Kitabı oxu: «Я сделал выбор, который сделали за меня»

Я СДЕЛАЛ ВЫБОР, КОТОРЫЙ СДЕЛАЛИ ЗА МЕНЯ

«Несчастье начинается там, где кто-то другой получает право объяснять тебе, что такое счастье». Автор

Глава 1. Человек, который думает сам

Задайте себе один вопрос, прежде чем читать дальше: сколько из ваших устоявшихся мнений - действительно ваши?

Не те, что вы произносите вслух, а те, которые вы искренне считаете результатом собственного, независимого размышления - о политике, о соседях, о том, кому верить, а кому нет.

Если вы на секунду замешкались с ответом - хорошо. Это значит, что где-то внутри вас ещё жив тот самый механизм, о котором эта книга. Если же ответ пришёл мгновенно, уверенно, без малейшей заминки - есть повод для куда более тревожного вопроса, и ему так же посвящена вся эта книга.

Здесь нет попытки вас в чём-то уличить. Скорее наоборот: то, что происходит с человеческим мнением, происходит почти со всеми, почти всегда, и происходит настолько незаметно, что сам процесс невозможно поймать за руку изнутри собственной головы.

Поймать его можно только со стороны - на чужом примере, в чужой истории, где видно то, чего никогда не разглядеть в себе самом, пока событие происходит. Именно поэтому эта книга - не сборник советов и не список правил. Это набор зеркал, в которые стоит посмотреть по очереди, прежде чем решить, что отражение вас не касается.

Начнём с истории одного лондонского книготорговца, потому что она объясняет разницу между этими двумя ответами лучше любого учебника психологии.

Что в ней особенного – спросите Вы?

На первый взгляд - ничего: обычный человек в обычной толпе. Именно поэтому эта история и стоит того, чтобы её рассказать первой. Если бы речь шла о гении, о провидце, о человеке с редким даром, вывод из неё был бы бесполезен для всех остальных - «ну, ему просто повезло родиться особенным». Сейчас мы и поговорим об этом.

Лето 1720 года, Лондон. Весь город охвачен одним и тем же чувством - жадным, лихорадочным, заразительным. Акции Компании Южных морей выросли за несколько месяцев в десять раз, и на Ломбард-стрит, улице, где веками заключались самые трезвые сделки королевства, происходит нечто, чему современники ещё не придумали название. Служанки берут ссуды и займы, многие знатные дамы закладывают фамильные драгоценности, чтобы купить хоть одну акцию. Герцоги стоят в очереди рядом с лавочниками. Даже сэр Исаак Ньютон сначала выгодно продал акции, но, видя, как богатеют его менее искушенные знакомые, поддался этому «социальному доказательству» и выкупил их обратно на самом пике. Разговоры на улицах, в тавернах, в церковных притворах об одном и том же: у кого сколько акций и на сколько они выросли за ночь. Молчать об этом - почти неприлично, будто вы не в курсе главной новости десятилетия.

И вот в этой толпе стоит человек, о котором никто бы сегодня не вспомнил, если бы не одна деталь. Зовут его Томас Гай. Он торгует Библиями - начинал с того, что продавал их морякам в порту. И в тот момент, когда весь Лондон охвачен одним и тем же восторгом, он делает то, чего не делает почти никто вокруг: останавливается.

Он, как и все смотрит на растущий график и задаёт себе вопрос, который в эту секунду не задаёт себе, кажется, весь город: а что вообще производит эта компания?

Ответ его ошарашил – ничего! Компания Южных морей не производила почти ничего. Формально она владела правом торговать с испанскими колониями Южной Америки - правом, из-за войны с Испанией практически бесполезным. Всё остальное держалось на одном на вере тысяч людей, информации о несметных сокровищах инков, о том, что цена будет расти, потому что она уже растёт.

Задав себе вопрос и получив ответ - Гай продаёт свои акции. Как потом выяснилось, на самом пике Через несколько месяцев пузырь лопнет, и десятки состояний обнулятся за одну неделю. Ньютон теряет сумму £20 000, эквивалентную состоянию нынешнего мультимиллионера. Ему препиывают фразу, которую будут повторять экономисты следующих трёх столетий:

«Я могу рассчитать движение небесных тел, но не безумие толпы»

А книготорговец Томас Гай, выручив деньги от продажи акций, потратил их на постройку больницы для бедных на южном берегу Темзы. Она стоит там и сегодня - Guy's Hospital, одна из крупнейших клиник Лондона.

