Kitabı oxu: «Тропинки к паучьим гнездам»
Любое использование текста и оформления книги, полностью или частично, возможно только с письменного разрешения Издателя.
Нарушения преследуются в соответствии с законодательством и международными договорами РФ.
© Артур Хачатурян, текст, 2021
© ООО «АРТ-БЮРО КИТОНИ», оформление, 2021
⁂

Андрей Хариг
Тропинки к паучьим гнездам
(все события, имена и географические названия в рассказе вымышленные, совпадения случайны)
Часть I
Кукла
Всякое прожитое вами мгновение вы похищаете у жизни: оно прожито вами за ее счет,
Мишель Монтень
Когда камень падает на кувшин, горе кувшину.
Когда кувшин падает на камень – горе кувшину.
Всегда, всегда горе кувшину.
Лион Фейхтвангер «Иудейская война»
…Ладонь араба со свистом рубанула воздух, и не уйди я от этого удара в висок, мне бы не поздоровилось. И я вновь оценил те многочисленные часы мучительных и, на первый взгляд, бессмысленных тренировок, повторений одних и тех же движений, доведенных до автоматизма. И только сейчас, впрочем, не в первый раз в жизни, я бы поблагодарил полковника Березина из высшей школы ГРУ за те мучения, из-за которых тогда так усиленно его проклинал.
Араб плавными кошачьими движениями медленно лавировал, выискивая брешь в моей защите, одновременно нанося фальш-удары, на которые не стоило особенно реагировать. Парень вспотел, и с его лица, то ли от напряжения, то ли от волнения, стекали капли пота, теряясь где-то в густых усах.
Прыжок. Удар. Я подставил блок. Нырок под меня. На этот раз я не успел чисто уйти от нападения. Раздался треск разрываемого материала, и кусок ткани от моих штанов оказался в его сжатом кулаке. Опоздай я еще на доли секунды, и вместо куска ткани в мозолистой руке представителя интернациональной дружбы могли бы оказаться мои яйца. Парень работал неплохо, и чувствовалась школа военных специалистов из некогда родного мне учреждения. Эта адская смесь джиу-джитсу, боевого самбо, замешанная на изрядной доле садизма, служила только одной цели – цели «выведения противника из строя», а иначе, выражаясь попроще, быстрому умерщвлению врага. Мы называли это «мгновенный бой», и чем он дольше, тем больше у противника шансов умертвить тебя.
У араба выходило зачетное время. Я чувствовал, что им недовольны. Мне же оставалось только держать защиту. Люди в камуфляжной форме, наблюдавшие за боем, что-то записывали в блокноты, я же внимательно следил, чтобы противник не выкинул напоследок какой-нибудь фортель.
Бой распалил меня, а в глазах араба я видел страх и неуверенность. Да, парень был жидковат для той работы, к которой его так усиленно готовили. Вообще, мало кто из иностранных курсантов становился хорошей «боевой единицей» – то ли их щадили, то ли не хватало в них злости.
Наблюдатели зашевелились у меня где-то за спиной, и я отвлекся. Резкий удар тяжелым армейским ботинком в грудь вывел меня из равновесия и тут же мой торс оказался в замке между двумя жилистыми ногами, которые, закручиваясь, опрокидывали меня наземь. Я знал, что последует за этим. Еще секунда и мой хребет будет переломан резким ударом ребра ладони. До моего падения на пол что-то надо было делать.
Зная, что пока мы падаем, араб не контролирует ситуацию, и его лицо, маячившее за спиной – это мой единственный шанс, я резко двинул локтем назад. Послышался глухой звук удара, хруст раздробленных костей, и я упал на пол с уже парализованным противником на себе.
За моей спиной раздался топот ног. Я привстал, скинув со своей груди обмякшее тело, с подрагивающими пальцами рук. Лицо араба превратилось в кровавое месиво, а голова была неестественно запрокинута назад. Дыхание его было отрывистым, из груди вырывались какие-то булькающие хрипы.
Не успел я встать, как на моих руках защелкнули наручники и двое конвоиров толчками в спину повели меня обратно в камеру, недвусмысленно дав знать, что мое очередное «рандеву со смертью» закончилось. Последнее, что я видел – это бледный инструктор рукопашного боя (сегодня ему достанется от начальства) и врач, которого ввели в бойцовский зал для констатации состояния курсанта (и ему сегодня достанется большая работа по придумыванию причины болезни одного из иностранных учеников высшего военного училища).
Меня опять привели в камеру, и в нос ударил запах заплесневелой одежды и немытых тел. Нас там сидело двое – я и Валя. Валя был угрюмым крепышом – одним из тех, кто так же, как и я, был приговорен к смерти. Наши приговоры были приведены в исполнение, но, к сожалению, только на бумаге, ну а мы стали «куклами» – призраками без имен и фамилий, живыми тренажерами, на которых тренировались курсанты спецучилищ, подготавливаемые для военных разведок стран социалистического лагеря. Мы были обречены – рано или поздно кто-нибудь прикончил бы нас. Но таков уж человек, он бьется за свою жизнь, руководствуясь уже не разумом, а инстинктом выживания. Пусть даже эта жизнь стала никчемной, пусть она даже ограничивается от боя до боя застенками камер.
Я знал, что вконец ослабевших и изуродованных «кукол» тоже использовали. Не боеспособная «кукла» была нужна, как тренажер для обучения последней с тадии боя – умерщвления противника. Я сам это проделывал не раз, будучи курсантом, – мгновенный захват головы «куклы» и резкое движение снизу вверх – слева направо, хруст позвонков, и обмякшее тело безжизненно валилось к моим ногам. Тогда я не придавал значения ни этому тоскливому взгляду, ни тому последнему, еще сознательному шевелению губ… Мне было не до этого – я служил Родине.
Я точно не знал, за что сидит Валя. Мы никогда не делились друг с другом своими проблемами, и наше повседневное общение ограничивалось парой обрывистых фраз. Когда я вошел в камеру, Валя лишь исподлобья посмотрел на меня и криво усмехнулся:
– Ну что, пронесло на этот раз? … – хрипло, как бы нехотя, проронил он.
Я тяжело присел на топчан и отер рукавом кровь с лица. Отвечать ему не имело смысла. Да он и не спрашивал – он констатировал факт. Спина ныла, и при каждом вдохе болела грудь. Я осторожно снял с себя тюремную робу и штаны. Жуткая головная боль валила с ног. По всему телу разливалась вялость, но это была не та вялость, от которой клонит ко сну. Я улегся на топчан… Прикрыл глаза. Перед моим мысленным взором стала проходить вся моя жизнь. Начиная с момента, когда я стал «машиной для убийства» и до момента, когда приговоренный к смерти «за измену Родине», я ждал рокового прихода конвоира за мной.
