Kitabı oxu: «Избранные произведения. Том 1»

© А.Н. Красильников, 2013

Вступление

Издание избранных произведений Андрея Николаевича Красильникова осуществляется в связи с шестидесятилетием со дня рождения писателя.

В первый том включены отдельные рассказы из сборников «Запах мяты» и «Путешествие по Некрополю». Оба составлены на рубеже веков. Самый ранний из публикуемых рассказов «Одинокий лыжник» датирован февралём 1969 года, когда автору было всего пятнадцать лет.

Часть первого тома и второй том занимает роман «Старинное древо», созданный под впечатлением от поездки на родину отца в город Льгов Курской области и село Ширково (в романе – Троицкое), где находилось родовое имение матери отца Зинаиды Александровны Красильниковой (урождённой Щербаковой). Все персонажи, действующие в главах, описывающих эту поездку, реальные люди, выведенные под вымышленными именами. Эти имена в комментариях не раскрываются.

Роман содержит большое количество прямых и скрытых цитат из «Истории России с древнейших времён» С.М. Соловьёва и документов разных эпох. Комментирование этого массива и указание на источники также не входит в задачи издательства. Цитаты не подвергались научному редактированию и даются в авторской редакции.

Третий том включает пьесы, написанные автором за последние пятнадцать лет. За одну из них («В ту же реку») Андрей Красильников в 2002 году стал лауреатом Всероссийского конкурса драматургов «Долг. Честь. Достоинство», проведённого под эгидой Министерства культуры Российской Федерации, Федеральной службы безопасности Российской Федерации, редакции журнала «Современная драматургия» и Фонда развития и поощрения драматургии.

Предлагаемое издание содержит лишь часть произведений, созданных известным русским писателем и общественным деятелем Андреем Николаевичем Красильниковым. Он родился 2 мая 1953 года в Москве в семье потомственных русских интеллигентов. В числе предков по отцовской линии встречаются и литераторы, включённые в «Словари русских писателей». В частности, прапрапрадед отца Иван Васильевич Коростовцев (1745–1814) прославился своими сочинениями ещё в XVIII веке. Его дочь Людмила (1794–1883) стала одной из первых русских поэтесс и была принята в Вольное общество любителей российской словесности, где за всю его историю числились всего четыре женщины. Входил в эту организацию и муж Людмилы Ивановны Пётр Иванович Рикорд (1776–1855), знаменитый русский адмирал, мореплаватель, дипломат, литератор, государственный и общественный деятель. Рикорды являлись единственной супружеской парой в составе ВОЛРС.

Андрей Красильников – профессиональный литератор с всеохватной палитрой. В 1982 году он окончил Литературный институт им. А.М. Горького, где занимался в семинаре драматургии Виктора Сергеевича Розова. В 1983 году вступил в Профессиональный союз писателей России (тогда – Профессиональный комитет московских драматургов). С 1992 года А.Н. Красильников возглавляет эту организацию. В качестве её представителя был участником Конституционного совещания (1993) и Общественной палаты при Президенте Российской Федерации (1994–96). Редактировал журнал «Отечественные записки» (1992–97).

Ещё на студенческой скамье драматург сочинил стихотворную трагедию «Гений и Смерть» о судьбе великого итальянского поэта эпохи Возрождения Торквато Тассо (1544–95) – первую пьесу на русском языке, написанную октавами.

Дух новаторства не оставлял его и в дальнейшем. Андрей Красильников – один из основателей политического театра на советском телевидении. Их совместный с Георгием Зубковым спектакль «Почему убили Улофа Пальме?» (1987) стал первым драматургическим произведением в жанре вербатим, текст которого состоит из документальных монологов и диалогов реальных людей, перепроизносимых актёрами.

Уже в новом веке Андрей Красильников написал вызвавшую немало споров «Терпеливую историю» (2008) в новом для отечественной прозе стиле «кондитионального романа», где события развиваются по логике, заданной историей, но с некоторым отклонением от её магистральной дороги, пройденной человечеством. До него из именитых русских авторов на такое отваживался только Василий Аксёнов в «Острове Крым».

Первый роман писателя «Отпуск» (2002) не включён в настоящее собрание сочинений и вышел в издательстве «Нобелистика» отдельным изданием. Не попали в число «Избранных произведений» также пьесы, написанные в 70–80-е годы, сценарии, большинство произведений малой прозы, лирика, а также литературоведческие работы, труды по истории литературы, публицистика, дневниковые записи, мемуары и эпистолярий. Всё это требует более тщательной и кропотливой подготовки, а также необходимых комментариев и является задачей будущего.

Одинокий лыжник

Последний раз Алёша наведывался в лес в первых числах января, когда удивительно чистый белый покров распускался, как сахар на раскалённой сковороде, под лучами на редкость разъярённого для такой поры солнца, игравшего бликами в зеркальном жёлобе лыжни, жадно метавшего огненный взгляд то на дорогу, то на верхушки деревьев.

Уже в сочельник на этом месте было сплошное болото.

Но природа, рабыня времени, не способна на продолжительный бунт: с далёкого севера потянуло холодом, и наступил конец её упрямству.

Поначалу изморозь сковала крыши ледяным панцирем, затвердели лужи, затем тяжёлые хлопья спустились на землю и завладели ею. Да так засыпали, что только успевай отгребать! Протоптали тропинки, поработали лопатами, накидав высокие холмы, и только тогда ворчливые старухи провозгласили приход настоящей зимы.

За окном февраль. Месяц короткий, но тянется дольше других собратьев и непременно успевает выполнить все свои обязанности: каждую щель снегом укроет, извергнет из ледяных уст самый морозный поцелуй, обязательно сравняет сугробы с низиной и пройдётся по ним быстрой позёмкой. То солнышком ясным улыбнётся, то суровой теменью нахмурится. Он – верный сын матушки-зимы, никогда не набедокурит ни дождём, ни оттепелью. Одним февраль люб за такое постоянство, другие поругивают его за излишнюю услужливость, только сам он не унывает, веселится: разузорит стёкла, нарумянит щёки, накормит блинами и – на покой, до следующего года.

Стелется по поседевшей просеке фигура одинокого лыжника, стремглав летит он по целине. Нет-нет да остановится, поднимет голову, замрёт на минуту-другую и поклонится величию леса, ибо иных богов не признаёт, а в этого верит с детской наивностью, несёт в возвышенный над миром храм сжимающуюся от тревог душу свою и верит, что найдёт там успокоение.

Бежит Алёша по скрипучей дорожке, открывая в ставшем по-человечески родным пейзаже прелести новой окраски.

Сосёнки одеты небрежно: на одной ветке целый ком, а другая – как летом. Это вина чумазых ворон, с утра до вечера прыгающих по деревьям. Зато в ямочках, этаких ладошках, откуда расходятся в три стороны пальцы сосны, белым-бело. Заледенели ладошки. Жаль только, что темновато, а то картина была бы просто дивной. Ели тоже едва покрыты, но удивительно стройны. Растёт молодняк как попало, ни разу его не прорежали. Встречаются среди зелени и берёзки. На одну совсем жалко смотреть: стоит голенькая, тоненькая, хрупкие ручонки не могут удерживать зимние дары. Оцепенела вся бедняжка! За ней ухаживает широкая ёлочка, укрывает от непогоды. Алёша почему-то вспомнил тициановскую Данаю, благо на свежем воздухе фантазия у него работала на удивление отточено.

Замелькали последние деревца нового, посаженного лет тридцать назад леса. Летом они одинакового цвета, сейчас же ели кажутся тёмно-зелёными, а у сосен мутноватые иголочки, и есть в них что-то серое. Но и они позади.

Перед взором Алексея целый полк глазастых солдат – так выглядят стволы великанов-старожилов. Ветвей не видать – высоко гордые ветви. Сбросили они снежные преподношения, раскачиваются на ветру, шумят, никто не знает о чём. Стволы хранят белизну в зияющих ранах от срубленных лап, а поскольку такие места чаще всего находятся рядом, чудится, будто пара глаз смотрит на тебя. Аж страшновато становится!

Февральское небо имеет два лика. В ясную погоду на нём ни облачка, и по-летнему ярко светит солнце. В хмурый день кажется, что набросили мрачное покрывало на унылую голубизну, а само покрывало – из такой тонкой материи, что вот-вот расползётся. Расползается, расползается, но не выдаёт наружу контуры светила, а лишь пропускает сияние его. И сейчас проступает через насупившийся свод молочная лужица.

Дальше и дальше уходит от глазастых чудовищ Алёша. Вот берёзовая роща полуостровком вдаётся в хвойные владения. Не нравится юному мечтателю скопление берёз даже летом. Белёсые они какие-то, просвечивают на сотни метров, не чувствуется в них мощи, мудрости – одно бесшабашное веселье: ласки, заигрывания и нежный лепет. Нет, не для того создан лес. Несколько таких деревьев – красиво, но целая роща – неудачная выдумка природы.

Ритмично хлопают по снегу лыжи, летят на всех парусах. Мелькают важные пни, не желающие снимать перед путником белые папахи, поваленные наземь стволы, обломанные ветки. Не видит их одинокий лыжник, спешит вперёд, к неведанному ещё чуду.

А вот и оно. Алексей аж замер от восторга.

