Kitabı oxu: «Анонимная война. От аналитиков Изборского клуба»

© АНО «Изборский клуб», 2014

© Восканян М., Кобяков А., Черемных К., 2014

© ООО «Издательство Алгоритм», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Часть I
Анонимная война¹
«Новый 1968 год»: мировоззренческое содержание и механизмы революций 2.0

Введение

Феноменом последних лет стал резкий рост массовых протестных выступлений в разных странах мира. На смену череде «оранжевых революций» пришли «революции 2.0», отличительная черта которых – ключевая роль Интернета и социальных сетей. «Арабская весна», “Occupy Wall Street”, Болотная площадь, лондонские погромы, Турция, Бразилия, Украина… – всюду мы видим на улицах молодежь и средний класс, требующий перемен. Одна из точек зрения на эти события – рост самосознания и желание молодых и активных участвовать в выборе пути развития своих стран и «демократический протест» против тирании и коррумпированных элит. При внимательном анализе политического, социального и культурного бэкграунда этих событий мы, тем не менее, видим иную картину.

Авторы данного доклада выдвигают идею того, что эти события не происходят «сами по себе», они происходят с активнейшим участием внешнего субъекта. Его задачи не ограничиваются сменой элит или ослаблением конкретных стран в рамках геополитической и геоэкономической борьбы. Это задачи смены цивилизационной парадигмы с помощью механизмов информационной войны.

Исходя из этой основной гипотезы, которой придерживаются авторы настоящего доклада и обосновать которую призван нижеследующий анализ, данный субъект имеет сложную структуру, причем отдельные составные части этого субъекта имеют как совпадающие общие, так и специфические цели и задачи.

И в «цветных» революциях 1.0, и в «революциях социальных сетей» 2.0 легко различается заинтересованность и прямое участие государственных ведомств (прежде всего США). Кампании, позиционируемые как «ненасильственные» (несмотря на то, что в ряде стран они переходят в гражданские войны), и по выбору мишеней, и по своему результату вполне соответствуют определению информационных боевых действий (information warfare), фигурирующему в целом ряде доктринальных документов США – директиве DODD 3600 Департамента обороны США от 21.12.1992, директиве Command & Control Warfare (1996), Объединенной доктрине информационных операций (1998), Стратегии национальной безопасности (2002), Национальной стратегия защиты критической инфраструктуры (2002), Национальной стратегия защиты киберпространства (2003), Национальной стратегии публичной дипломатии и стратегических коммуникаций (2007). Беспрецедентная утечка о программе PRISM Агентства национальной безопасности (АНБ) США, пролившая свет на постоянное партнерство ведомств и IT-корпораций, лишний раз указывает на заинтересованную сторону. То же можно сказать и об экономическом результате революций 2.0 – по меньшей мере по направлению бегства капитала из стран-мишеней.

Вместе с тем, немалую роль в инициировании революций 2.0 и методологическом управлении ими играют и ряд наднациональных параполитических структур, интеллектуальных групп влияния, университетские центры и международные НКО, спонсируемые определенной группировкой олигархических фондов при прямом содействии статусных международных институтов. С другой стороны, есть и очевидные бенефициары «революций 2.0» в определенных сегментах транснационального бизнеса.

В целом, по мнению авторов доклада, этот субъект можно охарактеризовать как «цивилизационное лобби», реализующее определенный глобальный проект.

Отметим, что:

1) Протестные движения имеют сходство как во внешних форматах, так и в идейных посылах.

2) Анализ этих идеологем выявляет их связь не только с актуальной политикой, но и с фундаментальными процессами смены цивилизационных ориентиров, начавшимися во второй половине XX века и касающимися вопросов моральных ценностей, культуры, религии и места человека в мире. Составные части мировоззренческого стереотипа протестных масс – анархизм, экологизм, пацифизм, защита гендерных меньшинств и примитивных культур, антиклерикализм, информационная прозрачность. Проповедуя эти рецепты полного освобождения от авторитетов (государственных, военных, религиозных), участники революций 2.0, хотя и считают себя освободителями народов, на практике реализуют программу узкого глобального круга экономических и культурных поработителей.

3) Ключевой механизм реализуемой мировой трансформации – Интернет и сетевые технологии. Интернет – и как инструмент, и как среда – формирует особый тип современного человека и влияет на его мировосприятие. Инфантильная идея переноса «сетевых правил игры» в реальную жизнь и политику – важнейшая часть новой протестной культуры.

4) «Двигатель перемен» – информационная сфера, где работают СМИ, НКО и разнообразные формы «горизонтальных» социальных связей. Часть из них напрямую связана с американскими или транснациональными курирующими институтами, часть возникает «снизу», но далее встраивается или используется профессиональными «игроками». Однако масса рядовых участников вовлечена в процесс бескорыстно и инициативно.

Исходя из этого, объектом исследования в данном докладе являются как сознательные акторы процесса (государственные структуры, наднациональные структуры, НКО), так и субстрат процесса (социальные группы, вовлеченные в эту активность с учетом их ценностей, жизненных и культурных ориентиров).

Это первая из главных особенностей доклада (своего рода научная новизна – если воспользоваться терминологией диссертационных научных советов): сопряженное, синтетическое рассмотрение содержания, методов, акторов современных информационных войн с глубокими изменениями, происходящими в социуме и в личности, в мировоззрении, в человеческой психике – в области мотиваций, восприятия, реакций, фобий, комплексов. Методы и технологии (компьютерные, сетевые, виртуальные) вызывают глубокие сдвиги в человеческой личности и в социуме. Эти трансформации учитываются акторами, которые постоянно совершенствуют средства и методы воздействия исходя из последовательного рефлексивного анализа их прямых результатов, косвенных последствий и степени эффективности; эти сдвиги в личности и социуме еще и сознательно программируются для целей манипулирования. Таким образом, субъекты и субстрат связывают постоянные связи взаимодействия, взаимной рефлексии, корректирующие воздействия.

Отсюда следует, что речь идет о высокотехнологичном современном управлении общественными процессами – не в лоб, не втупую, а с учетом сложных системных взаимодействий, прямых и обратных связей, нелинейного характера процессов.

Такой сопряженный подход к анализу исследуемого комплексного феномена, который авторы пытались реализовать в докладе, позволяет в практическом плане также поставить вопрос об адекватности ответов на актуальные вызовы, эффективности контрмер, их содержании, форме и степени технологичности. Во всяком случае, очевидно, что прямолинейные ответы, силовые решения, запретительный характер контрмер как минимум явно недостаточны, часто малоэффективны, а зачастую контрпродуктивны.

Далее. Как кибероперации, так и информационно-психологическая агрессия – лишь элемент непрерывно продолжающегося идеологического противоборства, в котором мишенями служат не только государства, но и цивилизации.

Речь идет о современном глобальном противоборстве. И две стороны этого противостояния не тождественны государствам (во всяком случае – не исчерпываются ими), и в то же время оно не сводится к борьбе сетей. Это скорее борьба двух начал – двух разных видений человека, его роли в мире, его будущего, в которой Русской цивилизации необходимо отстоять свои фундаментальные смыслы и ценности.

Это второй принципиальный пункт доклада, претендующий на раскрытие остающегося часто в тени важнейшего, на взгляд авторов, аспекта содержания современного этапа информационно-идеологических войн.

2 марта 2011 года госсекретарь США Хиллари Клинтон открыто заявила: «Мы ведем информационную войну». Признания такого рода позволяют уже не только выдвигать аргументированные гипотезы о новых срезах геополитического противостояния и новых форматах войны между странами, но и однозначно считать это доказанным фактом. Однако на наш взгляд неправомерно сужать сферу современной идеологической борьбы, сводя ее лишь к традиционному противоборству держав. Есть все основания говорить о еще более фундаментальном феномене, а именно – о войне цивилизационных моделей, предлагаемых человечеству. То есть настоящая борьба разворачивается в ценностно-смысловой плоскости в самой предельной постановке вопроса (критерии добра и зла, понимание роли человека в мире и образ будущего). Это борьба за навязывание обществу в глобальном масштабе «единственно верного» миропорядка.

То есть речь идет, по мнению авторов, о цивилизационной атаке.

Отметим некоторые особенности «революций 2.0».

Основной побудительный мотив массовых протестов на поверхности является социальным (в узком смысле, то есть социально-экономическим).

Однако среди важнейших составляющих:

1. Антиклерикальный пафос протестного движения, причем направленный против основных традиционных религий – основополагающих в отношении традиционных морально-нравственных стандартов человечества. (В то же время представители племенных меньшинств с языческими или колдовскими культами являлись желанными гостями протестных лагерей.)

2. Активная включенность гендерного (феминистского и связанного с секс-меньшинствами) движения в протестную массу сочетается с нападками на политиков и общественных деятелей, отстаивающих традиционную (основанную на заповедях авраамических религий) систему ценностей.

3. Культивирование и пафос во многом извращенной версии прав человека.

4. Воинствующий экологизм.

Отметим, что агрессии подвергаются не только страны-изгои и их общества и элиты, но и здоровые части обществ самих стран-агрессоров. Поэтому сопротивление навязываемой цивилизационной парадигме следует строить, на наш взгляд, не только в рамках национальных стратегий и тактик противодействия, но и в рамках активизации усилий в международном плане. Исходя из такого понимания идеологического противостяния, ответ, который следует искать, готовить и предъявлять, должен иметь не только мобилизующий национальный характер, но и всемирное значение, направленность. Он должен быть рассчитан на широкий международный отклик, быть наступательным, программным, а не рефлексивным, предъявить всему миру позитивную альтернативу, собственную модель ценностей и образа будущего.

Понимание исторического смысла и значения этой борьбы предполагает не только комплекс мер «оборонительного» отстаивания суверенитета, но и создание конкурирующего – всеобъемлющего и универсального – «полюса смысла». Применительно к России это означает, что наша страна может и должна стать своего рода «маяком ценностей» для всех тех, кто выступает против навязываемого глобализационного миропорядка и желает отстоять свою цивилизационную независимость, для всех здоровых сил, отстаивающих веками и тысячелетиями проверенные базисные, традиционные основы существования социума и самого человека.