Того конвоира, которого тщетно пытался вычислить в каждом, входящем в камеру смертников, находящуюся в подвальном помещении, в одном из многочисленных тихих особнячков, раскиданных по всему Подмосковью…
Глоток свежесваренного кофе приятно обжег мне губы…
… Я все пытался понять, вспомнить, как и когда я стал убийцей. В тот день, когда убил первого человека, или в тот день, когда согласился на это в перспективе?
А может, гораздо раньше – еще в утробе матери, какой-то ген дал осечку и встал на свое место не так, как надо? Но нет, это глупо, хотя бы только потому, как будучи десятилетним мальчишкой, я в деревне реагировал на развлечение своих сверстников – надувать лягушек и бить их камнями. Как я плакал, избитый ребятами за то, что пытался остановить эту садистскую игру. И потерпев неудачу, беспомощно наблюдал за тем, как эти чудовищно раздутые через соломинку живые пузыри, нелепо скачущие по асфальту, лопались под градом камней, оставляя на мостовой ярко красные пятна кишок и фекалий. И долго потом снились мне страшные сны – окровавленные лягушки и хохочущие лица мальчишек, обмазанных кровью и кишками своих жертв. Не мог ребенок, так остро реагирующий на смерть, носить в себе ген убийцы… Однако убийцей стал я, а не друзья моего детства, больше походившие на начинающих садистов, чем на будущих инженеров, бухгалтеров и дипломатов…
А может, это проявилось тогда, когда я шестнадцатилетним юнцом, не поступив в медицинский институт, устроился работать санитаром в морг, решив, что прежде чем стать врачом, мне нужно проверить себя – смогу ли я выдержать вид крови? …
До сих пор помню лицо и имя того первого, которого демонстративно резал передо мной мой будущий коллега – санитар со стажем. Труп когда-то звался Петром, было ему двадцать лет, и доставили его в морг из армии. Причину смерти должен был установить судебный медэксперт, а пока что дядя Ваня, спившийся санитар центрального морга, с профессорской важностью невозмутимо демонстрировал мне специфику моей будущей работы…
Самое страшное было в начале, когда огромный ланцет в первый раз, резко и с силой воткнулся в живот, чуть ниже грудины, вспарывая мертвую плоть сверху до низу, не задевая кишок. И в тот момент тошнота, вынуждавшая бежать подальше и отдышаться где-нибудь в укромном месте, подкатила к горлу. Но я через силу заставил себя смотреть…
Смачный хруст от втыкаемого скальпеля в область груди. Два резких взмаха – и треугольник грудины, треснув, отделенный от тела, был небрежно брошен дядей Ваней рядом со своим бывшим хозяином. Теперь очередь была за внутренностями. Они были срезаны санитаром, и весь комплекс органов, с предварительно перевязанной прямой кишкой, перенесся на соседний стол, где врач-патологоанатом показывал какой кусок какого органа срезать и отправлять на гистологическое исследование. Дядя Ваня срезал указанный кусок и бросал в замызганную банку, стоящую тут же рядом. И в тот момент, завороженный зрелищем внутренностей, неестественно ярко блестевших под искусственно-мертвенным светом ламп, я поймал себя на мысли, что самое страшное позади. Что самое страшное – это первый разрез на теле трупа, а потом человек перестает быть человеком. Все до отвращения напоминало элементарную бойню. Потом дядя Ваня вымыл изнутри живот своего клиента тугой струей воды, бьющей из шланга. Вычерпнул воду черпаком из живота, опустил туда остатки внутренностей, полил все это формалином, накидал тряпок для объема и зашил грубыми нитками кожу. Вот и весь процесс.
Потом меня научили, как мыть и брить трупы, как одевать их, уже одеревеневших. Но все это было ничто, по сравнению с тем первым ужасом, испытанным мной от того первого прокалывания живота огромным, пока что чистым и блестящим скальпелем. Я замечал такую же реакцию у моих друзей, которые с болезненным интересом душевнобольных, узнав, где я работаю, чуть ли не со своими подружками приходили смотреть на вскрытия. Тот же ужас в глазах от первого разреза скальпелем и тот же равнодушный интерес к дальнейшему процессу.
Я был не оригинален в своих ощущениях, и уж во всяком случае гораздо менее патологичен в своих желаниях, чем те мои друзья – студенты, из других институтов, которые чуть ли не со слезами на глазах упрашивали меня сводить их в морг. У меня была причина работать там – я хотел стать врачом, у них же – лишь болезненное, чуть ли не маниакальное, ничем не мотивированное желание! Но убийцей стал я, а они стали музыкантами, поэтами, инженерами…
Не поступив в институт и на следующий год, я всего лишь расстался с очередной своей иллюзией. А с иллюзиями каждый из нас, даже самый благополучный, расстается в течение всей своей жизни по мере взросления. И последней иллюзией, за которую мы цепляемся изо всех сил – это иллюзия своего собственного бессмертия…
… Передо мной пестрой лентой проносились воспоминания курсантской жизни. Потом было осторожное и вместе с тем властное предложение о том, что мои успехи оценены, и я могу продолжить обучение. Я слышал о Главном Разведывательном Управлении, но эта была как недосягаемая высота. Высота, которую мечтал одолеть каждый военный, и я с радостью согласился на это предложение. И началась муштра, заучивание наизусть, казалось бы, абсолютно ненужных вещей. С каждым днем перед нами, офицерами-курсантами, все больше и больше раскрывались бездонные возможности Управления, и с каждым днем раскрывалась его равнодушная, а, следовательно, бесконечная жестокость. Не прощались никакие ошибки, даже в изучении иностранных языков, свободное владение двумя из которых считалось обязательным.
Из группы в семнадцать человек к финалу подошли только трое. Остальные, не выдержав, выбыли и были раскиданы по всему Союзу; на моих глазах двое сошли с ума от перенапряжения. Зато мы в совершенстве владели всем тем, что необходимо было для выживания на чужой территории. Каждый из нас знал вербовку, владение оружием и приемами рукопашного боя, слежку в густонаселенной местности и на открытых территориях. Мы знали, как обезвредить «хвост», одновременно став его филером и многое другое, что жизненно необходимо разведчику. До сих пор я с гордостью вспоминаю, что сумел преодолеть все эти круги ада, а значит преодолеть себя. Вместе с этим в нас вбили подозрительность и осторожность. Один из наших преподавателей в Управлении говорил, что «подозрительность для разведчика – это жизнь», а жить нам – молодым и здоровым – хотелось вовсю…
Долгая борьба с зажигалкой наконец-то увенчалась успехом. Я прикурил сигарету и затянулся.
