за развал колхозов и против партии и правительства.

Через пять дней приговор приведен в исполнение.

В 1989 г. по заключениям прокуратуры Саратовской области Готлиб Генрихович Гоппе и другие осужденные по данному делу признаны реабилитированными.

12. Служебное рвение

Несмотря на развернутую в 1928 г. кампанию по пропаганде общественного сельского хозяйства, многие крестьяне не торопились отказываться от индивидуальных хозяйств, и постепенно коллективизация стала принимать насильственный характер. Местные чиновники, пытаясь выслужиться перед руководством, соревновались между собой о достигнутом проценте коллективизации в своем районе.

Нередко высокие проценты обеспечивались применением незаконных репрессивных мер к единоличникам. В частности, практиковалось «дообложение», когда по надуманным основаниям на них накладывались дополнительные непосильные налоги, в том числе на якобы скрытые доходы или доходы за предстоящий год, либо штрафы за невыполнение каких-либо иных обязательств. При этом требовалась немедленная оплата либо устанавливались чрезмерно короткие сроки, например 24 часа. Поскольку для крестьян это было сделать практически невозможно, изымались их скот, птица, земля и другое имущество вплоть до предметов первой необходимости, разбирались дома и хозяйственные постройки.

Насильственная сплошная коллективизация, сопровождавшаяся разорением крестьянских хозяйств и арестами непослушных, приводила к массовым недовольствам и мятежам.

Тогда Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин в статье раскритиковал «искривления» при проведении коллективизации, возложив всю ответственность на местных руководителей, нарушавших принцип добровольности и не учитывавших «разнообразия условий в различных районах СССР»¹¹⁸.

Г. Г. Клуцис «Ударники полей, в бой за социалистическую реконструкцию…» 1932

Вскоре, 14 марта 1930 г., принято Постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлением партийной линии в колхозном движении»¹¹⁹, в котором потребовано «прекратить наблюдающуюся в ряде мест практику принудительных методов коллективизации», и продолжить «дальнейшую упорную работу по вовлечению крестьянства в колхозы на основе добровольности и укреплению существующих колхозов».

После этого наблюдалось временное смягчение курса, но в последующие годы генеральная линия партии на коллективизацию осталась прежней, поэтому и отчеты местных руководителей об успехах в этом направлении продолжились.

В циркулярных письмах Прокурора СССР от 31 августа 1933 г. № 440 и от 1 сентября 1933 г. № 440-а, адресованных прокурорам союзных республик¹²⁰, отмечалось, что за последнее время вскрыты многочисленные факты взимания с населения незаконных налогов и сборов. Во многих местностях горсоветами и исполкомами были установлены повышенные ставки земельной ренты, взимались незаконные надбавки к сельскохозяйственному налогу, взыскивались сборы «на благоустройство», на содержание сторожей, письмоносцев, на постройку местных промышленных предприятий, на дорожное строительство, за проход через мосты, налоги «с трубы», надбавки к ценам на продукты питания и т. д. Сельсоветами и финансовыми органами к трудящимся единоличникам применялось индивидуальное обложение без учета причин и размеров невыполненных обязательств. Допускались факты такого обложения бедняцких и красноармейских хозяйств за недостачу нескольких килограмм мяса и незначительное недовыполнение планов по посеву либо за продажу на рынке продуктов своего хозяйства при отсутствии признаков спекуляции. Имелись грубейшие извращения в части определения доходов трудовых хозяйств, как-то: определение дохода по «едоцкому» принципу (по размеру земельного надела на едока), включая неземледельческие доходы; произвольное (противоречащее Положению о сельскохозяйственном налоге) установление размеров скидки о нетрудоспособности и другие. В связи с этим прокурорам поручалось вести решительную борьбу с незаконными поборами, опротестовывая постановления местных органов об установлении этих поборов и привлекая виновных к ответственности, с максимальным вниманием и быстротой рассматривать жалобы на неправильное обложение сельскохозяйственным налогом.

Крестьяне в связи с изъятием и повреждением их имущества заваливали жалобами прокуратуры, райисполкомы и другие органы, которые принимали по данному поводу некоторые меры. В ряде случаев имущество возвращалось, отдельных виновных в перегибах работников показательно наказывали вплоть до исключения из партии, о чем даже писали в районных газетах. Однако в целом ситуация до окончания коллективизации почти не менялась.

Так же, как и чиновники в соревновании по достижению высокого процента коллективизации, органы НКВД перед руководством и друг перед другом показывали мастерство в выявлении все большего количества членов контрреволюционных организаций, ставивших цели уничтожения руководителей партии и подрыва доверия населения к правильности государственной политики. Врагов народа старались искать среди различных руководителей, тем самым придавая большую значимость своей работы.

Поскольку реальных контрреволюционных организаций, как правило, не имелось, органы НКВД выдавали не достижение производственных показателей, а также допущенные лицами ошибки и перегибы в работе, в том числе по коллективизации, за враждебную вредительскую деятельность, направленную на подрыв мощи государства, вызов недовольства среди населения политикой партии и смену советской власти.