Третий принципиальный тезис доклада связан с историческими параллелями.

На наш взгляд, многое роднит происходящее (нынешний всплеск протестных движений) с событиями 1968–1969 годов:

– массовое вовлечение в протестную активность молодежи;

– отсутствие четких политически ориентированных идеологем (серьезных проработанных политических программ);

– протест против традиционной морали с культивированием антиэстетики, эпатажем;

– направленность на снятие сексуальных табу, растабуирование общества;

– экологизм, культ якобы девственной дикой природной среды, и противопоставление ее парадигме использования и преобразования природы для удовлетворения нужд человечества). Причем два последних пункта странным образом постоянно оказываются взаимосвязанными, и характер этой взаимосвязи очевидно имеет не случайный, а закономерный характер: где появляются защитники леса, протестующие против его вырубки, – там жди представителей секс-меньшинств; и наоборот;

– «удивительное совпадение»: тогда с переломными событиями 1968–1969 годов «совпала» активная деятельность Римского клуба и его производных, продвигавших идеи ресурсных пределов развития. Джон Холдрен в 1969 году в совместной статье с Полом Эрлихом заявил о необходимости «немедленных мер контроля народонаселения», сегодня – климатическое лобби, «Гринпис» и проч. и проч., продвигающие идеи отказа от развития на основе малодоказуемых предлогов, связанных с климатическими изменениями, и муссирования темы загрязнения среды. И в том, и в другом случае навязывается комплекс вины человечеству как виду, и в том, и в другом случае обосновываются радикальные барьеры парадигмы развития – по сути неомальтузианские.

Учитывая эти параллели между нынешними событиями и событиями конца 60-х годов, можно смело утверждать, что последствия по своим масштабам могут быть сопоставимыми.

Тогда наивно-романтический спонтанный порыв и энергия молодежных бунтов были канализированы в построение потребительского общества, что в результате полностью изменило политическую повестку дня, а также идеологический и интеллектуальный ландшафт.

Но следует иметь в виду, что тогда этот слом происходил на фоне господства пусть и во многом подвергшегося эрозии, но все же еще цельного традиционно-консервативного мировоззрения большинства, господства нормальных ценностей и ориентиров развития, форм общежития, систем образования и культуры.

Однако прошедшие четыре десятилетия и смена поколений не прошли бесследно – общество уже в значительной степени изменено.

Четвертый принципиальный тезис нашего доклада – смена линии фронта в информационных и идеологических войнах.

В XX веке было модно противопоставлять концепты прогрессизма и традиционализма. Основания для этого противопоставления были – и значительные. В России это вылилось в «горячую» Гражданскую войну – общенациональную трагедию во всех смыслах. Это дает о себе знать и поныне – уже в качестве «холодной» гражданской войны, противостояния «красного» и «белого».

Сейчас, в начале XXI века, в рамках революций 2.0 вызов брошен и остаткам традиционализма (составляющим основу цивилизации, как мы ее знаем), и прогрессизму – ОДНОВРЕМЕННО.

В радикальной форме проповедуется отказ как от ценностей и норм, являющихся скрепами цивилизации и основой самой человеческой личности, так и от идей развития и прогресса.

Троянский конь продвигаемой концепции креативности и ее носителя – креативного класса (с его девиантными нормами, индивидуализмом и личностным эгоизмом, воинственным самопротивопоставлением традиционным ценностям, агрессивным противопоставлением себя большинству, культом успеха, а не истинных достижений) в действительности противостоит концепции созидания, остававшейся господствующей до сих пор, несмотря на тектонические пертурбации и социальные перевороты последних столетий.

А в социально-политическом и социально-экономическом плане постмодернистская, постиндустриальная идеология ведет к построению нового кастового общества – причем непосредственно в глобальном масштабе.

Поиск адекватных и активных ответов на данный девиационно-деградационный сценарий становится судьбоносной задачей.

Революции 2.0 вспыхивают все в новых и новых точках. В то же время с повестки дня не снимается, а лишь усугубляется фундаментальный кризис современной финансово-экономической парадигмы, который означает подрыв нынешней системы глобального господства, построенного на монополизации мирового долларового печатного станка и экспоненциального наращивания ничем не обеспеченной денежной массы и финансовых суррогатов для затыкания все углубляющихся долговых дыр. Банкротство этой системы неумолимо приближается. Поэтому есть все основания ожидать продолжения прежней практики в геополитике: произвольного провозглашения стран – непокорными (rogue), правительств – нелегитимными, политиков – тиранами, которые «должны уйти». Можно ожидать продолжения практики как информационно-технологических операций (кибервойны), так и информационно-психологических атак, и гражданских войн в случае «злостного неповиновения» – поскольку эта практика не встречает должного противодействия.

Что же мешает как правящим классам, так и населению государств, вовлекаемых в водоворот глобализационного передела, в игру без выигрыша, осознать тот факт, что навязываемая «единственно верная» мировая парадигма не несет миру ничего, кроме бедствий?

Мы усматриваем в этом парадоксе три причины. Во-первых, как кибероперации, так и информационно-психологическая агрессия (от единичных вбросов до массированных кампаний) – лишь элемент непрерывно продолжающегося идеологического противоборства, в котором мишенями служат не только государства, но и цивилизации. Это доказывается направленностью как перманентной пропаганды, так и атак (ударов): объектами «обработки» становятся политический класс, духовенство, научное сообщество, юстиция, пресса, профессиональные, социальные и этнические группы. Доминирование вышеназванных «единственно верных» формул создает эффект «критической массы лжи в пространстве», нарушающий способность отличать «свое» от «чужого». Во-вторых, так называемые общечеловеческие догмы лишь частично распознаются как вторжение в собственный мир (например, насаждение гендерных прав в православных и мусульманских странах), в то время как другие элементы той же догматики встречают позитивный отклик, поскольку созвучны ценностным установкам (свобода самовыражения, равенство, здоровье, комфорт). В-третьих, повсеместное распространение информационных технологий (интернетизация и «сетевизация»), особенно в «экономиках услуг», меняет не только потребительские стереотипы, но и само формирование и развитие человека.

Исходя из принципа «предупрежден – следовательно, вооружен», мы считаем необходимым: а) заполнить пробелы осмысления тех эпизодов истории ХХ века, когда постиндустриальная парадигма была внесена в мировую повестку дня, б) рассмотреть особенности и уязвимые места «общества сетевой культуры 2.0», в) внести важные дополнения в понимание субъекта и инструментария современного идеологического противоборства. Эта постановка задач соответствует подходу Изборского клуба (доклад «По ту сторону “красных” и “белых”»): описав борьбу двух идей в России, мы переходим к характеристике той системы взглядов, которым обе идеи противопоставлены; сделав вывод о необходимости единой концепции войны, мы переходим к детализации современного глобального противоборства – поскольку лишь получив представление о нем, мы сможем выстроить стратегию самозащиты и найти союзников в противостоянии врагу.

1. Феноменология нового бунта

1.1. Общие характеристики

«Эпидемия» протестных движений, начавшаяся в январе 2011 года так называемой «арабской весной», имела существенные отличия от цепи «цветных революций» 1999–2005 годов. Во-первых, возгорание массового бунта не было обязательно приурочено к выборам; во-вторых, символика была не индивидуальной, а единой; в-третьих, вожди «революции социальных сетей» не сменили свергнутых «тиранов», а стали «калифами на час». Еще одним отличием «эпидемии революций» стало распространение массовых протестов не только в другие регионы третьего мира, но и в страны Запада. Это усиливало впечатление в мировом, особенно молодежном общественном мнении, что новый бренд революций – это спонтанное, «анонимное» выражение протеста, а не продукт единого внешнего замысла.

По масштабу, политическим и экономическим последствиям протестные кампании неравнозначны. В тех странах Ближнего Востока, где рухнули прежние режимы и воцарилась либо старая оппозиция, либо вооруженные группировки и племена, новая власть неустойчива, прибыльные отрасли потеряли инвестиции, резко снизились доходы государств и вместе с ними – ранее планировавшиеся проекты развития, а «долговая петля» усугубила внешнюю политическую и экономическую зависимость. Бунты в Афинах, Лондоне, Дублине, затем серия массовых кампаний под логотипами Occupy (США, Великобритания, Ирландия, Израиль, Турция) или Indignados (Испания, Мексика) играют роль эффективного катализатора или модулятора легального политического процесса: на одних политиков оказывается давление, другие получают «фору». Наконец, те же социальные сети, через которые распространялись вышеназванные протесты, создают в странах ЕС «новорожденные» легальные партии, переписывающие политическую карту этих стран. В Италии эффект «палки в колесах», произведенный новоиспеченным движением «Пять звезд» комика Беппе Грильо, сопоставим по политическим и экономическим эффектам с кризисом 1992 года.

В то же время, при всей неоднородности масштаба и эффекта, все вышеназванные протестные движения имеют общие признаки:

а) преобладание безработной молодежи и фрустрированного кризисом среднего класса в протестной массе,

б) беспрецедентно быстрое распространение,

в) использование организаторами социальных сетей, г) отсутствие иерархии («революция без вождей»),

д) вовлечение интеллектуалов-гуманитариев, иногда в качестве «знаменосцев» (Алаа аль-Асвани в Египте, Майкл Мур и Наоми Кляйн в США и др.),

е) интернационализация революционных брендов.

Мобилизующие стимулы массовой активности также универсальны; в медиасреде воспроизводятся сходные мифологемы, рассчитанные на трансляцию простых эмоций:

а) социальной зависти – версии о несметных богатствах лидера-мишени, его семьи, окружения и (или) правящей политической структуры;

б) отвращения – о поведении лидера-мишени, несовместимом с декларируемыми убеждениями и бытовой моралью;

в) презрения – о недостойной личной зависимости от родственников, спонсоров, о позорном бегстве с награбленным, о постыдной болезни;

г) этнорелигиозного гнева – о скрываемом происхождении лидера-мишени, о его зависимости от исторически и культурно враждебной общности или государства;

д) ненависти к опорным институтам режима («машине репрессий»).