… После окончания моего обучения я был приказом направлен служить в Красноярск. На самом деле мой Красноярск совсем не соответствовал Красноярску общепринятому и общедоступному. Проехав официальный город насквозь, мы, то есть я и сопровождающий меня офицер, продолжили путь вдоль Енисея. Красноярск остался далеко позади, и только через 90 километров мы добрались до места назначения. Городок, куда нас доставили, назывался Красноярск-26. Это был один из многочисленных засекреченных городов, которые не значились на карте Союза. По всему периметру он интенсивно охранялся, как рядами колючей проволоки, так и караулами с постами. Все местные жители Красноярска-26 имели пропуска, с которыми они не расставались всю жизнь. Эти пропуска ценились здесь гораздо выше, чем паспорта, так как только они обеспечивали возможность попасть в город беспрепятственно. Чужих здесь практически не было, а кто был – те приехали повидать своих близких родственников, служивших в Красноярске. Приезжали сюда только после тщательной проверки Комитетом Государственной Безопасности биографий и самих людей, и только после визирования той же организацией временных пропусков. По меркам Союза, приезжий, попавший сюда, чувствовал себя в хозяйственно-экономическом раю: здесь можно было купить все, что угодно (включая импортные товары) за копейки в буквальном смысле этого слова. Еда, за которую по всей стране выстраивались очереди или которую можно было купить по спекулятивной цене и только по блату, в таких чудо-городках, продавалась с прилавка за гроши и в любом количестве.
Красноярск-26 был уникальным городом-фантомом, в ряду таких же уникальных городов, разбросанных по всей территории страны. Все его жители своим пребыванием в нем и всей своей жизнедеятельностью были обязаны трем объектам государственной важности. Собственно, из-за них и был создан этот город.
Первый объект среди населения называли «Механическим Заводом». Он выполнял военно-космические заказы и находился в жилой черте города. Зато остальные два объекта были за чертой Красноярска – в промышленной зоне. Они поражали своими масштабами: Изо-комбинат и ГРЗ (горнорудный завод). Изокомбинат считался самым жутким местом, поскольку являлся кладбищем отработанного урана. Сюда со всего Союза свозили отработанное ядерное топливо, и здесь, в огромных бетонированных бассейнах – саркофагах глубоко под землей, оно находило свой смертоносный последний приют. Работали тут в основном зеки. Отходы сливались в Енисей. Зеки не знали, где они работают – да им и не положено было знать; но человеку со стороны их вид говорил о многом.
Горнорудный завод, или ГРЗ впечатлял своими масштабами. Если Изокомбинат свидетельствовал о безмерной жестокости государственной машины, то ГРЗ был монументом беспрецедентной мощности и всемогущества государства. Горнорудный завод производил боеголовки, оружие индивидуального пользования, диверсионное снаряжение и многое, многое другое, о чем даже профессиональные военные не догадывались. Являясь огромным комплексом, он не выделялся не только на карте, но и на «лице Земли». Если можно было бы предположить, что все посты и караулы были бы убраны, то воображаемый грибник, искавший в лесу какой-нибудь боровик, никогда бы не догадался, что стоит на крыше 10-этажного военно-промышленного комплекса, поскольку крышей ГРЗ был лес. На работу туда сотрудники-горожане ехали на электричке. Они просто въезжали в сопку. Огромный комплекс представлял собой город в городе со своим внутренним транспортом, дорогами и коммуникациями. Солдаты-сверхсрочники охраняли только верхние три этажа ГРЗ. Остальные этажи охранялись специальными войсками. Причем охрана одного этажа не знала о том, что находится на другом. Когда я в первый раз на трамвайчике въезжал в сопку с чисто ознакомительной целью, на КПП я в первый раз встретился с человеком, который в последствии сыграл важную роль в моей жизни.
Два солдата внимательно осматривали транспорт, а чуть поодаль, казалось, несколько отстранено стоял высокий светловолосый парень в гражданской одежде. Он не вмешивался в процесс проверки, не задавал никаких вопросов. Просто безучастно, своими серо – стальными глазами наблюдал за происходящим. Я еще подумал, что такими в кино любят изображать фашистов. Я сошел с трамвайчика и, предъявив документы солдату, направился к «фашисту», как я мысленно уже окрестил его. Подойдя к нему, достал пачку «Казбека», вытащил папиросу, помял между пальцами:
– Спичек не найдется? – дружелюбно обратился я к парню. – Закурить бы, а спички забыл…
Зная, что на территории КПП курить запрещено, я заранее предвидел ответ, но у меня появилось желание вызвать «фашиста» на разговор. «Фашист» внимательно посмотрел на меня, и к моему удивлению медленно достал коробок спичек и протянул мне.
– Покурим? – я протянул ему пачку.
Игра становилась интересной. Парень достал папиросу из пачки, не спеша, смачно продул ее и поблагодарил меня кивком головы. Все это он проделал, не сводя с меня холодного оценивающего взгляда. Я не спешил закуривать сигарету и, как бы поддерживая заданный «фашистом» ритм выжидательных движений, медленно прошуршав в коробке, достал спичку. Также медленно поднес ее к боку коробка, ожидая, когда наконец парень произнесет заветные слова.
Нервы у «фашиста» оказались под стать его внешности, в чем я, в принципе, и не сомневался. Специально затягивая процесс зажигания спички, я исподлобья наблюдал за новым знакомым.
«Когда же он не выдержит? В какой форме скажет об этом? Ну же,… сучонок!» – лихорадочно и с каким – то веселым азартом подумал я.
Но насладиться этой игрой до конца нам так и не довелось. Наше безмолвное противостояние оказалось прерванным пронзительным и по-бабьи писклявым криком:
– Ни хрена себе, раскурились! Лебедь, б…! Курилку устроил! Выйди за шлагбаум, там и кури! …
Я, несколько удивленный фамильярным отношением, обернулся на голос. Недалеко от нас стоял приземистый, как каравай, майор, туго перетянутый портупеей. Нахмурившись и в то же время с легкой ухмылкой, он смотрел в нашу сторону.
– Слушаюсь, товарищ майор! – звонко и в то же время наигранно подобострастно, отчеканил «фашист» и, слегка улыбнувшись, уже мне добавил. – Выйдем за шлагбаум…
– По службе или просто на экскурсию? – закурив и с неожиданно тонкой улыбкой на лице, спросил меня «фашист». Голос у него был ровный и какой-то располагающе нейтральный.
– А разве сюда можно на экскурсию? – я усмехнулся. – По службе, конечно. Просто сегодня первый день, вот и смахиваю на туриста. – Кстати – Степан. А тебя как звать-то?
– Константин. – Он протянул руку, и мы обменялись рукопожатиями. – Понадобится гид – дай знать. Будет время – пообщаемся.
– А как тебя найти – то? Небось, засекречен ты жутко.
– Да не секретней тебя, – он с улыбкой посмотрел на мой гражданский костюм. – А найти меня легко – общежитие у нас с тобой, думаю, одно.