Начальник Дивеевского районного отделения УНКВД по Горьковской области тоже стремился проявить себя на службе и в ноябре 1937 г. начал активную работу в приданном ему районе по разоблачению участников «контрреволюционной повстанческой террористической организации».

Первыми задержанными оказались заведующий финансовым отделом и секретарь райисполкома Дивеевского района. Материалы для санкционирования ареста были представлены прокурору того же района Алексею Алексеевичу Смирнову.

Будущий прокурор родился 17 марта 1897 г. в д. Евдокимово Макарьевского уезда Нижегородской губернии в бедной семье батрака. Отец не имел ни земли, ни скотины, и с каждым годом ему становилось все трудней прокормить многодетную семью. В девятилетнем возрасте Алексей Алексеевич поступил учиться в сельскую школу, однако через два года в связи с нехваткой средств к существованию ему пришлось бросить учебы и как старшему из детей самому стать батраком. Летом он пас скот, а зимой работал в домах у богатых.

В 1916 г. призван рядовым в царскую армию, но через год получил ранение и вернулся к прежней жизни. После революций 1917 г. пошел добровольцем в Красную армию, где прослужил семь лет на младших и средних командных должностях в том числе в Дивизии особого назначения при Коллегии ОГПУ, стал членом большевистской партии.

Затем Московским комитетом партии Смирнов направлен в Нижегородскую губернию (с 1929 г. – Нижегородская область, с 1932 г. – Горьковский край, с 1936 г. – Горьковская область, с 1990 г. – вновь Нижегородская область).

Женился, окончил двухмесячные губернские юридические курсы. Работал народным судьей участков в д. Шадрино и с. Воскресенское, а также председателем Воскресенского районного кредитного товарищества. Принимал активное участие в деятельности выборных местных партийных и советских органов.

Решив продолжить образование, поступил учиться в Нижегородский коммунистический университет, однако через два года оставил учебу «по семейным обстоятельствам». Это не помешало 35-летнему Алексею Алексеевичу 25 сентября 1932 г. устроиться на должность прокурора Большемурашкинского района. С положительной стороны характеризовались его чуткость к своим ошибкам и способность их исправлять.

Спустя год переведен на аналогичную должность в Вознесенский район. Конечно, и там у него не все получалось, однако он старался поступать по внутреннему убеждению, что и помешало в карьерном росте.

В 1934 г. Вознесенской районной комиссией ВКП(б) по чистке Смирнов исключен из членов партии. Решение поддержали вышестоящие комиссии. Как следствие, его отстранили от должности, поставив в вину, что он отказался обвинять саботажников весеннего сева, выдал лесопромышленнику отобранный хлеб, освободил растратчика и руководителя бунта из-под ареста, раскрыл псевдоним сельского корреспондента при расследовании заметки на кулака, нечутко относился к жалобам трудящихся.

Тем не менее в октябре 1935 г. продолжил работу, но уже в должности народного следователя прокуратуры Дивеевского района с исполнением обязанностей прокурора того же района. Был восстановлен в членах партии. Работал с желанием, руководством прокуратуры края отмечалось его знание следственной работы, дисциплинированность и исполнительность.

Позже в районе назначен новый прокурор, с которым у Алексея Алексеевича взаимоотношения не заладились. Он даже написал заявление на увольнение, мотивируя тем, что продолжительная работа в органах прокуратуры подорвала его здоровье, но в удовлетворении было отказано. Не мог мириться с поверхностным отношением нового прокурора к работе, в частности, к бездушному рассмотрению газетных заметок и жалоб, которые тот направлял лицу, на кого жаловались, и не проводил по ним надлежащих проверок. В итоге написал по данному поводу обращение в вышестоящую прокуратуру с просьбой повлиять на молодого прокурора.

Спустя некоторое время прокурор района отстранен от должности, и с 10 июля 1937 г. его обязанности вновь возложены на Смирнова.

Он хорошо помнил, что самостоятельные решения на посту прокурора Вознесенского района привели к исключению из партии и лишению должности. И когда в ноябре 1937 г. ему принесли документы для санкционирования ареста двух хорошо знакомых ему руководителей, обвиненных в контрреволюционной деятельности, он, вероятно, не решился идти наперекор районному отделению НКВД.

Как потом пояснял Алексей Алексеевич, санкционировал аресты в связи с тем, что привлекаемые к ответственности давали признательные показания. Думается, что он немного лукавил, поскольку вряд ли поверил в их преступную деятельность, когда ему было достоверно известно об избиениях начальником районного отделения НКВД задерживаемых лиц.

Проведенная управлением налогов и сборов с населения Народного комиссариата финансов РСФСР ревизия налоговой работы в Дивеевском районе вскрыла системные нарушения. Размеры доходов для налогообложения определялись протоколами сельских налоговых комиссий и никакими документами не подтверждались. Доход крестьянина, имевшего лишь три овцы, указывался в размере 300 рублей (от продажи овцы 100 и от продажи шерсти 200 рублей), тогда как на рынке овца стоила 75 рублей, а килограмм шерсти – 37,5 рублей. Вместо сельских налоговых комиссий налоги исчислялись в финансовом отделе райисполкома, а основным методом взыскания с единоличных хозяйств являлось применение принудительных мер. Стоимость изымаемого имущества значительно превышала суммы недоимок, к тому же взыскание обращалось в том числе на дома, которые изъятию не подлежали. Затем имущество продавалось за бесценок.