Общие признаки имеет и семантическая (знаковая) сторона протестных действий:

а) сквозные символы, внушающие противнику угрозу неопределенностью (анонимностью) наступающей стороны и непредсказуемостью ее действий: маска Гая Фокса, знак вопроса вместо лица);

б) сквозной образ раскрепощения ранее длительно подавленных побуждений (гражданских, экспрессивно-личностных, сексуальных) – распускающийся цветок, вьющаяся лента (strip), мажорные цвета и образы, ассоциируемые с весной, расцветом;

в) статические и динамические эпатажные образы вызывающего и оскорбительного характера, выражающие презрение и отказ от подчинения;

г) образная семантика, «славящая» инструменты возбуждения, радикализации и массовой активности – слово EGYPT, составленное из логотипов IT-компаний;

д) сквозная сигнальная семантика – наименование движений по датировке первого успешного выступления (с созданием ореола мучеников вокруг пострадавших), названия акций и ритм их чередования.

Главы государств и правительств, ставшие объектом нового бунта, угадывают в его организации роль спецслужб мировых держав. Действительно, связи организаторов с внешними или наднациональными центрами влияния повсеместны, и это еще одна общая черта описываемых событий. Однако предпринимаемые в ответ административные меры чаще дают незначительный и временный эффект, поскольку новый бунт – нечто большее, чем просто цепь подрывных операций. Ставки «революции 2.0» выше, чем в обычной конкуренции держав и ведомств; они бросают вызов не лицам и структурам, а ценностям и смыслам, составляющим фундаменты цивилизаций. И следовательно, адекватный ответ на него может быть только системным, смыслозащищающим и смыслостроительным.

1.2. Мотивации и месседжи

Основной побудительный мотив массовых протестов, часто переходящих в акции саботажа (остановка предприятий, перекрытие объектов транспорта) и уничтожение частного и государственного имущества, на поверхности является социальным: масса заряжена ощущением несправедливости, которую, по ее ощущению, творят власть имущие (государство и «приближенный к нему» бизнес).

При этом протест против несправедливости в движениях, организуемых через социальные сети, сочетается с отрицанием любой иерархии: «принуждению сверху» противопоставляется сетевая структура с самоуправлением, самообеспечением, коллективным гласным принятием решений без персонифицированной ответственности.

Антиклерикальный пафос протестного движения лишь частично связан с социальным мотивом: мишенями акций могли быть не только уличенные в аморальности иерархи, но и любое духовенство, почитающее заповеди и лояльное власти (следовательно, «косное»). В то же время представители племенных меньшинств с языческими или колдовскими культами были желанными гостями протестных лагерей.

Активная включенность гендерного (феминистского и ЛГБТ) движения в протестную массу сочетается с нападками на политиков и публицистов, отстаивающих традиционную (основанную на заповедях авраамических религий) систему ценностей.

Мотив защиты окружающей среды присутствует даже в тех случаях, когда проекты, инициированные «режимом», служат созданию социальных благ (рабочие места, транспорт, обеспечение электроэнергией). Экологическая по риторике и антииндустриальная по существу протестная мотивация служит триггером саботажа инфраструктурных проектов в столь разных странах, как Великобритания (проект Второго транспортного коридора), Канада и США (нефтепровод Keystone XL), Италия (железная дорога Лион – Турин), Израиль (железная дорога Иерусалим – Эйлат, дублер Суэцкого канала), Мьянма (Бирмано-Китайский нефтепровод), Индия (Куданкуламская АЭС). Экологические лозунги часто сочетаются с защитой прав этносов и субкультур, традиционный быт которых «уничтожается» промышленным освоением территорий. Противопоставление локальных предрассудков общественным интересам подается как в левой (самоуправленческой), так и в правой (мелкособственнической) идеологической упаковке.

Повсеместная претензия протестной массы к правительствам – ограничение доступа к информации или ее сокрытие (цензура).

1.3. Новые революционные движения и истеблишмент

Взаимоотношения протестных движений с элитами проявляется как в целях, декларируемых демонстрантами, так и в их связях с политическими структурами. В одних странах Ближнего Востока «революционные аппетиты» ограничивались смещением правительств (Иордания, Марокко), в других свержение правителя сопровождалось демонтажом правящей партии и остракизмом (поношением) связанных с ней бизнес-элит, в третьих случаях преследовалась цель полного слома политико-экономической модели, с опорой на этнорегиональные и племенные субструктуры (Ливия, Сирия). К третьему варианту близки чаяния оппозиционных групп в среднеазиатских странах бывшего СССР с авторитарным правлением.

В странах Запада потенциал протестной массы усиливается неформальными связями с частью истеблишмента и вовлечением общественных структур и ассоциаций. Аналогичные связи мобилизуются новой оппозицией в Восточной Европе и реформированных по европейской модели странах бывшего СССР.

Общим предметом нападок становятся правоохранители – как отдельные службы (внутренняя разведка МВД в Египте) и как сословие в целом. В ответ силовые структуры в ряде стран мобилизуются, привлекая консервативные партии и СМИ и апеллируя к опыту усмирительных операций. Протестное движение, в свою очередь, перетягивает к себе силовиков, особенно пострадавших в ходе таких операций («Революционные офицеры» в Египте, «Ветераны за Occupy» в США, «Шоврим штика» в Израиле).

Вовлечение элит и контр-элит в информационно-психологическое противостояние создает внешнее впечатление «бесконтрольности» процесса: возникновение бренда Occupy в США и реальные полицейские меры, предпринимаемые против демонстрантов, воспринимаются не как политический театр, а как «всамделишный» революционный процесс, соблазняющий новые массы символикой и месседжами. Предположение о том, что в ведущих странах Запада возможна «внутренняя война», кажется нелепостью значительной части экспертного сообщества. Однако феномен «внутренней войны» не противоречит целеполаганию манипуляций глобального масштаба. Об этом свидетельствует следующее описание информационной войны, данное полковником Ричардом Шафранским (RAND Corp.): «Информационная война может быть частью сетевой войны (“кибервойны”), или выступать в качестве самостоятельной формы ведения военных действий, а в качестве “противника” рассматривается любой объект, чьи действия противоречат достижению поставленных целей. За пределами своего государства это может быть “образ врага” или “не мы”, а внутри – любой, кто противостоит или недостаточно поддерживает руководство (“лидера”), которое управляет средствами информационной войны. Если члены группы не поддерживают цели “лидера” в ходе противоборства (warfare), внутренняя информационная война (включающая пропаганду, ложь, террористические акты и слухи) может быть использована для их принуждения быть более лояльными по отношению к “лидеру” и его целям».

1.4. Новые революционные движения и СМИ

Освещение протестных движений в мировых СМИ также имеет определенные закономерности:

1) Формирование «лобби революций». Моральная поддержка массовых протестных движений в странах третьего мира в контексте критики «авторитарных режимов», наряду с сочувственным освещением массовых протестов и оправданием их разрушительных эксцессов обеспечивается а) мейнстримными изданиями со сложившейся леволиберальной репутацией (CNN в США, Guardian в Великобритании, La Republica в Италии, Haaretz в Израиле), б) новыми «прогрессивными» СМИ арабских стран – «Аль-Джазира» (Катар), «Аль-Масри аль-Юм» (Египет), а также СМИ, отстаивающими светский характер государства, – Hurriyet (Турция). Вместе с тем отдельная группа мейнстримных изданий (The Economist, Time, Huffington Post) становятся трибуной для полемистов и экспертов, оценивающих революции 2.0 как позитивный, «продемократический» процесс. Аналогичные пулы возникают в странах «перспективной трансформации» (включая Россию, Украину, Белоруссию, Казахстан) вокруг контрэлитных групп, вовлекая порталы и блоги культурной, экологической, гендерной, антикоррупционной направленности.

2) Зависимость от транснациональных фондов, квазигосударственных интеллектуальных центров, НПО и квази-НПО. Позиция ряда мейнстримных печатных и сетевых СМИ выражает установки института, с которым существуют давние отношения партнерства: Foreign Affairs и New York Times – с Советом по международным отношениям (CFR), Journal of Democracy – c National Endowment for Democracy, веб-издания Центра за американский прогресс (ThinkProgress, ClimateProgress) – с Open Society Foundations.

3) Остракизм «охранителей». Консервативные, праволиберальные и праволибертарианские издания, не одобряющие протестные инициативы и их месседжи, становятся объектом порицания (как «пособников режима»), высмеивания или пародирования.

4) Участие журналистов в протестном движении при попустительстве издателей, вопреки международному праву и профессиональным хартиям. Журналист-жертва идолизируется (в случае смерти) или получает мощный карьерный лифт.

5) «Сетевой шлейф». Размножение блогов, транслирующих месседжи и бренды протестных движений и одновременно пропагандирующих социальные сети и средства передачи текстовой и зрительной информации вместе с брендами их производителей.

6) Новый феномен, наблюдаемый с осени 2011 года, – беспрецедентные конфликты в мейнстримном медиасообществе, вовлекающие часть политической элиты в кампании травли «недостаточно лояльных» бизнес-групп (дело Мердока).

7) Еще один новый феномен – участие мейнстримных СМИ в системных (не частных) разоблачениях военно-политических и разведывательных ведомств в контексте противостояния глобальных групп финансового влияния и представляющих их интересы параполитических структур.

2. Мировоззренческие источники и составные части

2.1. Анархизм

Термин «анархизм» звучит в современной риторике массовых протестов как позитивный ярлык, а ряд дружественных веб-ресурсов (в частности, IRevolution), считают должным просвещение адептов в области истории этого направления.

Предметом спора К. Маркса и М.А. Бакунина была идентификация революционного класса: в отличие от Маркса, теоретик русского анархизма видел полезное активное начало не в наемных работниках крупной индустрии (пролетариате), а в босяках (люмпен-пролетариате, сословии вне закона).

Кредо состоит в отрицании любой иерархии, принуждения как такового, имущественных прав, семейных ценностей (апологетика свободной любви без ответственности перед потомством). Общественный идеал связан с демонтажом как любых институтов, так и достижений науки, культуры, богословия, и сводится к первобытнообщинным формам коллективной жизни в заведомо благоприятных природных или «тепличных» условиях.