Вот в чём вопрос, ради которого стоило рассказать эту историю: что именно позволило Гаю остановиться там, где остановился он один из тысяч?

Ответ лежит на поверхности –

Не ум - среди обманутых вкладчиков хватало людей не глупее его. Не смелость в романтическом смысле слова. Всё, что у него было, - это способность на долю секунды разорвать привычную цепочку «увидел - импульс - реакция» и втиснуть туда один вопрос: а точно ли то, что вижу, есть так на самом деле?

Психологи двадцатого века назовут это «когнитивной паузой». Но задолго до томографов это же явление, только другими словами, опишет французский врач Гюстав Лебон, объехавший половину мира, прежде чем засесть за изучение куда более тревожной темы, чем анатомия тела, - анатомии коллективного разума.

«У индивидуального сознания есть встроенный природой тормоз. Убери его у одного человека из тысячи - и он останется просто чудаком. Убери его синхронно у всей тысячи разом - и на площади появится не тысяча людей, а нечто новое, чему прежде не было названия: не арифметика голов, а химическая реакция, в которой участники теряют собственные свойства, как теряет их водород, соединяясь с кислородом».

- напишет он.

Стоит остановиться на этом сравнении чуть дольше, потому что в нём заключена вся суть последующих глав. Химическая реакция в толпе необратима, если ты остаешься в ней, ибо невозможно наполовину раствориться в общем восторге, и при этом сохранить ясность рассудка «на всякий случай».

Пауза для оценки у Вас либо есть, либо её нет; третьего состояния психика в момент коллективного возбуждения не предусматривает.

Именно с этой паузой - с тем, как гаснет тормоз, - и разбирается вся оставшаяся часть этой книги..

Вы вправе спросить: разве способность на паузу - не редкий дар избранных, вроде абсолютного слуха? Тогда какой смысл писать об этом книгу для обычных людей?

Хороший вопрос - и ответ на него куда менее романтичен, чем хотелось бы. Способность держать паузу не требует особого ума или характера. Она держится на одной скучной, механической детали - в момент общего движения человека случайно, интуитивно или не случайно обращает свое внимание, допустим только на один личный, но неудобный факт, который просто физически не помещается в общую картину видения толпы.

У Гая - это были цифры, которые ничем не обеспечивались. И иногда этот же самый механизм срабатывает совсем в других декорациях, доказывая: пауза - не привилегия финансистов.

Гамбург, верфь «Блом унд Фосс», 13 июня 1936 года. На воду спускают учебный парусник, событие снимают для кинохроники - на пирсе тысячи рабочих верфи, и камера сверху фиксирует море вскинутых рук: единый, безупречный, механический жест приветствия, отточенный годами митингов и парадов. Люди пришли на работу как обычно, ничего не подозревая о том, что через несколько минут окажутся частью кадра, который переживёт их всех. И в этом море рук - одна пара сложена на груди.

Это - человек традиционно идентифицируемый как Август Ландмессер. Рабочий верфи, не диссидент, не политик. За два года до этого он вступил в нацистскую партию - и был исключён из неё за женитьбу на еврейке. У него нет манифеста и нет речи. Есть один жест - точнее, отсутствие жеста, случайно попавшее в кадр, потому что фотограф в этот момент снимал не его, а общий план толпы.

Что удерживает его руки внизу, пока тысячи рук взлетают вверх?

Тот же механизм, что сработал у книготорговца двумя веками раньше. У всех остальных на пирсе пауза схлопнулась мгновенно - раздумывать в толпе, где раздумывают все вокруг, попросту не с кем. У одного человека она не схлопнулась - потому что у него была жена, которую эта толпа официально объявила врагом, и этой одной детали личной биографии хватило, чтобы удержать тормоз, когда его отпустили все соседи по пирсу.