Именно данные нарушения следствие рассматривало как спланированную антисоветскую деятельность террористической организации для вызова массового недовольства крестьян налоговой политикой.

Активность сотрудников НКВД набирала обороты, и дело по террористической организации было передано в УНКВД по Горьковской области. В январе 1938 г. арестованы первый секретарь Дивеевского райкома ВКП(б) и председатель Дивеевского райисполкома.

Тучи сгущались над головой районного прокурора. Алексей Алексеевич и сам чувствовал, что не сегодня – завтра может быть не только уволен, но и оказаться следующим арестованным.

Так и произошло. В конце января он отстранен от занимаемой должности, а в марте после получения санкции Прокурора СССР уволен из органов прокуратуры «за невозможностью дальнейшего использования». Вновь исключен из партии. По ордеру начальника областного управления НКВД 10 марта арестован и по месту его жительства проведен обыск. Наряду с личными документами, разными письмами и записями были изъяты книги вплоть до «Истории ВКП(б)», которые никакой пользы для следствия не принесли.

На следующий день помощником оперуполномоченного первого отделения четвертого отдела УГБ с согласия руководителей отделения и отдела, а также с утверждения заместителя начальника областного УНКВД вынесено постановление о предъявлении обвинения и избрании Смирнову меры пресечения в виде содержания под стражей в спецкорпусе Горьковской тюрьмы. Он обвинен в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58.8 (совершение террористических актов) и 58.11 (участие в контрреволюционной организации), а именно в том, что «входил в состав боевой террористической группы правых в Дивеевском районе». Арест санкционирован прокурором области. С текстом постановления Смирнову позволили ознакомиться спустя четверо суток.

Дома у него остались жена, работавшая в редакции районной газеты «Ударник», и двое несовершеннолетних сыновей.

По уголовному делу арестам подверглись еще девять человек: начальник земельного отдела Горьковской области (экс-депутат Верховного совета СССР), первые секретари Арзамасского и Первомайского райкома ВКП(б), второй и третий секретари Дивеевского райкома ВКП(б), секретарь и заместитель председателя Дивеевского райисполкома, старший механик машинно-тракторной станции и председатель колхоза. Таким образом, общее количество обвиняемых достигло четырнадцати.

Желая показать огромный масштаб выявленной террористической организации, сотрудники НКВД требовали подписывать признательные показания, а, получая отказ, вовсю изощрялись в применении пыток.

Арестованные позже рассказывали, что их до потери сознания избивали не только руками и ногами, но и различными предметами (стульями, резиновыми палками, плетьми из сплетенных проводов); раскачивая за ноги и за руки, бросали на пол, называя это «люлькой»; заставляли в течение многих часов стоять «в стойке», когда нельзя было ни к чему прислониться; допрашивали беспрерывно сутками без права на сон; отказывали в пище и воде; не давали возможности справлять естественные потребности; длительное время содержали в одиночных камерах; раздев до нижнего белья, помещали в холодный карцер.

Понятно, что люди признавались во всех смертных грехах. Фантазия же оперативных сотрудников о деятельности якобы раскрытой ими террористической организации облекалась в форму показаний арестованных в протоколах допросов и очных ставок.

Не менее одиннадцати человек, приписываемых к этой организации, были арестованы в рамках других уголовных дел. В январе 1939 г. материалы в отношении еще 37 человек выделены в отдельное производство «для проведения дополнительных следственных мероприятий», а всем проходившим по данному делу четырнадцати лицам обвинение перепредъявлено.

Вменные Алексею Алексеевичу деяния квалифицированы по статьям 17 (о применении мер социальной защиты судебно-исправительного характера к подстрекателям и пособникам наравне с исполнителями) и 58.8 (террористические акты), а также статьям 58.7 (контрреволюционное вредительство) и 58.11 (участие в контрреволюционной организации) УК РСФСР.

После прекращения пыток почти все обвиняемые отказались от ранее подписанных ими показаний, а ничего иного в ходе следствия и не могло было быть добыто.

Обвиняемым все же объявлено об окончании следствия, и они ознакомлены с материалами дела, о чем составлены соответствующие протоколы. Заявленные ходатайства об истребовании некоторых документов и допросе дополнительных свидетелей отклонены вынесенными сотрудниками НКВД постановлениями.

По итогам расследования начальником первого отделения четвертого отдела УГБ УНКВД по Горьковской области составлено обвинительное заключение, которое согласовано с заместителем начальника данного отдела и 7 февраля утверждено начальником областного управления НКВД.