Осмотр трамвая был завершен и я, наспех попрощавшись с Константином, затушил окурок сигареты носком ботинка, и поспешил занять свое место. На этом и закончилось мое первое общение с человеком, судьбе которого волей случая предстояло крепко сплестись с моей…
На третий день своей карьеры в Красноярске я был направлен на охрану ГРЗ. О встрече на КПП я, естественно, позабыл – дел и так было невпроворот. Пока привыкал к местности и изучал свои обязанности, не было времени даже на воспоминания. Потекла рутина службы. День за днем – день отдыха, день на караул.
Стало душно, и я пошире открыл форточку. Свежий морозный воздух ворвался в комнату вместе с несколькими заблудшими снежинками.
… Так прошел месяц, утомительно – успокаивающий в однообразии работы. В один из дней я был назначен начальником первого караула, охраняющего вход в промышленную зону и части периметра ГРЗ. Первый караул охраняли две роты (девятая и десятая) посменно, то есть, сутки – одна, сутки – другая. В карауле было три смены, и каждая смена отстаивала по четыре часа два раза, выполняя «боевой приказ в мирных условиях», как официально называлось несение караула. Я сидел внутри караульного помещения между дежурным оператором и «тревожной группой». На смену караула ходили сержанты с солдатами. В мои обязанности входило распределять караульных по постам, а сержантский состав должен был время от времени контролировать несение службы рядовыми. В это время я сидел с «тревожной группой» на случай срабатывания сигнализации.
Существовало два варианта срабатывания сигнализации: когда колючие проволоки периметра касались друг друга или если была нажата «тревожная кнопка», находившаяся на КПП. На каждом посту по всему периметру имелись розетки, и часовой был обязан через каждые 15–20 минут подключаться находившейся в его распоряжении трубкой к одной из них и докладывать обстановку начальнику своего караула, то есть мне.
Было около четырех часов дня, когда из кабины оператора послышался зуммер, и тревожно замигала красная лампочка.
– Стрельба на шестом посту! – крикнул оператор, не оборачиваясь к нам.
– Тревожная группа в ружье! – тут же крикнул я. – Шестой пост! …
И пока сержант с рядовым, прихватив автоматы, бросились к шестому посту, я внимательно прислушивался к переговорам оператора с соседним, седьмым постом.
Вдруг оператор резко прервал переговоры и повернулся ко мне:
– Седьмой докладывает: выстрелы на шестом! …
Один выстрел – было ЧП! Но выстрелы!.. Я быстро забрал АК и побежал к КПП.
– Выстрелы! … Выстрелы! … На шестом очередь! … – увидев меня, закричал караульный.
– Да не ори! Знаю. … Пропускай на периметр! – в сердцах прикрикнул я на него и ринулся в проход из проволок по направлению к шестому посту.
Мне уже были видны сержант с рядовым тревожной группы, подбегающие к месту. Я нагонял их.
К шестому посту мы подбежали почти одновременно. Сержант замахал рукой, увидев что-то и давая тем самым понять рядовому, чтобы тот притормозил и не подходил близко. Одновременно он обернулся, как бы уступая мне дорогу. Я не видел, что находится впереди – мне мешала спина сержанта. Но когда он отошел, мне стал виден стоящий часовой, держащий в безвольно повисшей руке АК. Он был бледен и смотрел перед собой ничего не выражающим взглядом, с побелевшими белками глаз. Молодой стриженый пацан, так и не понявший, что он наделал и как испортил всю свою дальнейшую жизнь, смотрел на наше приближение, но ничего не менялось на его лице. Рядом с ним, точнее у его ног, лежало тело проверяющего сержанта. При виде нас часовой ровным, лишенным всяких интонаций, мальчишеским срывающимся голосом сказал, ни к кому не обращаясь:
– Вот. … Это я – убил… Я…
Рядовой тревожной группы вдруг согнулся и начал блевать прямо перед собой. Побледневший сержант, схватил его за локоть и оттащил в сторонку.
Труп выглядел устрашающе. Вместо головы было сплошное месиво из костей и мозгов. Из изуродованного обрубка шеи тонкой слабеющей струйкой, пульсируя, сочилась кровь. Но самым нелепым, неестественным, почему-то выглядела обезображенная культя правой руки. По-видимому, сержант инстинктивно прикрыл лицо при выстрелах, и пулями ему снесло ладонь.
Часовой беззвучно стоял, не реагируя на нас, и смотрел остекленевшим взглядом на труп. Медленно я начал подходить к нему. Спокойным голосом, стараясь не накалять обстановку, я заговорил:
– Все хорошо, парень… Все нормально… Все хорошо… дай автомат… все нормально, дай автомат…
Я подошел к нему вплотную и, медленным движением забрав оружие, передал его сержанту. Как только автомат оказался у сержанта в руках, я резко рубанул часового под дых. Тот согнулся и присел на землю. Взгляд стал более осмысленным. И тут вдруг он обхватил руками голову и завыл. Удар, по-видимому, вернул его в реальность, и только сейчас он осознал, что наделал.
Одного солдата я приставил ко все еще воющему часовому. Приехала машина забрать труп. Стал накрапывать мелкий холодный дождь. Трое солдат уже подходили к бетонированной «тропе наряда» с ведрами воды набранной из Енисея, для того, чтобы смыть кровь с бетонки. Капли дождя стали крупнее, и по бетону медленно тягуче стали растекаться ярко алые ручейки. Труп уже забрали в машину, и «Газик» маскировочного цвета, натужно урча, отъехал от КПП. Успокоившийся часовой понуро брел в сопровождении охраны в сторону караула. Трое солдат уже почти смыли кровь с бетона, и спустя двадцать минут на шестом посту все снова было тихо. Енисей все так же равнодушно катил свои серо-стальные холодные воды под вечно пасмурным моросящим небом.
Солдата, убившего часового, судили. Точную причину его поступка я так и не узнал, да особенно этим и не интересовался. Говорили, что он прикончил сержанта, выпустив ему в голову длинную автоматную очередь, когда тот спал. Сержант был дембелем, и регулярно доводил салагу. Впрочем, такие взаимоотношения в армии встречаются сплошь да рядом, вот только финал их обычно бывает не таким кровавым…
На следующий день меня вызвали к начальству на доклад по этому случаю. Я, собираясь доложить о произошедшем ЧП, стоял перед командиром роты капитаном Стасовым в военной форме, внутренне готовый к очередной дежурной выволочке. Стасов слыл мужиком хоть и крутым, но справедливым. И единственное, что могло сделать его неуправляемым, – регулярные запои, которые тщательно покрывал его закадычный друг, дежурный заместитель коменданта объекта майор Лемешев. Кстати, это был тот самый майор, которого я встретил в свою первую, «экскурсионную» поездку у КПП и который, разоравшись, не дал нам с «фашистом» доиграть ту глупую мальчишескую игру с прикуриванием.