Счастливого конца здесь не будет - и сказать об этом нужно честно, без утешительных прикрас: способность остаться собой в толпе не гарантирует благополучного финала, а часто, наоборот, обходится дороже, чем растворение в общем движении.

История Ландмессера закончится годами лагерей и гибелью жены в концлагере. Но сам кадр - один из самых узнаваемых документов двадцатого века. Этот кадр уцелел именно потому, что зафиксировал редчайшее физическое доказательство того, о чём Г. Лебон писал абстрактно:

в толпе индивидуальные психологические особенности человека частично отступают, а возникает коллективная душа/психология толпы, которая определяет поведение её участников.

Индивидуальное сознание существует отдельно от коллективного, и иногда его действительно можно увидеть невооружённым глазом - по одной паре рук, не поднятых вместе со всеми.

Тогда логичный следующий вопрос: если тормоз настолько хрупкий, что миллионы людей теряют его синхронно от одного жеста дирижёра или одного графика на бирже, - что вообще заставляет его держаться хотя бы у одного человека из тысячи? Может быть, дело в силе воли, в характере, в чём-то, чему можно научиться намеренно?

Ответ разочарует всех, кто ищет рецепт героизма. Тормоз держится не благодаря особому уму и не благодаря воле в романтическом смысле. Ландмессер не был философом. Гай не был экономистом. Тормоз у обоих сработал по одной и той же прозаичной причине: в момент общего движения у каждого случайно оказался личный, узкий, почти бытовой факт, который просто не помещался в общую картину.

Заметьте: ни один из них не готовился к своему моменту заранее. Гай, вначале купив акции как и все, не изучал специально финансовую отчётность Компании Южных морей. Он держал акции неделями, и вопрос пришёл к нему внезапно и спонтанно, как приходит к любому человеку случайная мысль посреди рутинного дня.

Ландмессер не репетировал свой жест перед зеркалом - руки остались опущенными потому, что подниматься было буквально не для кого: единственный человек, ради которого стоило бы демонстрировать лояльность толпе, эта же толпа официально вычеркнула из числа достойных уважения

И в этом, пожалуй, кроется первое практическое наблюдение книги: пауза редко приходит по расписанию и требованию. Она приходит тогда, когда в жизни человека уже есть хотя бы одна деталь, не сходящаяся с общим хором, - а откуда берётся эта деталь и можно ли её вырастить в себе заранее, мы ещё вернёмся к этому вопросу не раз.

Спросите себя прямо сейчас: есть ли у вас сегодня хотя бы одна такая деталь - маленький, неудобный факт, который не укладывается в то, во что верят все вокруг вас?

Если ответ «да», поздравляю: у вас уже есть тот самый черновой материал, из которого построена вся книга. Если ответ «нет» - не спешите расстраиваться. Именно об этом пойдёт речь дальше: откуда берутся подобные детали и почему их так методично устраняют задолго до того, как они успевают пригодиться.

Если снять с этого всю романтику, то индивидуальное мышление - это не подвиг, и не добродетель. Это техническая помеха, песчинка в шестерне, не позволяющая ей провернуться заодно со всеми остальными. И задача любой среды - семьи, компании друзей, редакции газеты, ленты новостей - состоит именно в том, чтобы методично вымывать из человека подобные песчинки задолго до того, как ему вообще подвернётся случай оказаться в толпе на площади.

Хорошо, но одно дело - знать все эти сигналы теоретически, и совсем другое - суметь ими воспользоваться в реальный момент, когда вокруг уже все кричат в один голос.

Справедливое возражение - и наука тут неожиданно на вашей стороне. Психолог Соломон Аш ставил простой эксперимент: показывал группе людей линию и просил назвать, какая из трёх других линий ей равна. Когда все подставные участники группы, сговорившись заранее, единогласно называли явно неверный ответ, настоящий испытуемый в трёх случаях из четырёх хотя бы раз соглашался с очевидной ложью - просто потому, что не хотел остаться в одиночестве против всех.

Но в одной модификации эксперимента Аш добавил в группу подставных лишь одного человека, назвавшего верный ответ, - и конформность испытуемых обрушилась почти на три четверти. Достаточно было одного, притом совершенно постороннего голоса, чтобы человек снова начал доверять собственным глазам.