Новейший анархизм воспроизводит тезисы идеологов прежних поколений в экстремальной форме. Так, российский портал OpenSpace.ru излагал императив абсолютной культурной революции в форме, предложенной супрематистом Казимиром Малевичем: он призывал советское правительство не защищать коллекции старого искусства, ибо их разрушение «откроет путь настоящему, живому искусству»: «Сжегши мертвеца, получаем один грамм порошку, следовательно, на одной аптечной полке могут поместиться тысячи кладбищ».

Практическое следование таким заветам можно было наблюдать при разграблении национальных музеев в Ираке, Киргизии, Ливии, Египте, Мали, осквернении святынь в Ливии и Сирии. В странах Запада и бывшего СССР флешмобы, перформансы, художественные инсталляции новейших анархистов по форме являются эпатажными (провокационными), по содержанию – смыслоразрушающими акциями: это не просто «пощечины общественному вкусу», а целенаправленный выбор сакральных объектов и способов их речевого и образного осквернения. Таким образом, достижение идеала осуществляется как через физическое разрушение, так и через использование художественных форм для деструкции религиозных смыслов (десакрализации).

Еще один элемент, обычно эвфемистически обозначаемый как «антипрогибиционизм»², в протестной практике сводится к свободе употребления наркотиков. Анархическая по форме и культурному сопровождению революция 1968 года «захватывала улицу» уже после распространения синтетической культуры New Age с «плацдарма» в Калифорнии и с «экспериментальными площадками» в Мексике.

Средства отрешения от действительности, позаимствованные у первобытных народов, преподносятся как катализатор свободного творчества, но в массовом применении служат не для активизации творческого воображения, а для релаксирующей эйфории с обильными фантазиями, создающими трехмерный параллельный мир. Грибной дурман уместно рассматривать в качестве прообраза виртуальных игровых пространств.

2.2. Пацифизм

Символ «пасифик», обычно ассоциируемый с наркокультурой, был логотипом Кампании за ядерное разоружение (Campaign for Nuclear Disarmament), лондонской организации – предшественника американских «новых левых».

История «новых левых» умещается в период 1956– 68 годов (подавление мятежей в Венгрии и ЧССР советскими войсками; военные кампании США в Корее и Вьетнаме). Центральная площадка в США – Калифорнийский университет (Беркли), где преподает выходец из Франкфуртской школы Герберт Маркузе (в 1943–45 гг. сотрудник Управления стратегических служб, в 1945–1951 гг. – руководитель Европейского офиса Госдепа США).

1956 год – также дата старта Пагуошского движения, которое, по оценке главного редактора Peace Magazine Метты Спенсер, сыграло ключевую роль в распаде СССР. Его возникновение – итог создания Конгресса за культурную свободу в противовес советскому Комитету защиты мира (1950) и Кампании за ядерное разоружение (1954). Все эти инициативы связаны с именем графа Бертрана Рассела, поныне пользующегося в отечественной литературе репутацией гуманиста, хотя он в конце 1940-х (до ядерного паритета) предлагал нанести по СССР ядерный удар.

История движения, которое соучредитель Конгресса за культурную свободу Джон Дьюи называл «гуманизмом», а Бертран Рассел – «рационализмом», включает выход в свет двух культовых философских трудов: «Авторитарная личность» Т. Адорно и Э. Брунсвик и «Происхождение тоталитаризма» Ханны Арендт. Их ключевой месседж – отрицание авторитаризма независимо от идей, лежащих в его основе, в том числе проведение параллели Сталин – Гитлер, входящей в современную аксиоматику международного правозащитного движения.

Суть найденного Расселом подхода к советскому руководству и лично к Н.С. Хрущеву (то есть суть идеологической конвергенции, положенной в основу «просачивания в доверие») – подмена понятий: атеистический антиавторитаризм, выданный за гуманистический императив мирного сосуществования общественных систем. Суть приручения Франкфуртской школы Госдепом США – другая подмена понятий: замена противопоставления монархии и республики в канун Первой мировой войны противопоставлением авторитаризма и демократии в середине ХХ века.

Роль личностно-личностного механизма манипуляции и роль подмены понятий как ключевого средства смыслового и информационно-психологического противоборства остаются неусвоенными историческими уроками этого периода.

2.3. Права этнических меньшинств

Первоисточник формулы «мир, где уважаются человеческие права меньшинств, а все прочие могут жить достойной жизнью» – устав Международного гуманистического и этического союза (IHEU), который в 1952 году учредил сэр Джулиан Хаксли, ранее (1937–44 гг.) вице-президент Британского евгенического общества.

Центральной идеей Дж. Хаксли, как и всего дарвиновского направления естествоиспытателей, было сохранение исчезающих видов; как атеист, он экстраполировал подход к биологическому миру на человеческое общество. Однако права «всех прочих жить достойной жизнью» Хаксли не признавал, оправдывая избавление от «балласта» по социальному признаку: «Нижние слои населения размножаются слишком быстро. Следовательно, им не должен быть предоставлен слишком легкий доступ к лечению, отдыху, деторождению, а длительный срок безработицы должен быть основанием для стерилизации… Биология должна стать главным инструментом для научной социальной организации общества». Хотя этот британский аристократ рассматривал в качестве балласта не меньшинство, а большинство человечества, его воззрения и труды не табуированы, как тексты Гитлера.

Защита прав притесняемых этнических и конфессиональных меньшинств служила универсальным поводом для геополитических операций Британской империи на протяжении XIX века, в том числе в Индии, на Кавказе и Балканах, с поддержкой религиозных сект, сочетающих ревизию монотеистических религий с терроризмом.

Создание в США Комитета порабощенных народов (1959) совпадает по времени с выделением администрацией Д. Эйзенхауэра дополнительных средств на изучение проблемы народонаселения. Поддержка движений за права примитивных коренных народов (индигенизма) и пропаганда консервации (сохранения в дикости) архаических культур систематически осуществляется Всемирным фондом дикой природы (WWF), наследующим эту «озабоченность» от своего предшественника – Международного союза за консервацию природы (IUCN), который возглавлял тот же Джулиан Хаксли.

Уместно рассматривать в этом же контексте сецессионистское³ проектирование Организации непредставленных народов (UNPO), созданной в 1991 по инициативе Михаэля ван Вальта ван ден Прага – личного секретаря Далай-ламы XIV. Участие в руководстве UNPO одновременно «правых» аристократов, потомков Габсбургов, и левых активистов-антипрогибиционистов закономерно как идеологически, так и экономически (непризнанные государства – традиционные узлы контрабанды, в том числе наркотиков).

Габсбурговская идея «Европы регионов» («Соединенных Штатов Европы») в постиндустриальный период утрачивает функцию раздела континента для удобства корпораций, зато созвучна целеполаганию разрушения ЕС как полюса многополярного мира. Организационное оружие, созданное для дезинтеграции СССР, Турции и в перспективе Китая, востребовано в период кризиса евро и центробежных тенденций в ЕС.

Предназначение такого сецессионизма видно по результату: вступившие в UNPO народы, добившись свободы от «диктаторов», как правило, не смогли создать состоятельных государств, а по уровню жизни представленный в ней Сомалиленд – пример предельной нищеты даже по меркам Африки. Соблазны самоопределения оборачиваются этноцидом, замалчиваемым мировым медиа-официозом (летом 2011 г. число жертв межплеменного конфликта в Сомали на два порядка превышало жертвы с обеих сторон в Сирии, но это были «невидимые миру слезы»).

2.4. Гендерные права

Гендерное движение, с конца XIX века входящее состав ной частью в идеологию «европейских левых», получает стимул к развитию после Второй мировой войны. Непосредственное участие Б. Рассела и Дж. Хаксли в законодательном отстаивании прав сексуальных меньшинств рассматривается нами как наследие той же дарвиновской линии, ранее представленной Джереми Бентэмом и Фрэнсисом Плейсом. Фактически защита прав гомосексуалов, как и приоритет меньшинств над большинством, внесена в глобальный дискурс чиновниками имперского колониального аппарата (Дж. Бентэм, как и Т. Мальтус, работал в Британской Ост-Индской компании).

В США движение за права женщин первоначально было частью рабочего движения и не противоречило семейным ценностям. С торжеством постиндустриальной парадигмы гражданские права женщин окончательно перерождаются в право на самостоятельность от мужчины, притом преимущественно в так называемое «право на выбор», подразумевающее право на аборт. Установка “pro-choice” с времен «революции 1968 года» становится фирменным знаком принадлежности к Демпартии США, а в Европе – составной частью концепции толерантности. Ее навязывание другим цивилизациям становится предметом научных разработок, спонсируемых Rockefeller Foundation – в частности, в Columbia University.

С учреждением National Democratic Institute, International Republican Institute и их суперструктуры – National Endowment for Democracy (NED) в их составе выделяются феминистские структуры для «наставления» новых партий Восточной Европы. В Западной Европе эпатирует публику порнозвезда Илона Сталлер, избранная в парламент от Радикальной партии. Еще одна активистка из той же фракции, Эмма Боннино, становится главой комиссии ООН по правам человека (ныне – глава МИД Италии).

Спрос на феминизм как организационное оружие существенно возрастает в рамках реализации проекта «Большой Ближний Восток». К теме привлекается RAND Corporation, первоначально как соучредитель African First Ladies Initiative. В апреле 2005 года соруководитель совместного профильного проекта RAND и Wilson Center Халех Эсфандиари опубликовала в Foreign Policy Magazine статью под заголовком «Иранские женщины, пожалуйста, восстаньте». В декабре 2006 года она была арестована в Иране. Планетарная правозащитная истерика вокруг «беспечной» Эсфандиари (2007) подготовила аудиторию к принесению в жертву в Иране 24-летней Неды Агасолтан (август 2009 г.). Гибель Неды от руки снайпера с крыши, заснятая с близкого расстояния, становится прецедентом для массовых шоковых зрительных воздействий в ходе «арабской весны». В 2010 году Госдеп инициирует три профильные программы для женщин стран-мишеней – по созданию социальных сетей, распространению мобильных устройств и «содействию в планировании семьи».