Плотная фигура Стасова и грубые черты его лица дополняли образ служаки, который потом, кровью и долгими годами тяжелой службы добивался того, что имел на сегодняшний день.
Капитаном Стасов стал по злой иронии судьбы. Бывший подполковник, он был разжалован до капитана из-за своих запоев во время несения боевого дежурства и за неуважительное отношение к высшему командному составу. До этого Стасов занимал высокую должность зам. командира полка по полит. части, но после всех его злоключений был понижен в должности до командира роты.
Когда у Стасова начинался запой, на вышках караулов все приходило в движение. Раз в месяц совершенно трезвый Стасов, заступая начальником караула, начинал поглощать неимоверное количество браги, которая хранилась вдали от глаз начальства, на чердаке караульного помещения. В тот же вечер все караульные и часовые, зная, как несет свое «боевое дежурство» капитан, старались редко попадаться ему на глаза, а если уж такое случалось, то моментально выполняли все его приказания.
В это время часовые КПП прятались подальше за укрытия, так как Стасов ночью выходил «на охоту». Охотничьи инстинкты капитана проявлялись весьма своеобразно – будучи когда – то снайпером он, пьяный вдрызг, поднимался на ближайшую сопку и начинал палить по тускло мерцающим фонарям КПП из «калашникова». Даже в таком состоянии и из такого оружия Стасов умудрялся попадать в цель.
Утром, проклинающий на чем свет стоит своего кореша, Лемешев угрюмо доставал заранее припасенные лампочки, раздавал часовым, чтобы те вкрутили их на место, и никто из вышестоящего начальства случайно не заметил того, что натворил его друг. Потом он шел домой к Стасову, который каялся, клялся и божился, что больше капли в рот не возьмет. Вот такой был капитан Стасов, которого ласково и уважительно называли в солдатской среде «батей».
– Ну что, капитан, не углядел. Сидишь себе в караулке, чаи попиваешь, а у тебя под носом друг друга убивают! – «Батя» тяжелым взглядом смотрел на меня, ожидая реакции на сказанное.
– Виноват, товарищ капитан! Но при первом же предупреждении оператора «тревожная группа» вместе со мной вышла на периметр…
– А мне насрать – при первом или при втором! Превратили армию в дерьмо на палочке! Да за такое в наше время имели, как худых свиней! … – орал в сердцах «батя», а у меня отлегло от сердца. Если Стасов перешел на отвлеченные темы дисциплины и «ихних дней», это означало, что я вызван для проформы.
Я стоял и слушал отборнейший мат на тему зеленых салаг и их поведения.
– Ладно, капитан, хрен с ним, со всем этим – просто пацана жалко, ведь так и не понял, что натворил, салага херов. – Стасов устало взглянул на меня. – Сейчас придет старший лейтенант. Вместе с ним проведешь разъяснительную работу среди служащих. Кропиленко! Лебедя сюда!
Дверь открылась, и в кабинет к Стасову вошел мой знакомый Константин.
– Знакомьтесь! Капитан Степан Карташов, – Стасов церемонно указал рукой на меня, потом кивнул в сторону Кости, – Лейтенант Лебедь. Доложите о результатах работы лично мне. Свободны. … Оба!
Мы переглянулись с Костей, отдали честь Стасову и вышли из кабинета. На следующий день «батя» ушел в очередной запой…
Есть люди, которые как бы «прошивают» собой твою жизнь. Их можешь долго не видеть. О них можешь долго не слышать. Но вдруг они появляются в твоей жизни. Появляются ненавязчиво, как будто случайно. Проводят с тобой какое-то время и снова исчезают. И у тебя не возникает, как бывает часто в других случаях, вопроса – «почему их так долго нет?». Потом, а может и никогда, ты понимаешь, что на самом деле они делают на твоей жизни очередной стежок собою. И тогда ты начинаешь ожидать их появления, но при этом удивляешься, если они появляются чаще обычного. Я их называю «люди-стежки».
Таким «человеком-стежком» был для меня Костя Лебедь. Я всегда хорошо к нему относился. Он не был со мной особо откровенен, да и я тоже не открывал ему душу, но мы симпатизировали друг другу.
– Да ладно тебе ломаться. Впервой что ли? Пройдем до «Яра». Там как раз палатка «24 часа». Я сигареты куплю – и обратно. Подышим чистым воздухом – на улице тишина. Только оденься потеплее, а то опять температура поднимется.
Ольга без лишних слов повернулась к гардеробу. Я благодарно посмотрел ей в след, и начал натягивать на ноги ботинки…
На следующий день я позвонил Геннадию Дмитриевичу и договорился с ним встретиться. Встреча должна была состояться вечером того же дня, и я, наспех закончив свои дела в редакции, в шесть уже сидел за чашкой чая у старика. Выглядел он еще хуже, чем вчера – какой-то бледный, с нездоровым лихорадочным румянцем на щеках.
– Геннадий Дмитриевич, насчет того, что вы дали мне вчера прочитать… – я как-то мялся, не зная, как начать разговор. Но про себя, по дороге сюда твердо решил без церемоний выведать у старика все насчет происхождения рукописи. – И есть у меня к вам вопросы.
– Да уж. Предполагаю, что найдутся – усмехнулся Геннадий Дмитриевич. – Настолько предполагаю, что уже даже почти пожалел, что отдал тебе эти бумаги.
– Поздно, Геннадий Дмитриевич. Поздно. Дело сделано. – Вяло отшутился я. – Так вот, откуда у вас этот сверток? Как он к вам попал? Первый вопрос…
– Андрей, давай так… – перебил меня старик, – я понимаю, что у тебя должны были возникнуть вопросы, и понимаю, что если уж я добровольно и собственноручно передал тебе этот сверток, то должен ответить тебе на кое-какие из них. Но пойми и ты меня, старика. Мне трудно объяснить все подряд не столько из-за нежелания этого делать, сколько из-за состояния здоровья.
Только теперь я заметил, с каким трудом ему удается разговаривать. Почти после каждого произнесенного слова он тяжело переводил дыхание.
– У меня рак поджелудочной железы с метастазами в печень и, как я понимаю, жить мне осталось недолго. Это я узнал с месяц назад – долго убеждал врача сказать, что происходит. Если бы недавнее наше знакомство с ним, он бы не сказал ни за что. Это уж точно… – старик грустно улыбнулся каким-то своим воспоминаниям.
– Извините… Геннадий Дмитриевич, что же вы мне не сказали?… Соболезную. Может, я не вовремя? – от неожиданности я начал бормотать всякую чушь и даже привстал, намереваясь уйти.
– Да садись ты, садись! Расслабься… – махнул он рукой. – Я это все к тому, что отвечать буду медленно и недолго. Остальное додумаешь сам – умный ведь!.. Так вот, откуда это у меня спрашиваешь? Досталось, вроде как, по наследству, – усмехнулся Геннадий Дмитриевич. – Я тебе не лгал, когда сказал, что имел дело с бумажками да папками… Я был какое-то время начальником того учебного комплекса, где закончил свои мемуары капитан Карташов.