И последний вопрос, который стоит задать себе прямо сейчас, не дожидаясь следующей страницы: Значит, чтобы перестать быть пешкой в игре элит, достаточно найти хотя бы одного союзника, готового усомниться вслух вместе с вами?

Отчасти да. Но если такого союзника рядом не окажется, эксперимент Аша учит и более неудобной вещи: этим единственным голосом иногда приходится становиться самому - не потому что вы уверены в собственной правоте больше остальных, а просто потому, что кто-то должен произнести вслух вопрос, который толпа предпочитает проглатывать молча. И, что важно, тем самым вы создаёте ту же самую спасительную трещину для кого-то ещё, кто без вашего голоса так и не решился бы усомниться сам.

Человек, который думает сам, ещё не потерян в этой истории. Но он уже не один - а следующий шаг в этом сюжете начинается не на площади, куда ещё нужно физически попасть. Он начинается куда тише и куда ближе, там, где вы меньше всего ожидаете подвоха: с разговора с человеком, которому вы доверяете больше, чем самому себе.

Глава 2. Зачем человеку среда

Прежде чем идти дальше, позвольте задать вопрос, который вы, возможно, уже задавали себе сами, только не в этих словах: почему так трудно оставаться при своём мнении, или настаивать на нем, если рядом с вами никто его не разделяет?

Это происходит не потому, что вы недостаточно умны, либо не находите аргументов. И не потому, что вы недостаточно смелы, или скромны. Причина этого гораздо глубже, и куда старше любого из нас - она вписана в человека ещё до того, как он научился спорить, задолго до того, как у него вообще появилось первое мнение, которое можно было бы отстаивать. И чтобы её увидеть, лучше всего посмотреть на то, что происходит с человеком, у которого этой причины - среды - не было вовсе.

Мы уже познакомились в первой главе с героем, способным на паузу. Пришло время познакомиться с тем, что стоит за спиной у каждого, кто на эту паузу не способен, - и выяснить, что именно превращает человека в существо, готовое скорее отказаться от собственных глаз, чем остаться в стороне от группы.

Возможно Вы спросите – разве одиночество - это не свобода от чужого влияния? Разве не в тишине, вдали от толпы, рождается самое честное, самое своё мнение?

Хороший вопрос. Именно тот, с которого стоит начать эту главу книги. Мы поговорим о том, как интуитивный ответ окажется прямо противоположным тому, что подсказывает здравый смысл.

Нюрнберг, Троицын день, 1828 год. На тихой площади в тени городской ратуши прохожие замечают юношу лет шестнадцати. Он стоит неподвижно, странно расставив ноги, будто впервые в жизни пробует стоять без опоры. В руках - письмо без подписи.

На вопросы он отвечает одной и той же заученной фразой, снова и снова, словно испорченная пластинка: он хочет стать таким, каким был его отец. Больше он не может сказать ничего. Он не умеет пользоваться столовыми приборами. Свет свечи причиняет ему физическую боль, будто он никогда прежде не видел открытого огня. Мясо и хлеб вызывают у него рвоту - есть он способен лишь хлеб да воду, будто организм годами был настроен на самый скудный, тюремный рацион.

Имя юноши - Каспар Хаузер. По его собственным, крайне скупым показаниям, он провёл почти всю жизнь взаперти, в тёмной комнате, в полном одиночестве, если не считать неизвестного тюремщика, изредка молча приносившего еду. У него не было ни разговоров, ни книг, ни даже эха собственного голоса, обращённого к кому-то другому.

Тайна его происхождения так и не будет раскрыта - одни считали его сыном герцога, тайно устранённым из линии наследования, другие самозванцем. Но куда интереснее самой детективной загадки то, что заметили врачи, обследовавшие его в первые месяцы после освобождения: юноша, физически совершенно здоровый, психологически представлял собой нечто среднее между младенцем и взрослым. Тело выросло без общества. Разум - нет.

Возможно, Вы спросите – Значит ли это, что лишённый общества человек просто остаётся ребёнком навсегда?