Ему открылся дряхлый бор. Зима лишь припудрила игольник да приукрасила ели: под пышные их турнюры и кринолины она забраться не смогла. Теперь то не просто зелень, а тёмный лоснящийся бархат, поросший ледышками, тяжеленный-претяжеленный, свисает пышными ветвями. До них и не достать, а как хочется пощупать, должно быть, очень мягкие. Какая красота, какое богатство!

Наконец прорвался наружу матовый диск и мигом согнал с небес все облака. Алёша в это время уже мчался по коридору из дикорастущих сосёнок – последней лесной улочке на пути к величавому простору.

Толчок руками, и лыжи сами выносят его на слегка освещённое место, где уже заметна собственная причудливая тень. Ещё толчок…

Запорошенные сосны, бархатные ели, обнажённые берёзы остались позади. Их шелест и дрожь, смех и скорбь не волновали боле нашего героя, не нашёптывали советов, не обдавали смолистым ароматом. Теперь он наедине с обширным пространством, сияющим желтизной выступающих из-под снега несозревших хлебов и придорожной куриной слепоты. Нет, то мираж: не пробиться сквозь гнетущую толщу ни одному росточку. То задиристые лучи ласкают не тронутое с осени, укрытое и убаюканное метелью поле. Оно невинно чистое – ни следа недоброго прикосновения.

Даже боязно нарушать эту стыдливую девственность, выставленную напоказ. Однако решено…

Ноги по щиколотку погружены в снег, но плывут и тащат за собой лыжи. Вот прочерчена длинная полоса, ещё такая же, но будто отражённая в зеркале. И перекладинка между ними – А. Теперь то же, но без перекладинки – АЛ. Рядом – высокий ствол и три ветки: побольше, поменьше и снова побольше – АЛЕ. До сих пор Алексей шагал уверенно, до сих пор он ставил автограф – любопытному прохожему и невдомёк, что это не так. Но следующая буква выдаст его намерения с головой. Алёша осмотрелся. Никого нет. Ну, с Богом! Лихо промчался он по целине, добавив новый след – АЛЕН. Сейчас нужно обернуться ещё быстрее, и в лес. Вдруг кто-нибудь заметит! Нет, никто не должен это видеть.

А идти тяжело, ноги заплетаются, проваливаются, в горле со страху пересохло…

Кажется, готово.

Ворвавшись в зелёный коридор, он остановился, оглянулся и полюбовался собственной выдумкой, воплощённой в реальность. Такое бывает не часто.

На сахарно-белом поле пять замкнутых борозд открывали всему миру имя его любимой. Ни одному рыцарю на земле не удавалось ещё написать имя дамы сердца такими громадными буквами, ни одному.

Алёша постоял с минутку, пососал припасённый лимон – лучшее средство от жажды в лыжном путешествии – и ринулся в обратный путь, увозя с собой радость исполненного замысла и грусть неразделённого свидания.

«Чего ты боишься? – шептали ему шелудивые сосёнки. – Своей любви? Ты должен кричать о ней громко-громко, а не воздвигать анонимные памятники. Это не преступление – это любовь».

Над головой раздался гул самолёта. Маленький «кукурузник» шёл прямо над полем, и лётчик наверняка всё видел из окна. Как жаль, что там, в кабине, нет Алёны! Как жаль!

– Ты должен пойти к ней. Слышишь, ты обязан. Чужой человек знает отныне больше, чем она. Для кого ты старался? Для себя? Для зевак? Сколько можно класть тяжести на сердце? Этой оно не выдержит. Освободи душу от камня. Сделай так, как я говорю. Тебе будет легче.

– А если она засмеётся, лес?

– Лучше знать об этом сразу.

– Я не переживу.

– Тогда можешь смело умереть. Ступай.

– Хорошо, лес. Спасибо, лес. Я обязательно выполню твой наказ. В воскресенье, в клубе, на танцах. Обязательно. Клянусь тебе.

И он помчался непривычно быстро, словно навстречу воскресенью.

февраль 1969

Запах мяты

1.

Он проснулся, когда летнее солнце почти взобралось на свой полуденный трон и не только разбудило весь остальной мир, но уже успело влить в него истому жаркого июльского дня. Пронизанный зноем сад щедро расточал ароматы. Ещё сквозь сон он почувствовал, как через закрытое окно вторгается в его спальню удивительно сильный, навязчивый и очень приятный запах, который и заставил открыть глаза: на миг почудилось, будто провалился в далёкое-далёкое детство и беспомощно барахтается в одном из заколдованных уголков его далей.

Но стоило ему только коснуться взором своей старой доброй детской, как память тотчас же расплела клубок несуразицы сновидений. Одно лишь никак не вспоминалось: сладкий запах давних лет. Точнее, помнить он его помнил, но забыл название источника: ведь мышление в юные годы не поспевает за чувствами, и мы гораздо больше запечатлеваем глазами, ушами, подушечками пальцев, носом, чем серое вещество успевает преобразить в персонажи толстой книги, именуемой энциклопедическим словарём. С возрастом всё наоборот: чувства безнадёжно отстают от мысли, и даже интимные ощущения становятся объектом интеллектуального осмысления.

Последний раз он почивал здесь пятнадцать лет назад, двенадцатилетним подростком. Значит, большая часть его и без того короткой жизни протекала в других стенах.

Сильный запах потянул к окну. Он распахнул его и увидел сидящего в шезлонге отца с раскрытой свежей газетой.

– Ну и горазд ты, братец, дрыхнуть, – произнёс тот без всякой укоризны, скорее с восхищением. – Сразу чувствуется стиль городского лентяя с его привычкой экономить на воскресном завтраке, а то и обеде.

Сентенции родителя не стоило давать развиться. Поэтому он прервал её вполне естественным вопросом:

– А который сейчас час?

– Начало двенадцатого. Раньше у нас почту не приносят. Давно пора завтракать садиться. Мы с Эммой Леопольдовной уже изголодались.

Традиции дома не позволяли начинать трапезу, пока последний член семьи не изволит осчастливить своим появлением за столом. Так покойная бабушка отучала маленького Севу от привычки долго умываться, одеваться и застилать постель. Взрослые сидят перед пустыми тарелками и чашками и ожидают, пока заберётся на стульчик юное чадо. А тому должно быть стыдно заставлять всех ждать.

– Мог бы и сам меня разбудить.

– Жалко стало. Пусть, думаю, он почувствует себя в старых апартаментах прежним мальчишкой, покой которого можно нарушить лишь с первым скрипом кроватки.

– По-моему, всё обстояло не так: меня безбожно поднимали ни свет ни заря, – возразил Всеволод.

– Это тебе только казалось. Сладкий младенческий сон свято охранялся в нашем доме. Будили, когда ты уже начинал ворочаться. Думали, сон страшный снится. Ты же рос очень впечатлительным ребёнком.

Тревожных снов в детстве он практически не видел: жизнь текла ровно и безмятежно. А вот явь оказалась страшнее.

Когда пошёл в шестой класс и впервые ощутил прилив неведомых прежде живительных соков, родители разошлись. Отец покинул их скромную двухкомнатную квартирку в блочной пятиэтажке, и они с тех пор практически не виделись. Во всех бедах мать винила безвольного мужа, чем якобы воспользовалась какая-то Эмма с берегов Балтийского моря, где Ильин-старший частенько бывал в командировках на важном военном объекте. Сама же мать вскоре вышла замуж за морского офицера и увезла Севу против его желания в небольшой южный городишко, где он скучал по своему классу, по Москве, которую в разлуке возлюбил всем своим мальчишеским сердцем. Потом они очутились на Дальнем Востоке, и школу ему пришлось кончать именно там, на каком-то острове, который в одних атласах был закрашен синим японским цветом, а в других – красным советским. Конечно, внушать двенадцатилетнему ребёнку, что у него теперь другой папа, никто не стал, но образ отца постепенно вытравился из сознания, жадно стремившегося к освоению такой непростой действительности. Ушла в прошлое и бабушка, покинувшая земную юдоль как раз в годы скитаний внука по окраинам великой морской державы.

Отчим понимал, что для укрепления семьи ему нужно снискать расположение пасынка. И он методично добивался этого с упорством офицера. В его поведении всегда ощущалась твёрдая и уверенная рука морского командира, ведущего семейное судно сквозь шквалы и штормы. Чувства свои он расточал расчётливо, по принципу разумной достаточности, и на долю Севы приходилось ровно столько, сколько нужно для стирания в памяти знаков внимания родного отца, выражавшихся в поздравительных открытках с изображением скульптурных памятников Москвы (живя вместе, они любили ездить их смотреть) и однообразных подарках в виде книг, увлекательных и пахнувших родным домом. Любовь отчима была искусственной, ничтожно малой по сравнению с отцовской, но ласки не передаются на расстояние, не посылаются по почте, не вмещаются в заказную бандероль. Постепенно новый муж матери возвысился до идеала мужчины, а отец стал ассоциироваться с плюгавеньким старичком-почтальоном, заставлявшим размашисто расписываться при вручении очередной ценной корреспонденции из столицы.

Самое ужасное, что теперь он стал удивительно похож на того самого книгоношу.

2.

Завтракали в саду, под двумя старыми яблонями. Их Всеволод помнил ещё невысокими саженцами, давшими первые нежданные завязи к большой радости матери, боявшейся засорения участка бесплодными деревьями.

Видела бы она, какими красавицами стали они теперь! Ветви сплелись на уровне человеческого роста, образовав причудливую арку, и в ней отец устроил убежище от нещадного солнца. Даже неплохая крыша от моросящего дождика получилась.