Геннадий Дмитриевич сделал глоток минералки, слегка усмехнулся и продолжал:
– Понимаешь, Андрей, для него это было что-то вроде подведением итогов своей жизни. Сливом для эмоций. Выпусканием паров, что ли…
Я забыл про чай, про болезнь старика. Мне уже расхотелось домой. Журналистский азарт, а впрочем, и элементарное любопытство взяло вверх надо мной.
– А как он, Геннадий Дмитриевич, все это свое творчество хранил в тайне? Как его не засекли хотя бы за письмом? Ведь, как я понимаю, условия жизни у него были не санаторные, правильно? – почему-то я перешел на шепот.
– Правильно, Андрюша. – Взгляд у старика стал чуть ли не озорной. – Я знал, что он пишет. Это я ему давал бумагу и ручку. Он меня попросил об этом.
– Тогда я ничего не понимаю. Зачем вам-то это нужно было? Для чего? Вам-то, какой был резон подставлять себя? Он-то смертник. – Я недоуменно посмотрел на старика – Ему все равно, но вам-то было что терять! В конце концов, учитывая степень его диверсионной подготовки, эту ручку он мог использовать, как оружие. А если бы заложил он вас? Или узнал бы кто? …
Старик усмехнулся:
– Вон как заговорил! Прямо заправский разведчик… А это был уже мой личный слив, Андрюша. Наверно, это трудно объяснить тебе сегодня, но меня наша с ним связь даже как-то… тонизировала что ли. От конторы невозможно было утаить ничего. А я вот, хотел хоть это – да утаить! Понимаю, звучит странно, но объяснил, как смог. А насчет того, что заложил бы меня Карташов, или ручку использовал бы не для тех целей – не думаю. Опустошенный он был весь, какой-то вывернутый. Ему было все безразлично. Только во время тренировочных боев вроде как оживал. За это его в «учебке» очень ценили и побаивались, – Геннадий Дмитриевич глотнул минералки. – После того случая с арабом его долго не сцепляли с иностранцами, ждали пока ослабнет. Хороший был боец…
Старик откинулся в кресле и задумчиво опустил голову. Я лихорадочно искал самые главные вопросы из миллионов, роящихся в голове.
– А почему вы? … Почему он выбрал вас? … Откуда он знал, что может обратиться к вам с этой просьбой насчет дневника, и вы ему не откажете?
Геннадий Дмитриевич заглянул внимательно мне в глаза и прежде чем ответить, почему-то выпрямился в кресле:
– Да потому что он был знаком со мной. Потому что я сам зашел к нему в камеру, когда узнал, кто сидит там. И потому что, Андрюша, я и есть… – тут старик чуть остановился, а я замер в ожидании. – Я и есть, – повторил он, – тот самый Осилов, про которого писал Карташев.
От неожиданности я потерял дар речи. По-видимому, эмоциональное напряжение дорого далось старику, и одышка усилилась. Он хрипло дышал и уже был не бледным, а каким-то синюшным. Придя в себя, я поспешно налил ему минералки и пододвинул стакан. Сам же лихорадочно достал из пачки сигарету, прикурил ее, глубоко затянулся и с шумом выдохнул дым. Затянулся еще и только тогда посмотрел на старика.
Тому уже, вроде бы, чуть полегчало. Он горько усмехнулся, легонько, как бы с опаской, откашлялся:
– Да, Андрюша, я и есть тот самый полковник Осилов. Ты, наверное, спросишь, почему у меня другая фамилия? А это фамилия жены. Я поменял свою на всякий случай, да и чтобы лишний раз не вспоминать ту свою жизнь… Контора тоже, в принципе, не возражала.
Старик прижал платок ко рту и согнулся в резком приступе сухого надсадного кашля. Резко побледнел, на его лбу выступили капли холодного пота, четче выделились темные круги под глазами. Когда он отнял платок ото рта, на платке появились пятна крови. Я быстро погасил сигарету. Надо было закругляться, состояние старика ухудшалось на глазах, а столько вопросов хотелось еще задать. Наконец он немного пришел в себя:
– Геннадий Дмитриевич, а почему в Лондон с этим чемоданом? Я понимаю: «дипломатическая неприкосновенность», но это же была бомба! С таким грузом – и так рисковать! И зачем, если рядом были дружественные страны третьего мира, через которые этот чемоданчик без проблем и головной боли можно было бы доставить в Союз? В чем был смысл этой рискованной поездки в Лондон? Точнее, транспортировки такого груза через Лондон в Москву.
Геннадий Дмитриевич пристально посмотрел мне в глаза и спокойно произнес:
– А груз и поехал в Москву. Он был отправлен, как только они передали его Летягину во Вьетнаме. – Старик усмехнулся. – Чемоданчик, который передали мне в Лондоне, был бутафорией, обычной «пустышкой»! Я никогда не видел того груза, о котором пишет Карташев.
От неожиданности я с шумом, чуть не поперхнувшись, выдохнул сигаретный дым и уже открыл было рот, чтобы задать встречный вопрос. Но старик опередил меня:
– Ко мне в Лондон они были отправлены с целью проверки на «вшивость». И Карташев поначалу, вроде бы, эту проверку прошел. – Старик отпил воды и продолжал. – Я понимаю, ты спросишь, а почему в Лондон, ведь эту проверку можно было бы организовать и в Москве? В принципе, можно было бы, но конторе нужна полная изоляция сотрудников от привычной среды, и изоляция не принудительная, а, как бы это сказать, по бытовым причинам – вроде как, по работе. Вот и отправили их ко мне.
Я понимал, что дальше пытать старика бесчеловечно, но мне нужно было задать ему хотя бы последний, самый главный вопрос, мучивший меня:
– Геннадий Дмитриевич, – почему-то тихо начал я. – А что случилось с Карташовым дальше? Как эта рукопись оказалась в конце концов у вас? И почему вы решили только сейчас передать ее мне и рассказать обо всем этом? – я не сдержался и вместо одного, получилась куча вопросов. – Извините, Геннадий Дмитриевич, но мне это нужно знать. Ответьте – и я уйду. Вы уж извините меня, что мучаю вас так…
Старик понимающе кивнул головой и снова глотнул минералки. Мои пальцы автоматически вытянули сигарету из пачки, но, вспомнив, как старику стало плохо, я поспешно убрал ее обратно.