Если бы разум мог развиваться сам по себе, без единого чужого голоса, изоляция Хаузера должна была бы дать нам чистый, незамутнённый образец независимого мышления - человека, которому никто ничего не подсказал. Вместо этого мы получили противоположное: разум, который практически не смог развиться вообще. Речь, эмоции, простейшая ориентация среди людей - всё это оказалось не встроенным изначально, а выращенным исключительно в разговоре с кем-то другим. Отнимите разговор - и вы не получите чистое, независимое сознание. Вы получите его отсутствие.

Каспар Хаузер погибнет через несколько лет - по одной версии, от удара ножом неизвестного убийцы, по другой, куда менее романтичной, от собственной руки, инсценированной под покушение. Но перед смертью он скажет своему опекуну фразу, которая стоит того, чтобы её запомнить, потому что она формулирует главную мысль этой главы точнее любого учебника психологии: ему снится, что он снова в темноте, но темноты он не боится. Он боится тишины - того, что там больше никого нет.

Не темнота пугала человека, лишённого среды на годы. Пугало отсутствие другого голоса.

Хорошо, но это крайний случай - ребёнок, запертый насильно. Может быть, взрослый, полностью сформировавшийся человек, выбравший одиночество сам, покажет иную картину?

Отличный вопрос - и на него у истории тоже есть ответ, причём куда более документированный.

Сентябрь 1704 года, архипелаг у берегов Чили. Шотландский штурман Александр Селкирк ссорится с капитаном корабля из-за состояния судна - Селкирк уверен, что оно не выдержит дальнейшего плавания. В качестве последнего аргумента он требует высадить его на необитаемый остров, рассчитывая, что капитан уступит. Капитан не уступает. Селкирку выдают мушкет, порох, немного одежды - и корабль уходит без него.

Его расчёт был почти пророческим: судно действительно затонуло через несколько недель, команда погибла или попала в плен. Но сам Селкирк, вопреки собственным ожиданиям, останется на острове не на несколько дней, а на четыре года и четыре месяца - в абсолютном одиночестве, без единого человеческого лица рядом.

Что происходит с психически здоровым, полноценно социализированным взрослым, если у него отнять общество не с рождения, как у Хаузера, а во взрослом возрасте? Ответ, зафиксированный в судовом журнале капитана, который случайно подобрал Селкирка спустя четыре года, устроен зеркально. Тело осталось крепким - Селкирк питался козлятиной и дикими овощами и физически превосходил почти всю команду спасателей. Пострадала именно та часть личности, которая формируется и держится только в постоянном контакте с другими.

Капитан запишет: первое время после спасения Селкирк почти не мог говорить - не потому что забыл язык, а потому что разучился складывать слова в разговор, рассчитанный на собеседника. Он предпочитал есть в одиночестве, спрятавшись, - привычка, приобретённая на острове, где еда никогда не была социальным ритуалом. И, что самое поразительное для человека, добровольно выбравшего изоляцию, - он неоднократно признавался: готов был отдать что угодно, лишь бы услышать хотя бы один человеческий голос, кроме собственного.

Даниэль Дефо, узнав историю Селкирка через несколько лет, превратит эти четыре года в бестселлер о Робинзоне Крузо - но сделает одну существенную поправку, показательную именно потому, что она понадобилась ему для читателя: он приставит к своему герою Пятницу. Дефо интуитивно почувствовал то, что реальная история Селкирка доказывает документально: рассказ о человеке, оставшемся в полном, безнадёжном одиночестве, - это не история о свободе. Это история, которую читатель просто не выдержит эмоционально до конца, потому что она задевает нечто более фундаментальное, чем страх перед стихией.

Показательно и то, что сам Робинзон Крузо в романе выживает физически без особого труда - Дефо тщательно, почти инженерно, прописывает, как герой строит жильё, разводит коз, шьёт одежду. А вот психологическое одиночество писатель облегчает читателю почти сразу, стоит появиться первому следу на песке. Настоящий Селкирк подобной роскоши не имел четыре года подряд - и именно поэтому его реальная история куда красноречивее романа, вдохновлённого ею.

Значит ли это, что стремление к обществу - просто слабость? Что сильнее тот, кто способен обойтись без чужого мнения вовсе?