Ведущим частным спонсором «гендерного дела» являются фонды семьи Рокфеллеров, их клиенты – Women’s Project and Production, Gay Men’s Health Crisis; National Black Child Development Institute; Planned Parenthood), а кроме того, Всемирный социальный форум, центральная дискуссионная площадка антиглобалистов (де факто преимущественно анархистов).

В рамках европейской концепции толерантности, как и в Демпартии США, приверженность pro-choice неразрывно сочетается с отстаиванием прав гомосексуалов на регистрацию брака и усыновление; прав женщин на экстраракорпоральное зачатие; легальность пересадки эмбриональных тканей. Общие знаменатели: а) «ревизия» семьи, б) сокращение рождаемости, в) продление жизни состоятельного класса.

Российская группа Pussy Riot в интервью после своей резонансной акции поясняла, что ее вдохновили не только неприязнь к «сговору власти и церкви», но также: «де Бовуар, с ее вторым полом; Панкхерст, с ее смелыми суфражистскими акциями; Файерстоун, с безумно прогрессивными репродуктивными технологиями; Спивак и Хукс, с их постколониальным феминизмом; Миллет; Брайдотти, с ее проектом номадизма; Батлер, с ее идеей подрывной пародии», а также «подвиги» египтянки Асмы Махфуз.

Таким образом, современный феминизм и пропаганда ЛГБТ «по определению» подразумевают друг друга в постмодернистском мейнстриме. А «преодоление дискриминации», впрочем, на практике подразумевает не только оправдание, но и идолизацию форм совместной жизни, не обеспечивающих продолжения рода.

2.5. Экологизм

Отсутствие в русском языке общепринятого аналога термину environmentalism⁴, обозначающего не науку, а мировоззрение, затрудняет понимание глобальных политических процессов на уровне не только массового сознания, но и профессиональных сообществ, включая дипломатический корпус.

Даниэль Кон-Бендит, культовая фигура революции 1968 года, ныне сопредседатель фракции зеленых Европарламента, на встрече в московском клубе ОГИ (2005) подтвердил, что «зеленое движение» руководствуется не отдельными приоритетами или запросами населения, а идеологией.

Приравнивание прав человека к правам животных, а затем и обоснование приоритетности прав животных над правами человека – плод совместных инициатив принца Голландского Бернарда (он же – основатель Бильдербергского клуба) и принца Филиппа Эдинбургского, родоначальников Всемирного фонда дикой природы (WWF).

Программными разработками этого направления считаются книга Рэчел Карсон «Тихая весна» (1962), книга П. Эрлиха «Бомба народонаселения» (1968) и доклад Римского клуба «Пределы роста» (1972). Д. Кон-Бендит также ставил в этот ряд книгу «Прощание с пролетариатом» Андре Горца, сделавшего вывод об исчезновении пролетариата на Западе и о превращении «противоречия между человеком и дикой природой» в главное противоречие общества.

Интеграция экологической риторики в анархическое движение 1960-х годов обычно ассоциируется с применением атомной бомбы в Японии, испытаниями на атолле Бикини и применением напалма во Вьетнаме. Фактически экспансии «зеленых ценностей» предшествует интеграция ориентальных (джайнизм, махаянический буддизм) и оккультных мировоззренческих элементов в философское мышление Запада. Проводниками этого процесса выступают философские наставники семьи Маунтбаттен, в частности К.Г. Юнг и Л. ван дер Пост, а затем – осмысление опыта вьетнамского противостояния (католики-южане против буддистов-северян) стратегами разведслужб США, близкими к семье Рокфеллеров (У. Ростоу, Макджордж Банди), и заключение ими особых отношений с Далай-ламой XIV.

Учреждение Проблемного комитета по народонаселению, публикация соответствующего доклада Национальной Академии наук США, создание Комитета по кризису народонаселения (Population Crisis Committee) – все эти инициативы связаны с именами членов семьи Рокфеллеров и спонсируемого ими Population Council, основанного в 1940 году президентом Американского общества евгеники Фредериком Осборном.

Римский клуб, вовлекающий ученых и дипломатов Запада и социалистической системы (в контексте «теории конвергенции»), проводит учредительную конференцию в революционном 1968 году в Белладжио – европейском имении Рокфеллеров. Этим же годом датируется изречение Осборна: «Вероятнее всего, евгенические цели будут достигнуты не под именем евгеники, а под каким-то другим именем».

Доклад Римского клуба «Пределы роста», разработанный в контексте той же «теории конвергенции» (как и Пагуошское движение), сводит воедино проблемы природы и народонаселения, формулируя постулат об истощении ресурсов Земли на основании произвольно подобранных изысканий и построенных на них недоказанных гипотез.

Значение доклада «Пределы роста» мы рассматриваем в нескольких аспектах:

а) цивилизационно-проектном. Отказ от парадигмы ускоренного индустриального развития ввиду истощения ресурсов Земли нелогичен: реальная опасность такого истощения должна была стимулировать человечество к развитию ядерной энергетики и космической техники для освоения новых миров. Но вместо этого истощение ресурсов стало предлогом для радикального пересмотра понимания прогресса. Постиндустриальный консенсус, отменяющий покорение природы и сокращающий космические программы (закон Мэнсфилда 1973 года в США), обрезает горизонт высокого поиска, свойственного исключительно человеку, сводит цель его бытия к релаксации. С этим совпадает пересмотр основ педагогики, где одновременно с «гуманизацией» учебного процесса (на практике – отказом от воспитания дисциплины мышления), выхолостилось освоение базовых знаний в точных науках.

б) геополитическом. «Обрезание горизонта», отражающее идеологическую деградацию советской бюрократии, предопределило кризис идентичности, отчуждение общества от государства и последующий экономический и территориальный распад СССР. Западная цивилизация в тот же период обрекла себя на отставание в темпах реального экономического развития от стран, в которые переводились мощности индустрии, и делегировала свой субъект власти наднациональным структурам;

в) собственно идеологическом. Первоначальная концепция экологизма, построенная на заимствованных восточных и оккультных верованиях (бесконечная борьба добра и зла), дополняется собственным эквивалентом Страшного Суда (Матери-Природы над человеком), который получает завершенную форму с внедрением догмата о глобальном потеплении на уровне международных институтов. Не только производство, но и человеческая жизнь признается грехом, поскольку человек выдыхает углекислоту. Неживой природе и фауне это прощается (подмена понятий). На этом основании вводится термин «воспроизводимые источники энергии», который является идеологическим, а не научным, поскольку исключает АЭС и крупные ГЭС (подмена понятий). На практике именно распространение ВИЭ истощает запасы редких минералов (подмена понятий), а электронизация документооборота ради сбережения лесов приумножает объемы электронного мусора (подмена понятий).

На фоне финансового кризиса проекты альтернативной энергетики становятся разорительными, и в итоге уже к концу 2011 года статистика показывает не триумф ВИЭ, а рост доли угля в энергопродукции до 30,3 % при снижении доли АЭС до мизерных 4,88 % на фоне фукусимской паники. Одной из причин этой архаизации энергетики является недоинвестирование в разведку и добычу нефти и газа в результате давления экологистов на добывающие корпорации, другой – Третий энергопакет ЕС, на практике повышающий внутренние цены на импортируемый газ в итоге идеологизированной «демонополизации».

Классический стереотип экологистской активности – саботаж общественно востребованных инфраструктурных проектов. Самым ярким примером в России мы считаем политически спровоцированную истерию вокруг Химкинского леса, с прямым вовлечением журналистов в протестную деятельность. Маркером крупномасштабной внешней манипуляции было активное вовлечение «профильных» международных организаций – Greenpeace, Transparency International и даже Bankwatch в связи с превращением похода в защиту леса в поход на «жирных котов», заинтересованных в прокладке магистрали. Другой самый свежий пример – локальные экологистские протесты в Турции, перешедшие в общенациональную кампанию неповиновения «диктаторскому» режиму, политические акции и массовые беспорядки.

Экологи-радикалы, освоившие стереотип саботажных акций, вплоть до покушений на чиновников и предпринимателей (в США существует термин «экотерроризм»), в своей массе не догадываются, что их деятельность является не маргинальной, а напротив, мейнстримной, и вполне созвучна утвержденной Саммитом народонаселения ООН (Рио 1992) глобальной повестке дня нового века (Agenda XXI).

Администрация Барака Обамы является самой «промальтузианенной» из всех американских руководств. Офис научно-технической политики Белого дома возглавляет Джон Холдрен, в 1969 году в совместной статье с Полом Эрлихом заявивший о необходимости «немедленных мер контроля народонаселения». В книге 1977 года издания «Эконаука: население, ресурсы, окружающая среда», также совместной с Эрлихом, концептуализировалась принудительная стерилизация. В 1980 году Холдрен и Эрлих заключили пари с экоскептиком Дж. Саймоном о том, что спустя 10 лет цены на 5 ключевых металлов удвоятся из-за истощения их запасов. Проигрыш пари не повредил карьере Холдрена, чему способствовало его участие в Пагуошских конференциях. Он написал множество текстов об угрозе глобального потепления и необходимости полного закрытия атомной энергетики, основал журнал «Инновации» – рупор «климатической угрозы», и инициировал выпуск сборника Всемирного банка «Мир нулевого физического роста». Федеральную комиссию по коммуникациям (FCC) возглавляет Джулиус Генаховский, инвестор социальной сети Environmental Entrepreneurs и соучредитель калифорнийского New Resource Bank – первого в США банка, прицельно кредитующего проекты альтернативной энергетики.

Облачение экологистов в тогу оппозиционеров и бескорыстных борцов является преднамеренным введением общественного мнения в заблуждение: это сообщество доминирует в глобальных структурах и пользуется беспримерными привилегиями.