Версия следствия заключалась в том, что бывшим начальником УНКВД по Горьковской области на территории Дивеевского, Ардатовского, Шатковского и Первомайского районов были созданы филиалы правотроцкистской организации, в состав которой вовлечены секретари райкомов ВКП(б). Данные лица неоднократно принимали участие в нелегальных сборищах для обсуждения планов по развороту вражеской работы, привлекали новых террористов и вели вредительскую деятельность для подрыва экономической мощи колхозов и вызова недовольства среди крестьян политикой партии и советского правительства.

Вместе с тем следствие, гоняясь за суровыми формулировками обвинений, при написании липовых показаний арестованных запуталось в том, кто кого вовлекал в состав террористической организации. Более того, некоторых из них безосновательно обвинили в убийстве колхозника, хотя ранее за это преступление осуждены другие лица, а еще одного обвинили в падеже скота, хотя за это он уже был осужден.

Прокурору району Смирнову поставили в вину, что с 1935 г. он являлся членом данной антисоветской организации и принимал активное участие в разорении крестьянских хозяйств, присутствовал на конспиративных сборищах, где обсуждались вопросы борьбы против руководителей ВКП(б) и советского правительства, а также высказывал террористические намерения в отношении товарища Сталина. При этом из ранее вмененных ему преступлений исчезло обвинение в контрреволюционном вредительстве по 58.7 УК РСФСР.

Помощником Военного прокурора Московского гарнизона 9 марта составлено заключение, через пять дней утвержденное заместителем военного прокурора Московского военного округа, об утверждении обвинительного заключения и направлении дела для рассмотрения в окружной военный трибунал. Прокуратура посчитала, что материалами следствия обвиняемые изобличены в полной мере.

Подготовительное заседание военного трибунала состоялось только через год, 5 марта 1940 г., с участием помощника военного прокурора округа, и было определено утвердить обвинительное заключение с преданием суду всех обвиняемых по статьям 58.7, 58.8 (с учетом статьи 17) и 58.11 УК РСФСР. Таким образом, Алексею Алексеевичу вновь стало инкриминироваться контрреволюционное вредительство.

Дело рассматривалось в г. Горьком в закрытом судебном заседании с вызовом свидетелей, но без участия сторон, с 13 по 17 марта. Никто из подсудимых виновным себя не признавал.

Смирнов утверждал, что участие в незаконном изъятии имущества не принимал. Фактически в период работы прокурором Дивеевского района, несмотря на значительное количество поступавших в прокуратуру жалоб, он доверился заведующему финансовым отделом райисполкома, который на словах заверил, что дообложение в районе проводилось правильно. В связи с этим прокуратура не занималась данной проблемой комплексно, а ограничивалась написанием отдельных протестов на незаконное изъятие имущества по конкретным жалобам.

Следует учитывать особенности того времени, когда ошибки по работе могли быть приняты за антисоветскую деятельность с соответствующими последствиями. В качестве ошибок могли рассматриваться и действия прокурора по защите прав представителей буржуазии, кулачества или лиц, не следующих политики партии (например, единоличников), при ином мнении партийных и советских органов по данному поводу.

Приговором от 17 марта 1940 г. (в день рождения Алексея Алексеевича Смирнова, которому исполнилось 43 года) все подсудимые оправданы и немедленно освобождены из-под стражи.

Военный трибунал Московского военного округа оценил признательные показания подследственных как не внушающие доверия в их правдоподобности, а также отметил, что два лица вовсе были арестованы без всяких на то оснований и более восьми месяцев просидели без предъявления обвинения.

Вместе с тем в судебном заседании подтвердились допущенные рядом подсудимых факты незаконного применения к крестьянам-единоличникам штрафов с очень короткими сроками исполнения за якобы неуплату налогов, а также неположенное изъятие их имущества вплоть до разрушения половины избы и отобрания горшков с едой из печи. Обвинение же в совершении преступления, предусмотренного статьей 109 УК РСФСР, т. е. в злоупотреблении властью или служебным положением, по данному делу никому не предъявлялось.

Тем не менее Военным трибуналом решено не привлекать подсудимых за злоупотребление властью к уголовной ответственности по тем основаниям, что они по своему политическому развитию стояли не на должной высоте, работали в тяжелых районах в период организованного укрепления колхозов, где на менее сознательную часть населения имел большое влияние церковно-кулацкий элемент, и уже длительный период времени (более двух лет) находились в тюремном заключении.

13. Партизанское задание

В начале XX в. в Российской империи назрели глубокие социальные, экономические, политические, национальные и духовные противоречия, усугубившиеся в ходе Первой мировой войны.

Кризисные явления и раскол общества привели в 1917 г. к революционным событиям и Гражданской войне. Ее эскалация наступила в 1918 г. в связи с действиями большевиков по роспуску Учредительного собрания, заключению Брестского мира со странами Центральных держав, введению продовольственной диктатуры, продвижению классового подхода и усилению репрессий в стране.

Основные боевые действия развернулись между вооруженными силами советской власти (Рабоче-крестьянской Красной армией) и Белого движения (Белыми армиями). На той или иной территории власть могла меняться не раз. В то же время имели место борьба отдельных национальных групп за свою независимость, повстанчество местных жителей против красных и белых, а также иностранная интервенция.