Сильнее - возможно. Живее - нет. Дело в том, что человек, полностью изолированный от среды, не становится свободнее. Он перестаёт быть тем, кого мы называем человеком в полном смысле слова, - так же, как мышца, изолированная от скелета, не становится сильнее оттого, что её отсоединили, а просто перестаёт быть частью работающего организма.

И вот здесь стоит на минуту остановиться и увидеть то, что объединяет обе истории, рассказанные в этой главе. С одной стороны - ребёнок, у которого среду отняли до того, как личность вообще успела сформироваться, и личность не сформировалась. С другой - взрослый, чья личность уже была сформирована, но даже он, физически не сломленный ни голодом, ни холодом, оказался психологически изранен самим фактом отсутствия чужого голоса рядом. Вывод из обеих историй звучит неудобно для всякого, кто привык считать независимость мышления абсолютной, ничем не обусловленной добродетелью: человеку нужна среда не как роскошь и не как слабость характера, а как биологическое условие существования, сопоставимое по значимости с пищей и сном.

Это не метафора и не литературное преувеличение автора, старающегося покрасивее сформулировать мысль. Современная нейробиология объяснила то, что интуитивно чувствовали и Хаузер, и Селкирк, с точностью, недоступной их современникам, - и сделала это буквально на языке боли.

В 2003 году психолог Наоми Айзенбергер из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе вместе с коллегами провела эксперимент, который позже назовут одним из самых показательных в истории социальной нейронауки. Участников помещали в томограф и предлагали сыграть в безобидную компьютерную игру «Кибербол» - перекидывание виртуального мяча с двумя другими игроками. На деле никаких других игроков не существовало - только программа, устроенная так, чтобы в какой-то момент попросту перестать бросать мяч испытуемому, оставив его в стороне от игры.

То, что происходило дальше в мозге исключённого участника, стало неожиданностью даже для самих исследователей. Активировались дорсальная часть передней поясной коры и островковая доля - именно те зоны, что включаются при травме, ожоге или переломе. Мозг попросту не делал различия между «меня толкнули» и «меня не позвали» - для древней системы тревоги это оказался один и тот же сигнал опасности.

Спустя несколько лет команда психолога Натана Девалла из Университета Кентукки решила проверить эту находку самым прямым способом, каким вообще можно проверить научную гипотезу: если социальная боль действительно опирается на те же нейронные пути, что боль физическая, подействует ли на неё обычное обезболивающее? Участникам в течение трёх недель давали ацетаминофен - действующее вещество, знакомое каждому по обычному парацетамолу, - либо плацебо. У тех, кто принимал препарат, ежедневные переживания социальной боли заметно снизились, а последующее сканирование зафиксировало ослабленную реакцию именно в тех зонах мозга, что отвечают за боль социальную и физическую одновременно. Таблетка, созданная для того, чтобы снять головную боль, притупляла и боль от того, что тебя вычеркнули из разговора.

Возможно, Вы спросите - а зачем эволюции вообще понадобилось делать одиночество болезненным в буквальном, нейрохимическом смысле?

Ответ связан с тем же обстоятельством, о котором уже шла речь на примере Хаузера: человеческий детёныш рождается на редкость беспомощным и взрослеет на редкость долго - дольше, чем детёныш почти любого другого вида на планете. Все эти годы зависимости ребёнок выживает не в одиночку, а исключительно за счёт группы, готовой о нём заботиться. У вида, чьё выживание настолько завязано на постоянном присутствии рядом других, эволюции было надёжнее встроить страх изоляции прямо в систему, обслуживающую боль, чем полагаться на то, что каждое новое поколение самостоятельно додумается до пользы группы.

За это отвечает не только «болевая» система мозга, но и отдельный гормон, эволюционно куда более древний, чем человеческий язык, - окситоцин. Изначально он обслуживал сугубо биологические задачи: сокращения матки при родах, выделение молока при кормлении. Но у млекопитающих, чьё потомство рождается беспомощным, эволюция расширила его функцию далеко за пределы материнства, превратив в гормон привязанности как таковой - того самого химического посредника, который делает присутствие близкого человека буквально успокаивающим для нервной системы.