Сейчас ни того, ни другого, но сидеть под сросшимися кронами всё равно приятно.

Эмма Леопольдовна принесла на широком расписном подносе тоненькие тостики, ровно нарезанный сыр, три розетки с джемом и три яйца, сваренных всмятку. Потом к ним добавился сок в высоких стаканчиках и аппетитно дымившийся кофе. Для желающих (им оказался только хозяин дома) в середине стола рядом с сахарницей соседствовал молочник.

Всеволод поймал себя на мысли, что давно за ним никто утром не ухаживал, а с такой изысканностью – вообще никогда. Он даже немного позавидовал отцу.

Ритуал принятия пищи происходил, как и всегда водилось в их семье, ещё при бабушке, в полной тишине. Лишь когда последний бутерброд исчез с тарелки, Эмма Леопольдовна нарушила молчание:

– Сева, могу я попросить вас поправить забор? Соседский кобель умудрился выбить одну доску, и они с нашей Альбой валяются теперь на заднем дворе, прямо в мяте. Последствий я не боюсь: наша девочка надёжно защищена современной ветеринарной наукой. Но, право, не очень приятно наблюдать такие сцены, хотя сад после них благоухает.

Так вот это что! Мята. Удивительное травянистое растение, издающее едкий приятный запах, если её как следует помять. Ну как он мог забыть такое!

– Хорошо, я заколочу доску прямо сейчас, пока не вылетело из головы, – ответил Всеволод мачехе.

– Сделайте одолжение, – не стала возражать она. – Я принесу вам инструменты.

Чередуя попадание по шляпке с ударом в деревяшку, а то и пустоту, Сева вогнал для надёжности целых два гвоздя в тонкую штакетину. Но перестарался зря: доска не выдержала, треснула – хоть новую бери.

Однако он не стал признаваться в своей оплошности: внешне незаметно, разве что недюжинная мощь соседского кобеля, усиленная зовом природы, со временем обнажит допущенную неаккуратность.

Попытка вернуть Эмме Леопольдовне молоток натолкнулась на протестующее покачивание головой:

– Нет-нет, мы сделаем не так: я покажу вам, где он должен находиться, и вы сами положите его на место. У рук есть своя память, и она в нужную минуту подскажет вам направление поиска.

В многословии мачехи сплетались и возрастная любовь к назидательным длиннотам и национальная черта маленького балтийского народа, с которым она хоть и оборвала все нити, переселившись в Россию, но испытывала глубинную внутреннюю связь, обнаруживавшуюся в самых разных проявлениях.

Когда они оказались вдвоём в сарае, казавшемся маленькому Севе гигантским, а на самом деле тесном и заваленном до потолка разным ненужным барахлом, Эмма Леопольдовна взяла его за руку, подчёркивая нетривиальность момента, и негромким голосом, хотя подслушать их никто не мог, заговорила в своей неизменной дидактической манере:

– Простите, что заставила вас выполнять работу, вполне ещё для меня посильную. Но полагаю, вам пора входить в роль хозяина. Вынуждена сказать страшную вещь: Павла Николаевича к следующему лету уже не будет. Единственное, в чём безупречно точна наша медицина, так это в пессимистических прогнозах. Если мне доведётся пережить его, я отсюда уеду. Дача достанется вам, даже при отсутствии необходимых распоряжений с его стороны. Конечно, вы вправе её продать, но я не советую совершать такой опрометчивый поступок. Вам лучше начать обживать этот дом. Он ещё пригодится для следующих поколений. Надеюсь, рано или поздно вы обзаведётесь потомством. Детей в городе растить трудно, без дачи никак не обойтись. Особенно летом. Поэтому ваш теперешний визит разумно использовать не только для отдыха, но и для знакомства с проблемными вопросами будущего хозяйства. Так получилось, что я сегодня знаю их лучше Павла Николаевича. Считаю своим долгом во все посвятить и вас. Вы, наверное, заметили ветхое состояние забора?

Рассказчица, произносившая монолог на едином дыхании, без логических пауз при переходах с одной темы на другую, здесь решила перевести дух, рассчитывая на реакцию собеседника. Но тот не сумел оценить степень износа изгороди и не стал высказываться на сей счёт.

Эмме Леопольдовне пришлось продолжить:

– Его пора менять. По здешним обычаям, это должен делать хозяин южного участка, то есть наша семья. Сейчас сосед не торопит, щадя здоровье Павла Николаевича. Но вам непременно предложит поставить новый. Человек он добрый, сговорчивый, трудолюбивый. Можете попробовать договориться с ним на паритетных условиях: ваш материал – его работа. Он очень любит мастерить и, думаю, согласится. Тем более что заниматься ему на пенсии абсолютно нечем. Штакетник, при желании, пусть набивает с нашей стороны. Если за труды вознаградите его бутылкой коньяка – считайте, дружба на все времена.

– Как с Китаем, – вспомнилось присловье из раннего детства.

– Нет, скорее, как с Финляндией, – поправила обстоятельная Эмма Леопольдовна, едва ли слышавшая лозунг двадцатилетней давности в своей тогда ещё наполовину буржуазной республике.

Затем последовал такой же нудный рассказ о других узких местах хлопотного хозяйства: расширительном бачке отопительной системы, требующем периодического долива воды и особого глаза в сильные морозы, колодце для нечистот, наполняющемся доверху раз в три года, разных вентилях и кранах, имеющих обыкновение подкапывать, особенностях крыши, протекающей по весне, если не счистить вовремя образовавшуюся за зиму наледь на шифере, отдушинах под домом и террасой, то раскрываемых в начале лета, то затыкаемых перед началом морозов.

– Эмма Леопольдовна, – взмолился уже забывший большую часть сказанного Всеволод, – это невозможно запомнить на слух.

– Хорошо, – согласилась та. – Я вам составлю письменную памятку. А сейчас идёмте в дом. Павел Николаевич может заподозрить что-нибудь неладное.

3.

Отец встретил их на террасе, на ногах, в радостном возбуждении. В руках он держал старые любительские фотографии, расплывчатые и белёсые, словно их вымочили в молоке.

– Хочешь посмотреть на себя маленького?

У матери его ранних снимков почему-то не сохранилось. В и без того ущербном детстве Севы это было ещё одним болезненным изъяном. Во всяком случае, сам он довольно остро переживал невозможность восполнить естественные пробелы младенческой памяти целлулоидными картинками, с несомненной подлинностью запечатлевшими первые этапы его жизни. Возможно, и здесь постарался предусмотрительный отчим.

Риторический вопрос отца остался, разумеется, без ответа, по принципу: молчание – знак согласия. Мужчины удалились в кабинет, где Павел Николаевич развязал дрожащими руками бантик на ленточке, крест-накрест охватывавшей семейные реликвии, и начал перекладывать стопку, сопровождая необходимым комментарием, иногда явно избыточным:

– Здесь ты ещё не держишь головку.

– Тут уже сидишь.

– А вот и встал в манежике.

На Всеволода смотрело совершенно незнакомое дитя. К тому же и интерьеры ничего ему не говорили. С таким же успехом отец мог выдать изображения за свои. Но, по мере появления на лике ребёнка первых следов интеллекта, он начал узнавать в малоулыбчивом карапузе себя и даже припоминать отдельные детали: комбинезон в полоску, шапочку, послужившую не один сезон, любимую мягкую игрушку, изображавшую персонажа сказки Шарля Перро.

Постепенно интерес стали вызывать окружавшие люди. Некоторых он помнил хорошо, как, например, бабушку, строгую, но очень его любившую, других смутно, третьих лишь по именам, четвёртых вообще никак. Такая неосведомлённость о ближайших родственниках сильно удручала отца:

– Разве можно забыть тётю Лёлю?! Да на неё вся Москва засматривалась, когда она шла по улице. Это же одна из последних учениц Вахтангова. Она даже в «Принцессе Турандот» небольшую роль играла.

Или:

– Неужели ты не знаешь дядю Володю?

– А кто он?

– Мой двоюродный брат. Между прочим, лауреат Государственной премии.

– В какой области?

– Владимир Владимирович – известный инженер. Работал в сфере оборудования для строительной индустрии. Усовершенствовал технологию изготовления шифера.

– Почему же тот весной позволяет воде течь вспять, снизу вверх, и протекать на потолки, – вспомнив рассказ Эммы Леопольдовны, решил проявить осведомлённость Сева.

– Кто тебе сказал? – насторожился отец.

– Да все жалуются. Приходится ездить зимой на дачу и сбрасывать с крыши снег.

Отец на мгновенье призадумался:

– Конечно, это не самый лучший материал. Но очень экономичный.

– Очень канцерогенный. Самый дешёвый способ…

Произнеся фразу до середины, когда мысль, ещё не высказанная, легко угадывалась даже слабоумным, Всеволод внезапно почувствовал, что говорит чудовищную бестактность. Он запнулся, покраснел и после предательской паузы, выдавшей охватившее его чувство неловкости, виртуозно закончил эвфемизмом:

– …создать лишние проблемы.

Отец заметил его заминку, но виду не подал. Более того, самокритично добавил:

– Да, я тоже зря собирал дождевую воду с крыши для мытья посуды и поливки огорода. Но, сам знаешь, какая у нас ржавчина льётся из водопровода. Зато теперь берём из своей скважины. Чистую и вкусную.

Исправить взаимное смущение мог только неожиданный сюжетный поворот. Сева беглым взором охватил разложенные веером снимки и ткнул пальцем в показавшееся ему знакомым лицо:

– А этого я, кажется, знаю.