Гражданская война была серьезнейшим испытанием для всей России. Но в условиях полиэтничного государства население каждого региона проявило особенности реакции и поведения, что сформировало свой алгоритм протекания военно-политических процессов. Северный Кавказ являлся, пожалуй, самым полиэтничным и поликонфессиональным регионом, в котором за время его вхождения в состав России выработался особый, сложный тип межэтнических отношений, позволявший сосуществовать и взаимодействовать разным частям северокавказской общности. Это было необходимым условием сохранения относительной стабильности. Под влиянием системного кризиса в России основы этой стабильности стали разрушаться. Регион не только был втянут в войну, но и стал одной из самых горячих ее точек¹²¹.

Стремившимся к захвату и удержанию власти противоборствующим силам требовались не столько навыки эффективного ведения боевых действий с противником, сколько способности выработки компромиссной политической программы для привлечения большинства населения на свою сторону.

Не сумев консолидировать общество в силу острых разногласий по политическим и социально-экономическим (прежде всего, аграрному) вопросам, северокавказская региональная элита (горская и казачья) была не в состоянии организовать эффективное сопротивление левым радикалам, которым к весне 1918 г. удалось сравнительно легко захватить власть на большей части территории Северного Кавказа. Однако северокавказский социум оказался в массе своей не готов к радикальным социально-экономическим преобразованиям, которые начали проводить большевики. В начале 1919 г. советская государственность в регионе пала. Лидеры Белого движения в ходе реализации своей политики на Северном Кавказе вынуждены были учитывать интересы различных народов и региональных элит, которые зачастую являлись диаметрально противоположными. Однако отказ белых от разрешения аграрного вопроса в интересах крестьянства, стремление ограничить полномочия региональных элит, а также политика насильственной мобилизации населения в ряды Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) привела к быстрому падению популярности белогвардейской администрации и вызвала рост вооруженного сопротивления, что, в конечном счете, предопределило крах белогвардейской государственности в регионе¹²².

В 1920 г. на Северном Кавказе советская власть восстановлена, активные боевые действия завершились. Между тем гражданская война в России продолжалась вплоть до 1923 г. и привела к миллионам погибших и эмигрировавших, а также огромным материальным потерям.

Несмотря на всю сложность и неоднозначность внутригосударственных вооруженных конфликтов конца 1910-х – начала 1920-х годов, в которые была вовлечена значительная часть населения, большевики, одержавшие победу, еще долгое время проводили мероприятия по выявлению и репрессированию граждан, ранее находившихся в рядах Белых армий.

В. Н. Дени «На могиле контрреволюции». 1920

Такой участи подвергся Доди Тасоевич Ботоев, родившийся в 1894 г. в с. Тамиск Владикавказского округа Терской области в бедной крестьянской семье.

Родители своей земли не имели и на возмездной основе пользовались чужим участком. В 1905 г. семья временно разместилась в селении Карман-Синдзикау того же округа на землях осетинской аристократии, которой платила налог (помимо царского налога).

В подростковом возрасте ввиду тяжелого материального положения мальчик уехал в Баку, где трудился чернорабочим на нефтяных промыслах, получая зарплату по 15, а затем по 25 рублей в месяц. С 1911 по 1914 г. был чернорабочим в США и Канаде. Через месяц после его возвращения на родину Германия объявила войну России. В 20 лет Доди Тасоевич был зачислен всадником Осетинского конного дивизиона (позднее переформированного в полк) и отправлен на фронт.

После Февральской революции 1917 г., продолжая военную службу, примкнул к большевикам. В том же году вернулся во Владикавказский округ и в с. Христиановское (ныне – г. Дигора) вступил во вновь образованную осетинскую революционно-демократическую партию «Кермен», которая в апреле 1918 г. вошла в состав большевистской партии и стала именоваться осетинской окружной организацией РКП (б) «Кермен».

В соответствии с уставом партии «Кермен» каждый ее член должен был вооружиться и по первому требованию с оружием в руках выступить в защиту революции.

Ботоев принимал участие в создании ячеек партийной организации в соседних селах и формировании вооруженных крестьянских отрядов. Летом 1918 г. с однопартийцами получил в г. Владикавказе (с 1931 по 1944 и с 1954 по 1990 г. – г. Орджоникидзе) от прибывшего Чрезвычайного комиссара СНК РСФСР по Югу России Г. К. Орджоникидзе 300 тыс. рублей для организации боевого отряда и отправился в Нальчикский округ для покупки лошадей. Дороги в то время находились под контролем белых, поэтому ему с товарищами пришлось пробираться пешком по кукурузным полям. В итоге для осетинских красногвардейцев было приобретено 200 лошадей.