2.6. Свобода информации

Концепт информационного общества зарождается в том же контексте смены парадигмы развития – причем лоббисты этой смены и разработчики нового класса технологий совпадают институционально и персонально. Цифровые коммуникационные технологии выросли из военных научно-исследовательских центров США (Rome Laboratory, Augmentation Research Center Стэнфордского университета, Lawrence Livermore Laboratories, Berkley Labs, RAND Corp). Интернет является результатом адаптации военно-промышленного продукта – ARPANET. Ключевым лоббистом глобализации этого продукта в Сенате США был Альберт Гор – автор книги «Земля в равновесии», развивающей идеи доклада «Пределы роста».

Контуры «информационной эры» обозначались уже в книге З. Бжезинского «Америка в технотронном веке» (1968):

«Способность установить общественный и политический контроль над индивидом резко возрастет. Будет возможно подвергнуть каждого человека динамическому контролю, включая личные данные, касающиеся его здоровья и поведения». А.Д. Сахаров в книге «Мир через полвека» (1974) ожидал от информационной эры, напротив, максимальной свободы, предвкушая «создание всемирной информационной системы (ВИС), которая сделает доступным для каждого в любую минуту содержание любой книги, статьи, получение любой справки. В отличие от телевизора, ВИС будет предоставлять каждому максимальную свободу в выборе информации и требовать индивидуальной активности».

Таким образом, субъектный замысел стратегов информатизации и потребительский запрос части советской интеллигенции входят в резонанс. Успех Пагуошского процесса оценивается его вдохновителями, прежде всего по итогу «открытия» советского общества: ключевое слово поздней перестройки, «гласность», усилиями А.Н. Яковлева преобразуется в идола «информатизации». Соблазн «открытия общества» распространяется на широкий круг технической интеллигенции, что облегчает раскрытие оборонной информации; «в обмен» ввоз оргтехники становится привилегией внешнеторговых трестов и комсомольского аппарата.

Постперестройка 1990-х годов подводит итог соблазну «открытия общества» СССР: импортеры оргтехники конвертируют прибыль в капитал и влияние, а технический интеллект распавшейся страны становится объектом инвентаризации и найма по демпинговым расценкам через гранты Soros Foundation, т. е. «отмена ограничений» оборачивается, в марксистских терминах, максимальной эксплуатацией интеллектуального труда.

В 1993 году, с учреждением Transparency International, информационная эра оборачивается и против новых постсоветских владельцев: как и олигархи третьего мира, они становятся предметом разоблачений в отмывании денег и связях с оргпреступностью. Их застают врасплох, ибо они не могут документировать происхождение своих состояний.

Измерение субъективно оцениваемого уровня коррупции становится основанием для произвольного обозначения группы «государств, недостаточно борющихся с отмыванием денег» после профильной международной конференции в США (1998), на которой председательствует Альберт Гор. Вовлечение глобальных полицейских институтов в Financial Action Task Force (FATF), а также партнерство Transparency International со структурами «ненасильственного сопротивления» приближает исполнение прогноза З. Бжезинского.

Серия «ненасильственных революций» в Европе, ныне именуемых «революциями 1.0», осуществляется именно после накопления сведений, удобных для дискредитации глав государств-мишеней – начиная с Белграда. В свою очередь, серия революций социальных сетей (революций 2.0) запускается на том этапе, когда массовая антигосударственная активность может быть подкреплена эффективным вторжением в компьютерные системы стран-мишеней. Как теперь известно, программы киберопераций АНБ США вводились в действие с 2007 года, когда Джордж Буш подписал Акт о защите Америки, исключающий из определения «электронное наблюдение» любое прослушивание или просмотр личной информации иностранцев. Тогда же утверждена Национальная стратегия публичной дипломатии (исполнителями которой названы Госдеп, USAID, военное и разведывательное сообщества). И в тот же период любые меры государств по ограничению доступа своих граждан к интернет-контенту подвергались решительному осуждению как проявления «тирании».

После публичных признаний руководителей Госдепа и Пентагона в ведении информационной войны (февраль– май 2011) суждения о «спонтанности» революций 2.0 уже уместно было рассматривать не как экспертную ошибку, а как введение в заблуждение (deception). Тем не менее, медиа-мейнстрим и экспертное сообщество продолжали отрицать причастность «внешних сил», высмеивать «конспирологов» и одновременно пропагандировать IT-монополистов.

«Сама технология создала спецслужбам слишком большие соблазны для такого вторжения. И что самое странное, мы сами так легко поддались на предложение стать доносчиками на самих себя», – писал о социальных сетях колумнист Guardian Джонатан Фридланд после утечки программ АНБ в прессу. Фактически «легко поддались» не только граждане, но и национальные правительства, взявшие на себя обязательства (Окинавская хартия G8 и др.) обеспечить свободный доступ к Интернету.

2.7. Антиклерикализм

Смена глобальной парадигмы развития с провозглашением постиндустриализма совпадает по времени с рядом инициатив в духовной сфере, затрагивающих:

а) отношения религиозных институтов и общества,

б) принципы церковной организации и отправления обрядов,

в) системы ценностей ведущих религий мира, отраженные в их заповедях,

г) концепции Божественного промысла и воздаяния в богословии,

д) границы и проблематику межцерковного диалога.

Период 1960–70-х годов в этой сфере знаменуется:

– возникновением синтетической квазирелигии New Age, сочетающей элементы восточных гностических верований, обрядов примитивных народов, оккультизма и «новых форм сознания», достигнутых в экспериментах с галлюциногенами;

– созданием культа Махатмы Ганди и трансплантацией махаянического буддизма в Калифорнию, по месту вышеназванных экспериментов;

– внедрением индуистских концепций ненасилия (ахимсы, позаимствованной из джайнизма) в афроамериканское движение за гражданские права; налаживанием диалога между северовьетнамскими буддистскими монахами, европейскими интеллектуалами и движением за гражданские права; превращение Далай-ламы XIV в культовую фигуру «антитоталитаризма»;

– II Ватиканским собором, «переосмысливающим» католические институты и мессу;

– в исламе – синтезом неосалафизма из элементов разнородных течений (как саудовского ваххабизма, так и пост-османского рационалистического ислама).

В этот период а) как «откорректированные» традиционные авраамические религии, так и секты мобилизуются для исполнения геополитических задач холодной войны – одновременно против СССР и КНР, б) коммунистические элиты подвергаются двойному расколу – размежевания маоизма и титоизма с ленинизмом, в т. ч. вследствие деградационной трансформации ленинизма (гуляш-коммунизм).

«Альфа и омега» антиклерикального (и одновременно антиэтатистского) целеполагания изложена во Втором гуманистическом манифесте:

«1. <…> Традиционные религии слишком часто проповедуют скорее зависимость, нежели независимость, послушание, нежели одобрение, страх, нежели свободу.

2. Обещания вечного спасения и устрашение вечным проклятием – одновременно иллюзорно и вредно, так как отвлекают людей от текущих забот. Некоторые формы политических доктрин функционируют как религии, отражая худшие черты ортодоксии и авторитаризма, особенно когда приносят индивидуумов на алтарь утопических обещаний. Чисто экономические и политические точки зрения, будь то капиталистические или коммунистические, используются как религиозные догмы.

9. Отделение церкви от государства и идеологии от государства являются императивом».

В других пунктах того же документа утверждается «гуманистическая» система ценностей, принципиально расходящаяся с основополагающими заповедями авраамических религий:

«3. Моральные ценности происходят от человеческого опыта. Этика автономна и ситуативна, и не нуждается в религиозной или идеологической санкции. Этика выводится из человеческих потребностей и интересов.

6. Нетолерантные подходы, культивируемые ортодоксальными религиями и пуританскими культурами, неправомерно подавляют сексуальное поведение. Множество разновидностей сексуального познания не должны сами по себе считаться злом.

7. Человек должен располагать всеми правами – свободой речи и прессы, политической демократией, легальным правом на оппозицию правительству, честный суд, религиозную свободу, свободу ассоциаций, художественную, научную и культурную свободу. Это также означает право человека на достойную смерть, эвтаназию и суицид».

Период после краха «железного занавеса» («бархатные революции» в Восточной Европе, распад СССР и СФРЮ) характеризуется:

– завершением «миссии» католицизма и ислама в противостоянии коммунизму;

– экспансией квазицерквей и новых сект в страны бывшего СССР;

– целенаправленным вовлечением всех авраамических религий в Agenda XXI (Межрелигиозный экологический саммит 1995 года в Лондоне);

– триумфом примитивных религий в африканских странах после формальной деколонизации и «народного» свержения режима апартеида в ЮАР;

– созданием протоструктур «единой религии» (Совет за парламент мировых религий, 1988; State of the World Forum, 1992);

– стартом кампании по изобличению педофилии в Римской католической церкви (при Иоанне Павле II), одновременно с инициативами «модернизации» от лица Фонда «За глобальную этику» Ханса Кюнга;

– систематической подготовкой ценностной трансформации («дерадикализации») ислама в государственных, университетских и частных научных центрах США, в особенности в Stanford University, George Mason University, Duke University, Tufts University, Harvard University, RAND Corp., Santa Fe Academy; привлечением реформаторов ислама к созданию новых «структур диалога», в частности Международного совета имамов и раввинов.

Период «революций 1.0 и 2.0» характеризуется:

– ключевой ролью Rockefeller Foundation в поддержке инициатив культурной трансформации (от религии до искусств);

– прямым сотрудничеством американских центров с британскими университетами и НКО (Колледж Св. Антония, Институт Ага Хана, Goldsmith College; Оксфордская исследовательская группа, Quilliam Foundation и др.) и дочерними структурами американских центров в Европе (NEXA Center, CANVAS) в разработке культурных и информационно-психологических интервенций;

– партнерством военных аналитиков, криминологов, культурологов и богословов-реформаторов в ревизии ислама (в особенности на базе катарского филиала RAND Corp.);

– интенсификацией деятельности пантеистических структур (особенно Будапештского клуба), где на первые роли выходят представители примитивных религий;

– массивной пропагандой угрозы «климатической миграции» в религиозной среде;

– симбиозом социальных протестных движений с примитивными религиями (особенно в США);

– прицельной дискредитацией католических иерархов, жестко противостоящих «глобальной повестке дня»;

– рецептами «модернизации» Русской православной церкви (выборность иерархов снизу доверху и т. п.), эпатажем молящихся, имущественными инсинуациями, принижением личности главы церкви и остракизмом защитников прав верующих;

– остракизмом т. н. правоверных иудеев (харедим) в Израиле на фоне экспансии реформизма и внедрения гендерной «толерантности» в ортодоксальный иудаизм.