– Ещё бы, – усмехнулся отец, – наверное, гораздо лучше меня.

Реплика прозвучала двусмысленно. Пытаясь разгадать её подтекст, Всеволод понял, что допустил новую оплошность: между мамой и папой, державшим его, четырёхлетнего, на шее, стоял широко улыбающийся отчим, более молодой, чем в момент переезда в их старую московскую квартиру.

– Неужели Василий Никанорович? – непроизвольно вырвалось у него.

– Увы, в Шерлоки Холмсы ты не годишься, – покачал головой отец. – И в Штирлицы тоже. Это действительно Вася Тимофеев, мой старинный приятель. Снято на этой самой даче в день, резко изменивший жизнь нашей семьи.

Так вот оно что! Значит, мать обманывала мужа без малого лет десять. А он терпел, видимо, из-за него, своего единственного отпрыска. Да, случись родителям разойтись уже тогда, он бы сейчас и отца родного на фотографии не признал. И любящую бабушку не отличил бы от служанки принцессы Турандот.

Догадавшись, что мысли сына устремлены в другом направлении, Павел Николаевич сказал:

– Вряд ли ты сумеешь всё запомнить. Давай-ка я лучше напишу карандашом на оборотной стороне год, место и имена изображённых. И вставлю снимки в альбом. А ты уж, пожалуйста, его храни.

4.

Наутро Всеволод встал пораньше и украдкой от Эммы Леопольдовны пошёл проверить, не отвалилась ли неумело прибитая им штакетина.

Мятой больше не пахло, но угроза вторжения чужого пса сохранялась, стоило ему своим собачьим чутьём заметить держащуюся на честном слове доску.

К счастью, кобелиный дух пока дремал. Убедившись в этом, Сева хотел было вернуться в дом, но, уворачиваясь от ветвей росшей рядом вишни, сделал шаг не влево, а вправо и очутился лицом к другому забору, обозначавшему границу с тыловыми соседями, чей участок выходит на другую улицу. Интересно, а кто отвечает за эту изгородь? Ведь по фасаду каждый ставит сам, а сзади, очевидно, приходится делать это пополам. Почему же Эмма Леопольдовна ничего ему не сказала?

Он решил проверить состояние ограды.

Едва приблизился к ней, как в памяти всплыл эпизод его последнего года на даче. В ту весну мальчишки-одноклассники посвятили его, отсталого незнайку, в тайну различия полов. Конечно, он и раньше замечал, что мужчины и женщины устроены немного по-разному, но не придавал значения отдельным несовпадавшим деталям. Оказывается, они потому и разные, чтобы иногда с о в п а д а т ь, доставляя друг другу массу удовольствия. Якобы от таких совпаданий и рождаются дети. Насчёт удовольствия Сева усомнился – очень уж противной показалась ему описанная похабными словами процедура: от неё, скорее, вытошнит. А в единственную причину детопроизводства и вовсе не поверил. Тогда, получается, столь мерзким делом должны были заниматься и его родители. Нет, они же интеллигентные люди, они на подобную гадость не способны! И потом: детей имели и Пушкин, и Толстой, и даже Пётр Первый. Неужели великие личности могли позволить себе грязное и постыдное занятие? Рассказанная версия способа продления рода означала для него крах веры в человеческую чистоту и порядочность, и он не мог её принять. Но интерес к противоположному полу она всё же разожгла. Оказавшись как-то наедине с восьмилетней Таней, жившей напротив, он по-дружески попросил её, гулявшую в одних трусиках, их снять, пообещав взамен сам сделать то же. Таня категорически отказалась, заявив, что обязательно пожалуется родителям на обнаглевшего мальчишку. Сева не понял причины её гнева, но ещё сильнее захотел увидеть голенькую девочку.

Зато Оля хорошеет с каждым годом. Целых пять лет. Или это ему одному кажется? Пусть так: значит, он её всё-таки любит. Похождения на стороне не в счёт – у кого их не бывает!

Не надо, наверное, ждать защиты. Вдруг отец успеет внука увидеть. Не настолько он сейчас плох. Глядишь, годочек протянет, наперекор мнению врачей. Здешний воздух целебный поможет. Однако и самому нужно торопиться. Можно ведь эту чёртову диссертацию до Нового года закончить. К весне защитить. Правда, несколько месяцев на утверждение уйдёт, но и Ольге первое время декретные полагаются. Раньше, чем через год, на мель они не сядут. Тут и диплом из ВАКа подоспеет.

Конечно, рвать цветы с чужой клумбы запрещено. Тем более когда есть свои. Но иногда очень хочется, руки так и чешутся.

Да и она желала не меньше. Что ж в том дурного: никто никого не обидел, никто ни у кого ничего не украл.

Почему же тогда таким нестерпимо противным, ядовитым кажется запах этой предательской мяты?

Вечером отец с сыном снова уединились.

– Я начал рассказывать тебе вчера про фамильное колье. Большой ювелирной ценности оно не представляет, но служит талисманом уже многим поколениям. Ольга ведь ничего пока не знает о роде, который ей доведётся продлить. Как знать, вдруг прикосновение к истории сделает её взрослее, серьёзнее.

Павел Николаевич явно намекал на долгое отсутствие наследника.

– Между прочим, – поспешил пояснить Сева, – процесс продления рода мы отложили до моего кандидатства. Двести восемьдесят плюс Олина зарплата – четыреста чистыми: вопреки всем законам арифметики на три делится лучше, чем триста.

– Помимо законов математики есть ещё законы жизни. По ним в двадцать лет рожать и воспитывать легче, чем в тридцать.

– Ей всего двадцать пять.

– Вот и я о том: пять лет вы уже упустили.

Конечно, в отце говорила досада: пятилетний внук – вполне осмысленное живое существо, он бы запомнил деда.

– Хорошо, постараемся ускорить, – пообещал Всеволод тоном, означавшим нежелание обсуждать дальше эту тему.

– С другой стороны, вы правы, – неожиданно признал Павел Николаевич. – Проверили свои чувства. Если они не остыли, есть резон увеличивать семью. В противном случае не поздно подыскать другой вариант.

На что он намекает? Неужели, обо всём догадался?

Да, чувства их слегка притупились, как столовый нож, к которому давно не прикасался точильный камень. Но именно сегодня его особенно потянуло к Ольге, захотелось зарыть своё лицо в копну её распущенных ароматных волос, пахнущих фиалками, а совсем не этой навязчивой мятой. Нет, он не утолил вчера свои желания, он лишь растормошил их. Наверное, для этого и нужны разные искушения.

– Раз ты так настаиваешь на продолжении рода, – неожиданно для самого себя сорвалось с языка у Севы, – разреши на время тебя покинуть. Хочу навестить жену.

– Конечно, поезжай, – не без колебания вымолвил отец.

– Сначала позвоню по телефону. У меня есть её штабной номер. Услышать голос Ольги ему удалось лишь в половине двенадцатого.

– Я по тебе ужасно скучаю, – сказал он.

– Я тоже, – ответила она.

– Можешь на одну ночь вырваться из плена? Я бы за тобой заехал.

– Это очень сложно.

– Смотри: здесь столько соблазнов – могу и не устоять.

– Знаешь, у меня их не меньше.

– Вот и давай бороться с ними вместе.

– Попробую. Мне самой позарез надо хотя бы на минутку домой. Забыла взять один разговорник.

– У меня к тебе просьба: захвати, пожалуйста, один билет.

– На какой день?

– На любой. Лишь бы на гимнастику.

– Хорошо.

– Я тебя очень люблю.

– Я тебя тоже.

Сами слова могли показаться затёртыми, неискренними, но интонация, с которой они произносились, паузы и придыхания, их обрамлявшие, напомнили пору студенческой юности, когда они ещё не были мужем и женой, и Всеволод ощутил небывалое блаженство.

Он не стал рвать цветы, с любовью взлелеянные Эммой Леопольдовной, а взял с собой в Москву большой букет мяты.

С уснувшими, по обыкновению рано, отцом и мачехой Сева проститься не успел: оставил им записку, что вернётся следующим днём.

Зато в эту тёплую летнюю ночь он простился с бесшабашной юностью.

1982

Последняя корова

Июльское солнце в самом зените. Вовсю старается показать свою удаль. И всё в природе ему радо: стрекочут кузнечики, выползают из всех щелей маленькие жучки, порхают над налившейся соком зеленью бабочки и стрекозы, с ещё большим усердием снуют муравьи.

Любит Анфиса такие деньки. Сама, правда, прячется в тенёчке, но Бурёнку гонит на самое пекло: скотина не человек – ей нипочём. Зато, как верит хозяйка в магическую силу небесного светила, войдёт жар в худую плоть божьей твари, излечит её от хворей, зарядит энергией, и побежит из вымени струйка обильнее и жирнее.

В струйке этой надежда старухи на сытую зиму. Творожок, маслице, сметану себе припасёт, а пока полон посёлок всяким праздным людом, охочим до парного молока, можно и деньжат немалых выручить. Так и тянется каждый вечер вереница к Серафимину крыльцу из всей округи с крынками и бидонами. Куда ж им ещё идти, если в посёлке осталась одна корова, а в окруживших его садоводствах домашнего скота отродясь не держали!