В сентябре 1918 г. после объединения усилий с кабардинскими единомышленниками вооруженные отряды керменистов для установления советской власти отправились в Пятигорск. На отвоеванных территориях Нальчикского округа и Пятигорского отдела созданы революционные комитеты. Керменисты вернулись с внушительным арсеналом захваченного вооружения. За успехи в походе Доди Тасоевич, командовавший эскадроном, был выдвинут начальником штаба отряда.

Однако последовало масштабное наступление белогвардейцев. В январе 1919 г. в результате ожесточенных боев Ботоев и другие керменисты отступили из Христиановского в Дигорское ущелье, где сформировали партизанский отряд и заняли оборону.

Им пришлось тяжко. С каждым днем все острее ощущалась нехватка продуктов питания, винтовок и патронов. Некоторые бойцы возвращались домой, где тут же вместе с другими местными жителями подвергались мобилизации в вооруженные силы белых.

В середине мая штаб красных партизан отдал приказ об отступлении из Дигорского ущелья в Грузию, но керменисты продолжили вести партизанскую и подпольную борьбу. В частности, подпольщики, мобилизованные в «добровольческую армию» белых, вели агитационную работу среди солдат, в результате чего последние покидали фронт¹²³.

Руководящим составом партизанского отряда Доди Тасоевичу, являвшемуся командиром сотни, было дано ответственное задание пробраться в ряды Первого осетинского конного полка Белой армии, где находилось наибольшее количество мобилизованных керменистов.

В конце мая верхом на коне он отправился в путь. Одет был по статусу: черные сапоги, брюки-галифе, гимнастерка, папаха, овчинная шуба, покрытая серым лезгинским сукном, на котором химическим карандашом нарисованы пагоны прапорщика царской армии. Аналогичным образом были изготовлены погоны на желтой черкеске, которую он привязал к седлу, а потом в ней предстал в белогвардейском штабе. На поясе поверх шубы красовался пистолет системы Маузер в сафьяновой кобуре.

При содействии родственника – белогвардейца, которому дал триста советских рублей, поступил на службу корнетом расположенного в с. Эльхотово Владикавказского округа второго эскадрона названного полка, впоследствии передислоцированного в Святокрестовский уезд Ставропольской губернии. Был назначен командиром взвода и пробыл на службе 47 дней.

В боевых операциях не участвовал. Проводил лишь строевые занятия с вверенным взводом. Одновременно в полку агитировал всадников разбегаться по домам в случае попыток отправления на фронт.

Кроме того, отправил в партизанский отряд записку, сообщив дату своего дежурства и предложив к этому времени прислать людей для вывоза из полка двух пулеметов с патронами. Партизаны были немногочисленны и не согласились этого делать.

Во время другого дежурства в ящике стола адъютанта обнаружил штамп и печать полка, с помощью которых изготовил бланки удостоверений о командировании во Владикавказ. Такие поддельные документы раздавались всадникам, которые с оружием в руках постепенно покидали полк.

Комендант одной из станций при проверке документов бойца усомнился в подлинности удостоверения, поэтому его изъял и отправил командиру Первого осетинского конного полка. На закрытом совещании офицеры, проанализировав ситуацию, заподозрили в предательстве интересов Белого движения Ботоева. Он подлежал аресту, но успел сбежать, так как был предупрежден своим родственником, устроившим его в полк.

Некоторое время проживал у знакомого в родном с. Тамиск. Осенью, найдя партизан, скрывался вместе с ними в лесу, изредка выходя в близлежащие селения для приобретения продуктов. В начале зимы, когда положение с пропитанием стало крайне тяжелым, вместе с товарищами приехал к родственникам в Карман-Синдзикау.

Ночью селение окружил белогвардейский отряд. Доди Тасоевича и еще нескольких лиц арестовали, отправили в Христиановское и посадили в подвал. На допросе он подтвердил, что служил в Первом осетинском конном полку и состоял в партизанском отряде. Военно-полевой суд приговорил его к смертной казни через повешение.

Вечером у арестованных отобрали верхнюю одежду. Он попросил у караульного погреться у костра во дворе, где находились казаки. Посидев немного у костра, сделал вид, что пошел справить нужду, и пустился наутек через огороды и заборы. Сутки пришлось провести в лесу. После этого, побыв несколько дней у знакомых и родственников, вновь присоединился к партизанам.

После окончания Гражданской войны как участник боевых действий получил грамоту от реввоенсовета. Был назначен начальником отдела милиции и конной резервной сотни по борьбе с бандитизмом. Учился в советской партийной школе и Ростовском коммунистическом высшем учебном заведении. В 1929 г. назначен заведующим финансовым отделом, а вскоре председателем исполкома Алагиро-Ардонского округа Северо-Осетинской автономной области.

В 1930 г. на фоне насильственной коллективизации, ликвидации кулачества и преследования религии вспыхнули народные восстания. Ботоев возглавил отряд по борьбе с повстанцами. Выступления против власти были подавлены. В следующем году его выдвинули на работу в областную контрольную комиссию рабоче-крестьянской инспекции, а затем народным судьей. В 1934 г. направлен на обучение в Москву в Сельскохозяйственную академию имени К. А. Тимирязева, но по окончании первого курса по семейным обстоятельствам ему пришлось уехать домой, где его ждали жена и трое детей.