Общие черты кампании по «дерадикализации» авраамических церквей:

– противопоставление поколений верующих;

– вовлечение светских сообществ в антикоррупционные кампании, направленные против государственных элит, бизнес-элит и духовенства одновременно;

– практика смыслоразрушающего эпатажа (акция гомосексуалов у Могилы Неизвестного солдата под постерами «Москва без гомофобов», возложение презервативов к Вечному огню, раздевание в Соборе Парижской Богоматери и др.);

– карнавализация европейской политики, выдвижение эпатажных фигур с антипрогибиционистскими и одновременно антиклерикальными программами (Я. Паликот в Польше, В. Франц в Чехии, Б. Грильо в Италии и др.).

Смыслоразрушающая деятельность как в рамках суррогатных революций, так и в форме отдельных акций ритуального характера поощряется пулом мейнстримных СМИ, где выступают представители рокфеллеровских Ploughshares Fund и Asia Society, Будапештского клуба, State of the World Forum, Парламента мировых религий и прочих структур, где интеллектуалы соседствуют с шаманами и оккультистами.

2.8. «Третий путь» и «транснациональное правительство»

Д. Кон-Бендит в своем выступлении в ОГИ кратко сводил суть творческих исканий европейских идеологов «революции 1968 года» к поиску «третьего пути между капитализмом и коммунизмом».

Наименование этой глобальной мировоззренческой альтернативы остается понятийным пробелом не только отечественных, но и мировых общественных наук. Дж. Бентэм называл себя утилитаристом, Б. Рассел исповедовал «рационализм», Дж. Хаксли – «трансгуманизм». Как их современные продолжатели (Б. Гройс в теории искусства), так и критики (Л. Ларуш) употребляют термин «редукционизм». Нам представляется более точным термин «мальтузианство», отражающий одновременно замысел и наличие единого субъекта.

В завершенном виде кредо этого направления оформляется во Втором Гуманистическом манифесте – где, помимо отрицания морали традиционных религий, проповедуется ревизия мирового управления, созвучная лозунгу революции 1968 года «Границы – это репрессии».

«12. Мы осуждаем разделение человечества по признаку наций. Мы достигли поворотного пункта, когда лучший выход – преодолеть границы суверенитетов. Мы привержены системе миропорядка, основанного на транснациональном федеративном правительстве с поощрением культурного плюрализма и разнообразия».

Здесь же – центральный экологистский принцип:

«14. Весь мир следует считать единой экосистемой. Экологический ущерб, истощение ресурсов и избыточный рост народонаселения должны быть предметами международного консенсуса. Культивация и консервация природы – моральная ценность, мы должны воспринимать себя как часть природного источника нашего существования».

Здесь же – императив информационной свободы:

«17. Необходимо снять все ограничения на распространение информации и создать планетарное телевидение».

Обвиняя «первый» и «второй» путь в навязывании догм и ослеплении людей утопическими обещаниями, «третий путь» навязывает свои догмы: «следует считать», «должны воспринимать себя», «является императивом», «необходимо снять», «не должны считаться злом». Таким же постулатом является «относительность этики». Манихейский подход к морали не препятствует формулированию собственных утопических обещаний: «война устарела», «голод прекратится». В качестве гаранта называется «транснациональное федеративное правительство».

Именно на рубеже 1968–70-х годов ключевые решения в сфере финансовой политики (заложившие «мину» системного кризиса 40 лет спустя) сопровождались спором об архитектуре глобального управления. В то время как президент США Р. Никсон склонялся к концепции баланса пяти держав, сторонники Джона Рокфеллера отстаивали «единую глобальную систему, с распределенной властью и эффективными международными институтами во всех областях». Так, Стэнли Хоффман (Гарвард) ссылался на модель ЕС, но при этом уже тогда указывал на «временный характер» этого образования: Европа должна была раствориться в единой гомогенной культуре. В свою очередь, Ричард Фальк критиковал концепцию баланса пяти держав за то, что она «недооценивает экологические ограничения и риски, возникающие в связи с сохраняющимися тенденциями бесконтрольного экономического роста в децентрализованном миропорядке» – то есть необходимость «единой глобальной системы» прямо обосновывалась неомальтузианским императивом.

Итог этой дискуссии излагает И. Валлерстайн: «…Новая политика предполагала задействовать все три источника повышения стоимости производства: заработную плату, интернационализацию стоимости в целях уменьшения экологического ущерба, и финансирование социальной сферы. Была предпринята попытка скоординировать такие политические тенденции <…> через создание новых организаций – Трехсторонней комиссии, G7 и Всемирного экономического форума. Предложенная политика получила название Вашингтонского консенсуса. Он пришел на смену идее развития, девелопментализму (developmentalism), обозначив начало эры глобализации. В начале 1970-х международные организации стали играть решающую роль в этой геоэкономической борьбе».

Существенно: а) непубличное делегирование влияния глобальным институтам, б) применение термина «консенсус» к сговору, заключенному за спиной правительств, в) камуфлирование термина «вашингтонский консенсус» привлекательным для элит-объектов ярлыком «неолиберализма». В данном случае средством манипуляции является не только подмена понятий, но также умолчание (reticence).

Новая коррекция парадигмы относится к 2006–2007 году, когда эрозия мировой финансовой системы «ставит ребром» вопрос о новых, немонетарных, механизмах глобального контроля. Проявления этого сдвига мы усматриваем:

а) на идеологическом уровне – в публичном порицании «золотого тельца» и остракизме инвесторов и производителей («жирных котов»), не затрагивающем избранный «постиндустриальный класс» (IT-корпорации, энтертейнмент, альтернативная энергетика, узкий круг банковских, ресурсных и земельных собственников);

б) на правовом уровне – в произвольном обозначении ряда стран «аномальными», дословно «сорными» (rogue states) с презумпцией злого умысла (атомный проект Ирана); в утверждении законов и указов, подвергающих санкциям политиков и чиновников «по списку» и расширенно толкующих термины «геноцид», «коррупция», «отмывание денег»;

в) на геополитическом уровне – в дальнейшем ограничении полномочий национальных правительств, концептуализированном в программной статье президента CFR Ричарда Хаасса от 21.02.2006 «Государственный суверенитет в глобальную эру должен быть изменен»:

«Для регионального и глобального управления необходимы новые механизмы, предусматривающие передачу полномочий национальных правительств надгосударственным субъектам – не только международным институтам, но также НПО и отдельно взятым частным структурам. Я не настаиваю на том, чтобы Microsoft, Amnesty International или Goldman Sachs были представлены в ООН, но представители подобных структур должны участвовать в принятии решений при возникновении региональных и глобальных вызовов.

Более того, государства должны быть готовы к тому, чтобы поделиться с международными структурами частью суверенитета. Это уже происходит в области торговли: государства соглашаются принять правила ВТО. Некоторые правительства готовы уступить элементы суверенитета, чтобы отреагировать на угрозу глобального потепления. Сейчас необходимо принятие нового документа, заменяющего Киотский протокол, с установленным объемом сокращения эмиссий – поскольку страны понимают, что они потеряют больше, если не присоединятся. Отсюда следует, что понятие суверенитета должно быть пересмотрено, если государства хотят адаптироваться к глобализации. Понятие суверенитета становится очень условным, даже договорным (контрактным)»;

г) на экономическом уровне – в подрыве экономической репутации стран-мишеней; в дискриминирующих торговых ограничениях; в выборочной экспроприации «диктаторов» и «отмывателей денег» с невозвращением их активов, т. е. конфискации;

д) на инструментальном уровне – в определении задачи публичной дипломатии как «войны идей» с одновременным внедрением в эту войну технологий 2.0.

2.9. Редукция протестного субстрата

С момента «отмены» западной цивилизацией системы ценностей индустриальной эры изменению подвергается не только структура реальной экономики (деиндустриализация) и не только сфера услуг (бум индустрии энтертейнмента), но и сам человек.

Революционеры 1968 года, отвергая знание (лозунг «дважды два больше не четыре») и производительный труд («нельзя влюбиться в рост промышленного производства»), выступали при этом в защиту реальных жертв войн, репрессий и колониального рабства, воздавая должное силе и самоотверженности реальных героев сопротивления. Революционные акции (от массовых выступлений до терактов) имели смысловую и целевую привязку. Их организации имели устойчивую членскую базу, существовали много лет, рядовые «бойцы» знали своих вождей.

У юных бунтарей 2011 года кумиры другие: из прошлого – идолизированные изображения Ганди и Мартина Лютера Кинга, о которых они имеют смутное представление, из современности – не вожди и борцы, а случайно пострадавшие лица, «такие, как мы». Добро воплощено в этой случайной жертве: «Мы все – Халед Саид» (Каир) или «Мы все – Оскар Грант» (Окленд). Столь же случайно обозначается образ зла: Каир – Гамаль Мубарак, Окленд – Эдвард Кох. Акции тиражируются и копируются по принципу «сделай как», лозунги выражают не цель, а действие: оккупируем – неважно что; сожжем (маска Гая Фокса) – неважно, кому в отместку и для какой цели.

Таким образом, новейший протест а) внеисторичен по содержанию; б) сиюминутен по планированию; в) безличен по лидерству. Способ его мобилизации а) виртуализирован; б) рефлекторен (бабочка, летящая на свет); в) эфемерен.

Эта трансформация протестного субстрата является культурным следом нескольких процессов – а) постиндустриальной модификации психологии потребительского общества, б) виртуализации общения и формирования поколения «рожденных в Сети» (digital natives) и в) дезориентирующей социальной фрустрации.

3. Интернет и индивидуальное мышление

3.1. Единица субстрата

Анализ методов информационного воздействия на массовое сознание и стоящих за ними идей сам по себе не даст нам понимания, почему в результате мы получаем те или иные социальные эффекты. Эти эффекты в не меньшей мере зависят от аудитории-реципиента информационного воздействия. «Полем боя» в информационной войне является отдельный современный человек – именно от его мировосприятия, ценностей и мотиваций зависит результат любого «мягкого влияния».