Да что там коров – людей толком не осталось. Старики, что до войны здесь первыми поселились, поумирали, молодёжь повзрослела и разлетелась, как стайка пугливых воробьёв: одни в столицу подались, другие в райцентр, третьи осели поблизости в кирпичных домах радиоцентра. Центр этот построили вскоре после войны, чтобы ретранслировать правительственные голоса на все города и веси огромной страны. Мачты взметнули под небеса. И на каждой огоньки. Теперь в лесу не заблудишься: по огонькам этим легко можно домой из любой чащобы выйти. Только и пользы. В остальном – один вред. Сманили мужиков непьющих (тогда ещё водились такие) непыльной работой да жильём с удобствами. Хоть квартирка из двух-трёх комнатушек для большой семьи тесновата, зато на двор по нужде бегать не надо, мыться можно, не выходя за порог, и, самое главное, тепло в холодные дни само по трубам приходит – ни дровами не надо запасаться, ни углём: встаёшь утром, а «печка» сама натоплена, как в сказке про Емелю.

До конца пятидесятых посёлок ещё держался. Не всех прельстила лёгкая жизнь. Большинству всё же просторная хата, огород и палисадник казались уютней и роднее. Они напоминали кому Хамовники, кому Сыромятники, кому Калитники – места, откуда всех их переселили в тридцатые годы, когда ударными темпами реконструировали древнюю Белокаменную, превращая её в молодую краснокаменную. Да и живность в кирпичные многоэтажки не отпускала: не только корове – курице там не поместиться. А для многих уклад жизни без кудахтанья, кряканья и мычанья ближнего круга фауны казался немыслимым.

Но вскоре кремлёвские мудрецы крупный рогатый скот приказали у частника отобрать. Погоревал народ, обматерил в очередной раз неправедную власть, да и подчинился ей, как водится на Руси со времён Рюрика и Олега. И Анфиса вместе со всеми. Чуть сердце от тоски не разорвалось! Наверное, молодая ещё была, а в молодости на любое зло всегда утешение найдётся.

Лет пять возили в посёлок из соседней деревни молоко. Приезжала на рассвете баба на телеге, распродавала за считанные минуты две фляги и плелась не спеша назад, каждый раз удивляясь своей удаче.

Но промыслу её всё же пришёл конец.

Узнав, что на Покров власть в стране опять переменилась, Анфиса сделала свой вывод. Уже следующей весной на окраине посёлка, на пустыре, куда из-за межевых споров двух районов так и не продвинулось очередное садоводчество, нагуливала бока молоденькая тёлочка.

Бабы так и ахнули, застав Анфису за давно забытым занятием. Сами они уже не желали впрягаться в прежнее ярмо: вставать ни свет ни заря и жить по коровьему суровому режиму – от дойки до дойки. Но чудачку соседку осуждать не стали: пускай роется в навозе, если этот запах приятнее ей ставших для них свычливыми городских ароматов.

Знать, не всем город пришёлся по душе. Анфисе он очень даже не глянулся. Одно дело по магазинам в выходной проехаться, товару всякого накупить, совсем другое – жизнь собственную к его причудам прилаживать. Да и шумные скопища людей ей не в радость. Те несколько лет, что пришлось работать в райцентре, провела она не за станком в гудящем цехе, как многие её товарки, а в тихом местечке, приёмщицей в химчистке. Редко, кто туда и заходил.

Теперь же она снова при корове. Остальное хозяйство не в счёт. Хотя и оно разрослось: все двенадцать соток густо засажены разными овощами, а по забору – малина, смородина и крыжовник. Ограды, кроме внешней, по фасаду, давно сгнили, да и нужды в них особой нет, когда стоит живой стеной плодоносящий кустарник. И, само собой, яблони, вишни и сливы. С ними никаких хлопот: только стволы бели и сучья сухие вырезай.

Пришла пора пенсию оформлять, выяснилось, что недобрала Анфиса даже до самой махонькой и получила её только по милости государства. Но ей беда небольшая: на подачки властей никогда не надеялась – только на собственные руки. В крайнем случае – детки есть. Дочь Алёнка училище окончила, медсестрой в Москве устроилась, замуж удачно вышла. А Феденька, первенький её, в армии служить остался. Носит его по всей стране, но отовсюду шлёт он матери письма да гостинцы. Был бы сам жив, и вовсе ни к чему ей эта пенсия.

Лет десять бродила Анфиса по пустырям со своей любимицей. Добиралась и до лесной опушки. В общем, мест для выпаса хватало: корова-то на всю округу одна. Но потом всё резко переменилось.

Сначала беда пришла с юга. Через лес соседствовала с посёлком заброшенная деревушка. Уж совсем было с землёй сровнялась. Но передали её передовому колхозу, бравый председатель осмотрел новые владения и распорядился на краю леса возвести теплицы. Вскоре ранние тюльпаны да гвоздики стали самым прибыльным промыслом хозяйства. И лес кончался теперь не цветистой лужайкой, а сетчатым забором: не только корову не привести – самой накосить негде.

Потом районные Монтекки и Капулетти помирились, размежевались, выгодно запродали прирезанные участки, и вздыбился кирпичом любимый Серафимин пустырь. Закрылся для неё и путь на запад.

С севера – шоссе и железная дорога. Туда ход всегда заказан. Оставался восток, где светил в ночи огоньками мачт проклятый радиоцентр, что сколько душ загубил за тридцать лет! Взять, к примеру, Авдея Никитича. Первым парнем был на посёлке. Поговаривали, будто он кулацкий сын, сумел из ссылки сбежать, выправить документы и пристроиться к дальним родственникам. Но к настоящим или нет – никто не знал. Переселяли людей в лихорадочной спешке, дав три дня на сборы да копейки на строительство и обзаведение. В той суматохе мог и чужой затесаться.

Глянулась красавцу Авдею прыткая Анфиса. И он ей по сердцу пришёлся. Начали встречаться по вечерам. Анфиса всё о хозяйстве, о счастье жить вдали от городской суеты, а Авдей – о борьбе с врагами социализма. Девке про врагов слушать совсем не интересно, да и не видит она нигде этих врагов: кругом такие приятные люди. Но дружка своего послушает – везде только они, шпионы, диверсанты и вредители. Повылезали, как по весне одуванчики. Погуляли, погуляли, и пошёл Авдей в Красную Армию. Анфиса его дождалась, нового парня заводить не стала. Только вернулся он совсем другим человеком. Задор, улыбчивость – всё пропало. Замкнулся, хмурым стал, уткнулся в книжки, поступил на какие-то курсы и совсем перестал девками интересоваться. Бабы решили, что повредил себе на службе кое-какое место, от которого вся весёлость в мужике и зависит. А было всё не так: не тело, а душу искалечили парню вконец.

Не успел Авдей окончить свои курсы – война. Самая первая – финская. Забрали его на фронт, и тут Анфиса не выдержала: через месяц выскочила за долговязого и худющего Жорку и уже следующей осенью нянчила невероятно похожего на него с самого рождения мальчугана.

Если сына отец успел подержать на руках, то о дочке даже узнать не довелось. Сгинул на войне, второй, настоящей, в первые же дни отчаянной обороны русской столицы, не пожелавшей повторения хитрости одноглазого фельдмаршала пушкинских времён. Потому и побывала Анфиса в бабах лишь годочка полтора и даже не почувствовала всей сладости своего нового состояния: носила, кормила, опять носила.

А вот Авдей с обеих войн пришёл цел и невредим. Где его носило целых шесть лет, рассказывать не любил. По звону медалей можно было догадаться, что хлебнул он немало лиха. Ещё угрюмей стал. А когда понял, что мужиков в посёлке осталось раз-два и обчёлся, наглухо закрылся ото всех.

На первых же выборах порекомендовали его председателем. Кому же ещё такой важный пост доверить: не вдовам же, не старикам? Вроде бы грамотный, партийный, идейности на десятерых хватит.

Немного тогда от председателя зависело, но часть земли поселковой он всё же мог отстоять. Однако не стал: уступил всё радиоцентру. Соседи в душе его побранили, но вслух слова недоброго никто не сказал. Боялись грозного Авдея и втайне надеялись, что приветит он кого-нибудь из молодух, осчастливит своим выбором, там, глядишь, и помягчает его суровый нрав. Но годы шли, схоронил он последнюю родственницу, остался один-одинёшенек, а в дом к себе не только не брал никого – в гости на чай не приглашал.

Анфиса давно к нему остыла. Детей поднимала одна. Мужскую ласку вытравила из своей памяти: не судьба, видать, в суровое время в суровой стране целоваться да миловаться. Послал ей Бог годик-другой бабского счастья – и тому радоваться должна. Другие, что долго невестились, и женихов не дождались и даже дитя зачать от проезжего молодца не исхитрились, а ей-то на что жаловаться!

Ребятишки росли, иногда огорчали, но чаще радовали. Чем старше они становились, тем больше напоминали отца: дочка – статью, сын – лицом и повадками. Хоть небольшая, но оставалась с ней частичка мужа и после его гибели.

И вдруг всё как рухнуло в одночасье. Сына забрали в армию, а дочь вышла замуж. Человек ей попался неплохой, но в посёлок носа не казал, без него и Алёнка ездить перестала. Являлась только внучку подкинуть на несколько деньков, когда на аборты ложилась. Тут уж хочешь не хочешь, а к матери родной приползёшь: свекровь не поймёт и не одобрит. Анфисе тоже обидно было, что молодёжь в хороших условиях, при сытой жизни от долга своего природного увиливает. Но умом она понимала: старый уклад новому поколению глубоко ненавистен, не хотят они повторять путь своих родителей. Да и Жора её не за то в землю лёг, чтобы дети его нужду терпели, а внуки вповалку спали где-нибудь на десятом этаже и друг за дружкой одёжу донашивали. И всё же, наполнись дом ребятнёй, может, не потянуло бы её заводить такое хлопотное хозяйство.