– Понимаешь, Андрей, я просматривал свои документы, наткнулся на этот дневник и вспомнил о тебе. Что ты со всем этим сделаешь, я ориентировочно представляю, но меня это мало тревожит. Оттуда я, естественно, убрал некоторые страницы, а тем, что у тебя имеется сейчас, никого особо не удивишь. Единственное мое условие: если решишь это публиковать, то только после моей смерти. Проблемы с конторой меня не тревожат. Что они мне могут уже сделать? Просто хочется спокойно прожить свои последние дни. Судя по всему, как видишь, осталась самая малость – он невесело усмехнулся и выжидающе затих.
Я заерзал в кресле:
– А что случилось с Карташовым, Геннадий Дмитриевич? Простите, но это мне важно знать, да и интересно? …
Старик сидел, откинувшись в кресле. Не глядя на меня, он ответил:
– То же, что и с другими. Когда он окончательно ослаб, я зашел к нему, и он передал мне бумаги… Чудес на свете, Андрюша, не бывает. Карташов знал, что с ним будет… «Последняя фаза боя», она у всех «кукол» одна… Ты уж извини – устал я очень…
Через неделю Геннадий Дмитриевич скончался в Онкоцентре на Каширке от рака поджелудочной железы с множественными метастазами.
Хоронили его на Домодевском кладбище рядом с женой. Людей на похоронах было немного – четверо пожилых стариков да мы с Ольгой. С неба падал редкий снег, и морозный воздух пощипывал нос при каждом вдохе.
Вдруг я обратил внимание на одиозную группу: трое высоких мужчин в дорогих пальто шли, не спеша, по проходу между могилами в нашем направлении.
Посередине и чуть впереди шагал пожилой, но хорошо сохранившийся мужчина. Высокий лоб, серые, стального отлива, глаза, седые без залысин волосы. Человек этот выглядел бы красивым, если бы не глубокий шрам от правого уха к подбородку, обезображивающий правую половину лица. Мужчина шел пружинистой и одновременно расслабленной походкой, властно и безразлично разглядывая нашу немногочисленную группу. По бокам и чуть позади него двигались двое накачанных рослых парней, равнодушно смотревших по сторонам. И пока группа подходила к нам, я, вглядываясь в лицо этого человека, мучительно пытался понять, почему оно меня так заинтересовало. Я всматривался в это лицо, в этого человека – и пытался что-то вспомнить. Что-то очень знакомое.
Группа подошла к нам и встала несколько поодаль от остальных. Некоторые из скорбящих узнали вновь пришедшего и подобострастно поздоровались с ним. Тот сдержанно кивнул в ответ и застыл, глядя куда-то вперед. Двое молодых людей почтительно отошли от своего хозяина и теперь стояли рядом друг с другом, молча и разглядывая нас безразлично-пренебрежительным взглядом.
Я всматривался в этого человека и никак не мог отделаться от ощущения, что я где-то видел это лицо. Какие-то ассоциации мучительно роились у меня в голове, не складываясь в воспоминание. Я так упорно и, по-видимому, бестактно разглядывал его, что он стал бросать недоуменные взгляды в мою сторону, и я поспешно отвернулся.
Было ощущение забытого слова, которое вроде помнишь, которое вроде на языке, и ты уверен в том, что знаешь его и вот сейчас произнесешь – и не вспоминаешь! …
Что-то вертелось у меня в голове, но не оформлялось в конкретную мысль!
После окончания церемонии тройка так же безмолвно направилась к выходу. Я никак не находил себе места. Наконец, не выдержав, подошел к старику – одному из тех, которые подобострастно поздоровались с заинтересовавшим меня человеком. Тот, запахнув пальто, уже намеревался уходить. Я окликнул его:
– Простите, бога ради. Не подскажете мне, кто тот человек? – и я кивнул в сторону удаляющейся тройки. – Лицо очень знакомое, а вспомнить никак не могу. Вот и мучаюсь. Может, обознался. Узнаю, что ошибся – хоть успокоюсь… – я виновато улыбнулся.
Старик посмотрел на меня удивленно. Как-то по-птичьи наклонил голову, чуть подумал:
– Генерал-лейтенант ФСБ… Константин Сергеевич Лебедь, молодой человек. – С превосходством объявил он. Потом снисходительно, с высоты своих знаний, добавил, критически оглядев меня. – Вы, наверняка, обознались. Навряд ли вы могли с ним где-либо встретиться.
Я обомлел!
Мгновенно все встало на свои места!
Костя Лебедь – тот, кого заложил Карташов! …
Костя Лебедь – тот, кто подставил Карташова! …
Так он, значит, действительно проверял Карташова, как выразился Осилов, на «вшивость»!
Все учел Геннадий Дмитриевич, изымая из свертка лишние страницы. Не предусмотрел только то, что на его похороны придут одновременно Костя Лебедь и человек, которому он передал рукопись, из которой не изъял (случайно ли?) пару лишних слов с описанием внешности того человека.
А может, это была последняя игра старого чекиста, и ходы эти он предусмотрительно рассчитал заранее? …
Слепой случай, как часто бывает в жизни, все расставил по местам. Красивой истории о предательстве и раскаянии с искуплением не получилось. Получилась просто история о предательствах!
Старик, ответивший мне на вопрос, поправил старомодную каракулевую шапку на голове и продолжал смотреть на меня выжидающе и чопорно.
– Да, действительно. Обознался… – пробормотал я и отошел от старика. – Спасибо… Извините за беспокойство! – Старик покачал головой и степенно последовал за остальными.
Я ошарашено, как сомнамбула, двинулся вслед за выходящими людьми, лихорадочно размышляя и вставляя недостающие детали в открывшуюся картину. За мной поплелась недоумевающая Ольга.
Я автоматически следил взглядом за Константином Сергеевичем Лебедем, и тот, заметив это, раздраженно подошел к представительскому БМВ. Один из молодцев, мгновенно подметив изменение настроения у хозяина, услужливо распахнул перед ним дверь, и Костя Лебедь, бросив в последний раз на меня недовольно-настороженный взгляд, скрылся в уютном чреве лимузина. Машина, тяжело подминая под себя снег, медленно отъехала от тротуара и влилась в общий поток. Так Костя Лебедь, сам не подозревая об этом, через двадцать шесть лет сделал собой последний «стежок» на истории жизни капитана Степана Карташова.
Я стоял, как оглушенный, и смотрел вслед отъезжающему лимузину. Миллион вопросов роились в моей голове, но задать их было уже некому. Неужели старик сыграл со мной свою последнюю игру? … Неужели и у смертного одра Геннадий Дмитриевич лукавил, выдавая мне заведомо ложную информацию? …
Тогда зачем вообще выдавать ее мне? … Захотелось славы? Да на хрен ему слава посмертно! Не из того теста он был сделан, чтобы так мыслить. Тогда что же выходит? Вопросы! Вопросы! Они роились в голове и словно непослушные дети не давали сосредоточиться.
Мы с Ольгой уже подошли к машине и сели в нее. Я осторожно вырулил на дорогу и нажал на газ, пытаясь ездой отвлечься от досаждающих мыслей.