По возвращении из Москвы назначен прокурором Орджоникидзевского района, а в октябре 1936 г. – временно исполняющим обязанности прокурора г. Орджоникидзе.

Несмотря на безупречную работу на разных должностях и продолжительный партийный стаж, былое пребывание в рядах Белой армии постоянно напоминало о себе. Каждый раз при партийной чистке с 1921 г. по несколько месяцев проводились проверки этого факта, заканчивавшиеся в пользу Доди Тасоевича.

В 1937 г. все вышло иначе. Из-за службы офицером Белой армии он исключен из ВКП(б). По этому поводу даже напечатал обращение на имя И. В. Сталина, но отправить не успел.

Был уволен из прокуратуры, а 17 июня 1937 г. оперуполномоченным третьего отдела УГБ НКВД по Северо-Осетинской Автономной Советской Социалистической Республике (СОАССР) в отношении него вынесено постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения. Постановление утверждено заместителем наркома внутренних дел автономной республики и согласовано с исполнявшим обязанности республиканского прокурора.

Согласно данному документу Ботоев достаточно изобличался в том, что в 1919 г. добровольно служил в Первом осетинском конном полку Белой армии в чине офицера и, скрыв это обстоятельство, обманным путем проник в ряды ВКП(б).

Как ни странно, эти деяния следствие квалифицировало по части второй статьи 169 УК РСФСР, т. е. мошенничество, имевшее своим последствием причинение убытка государственному или общественному учреждению. Санкция предусматривала лишение свободы на срок до пяти лет с конфискацией всего или части имущества.

Мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрано содержание под стражей во внутренней тюрьме (ДПЗ) НКВД по СОАССР.

В тот же день, 17 июня 1937 г., по ордеру начальника республиканского НКВД Доди Тасоевич арестован, о чем составлена анкета арестованного, и у него проведен личный обыск. Отобранные часы, портсигар, кожаный бумажник и деньги в сумме 108 рублей сданы на хранение коменданту НКВД, а паспорт приобщен к материалам уголовного дела.

В ходе допросов виновным себя в предъявленном обвинении не признал и подробно рассказал, как и с какой целью находился в Белой армии.

Один из свидетелей показал, что летом 1919 г. был насильно отправлен служить во второй эскадрон Первого осетинского конного полка. Там встретил Ботоева, который сообщил, что имеет задание помогать мобилизованным керменистам совершить побег, и через некоторое время стал давать ему бланки удостоверений для раздачи всадникам, имевшим намерения покинуть полк. В бланки вносились данные о командировании во Владикавказ, например, за седлами или на лечение. Свидетелю также было известно, что в конце 1919 г. Доди Тасоевич был арестован белыми, но сумел сбежать из-под стражи.

Таким образом, слова обвиняемого в целом подтверждались, однако следствие ухватилось за показания этого свидетеля, что в белогвардейском полку Ботоев служил как минимум до конца сентября 1919 г. Сам Доди Тасоевич категорически отрицал подобное, утверждая, что из полка бежал в середине июля.

Допросы обвиняемого о службе в Белой армии продолжались до сентября 1937 г., но следствие понимало бесперспективность доказывания предъявленного обвинения. Видимо, поэтому никто не собирался устанавливать местонахождение и допрашивать бывших партизан, на которых он ссылался.

Сотрудники госбезопасности занялись выискиванием компрометирующих фактов в период его работы в органах прокуратуры. Установили, что он, будучи прокурором Орджоникидзевского района, в 1935–1936 гг. предлагал Архонскому станичному совету (стансовету) вернуть возвратившимся из поселения и ссылок репрессированным лицам конфискованные дома, одному из единоличников – отобранную лошадь, а также восстановить в правах сына расстрелянного кулака. Это подтверждалось показаниями председателя и секретаря стансовета, а также приобщенной к уголовному делу перепиской прокурора Ботоева со стансоветом.

Масла в огонь подлила прокуратура автономной республики. После ареста Доди Тасоевича двое помощников прокурора СОАССР произвели проверку его работы в прокуратуре г. Орджоникидзе. Назвали его деятельность вражеской, которая «лишала городскую прокуратуру боеспособности в деле борьбы с преступностью, вызывала недовольство масс работой прокуратуры, дискредитировала ее в глазах трудящихся» и «шла на пользу классовому врагу».

В составленном по результатам проверки прокурорском акте отмечалось, что бывший исполнявший обязанности прокурора преступно дезорганизовал работу следственного аппарата путем дачи необоснованных указаний о возбуждении уголовных дел при отсутствии оснований, как например, по фактам незначительных бытовых проступков граждан. В связи с этим следователи тратили энергию и время на расследование дел, которые в итоге прекращались. В то же время настоящие преступники не получали своевременного возмездия, поскольку дела по ним месяцами «мариновались в прокуратуре». В столе Ботоева обнаружились дела, поступившие несколькими месяцами ранее из органов дознания для санкционирования арестов лиц, совершивших присвоения, растраты, кражи, спекуляции и хулиганства.