Сыном она гордилась: остался в армии на сверхсрочную, освоил военную специальность, секретную, очень сложную и важную. Теперь кочует по российским просторам, охраняет мир. Женился, но ребёнка, как и сестра, только одного завёл. Но ему-то простительно: ни кола своего ни двора. Бедная девочка почти каждый год школы меняет, поэтому и учится неважно. Зато хорошенькая. Такая и без знаний не пропадёт: постарше станет – за офицерского сынка выскочит.

С одной стороны, одиноко Анфисе и тоскливо. С другой – забот полон рот. А всё благодаря Бурёнке. Она не просто кормилица, она – стержень её вдовьей жизни, её единственный свет в окошке, хотя и бессловесная скотина. Но разве ж дело в словах? Сосед Василий вон как речист, а прислушаться – мат-перемат, и ничего больше не понять.

То ли дело Бурёнушка. Вроде бы мычит себе и мычит. Но в каждом «му» слышится Анфисе либо вопрос, либо ответ, либо просьба. Не похожи эти «му» одно на другое. Интонация, модуляция коровьего голоса, продолжительность мычания, сопровождающие его жесты: то характерный поворот головы, то помахивание хвостом, то биение копытом – всё это особый язык, который понимать трудно лишь непосвящённому. Анфиса же за долгие годы все оттенки различных «му» различать научилась неплохо. У неё даже диалог с Бурёнкой получается. Та ей: «Му-у-у». Она: «Что, сыта уже?» В ответ короткое «му». Значит, можно домой шагать.

Вот и сейчас разговаривают они на отутюженной солнцем июльской лужайке. «Му-у, му-у», – жалуется Бурёнка. «Вижу: голодная ты», – отвечает Анфиса, а про себя думает: «Господи, такой чудесный день, такая замечательная погода, но всё не в радость: ничегошеньки здесь не осталось для скотины. А куда дальше идти? Некуда».

И действительно, всё сзади уже объедено и скошено. Впереди же только запретная зона. И охраняет её именно тот, кто имел глупость отдать поселковую землю ненавистному радиоцентру.

Это был зенит председательской славы Авдея Никитича. Посёлок страдал без воды. Четыре криницы, наспех вырытые в первый год освоения бывшего торфяника московскими переселенцами, иссякли почти одновременно. Да и воду они давали с душком: сырой эту жижу с привкусом прелости никто не пил. Но даже она выручала: и для стирки, и для умывания, и для полива. А тут: сколько ни скреби по дну – больше пол-литровой банки за один раз не достанешь. Пытались почистить колодцы, да ничего не получилось: ушла влага то ли вглубь, то ли в сторону. Народ к председателю, тот в райцентр: мол, пора бы настоящий водопровод в посёлок провести. Ему в ответ: вопрос может быть решён положительно в следующей пятилетке. Поди их пойми: отказывают, издеваются или мыслить по-другому не умеют. В следующей пятилетке! Нынешняя только началась, до новой целых четыре года, а там – не обязательно сразу сделают, могут на конец оставить. Значит, ждать лет девять. И тогда пришла Авдею в голову спасительная мысль. При планировке улиц после каждых трёх одну полагалось пропускать – противопожарный разрыв: если полыхнёт, то не весь посёлок от одной спички выгорит. Но для населённых пунктов, имеющих водопровод, это требование не применяется. Связался председатель с одной солидной организацией – там его дружок фронтовой начальствовал – и договорился: за прокладку труб расплатиться недостроенными улицами. Тогда в моду вошло давать за примерный труд дачные участки. Сделку однополчане утвердили в облисполкоме. Так за один сезон обрёл посёлок и колонки на каждом перекрёстке и сотни полторы новых застройщиков.

Если первому обрадовались, то второе приняли в штыки: за какие такие заслуги этим господам и в столице жильё и за городом! Но потом нашли в появлении непрактичных и таровитых горожан свою выгоду: есть к кому наняться, есть кому излишки с огорода сбыть, есть кого облапошить.

И зажил посёлок совсем другой жизнью. Для одних он – дом родной, для других – место отдыха. Первые в убогих лачугах с тёмными сенями ютятся, картошку сажают, вторые возвели причудливые сооружения с террасами на все четыре стороны и застеклёнными мансардами, вместо огородов сады развели с клумбами и клубникой. Ходят друг к другу, цветочной рассадой и усами разных сортов обмениваются, по вечерам в преферанс играют, бесконечных гостей из Москвы принимают. Местная молодёжь в футбол на пустыре гоняет, а дети новых домовладельцев два столба неподалёку врыли, сетку натянули и вечерами в волейбол режутся. Попробовали старожилы к ним сунуться, приняли их вежливо, но обыграли под ноль. Поселковые от позора и обиды больше там появляться не стали.

А ведь ещё недавно, лет пятнадцать назад, и те и другие жили в одном большом городе, вместе в школу ходили, встречались, влюблялись, женились. Теперь же – словно стена между ними выросла. Понятное дело, и без драк не обходилось.

Героические усилия Авдея Никитича по строительству водопровода аукнулись ему через год, когда вызвали его в райцентр и настоятельно попросили подписать акт о передаче земельного участка на востоке посёлка строящемуся радиоцентру. Председатель поначалу сопротивлялся: молодёжь без футбольного поля, без волейбольной площадки и вообще без места для активного отдыха останется. А чем это чревато: пьянками, хулиганством и грабежами. Ему напомнили о партийной дисциплине, которая для коммуниста важнее интересов избирателей, и буквально заставили черкнуть пером в нужном месте. В последний момент Авдей вспомнил фронтового товарища, его связи в высоких сферах и собрался было оттянуть время, но вдруг почувствовал в душе какую-то усталость, какое-то безразличие – махнул рукой и вывел предательскую закорючку.

Предал он, прежде всего, самого себя. Через три года ему объявили, что «есть мнение» слить поссоветскую партячейку из трёх человек с солидной организацией новых соседей. А дальше – дело техники: бюро первички произвело тихую кадровую рокировку. В результате председатель совета и завхоз радиоцентра поменялись местами. Но долго и там просидеть не дали: перевели сначала в руководители службы охраны, а потом и в рядового вохровца, дабы мог заслуженный работник получать и зарплату, и пенсию.

И вот сидит теперь Авдей возле покосившегося проволочного ограждения с множеством прорех, через которые снуёт ребятня. Летом за полевыми цветами, а осенью за серыми маслятами, выползающими целыми семейками: углядишь одну такую – и на суп хватит, и на второе. Между колен у него старенькое ружьецо, чтобы иногда палить в воздух, если уж пострелята совсем обнаглеют и на мачты полезут. Службу несёт он исправно, хотя толку в ней никакой: единственные объекты, интересующие нарушителей – грибы да цветы, а вовсе не железные махины, унизившие своими гигантскими размерами вековые сосны и ели.

В одном месте чугунные столбы подгнили у основания, и колючий забор лёг на землю. Детвора закидала его лапником, положила сверху деревянные ласты, и теперь можно въезжать в зону на велосипеде или на мопеде, дразня неуклюжего часового. Авдей, конечно же, подал рапорт, но руководству радиоцентра давно плевать на мачты-великаны. У административных корпусов своя проходная, свои дежурные, а их сторожить от кого? Разве что от диверсантов-взрывателей. Но в мирное время такие не водятся. И бдительному охраннику дали понять, что пост не снимают только ради его штатной единицы, в память о прошлых заслугах, понимая, как трудно жить на одну пенсию.

Тяжело в жары нести службу по всей форме. Поэтому Авдей не обходит территорию, как положено, а сидит в засаде, на пеньке, возле провала в ограде, и размышляет о жизни.

Нелепо она как-то повернулась. И вроде бы жаловаться не на что: хотел с врагами да шпионами бороться – до старости их и караулит. Можно сказать, сбылась мечта юности. Он начальство уважает, и оно его. И всё же не хватает ему чего-то. А чего, сам понять не может.

Раздумья прерывает странный звук. Словно леший костями хрустит. Авдей поднимает голову. Метрах в двадцати методично выстригает зелёный ковёр своей пастью тощая корова.

– Пош-ш-ш-ла! – шипит на неё грозный сторож.

Скотина никак не реагирует.

– Тебе что сказали?! – по-военному рявкая, кричит оскорблённый постовой.

В ответ – ноль внимания.

– Да успокойся ты, Авдеюшка, – слышит он из-за забора. – Бурёнка совсем оголодала, а выгонов больше не осталось. Поест маленько и назад. Она у меня послушная.

Разговаривать с посторонними, по инструкции, не положено, и воинственный цербер, хоть и узнаёт знакомый голос, уклоняется от диалога.

Корова тем временем продолжает жевать с видом завоевательницы. Мерное пощипывание выводит караульного из себя.

– Прекратишь ты или нет?!

Недвусмысленным жестом к зажатому между колен ружью тянется правая рука. Но это движение остаётся незамеченным нарушительницей. Зато его мгновенно перехватывает зоркий глаз хозяйки.

– Ты, Авдей, глупостей-то не делай. И так уж натворил их на всю жизнь вперёд.