– Андрюша, а о чем ты в последний раз так долго говорил с Геннадием Дмитриевичем? Пришел весь бледный, долго сидел, курил, читал и перечитывал что-то?
Ольга, по-видимому, уже несколько раз повторяла свой вопрос, так как сейчас он сопровождался легким толчком в бок.
– А … Да так, малыш. Ни о чем особенном. Просто старику захотелось поболтать…
Дворники машины усиленно работали, счищая обильно сыплющийся с неба снег на ветровое стекло…
Прошел месяц после похорон Геннадия Дмитриевича, и я никак не мог решить, что делать с рукописью. То так, то эдак я расписывал сюжет. То думал сделать статью, то рассказ. Временами вспоминал встречу на кладбище, и меня пробирал страх. Я подумывал выбросить рукопись куда-нибудь и забыть о ней.
Наконец я решился. Поменял для интриги местами хронологию в рукописи, подправил кое-что, кое-где навел легкий литературный макияж. И изменил, от греха подальше, все имена и названия. И получился этот рассказ светлой (а может, темной?) памяти Геннадия Дмитриевича.
Андрей ХаригМосква, 1999 год.
Часть II
Крысиный Король
… этот метод был придуман в Средние века мореплавателями.
Крысы – источник множества бед на корабле. Это угроза заболевания чумой и потеря продуктов питания, и просто негативное психологическое воздействие.
Мореплаватели отлавливали десяток крыс и сажали их в закрытую решетками бочку. Не имея еды, крысы были вынуждены пожирать друг друга. Наконец в бочке оставалась только одна крыса, самая сильная и агрессивная, которая уже не могла питаться ничем другим, как только себе подобными. Это и был «крысиный король». «Крысиного короля» пускали в трюм, где он начинал методически уничтожать себе подобных. Причем уже не только для еды.
В нем вырабатывался инстинкт каннибала…
Лондон, 18.07.02
К вартира была обставлена удобно и со вкусом, что, в принципе, не являлось ничем особенным для респектабельного западного квартала Кенсингтона. Чувствовалось, что здесь живут люди с достатком, получившие хорошее образование. Пол гостиной, обставленной в постмодернистском стиле, с легким налетом hi-tech минимализма, устилал светло-бежевый ковер с коротким ворсом, и если бы не туфли на каучуковой подошве, он должен был бы, приятно согревать босые ноги. На стенах висели картины художников английской школы: два Констебля, один Морленд, один Гейнсборо и на редкость хороший Капли Филдинг – без сомнения подлинники. Большое витражное окно смотрело на сонную мощенную Кенсигтон-Хай-стрит, которую обрамляли с двух сторон типично лондонские вязы. Стоящий рядом с окном большой дубовый письменный стол, хоть и не вписывался в стиль комнаты, но и странным образом не портил общий вид.
Мужчина внимательно осмотрел стол, аккуратно убрал руку, свисающую со столешницы и мешающую открыть ящик стола, выдвинул его, достал оттуда все документы, потом скопировал жесткий диск компьютера на свой, переносной. После этого достал флакончик с жидкостью и аккуратно залил все платы процессора в компьютере. Едкая жидкость, пузырясь с шипением, начала растворять содержимое процессора. Мужчина поморщился от вони, которая распространилась по комнате. Капля жидкости попала на босую ногу человека, сидящего в кресле перед столом, и начала разъедать кожу, но тот не шелохнулся: ему было уже все равно…
Последний раз оглядев комнату, мужчина сложил документы с жестким диском в кейс, вышел из квартиры, бесшумно прикрыл за собой дверь и, выйдя во двор, не спеша, пересек его; потом прошел по мощеной улице в сторону кафе напротив, сел за свободный столик, заказал «кофе по-восточному» с ледяной водой, развернул «Индепендент» и начал читать. Через большое витражное стекло уютного кафе прекрасно просматривался вход в здание. Ночью он вывел из строя камеры наблюдения всего дома, и по всем расчетам, техническая служба, обслуживающая здание, должна была скоро прийти, чтобы исправить поломку. Он привык во всем быть убежденным на все сто, поэтому решил дождаться прихода специалистов по видеонаблюдению. Минут через тридцать подъехала служебная машина с опознавательными знаками технической службы. Водитель вышел, достал чемоданчик и неспешно направился к подъезду…
Теперь можно было уходить. Допив кофе и расплатившись с официантом, мужчина направился к выходу. Выйдя на улицу, прошел пешком один квартал, до Холланд-парка, сел в припаркованный серый «мини-купер» и аккуратно выехал на дорогу. На Кенсигтон-Хай-стрит машин заметно прибавилось, и движение замедлилось до катастрофических масштабов. Доехав до Кенсингтонского вокзала, он нанял камеру хранения, опустил туда кейс, набрал код, не спеша, вышел из здания и сел в автомобиль. Затем достал сотовый телефон и набрал единственный сохраненный в нем номер. После второго зуммера на том конце ответили. Мужчина произнес:
– Все готово, – и отключил телефон.
Потом достал «айпод», связался по Интернету с банком, проверил свой лицевой счет, удостоверившись, что на него только что осела шестизначная сумма, снова включил сотовый телефон и отправил по нему сообщение на тот же номер с названием вокзала, номером ячейки и кодом доступа. Затем, аккуратно разобрав телефон, выкинул его части в урну и сточную канаву.
Начал накрапывать мелкий редкий дождь, и движение на Ледбари стрит, куда свернул мужчина, совсем застопорилось. Через двадцать минут прозвучал зуммер на маленьком брелоке, валявшемся на сиденье рядом – значит, сейф открыли. Мужчина достал батарейку из брелока, выбросил его в окно и свернул в сторону Хамерсмита. Наступило время обеда, а на Кинг-стрит был небольшой польский ресторан с хорошей кухней…
«Сити А. М.» (вечерний экстренный выпуск) 18.07.02 «Сегодня утром был убит брат мэра Лондона Кроули Джейсон. Полиция не делает никаких комментариев по поводу этого сенсационного убийства! Подробности происшедшего редакции пришлось выяснять самой. По нашим источникам, Кроули Джейсон находился дома один и завтра должен был выехать в Йоркшир, в свою загородную резиденцию, где собирался провести месяц в кругу семьи. По неофициальным данным, за неделю до происшествия он обращался в агентство Пинкертона с целью установки дополнительных замков на двери своего дома на Кенсигтон-Хай-стрит и резиденции в Йоркшире. Единственное заявление с «Бейкер-стрит», которое пока что сделал шеф полиции Ральф Маккормик, гласит: «На расследование убийства брошены лучшие силы страны, и будет сделано все возможное, для того, чтобы виновные были выявлены!». Ну что ж, будем ждать дальнейшего развития событий…»
Pulsuz fraqment bitdi.