Казалось бы, эра всеобщих информационных свобод и неограниченного общения всех со всеми в социальных сетях Интернета дает все возможности для самостоятельного мышления и участия в общественной жизни. Но в реальности информационные технологии последних 30 лет породили феноменальную управляемость общественного сознания, замаскированные теперь к тому же, в отличие от предыдущих эпох, под демократические механизмы и независимые суждения общественности и экспертов.

3.2. Сетевое общество

Считается, что в развитых странах с высокой долей сектора нематериального производства и услуг сложилось постиндустриальное, информационное общество. Но классик изучения информационного общества Мануэль Кастельс несколько лет назад признал эту модель исчерпанной – теперь на смену ей уже пришло сетевое общество.

Горизонтальные, сетевые структуры самоорганизации людей существовали всегда, и действовали на уровне частной и бытовой жизни. Однако координировать и быстро управлять ресурсами, необходимыми для решения масштабных задач было под силу лишь несетевым, жестким вертикальным структурам с четким управлением. Ключевое отличие сегодняшней ситуации в том, что благодаря цифровым сетевым технологиям сетевые структуры впервые «способны в одно и то же время быть гибкими и адаптивными благодаря своей способности децентрализованных действий сети автономных ячеек, и при этом оставаться способными координировать всю эту децентрализованную активность в соответствии с общей целью принимаемых решений».

Как показала практика, сетевое общество – это гиперсоциальное общество, а не общество изоляции. Напротив, благодаря интернет-коммуникациям возросла социальная активность, а активные интернет-пользователи также являются и социально активными в реальной жизни, Интернет только помогает им еще больше общаться в «реале». Однако в отличие от коллективизма иерархических режимов прошлого, нынешняя «гиперсоциальность» – это, в терминологии Кастельса, «сетевой индивидуализм». То есть система, когда частный индивид сам выбирает, к какой именно сетевой структуре, на сколько и в какой форме он готов присоединиться.

Сегодня сетевые структуры противостоят классическому суверенному национальному государству с двух направлений – как «снизу» в виде различных формальных и неформальных сообществ и НПО, так и «сверху» – в виде «надгосударственных» сетевых структур. Структуры национального государства на разных уровнях все чаще включены в различные горизонтальные сетевые сообщества – начиная от региональных объединений типа ЕС, G8, большей или меньшей интеграции в разнообразные другие международные структуры и заканчивая процессами децентрализации в форме отдания все большей самостоятельности региональным и муниципальным властям. Надо отметить, что в случае международных структур их децентрализация и горизонтальность – скорее миф, обращенный вовне и призванный маскировать то обстоятельство, что в реальности они используют внутри себя вполне иерархические методы управления.

Тем не менее, национальные государства, будучи на разных уровнях уже включены в сетевые структуры и подвержены их влиянию, еще не утратили суверенитет, а потому другим игрокам и необходимы технологии информационной войны для преодоления защит, создаваемых этим суверенитетом.

3.3. Эмоции вместо разума

Использование эмоциональных реакций – это азы манипулятивных технологий. «На толпу нужно влиять, усиливая чувства и снижая значимость. Сужать выбор до нескольких вариантов. Отделить идеи от эмоциональных символов» (Уолтер Липпманн, 1927 г.). Именно эмоциональное восприятие лежит сегодня в основе массовой культуры, рекламы, контента СМИ. На покупки людей все меньше влияют реальные характеристики товаров, а все больше – эмоциональные «заряды», которые удается связать с тем или иным брендом.

Коммуникация в сетевом информационном пространстве во многом имеет образный характер – и вопрос не в том, что сообщения, например, в блогах, или твиттере – текстовые. Налицо тенденция к сокращению среднего размера текстовых сообщений-месседжей, в сущности, они должны отражать лишь мгновенную эмоциональную реакцию пользователя.

Серьезно что-то изучать, обдумывать, размышлять – это всегда «стресс рационального выбора», и, как писал американский социолог Нил Постман уже в 80-е годы, медиакультура не оставляет на это времени. Баронесса Сьюзен Гринфилд, занимающаяся исследованиями влияния интернет-культуры на социум, обращает внимание на то, что мгновенный эмоциональный отклик, на который нацелен в большей части контент Интернета и его формат, снижает шансы на рациональное, осознанное построение цельной картины происходящего и своего места индивида в нем. Мозаика кратких и ярких реакций на такие же мозаичные стимулы создает цепочку разорванных, разных и кратких эмоциональных реакций (понравилось/не понравилось, прикольно/занудно) и т. п., но абсолютно не нацелена на содержательный синтез.

3.4. Имидж и шоу

Игра с имиджами уже давно стала территорией свободы и самовыражения для тех, кто не мог найти ни свободы, ни осмысленных действий в своей повседневной жизни. «В то время как повседневная культура потребительского капитализма очень бюрократическая, в огромных корпорациях человек не видит результата своей работы, она становится бессмысленным действием, у него возникает голод по значимым действиям. Имиджи всегда предлагают, наоборот, свободу», «в имиджах мы видим мир утопии, где хрупкое эго расцветает, поддерживаемое поверхностной идентичностью стиля», – писал социолог Стюарт Ивен еще в 80-е.

Общество потребления построено на этом бесконечном самовыражении и поиске индивидуальности через потребление и практику самопрезентации. Предметы для покупателя – это символы, совершить покупку для человека – это значит рассказать о себе другим, дать им возможность судить о себе. Показать, что с одной стороны, принадлежишь к определенной группе, которой доступно престижное потребление, а с другой – что ты уникален.

Абсолютно аналогична схема поведения и в интернетпространстве. Оригинальность, непохожесть на других, саморепрезентация себя как необычного и уникального персонажа – вот имиджевые мотивации интернет-пользователя.

Имиджевые псевдообразы являются ключевой вещью и в информационных войнах сетевого пространства. Так же, как желающие примерить образ супермена весьма мало похожи на настоящих военных или разведчиков, все лозунги и образы, например, «цветной революционной борьбы», являются искусственными конструкциями, красиво звучащими и яркими, но никак не связанными с реальностью. Их задача, так же как задача рекламных плакатов с супергероями, – быть «тизерами», соблазнить аудиторию и дать ей ощущение причастности к чему-то важному, реальному и яркому.

Крис Хеджес в Empire of Illusions пишет, что современная культура – это культура отрицания реальности, потому что она предлагает в качестве образцов заведомо ложные, нереальные сценарии. Главная иллюзия – что вы можете быть как самые лучшие и самые успешные. «Селебритиз⁵, которые часто имеют не самый привлекательный бэкграунд в “прошлой жизни”, держат нас в уверенности, что любой, даже мы, может получить от этого мира признание и обожание», – пишет Хеджес.

Идолами становятся те, чья жизнь постоянно демонстрируется в режиме онлайн, те, кто превратил свою жизнь в бесконечное шоу. Здесь надо отметить, что разного рода интернет-активность, создание виртуальных персонажей, ведение блогов и т. п. имеет тот же самый механизм. Не можете стать «победителем» в реальности – добро пожаловать в «реальность номер два», можете побороться за виртуальные лавры. Даже преступники, которые должны скрывать следы собственных преступлений, все чаще, наоборот, делают их публичными и доступными в Интернет.

3.5. Конец «прайвеси»

Важную роль в этом процессе сыграло развитие мобильных технологий. Человек всегда имеет с собой камеру, фотоаппарат, может в режиме онлайн публиковать свои комментарии, то есть он оказывается нон-стоп «на сцене», что вынуждает его к театрализованному поведению, когда каждое действие – теперь уже не элемент своей частной жизни, а нечто транслируемое всему миру через социальные сети. Сами современные гаджеты уже полностью сконструированы под данную задачу – во всех современных приложениях предусмотрена связь и обмен информацией с социальными сетями. Идете ли вы в ресторан, занимаетесь спортом, путешествуете – ваша активность, перемещения в пространстве, общение, даже физические характеристики вашего самочувствия (например, учет скорости ходьбы) – все это записывается и является доступным для внешнего наблюдения и учета. Причем если раньше режимом «по умолчанию» был приватный, а режим свободного доступа к своей информации другим пользователям – опцией, то теперь по умолчанию практически везде устанавливается функция этой открытости.

Даже в случае, если пользователь лишь отдает эти данные в свой личный и приватный, как ему кажется, аккаунт в каком-либо сервисе, эта информация а) не стирается, так как по умолчанию хранится бессрочно, и б) доступна для анализа соответствующим структурам. Так, выступая в марте этого года на конференции GigaOM Structure: Data 2013 в Нью-Йорке Айра Гас Хант (Ira Gus Hunt), директор по технологиям ЦРУ, привел пример того, как ЦРУ хотело бы анализировать массивы этих данных: «Мы приглядываем за людьми, местами и организациями, нас заботят время, события, определенные вещи и концепции. Мы хотим … инструмент, скажем для анализа группы людей, – мне надо, допустим, увидеть между ними связь. И чтобы мне хотелось получить? Красивый сетевой граф, из которого было бы видно, как люди связаны между собой любыми разными способами.

<…> Это как раз тот самый случай, когда я хотел бы упомянуть про участников арабской весны, вот здесь бы хотелось бы провести анализ настроений в течение времени и поместить его на карту в виде карты распределения температуры… Мы этим занимаемся <…> потому, что может быть, лучше для вас и ваших друзей знать, где вы постоянно находитесь. Но главное, мы беспокоимся о том, в каком направлении развивается этот мир».

При этом превращение частной жизни в бесконечную интернет-трансляцию происходит в большинстве случаев абсолютно добровольно. Отказ от такого поведения, например, неприсутствие в соцсетях, – рассматривается все чаще как отклонение от общепринятой нормы. Как это ни парадоксально, такая потеря суверенитета личности поощряется – при том, что именно постоянная слежка и лишение индивидов частной жизни постоянно акцентируется при критике тоталитарных систем.