Старик прикидывается, будто не слышит голоса по ту сторону колючей проволоки, и довершает не спеша свой манёвр.

Лучшего случая высказать всё сполна Анфисе не представится. Понимая это, она произносит вторую часть монолога:

– Всё-таки зачем-то Господь тебя умом наделил. Разве ж можно от дела настоящего в кустах отсиживаться? Воду провёл – молодец. Ну а дальше что? Какую пользу себе и людям принёс? Ведь чему-то ты учился.

Не нравятся Авдею такие речи. Хорошо бы отогнать сварливую бабу, но к ней не придерёшься: она порядок не нарушает. Зато корову её, медленно продвигающуюся к мачтам, нужно пугнуть.

– Стой, стрелять буду! – произносит вохровец заученную фразу и встаёт в полный рост. Бурёнка такой язык не понимает и дальше выедает лужайку, отмахиваясь хвостом от мух и слепней.

– Мало ты на двух войнах настрелял – ещё захотелось? – слышится укоризненный голос с той стороны. – Всё добро чужое оберегаешь. Не пора ли о себе подумать. Вдруг хворь какая скрутит. Кому ты будешь нужен?

Это уж чересчур! Он и сам иногда с ужасом думает о грядущей немощи. Снится ему даже страшный сон, будто один в доме, руками-ногами пошевелить не может, зовёт на помощь, но никто не отзывается. Неужели эта ведьма сны чужие подсматривает! Охватившую злобу он вкладывает в выстрел, будто не в воздух целит, а в неё.

Бурёнка останавливается, лениво поворачивает голову к стрелявшему, не удостаивает его даже коротким «му» и возвращается к прежнему занятию.

Анфиса решает сменить тон:

– Ещё не поздно жену себе найти. У нас полпосёлка вдовых, почти все моложе тебя. Разве что детей не родят, а в остальном вполне справные.

К такому повороту он явно не готов. Того гляди, себя сватать начнёт. Нет, надо поскорее избавиться от навязчивой старухи.

– Убирайся немедленно! Второй раз стреляю на поражение!

Угрозы адресованы скотине. Таковы законы службы. Даже не службы – театра, где много лет актёр повторяет одну и ту же роль. Он привык, что ему подыгрывают: обычные партнёры по воображаемой сцене – озорующие ребятишки – на этом месте с воплями о помощи и обещаниями больше никогда так не делать ретируются без оглядки. Если в голосе слышится лукавая издёвка или неискренность, вдогонку, поверх голов, летит девятиграммовая острастка.

Но скотина правил игры не знает. Для неё роль не написана. А хозяйка явно пользуется этим:

– Кого это на поражение? Последнюю корову посёлка. Единственную кормилицу нашу. Да после этого обе руки у тебя отсохнут.

Авдей Никитич привык грозить всем и всегда. Кроме начальства. Но чтобы грозили ему?.. Такой наглости он не потерпит. Оружие берётся на изготовку.

– Считаю до трёх!

Анфиса всё ещё не верит в серьёзность происходящего:

– Нервы свои пощади. Совсем никудышные стали. Небось, и ночью плохо спишь.

Попала, что называется, пальцем в небо. Но только себе во вред.

– Раз!

Нет, такого толстокожего лишь лестью проймёшь.

– Молодой-то совсем другим был. Умел слова красивые говорить.

Не хватало ещё сантиментов!

– Два!

Видно, пора ходить с козыря.

– Я ведь тебя любила.

Любила! Почему же с фронта не дождалась? Вернулся, а тут два приплода, мал мала меньше. Могла бы и потерпеть.

– Три!

Анфиса на мгновенье замерла, зажмурилась, но выстрела не последовало. Она перевела дыхание и запричитала:

– Да стань ты, наконец, человеком. Разве не могли б мы вместе денёчки коротать? Всё же не чужие друг другу. Как-нибудь прожили: одна Бурёнка даёт больше, чем служба твоя бесполезная.

Так, сначала предала, лишила смысла молодость, а теперь и на остальное покушается.

– Сама виновата!

Этих слов в роли нет, тут уж, как говорится, прорвалась импровизация. Но её заглушил громкий хлопок.

Пуля вошла прямо в бок. Корова сначала застыла на месте, потом стала медленно оседать, издавая утробные звуки. Анфиса в одно мгновенье оказалась рядом. Попыталась закрыть рану рукой, но где там: кровь так и хлещёт!

– Стреляй! Теперь в меня! Можешь сразу на поражение! Всё равно я отсюда никуда не уйду!

Такие реплики в пьесе не предусмотрены. Что отвечать, он не знает. И что ему делать – тоже. Стоит, ружья не опускает.

– Ирод ты! Как есть – Ирод! Чего уставился? Приканчивай бедняжку. Невмоготу ей мучиться.

Не сразу доходит до Авдея смысл сказанного. Получается, он должен уничтожить живое существо. Не просто выстрелить в его сторону, а сознательно лишить жизни.

– Не могу, – нарушает он обет молчания. – Я и на фронте за шесть лет никого не убил.

Как ни велико горе Анфисы, как ни полна она мыслей о Бурёнке, но такое признание вызывает невольный вопрос:

– А что же ты там делал?

– В политотделе служил.

Хрипы раненой коровы заставляют Анфису действовать решительно.

– Ничего ты не можешь. Родить не можешь, убить не можешь. Бессмысленный ты человек, Авдей.

Она властно тянется к ружью.

– Дай сюда!

По инструкции, не положено. Но какие сейчас инструкции! Авдей разжимает пальцы.

– Прости, Бурёнушка. Прости, моя радость. Прости, моё горюшко, – как молитву произносит Анфиса и спускает курок.

Июльское солнце по-прежнему в зените. Но не всё в природе теперь ему радо.

1985

Хранить вечно

Нестор Григорьевич Ревякин собирался на пенсию. Собственно говоря, само денежное пособие он уже оформил много лет назад, но продолжал работать или, как говаривал сам, служить в редакции уважаемого толстого журнала, поднявшего свои тиражи на недосягаемую высоту – несколько миллионов экземпляров. Нестора Григорьевича никто не гнал, не подсиживал, ему даже не намекали на возраст – просто он осмыслил на досуге необратимый ход исторических событий и понял, что скоро его должность сократят за ненадобностью, и тогда его уход примет другие очертания: из триумфального события (шутка сказать, пятьдесят лет на одном месте) превратится в малозаметный окружающим факт биографии обычного пенсионера.

Да, Нестор Григорьевич действительно отсидел в своём кресле целых полвека, и даже такое эпохальное событие, как война, не смогло заставить его покинуть это причудливое приспособление с прямоугольными подлокотниками и бархатистым сидением со спинкой. Сей элемент обстановки остался в редакции от прежних владельцев дома, уплотнённых в восемнадцатом и сгинувших в тридцать восьмом. Именно тогда и поступил Ревякин на службу, казавшуюся необыкновенно важной не только ему самому, но и государству, уберегавшему столь ценный кадр даже от воинской повинности в критический для страны момент.

Нестор Григорьевич защищал родину от другого врага, более опасного, более изощрённого и коварного, метившего прямо в лоб.

Он служил цензором.

Конечно, так его должность не называлась. В эпоху, когда послы стали полпредами, министры – наркомами, а генералы – комдивами и комкорами, цензоров начали официально именовать уполномоченными Главлита, то есть органа, призванного охранять государственные тайны и имевшего право для защиты этих тайн не разрешать к печати рассказы или стихотворения. Разумеется, никаких тайн произведения изящной словесности не раскрывали, но в них частенько водились опасные мысли и нежелательные образы. Вот с ними и боролись бойцы настолько невидимого фронта, что кроме них самих вряд ли кто мог его разглядеть. Были здесь свои банальности, если автор, скажем, открыто называл по имени Троцкого или Бухарина. Однако иные ловкачи позволяли себе более изуверские вылазки, воспевая в подтексте такие буржуазные извращения, как милосердие и почитание старших. Сразу в глаза и не бросается вся враждебность замысла. Например, пожалел мальчик бездомного котёнка и приютил у себя. Казалось, ничего плохого: животных надо любить. Но, воссозданная в художественной форме, такая история поднималась до опасного обобщения. Почему котёнок беспризорный? Где его родители? Уж не призыв ли это заботиться о детях врагов народа? Или такой сюжет: молодая женщина начинает добровольно опекать престарелую одинокую соседку. Да, немощным нужно помогать. Но по какой причине старуха осталась одна? Наверняка, мужа расстреляли, сына сослали на Соловки, а дочь эмигрировала вместе с зятем-белогвардейцем. Добивать бы этих бабок, а не обхаживать.

Бдительность Ревякина всегда оказывалась сильнее писательских хитростей, и ни разу не случалось ему обмишуриться и пропустить на журнальные страницы сомнительный опус, который потом попал бы в передовицу «Правды» как пример тщательно продуманной идейной диверсии. Поэтому и продержался он так долго на нелёгкой работе, с которой можно не только слететь, но и угодить в очень дальние края.