Наряду с этим сотрудники республиканской прокуратуры признали проявлением бюрократического отношения Доди Тасоевича к посетителям, которые «томились в очередях» на прием в прокуратуру, а их жалобы не рассматривались¹²⁴. Кроме того, он «протаскивал в своей работе буржуазно-националистическую политику», так как сказал присланному из Москвы молодому работнику, что у того, как не осетина, не получится работать в Северо-Осетинской прокуратуре.

К слову, именно этот работник был одним из проверявших работу Ботоева после его ареста.

В конце сентября 1937 г. допрошенный по вопросам работы в городской прокуратуре Доди Тасоевич не подтвердил изложенные в акте сведения. По вопросам возвращения из колхозов незаконно изъятого у людей имущества в Орджоникидзевском районе пояснил, что данную работу проводил по указанию прокурора СОАССР. Следствием показания обвиняемого не проверялись, как и не выяснялось мнение прокуратуры автономной республики о законности указанных действий бывшего районного прокурора.

Заметим, что в официальных документах ЦК ВКП(б), СНК СССР и Прокуратуры СССР того времени подчеркивалась важность обеспечения революционной законности, прекращения применения массовых выселений и острых форм репрессий в деревне, которые задевали не только кулаков, но и единоличников, и часть колхозников.

В Директиве Прокуратуры СССР от 2 июля 1934 г. «О нарушении советского законодательства в отношении колхозников и единоличников»¹²⁵ указывалось на значительное количество материалов, свидетельствовавших о грубейших нарушениях советских законов местными органами власти в отдельных районах разных союзных республик, и полное отсутствие в ряде случаев борьбы органов прокуратуры с этими нарушениями. Под флагом раскулачивания допускались массовые репрессии против колхозников и единоличных хозяйств, незаконные выселения и реквизиции имущества. В связи с этим работникам прокуратуры предписывалось добиться такого положения, чтобы нарушения советского закона и массовые репрессии не имели места.

По уголовному делу в отношении Ботоева сроки расследования и содержания под стражей не продлевались, об окончании расследования обвиняемому не сообщалось, возможность ознакомиться с материалами дела ему не предоставлялась.

Оперуполномоченным третьего отдела УГБ НКВД по СОАССР 28 сентября составлено обвинительное заключение, которое согласовано с начальником отдела и на следующий день утверждено заместителем наркома внутренних дел автономной республики.

Данное заключение заняло всего одну неполную страницу. В нем излагалось, что бывший белый офицер Доди Тасоевич, пробравшись обманным путем в ряды ВКП(б), пролез на ответственную работу в прокуратуру. В бытность прокурора Орджоникидзевского района имел тесную связь с контрреволюционным кулацким элементом, вернувшимся из ссылки, и с целью разложения колхозов предлагал Архоновскому стансовету возвращать кулакам конфискованное у них имущество (дома, лошадей и т. п.), переданное колхозам. Будучи врагом советской власти, на посту прокурора г. Орджоникидзе проводил контрреволюционную вредительскую и буржуазно-националистическую работу. Квалификация инкриминированных деяний не приводилась.

Минуя надзирающего прокурора, дело было направлено на рассмотрение тройки при НКВД по СОАССР, на заседании которой 19 октября 1937 г. постановлено Ботоева расстрелять.

Ни в обвинительном заключении, ни в протоколе заседания тройки квалификация вмененных деяний не приводилась.

Через четыре дня постановление тройки исполнено. Родственникам об этом ничего не сообщалось. Несмотря на предпринимаемые усилия что-либо разузнать о судьбе близкого им человека, они длительное время оставались в неведении.

Весной 1954 г. по заявлению его дочери следственный отдел КГБ при Совете министров СОАССР провел проверку. Уже в конце мая вынесено заключение о необходимости посмертной реабилитации со снятием судимости. Такое заключение, утвержденное председателем республиканского КГБ и согласованное с заместителем прокурора Северо-Осетинской АССР, вместе с делом через Следственное управление КГБ при Совете министров СССР направлено в Генеральную прокуратуру СССР.

На основании внесенного Генеральным прокурором СССР протеста Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР от 23 марта 1955 г. постановление тройки в отношении Доди Тасоевича отменено, а дело производством прекращено за недостаточностью собранных улик.

В протесте прокурора и определении суда отмечалось, что при расследовании дела не собрано доказательств виновности Ботоева в контрреволюционной деятельности. Показаниями его и свидетеля установлено, что в Белую армию он был направлен по заданию партизанского отряда. Указанные обвиняемым обстоятельства предъявления требований о возврате конфискованного имущества по поручению прокурора СОАССР не опровергнуты. Что касается обвинения в контрреволюционности работы в прокуратуре по другим вопросам, то оно было построено лишь на одном акте, составленном помощником республиканского прокурора, который не допрашивался, а сделанные им выводы не проверялись.

В 1989 г. в соответствии с заключением прокуратуры СОАССР Доди Тасоевич Ботоев полностью реабилитирован.