В 2005 году немецкий нейробиолог Петер Кирш с коллегами показал, как именно это происходит. Мужчинам вводили через нос окситоцин либо плацебо, а затем показывали пугающие лица, одновременно сканируя их мозг. У тех, кто получил окситоцин, миндалевидное тело - главный центр тревоги и страха - реагировало заметно слабее. Тот же гормон, как двумя годами ранее показало швейцарское исследование экономиста Михаэля Косфельда и его коллег, повышает готовность людей доверять незнакомцам в финансовой игре, где риск потерять деньги был вполне реальным, а не условным.

Иначе говоря, присутствие другого человека рядом - не просто «приятно» в разговорном смысле слова. Оно физиологически приглушает тревогу. Эту же закономерность красноречиво подтвердил в 2006 году психолог Джеймс Коэн из университета Вирджинии: замужним женщинам угрожали слабым, но чувствительным ударом тока, пока их мозг сканировали в томографе, - в одиночестве, держа за руку незнакомца или держа за руку мужа. Рука мужа гасила активность зон мозга, отвечающих за угрозу, значительно сильнее, чем рука постороннего человека, - и чем крепче был брак, тем заметнее оказывался эффект. Присутствие близкого буквально понижало для мозга градус опасности окружающего мира, хотя сама опасность - реальный удар тока - оставалась неизменной.

Собранные вместе, эти данные объясняют то, что Хаузер и Селкирк знали задолго до появления томографов, хотя и не могли облечь это знание в термины нейробиологии: одиночество - не просто грустно. Оно считывается мозгом как разновидность боли и разновидность опасности одновременно, а присутствие другого человека действует как обезболивающее и как противоядие от страха, вводимое без единого укола.

Стоит заметить и то, что оба героя этой главы, получив возможность вернуться в общество, возвращались в него не осторожно, торопливо, порой даже с избытком доверчивости, которой прежде не было. Изоляция не воспитывает такой элемент, как стойкость. Она воспитывает человека, зависимость. Поэтому, даже самая невзыскательная компания начинает казаться спасением, - и в этом, забегая немного вперёд, кроется одна из самых уязвимых точек человеческой психики, которой умеют пользоваться далеко не только доброжелатели.

Возможно Вы поправите меня - Но если человек настолько зависим от общества, разве это не означает, что он обречён всегда думать так, как думают вокруг?

Скажу всем прямо, и без обиняков. Если бы человек был устроен так, как его любят изображать в учебниках экономики, - рациональным одиночкой, взвешивающим аргументы независимо от окружения, - тогда пауза, о которой шла речь в первой главе, была бы правилом, а не редким исключением.

Но мы уже видели: она исключение. Не потому что люди глупы или трусливы, а потому что базовая настройка человеческой психики работает в обратную сторону. Мозгу, доставшемуся нам от далёких предков, всё равно, прав он или нет, когда соглашается с окружающими, - ему важно не остаться в меньшинстве или в полном одиночестве.

И вот здесь начинается самая интересная - и самая тревожная - часть этой истории. Если потребность в среде настолько фундаментальна, то тот, кто научится этой потребностью управлять - предлагая человеку не одиночество и не насилие, а всего лишь тёплое чувство принадлежности, - получит рычаг влияния куда более надёжный, чем любая прямая угроза? Не нужно запирать человека в тёмной комнате, как безымянного узника Каспара Хаузера. Не нужно высаживать его на необитаемый остров. Достаточно один раз мягко показать ему, что несогласие с окружающими будет стоить ему единственного ресурса, который человек, согласно всей его биологии, не готов терять ни при каких обстоятельствах, - ощущения, что рядом кто-то есть.

И что же тогда происходит дальше , если достаточно всего лишь намёка на возможное одиночество, чтобы человек начал соглашаться с чужим мнением? - спросите Вы

Именно об этом следующая глава - не о принуждении, не о толпе на площади, а о самом обычном, будничном, ничем не примечательном разговоре. О том, как мысли дорогого и близкого Вам человека, которому вы доверяете, становится вдруг Вашими собственными ещё до того, как вы успеваете это заметить.