В редакции Нестора Григорьевича ненавидели все и всегда. Однако ему это казалось даже естественным и приятным: за любовь надо платить, а всеобщая ненависть превращает из вечного должника в постоянного кредитора, что значительно лучше. Сотрудником журнала Ревякин не числился, поскольку проходил по другому ведомству, на партийном учёте в редакционной первичке не состоял и старался даже не соприкасаться с сослуживцами. Кабинет его находился в самом углу, слева от входной двери. Коридор, который вёл в приёмную, шёл направо, и все остальные комнаты выходили на эту оживлённую магистраль, наполненную и штатниками, и внештатниками, и авторами, и разными посетителями: ходатаями, жалобщиками, восторженными читателями, а цензорская – Переделкино, как её прозвали острословы – оставалась в стороне, соседствуя только с туалетом. Но даже это заведение, общее для всех, кроме главного редактора (у того был персональный унитаз), Нестор Григорьевич не посещал. Дело в том, что его апартаменты располагались в бывшей кухне, имели собственный вход с чёрной лестницы и свой санузел. Общим оставался лишь канализационный стояк.

Любить не любили, но уважать уважали. За возраст, солидность, эрудицию – чего не отнимешь, того не отнимешь, – вежливое обращение: в других редакциях на подобном месте сидели выскочки и хамы. Ревякина всегда приглашали на редакционные посиделки в свободное от работы время, где он невольно оказывался в центре внимания, ибо помнил всех сотрудников и авторов с довоенных времён, включая культовых персон, и позволял себе высказывать вслух такие подробности их жизни, какие ни за что бы не пропустил в печать в виде письменных мемуаров. Большинство уже переселилось в лучший из миров, и молодёжь могла узнать об их манерах, гардеробе, вкусах, пристрастии к спиртному и противоположному полу только из уст непосредственных свидетелей, коих оставалось – по пальцам пересчитать. Ревякин не был ханжой, и «тайны», которые он ревниво охранял от масс, легко предавал гласности в узком кругу, полагая своим долгом не допускать их обнародования только на бумаге. Естественно, такие вольности он стал себе позволять исключительно в последние тридцать лет, но самый старший редакционный старожил не проработал в журнале и четверти века, поэтому иным старого цензора никто и не знал.

Получив год назад указание строго придерживаться инструкции и отбраковывать лишь то, что фактически разглашает государственную тайну и подрывает обороноспособность страны, Нестор Григорьевич почувствовал своим профессиональным чутьём: это первый звонок. Теперь он не мог помешать публикации даже тех слов, которые издревле именовались нецензурными: не объявишь же державным секретом, что кто-то надругался над чьей-то родительницей, если это расхожее непечатное выражение воспринимать буквально. Спасибо, новый главный попался из породистых и опусы, пестревшие матерщиной, отвергал сам. А то у соседей этажом ниже (в доме работала не одна редакция) самыми частыми словечками стали вульгаризмы, означающие разные гениталии.

Вторым звонком прозвучала резолюция всесоюзной партконференции об альтернативных выборах какого-то странного вече: съезда депутатов, и от территорий и от корпоративных сообществ. Кого выберут таким способом, Ревякин знал заранее. Какие законы они напринимают – тоже не составляло особого труда догадаться. Он понимал, что третий звонок будет уже на выход, и решил его не дожидаться – уйти красиво и добровольно.

Чтобы всё выглядело в лучшем виде, требовалось дотянуть до пятидесятилетия, то есть до октября. Нестор Григорьевич заранее написал заявление, обсудил и со своим начальством, и с главным редактором как формальные, так побочные детали и впервые в жизни расслабился. Несмотря на необычность, даже трагичность ситуации, он чувствовал удовлетворение. Ему устраивали пышные проводы, готовили разные подарки-сюрпризы, а один сделали авансом: пообещали отдать старое кресло.

Знали бы, кто на нём сидел – вряд ли бы выпустили из рук. Ревякин вынес его из кабинета главного после полного разгрома всей редакции за отклонение от генеральной линии. Теперь на бывшего руководителя журнала, давно почившего в бозе, вся страна молится, как на святого. Мемориальную квартиру недавно открыли, переселив престарелого отпрыска с семьёй в какую-то новостройку. Туда бы креслице – в самый раз. Так ведь кто же помнит!

И вот на столе – материалы последнего номера, который ему осталось залитовать. Да чёрт с ними, с этими тайнами не поймёшь уже какого государства! Нет больше ни сил, ни желания всё это читать. Так и хочется шлёпнуть штампы, подписать, а там – была ни была.

Нестор Григорьевич решил так и сделать. Старого всё равно не отнимут, а нового больше не дадут. Он пробежал глазами содержание и в разделе «Литературное наследие» наткнулся на одно знакомое имя. Теперь это знаменитость, классик, инсценирован, экранизирован, в школе изучается, а тогда ходил в потёртом пальтишке и нервно ломал поля огромной шляпы, стоя перед цензором.

«Ладно, – решил матёрый волк, – для очистки совести его посмотрю, а остальное – подмахну не глядя».

Причина крылась не в очистке совести, которую Ревякин, как он считал, никогда не марал, а в простом читательском интересе. (Речь шла о первой публикации неизвестного рассказа, чудом уцелевшего в пору гонений на автора.) Но в такой слабости он не мог признаться даже себе самому.

Первая же страница мгновенно отбросила его назад, на целых полвека, в молодость, его прекрасную молодость с её бесконечными радостями, желаниями, надеждами. Нет, не сюжет, не совершенная изобразительная палитра большого мастера пробудили в нём воспоминания. Он понял, что уже однажды работал с этой рукописью.

Дело было в тридцать девятом, весной. Автор ещё числился в анналах союза писателей, ещё свободно ходил по земле и даже имел наглость предлагать свои творения солидным изданиям. Но становилось ясно, что он обречён – слишком уж хорошо писал и слишком мало уделял внимания главным темам: индустриализации, борьбе с врагами народа, строительству социализма. Точнее говоря, вообще не уделял, всё глубже завязая в болоте мелкотемья и черня советскую действительность анекдотичными персонажами в образе официальных лиц, всегда выглядящими хуже бравых героев из круга недобитой интеллигенции. Имя товарища Сталина нигде не упомянул ни разу. Пятьдесят восьмая давно плакала по нему, и было непонятно, почему так долго тянут.

Вот и новый рассказ – яркий пример. Абсолютно враждебен! Врач подбирает на лестничной площадке своего подъезда замёрзшую, умирающую от голода девицу. У него отдельная квартира, и он, пользуясь своими связями и благодарностью пациентов, умудряется спрятать её от облавы, сиречь проверки документов, которых у неё, понятное дело, нет. Выясняется, что девушка – дочь бывшего вожака сельской партячейки, физически уничтожившего в семнадцатом всю семью местного помещика. Сбежать удалось лишь старшему сыну. Изменив фамилию, он осел в городе, окончил институт, стал известным врачом. И теперь спасает скрывающуюся от возмездия кулачку, незаконно сбежавшую из поезда, увозившего отца, мать и братьев в сибирские дали. Брак с ней фиктивный регистрирует, невесту из-за этого теряет. Она в него влюбляется, а он с ней жить по-настоящему не может: мешает груз прошлого. Разум, мол, одно: требует всепрощения и помощи врагу аки ближнему своему, а чувства – совсем другое. В результате все живы, но несчастливы.

Тогда Ревякин читал рукопись с нескрываемым негодованием: что ни строчка – контрреволюционная пропаганда, о публикации не может идти и речи. Одни коррумпированные совслужащие чего стоят – за взятку злейшего врага в упор не замечают. Но чертовски хороший рассказ! Прямо за душу берёт. И девушка такая чистая, просто прелесть. Он даже отложил копию в особый ящик письменного стола, где лежали наиболее понравившиеся ему вещи в первозданном, до знакомства с цензорским карандашом, виде.

Нестор Григорьевич недолго рылся в бумагах и вскоре извлёк из папки с грифом «Хранит вечно» порыжевшие страницы.

Перечитал он их и невольно заулыбался.

Во время их единственного свидания, которого писатель добился вопреки всем тогдашним правилам, молодой уполномоченный позволил себе иезуитскую выходку. Он любезно принял просителя и обнадёжил невинными замечаниями, не ломавшими сюжета, не разрушавшими психологические хитросплетения и не менявшими характеров персонажей. Попросил смягчить некоторые второстепенные детали, убрать кое-какие тропы, местами приглушить пафос. Ревякин знал, что это их первый и последний разговор, ни к чему его не обязывающий. Ему приятно было играть в кошки-мышки, притом что он, современный Акакий Акакиевич – хищник, а новоиспечённый Гоголь – жертва.

И что бы вы думали: все его пожелания оказались тщательно исполненными. Первоначальный список слегка поблёк, сюжет местами начал провисать, гротеск ушёл, шаржированные герои второго плана превратились в ходульных. Нет, рассказ оставался отменным. Но во многом потерял от переделок.

Не чаял Нестор Григорьевич оставить такой след в отечественной литературе. Да и автор никак не походил на послушного агнца. Распетушился тогда, взбеленился, ногой топнул, поля шляпы распрямил, дверью хлопнул, но, поди ж ты, сделал всё точь-в-точь, как ему сказали. Знать, надеялся на что-то, чудак. Наверное, все они такие наивные, когда в воздухе пахнет типографской краской. Как мать готова на любой подвиг ради своего дитяти, так и они – на любую глупость и подлость во имя публикации.

Это была кульминация полувековой службы. Такой подарок в самом её конце! Нет, не Акакий Акакиевич он, а вершитель судеб. Даже посмертных. Гений давно в могиле, а Ревякин решает, какой вариант текста станет каноническим.

Впрочем, что тут решать! И так всё ясно. Правленая редакция уже набрана. Нужно только соблюсти формальности. А изначальная покинет этот кабинет вместе с креслом. Должно же у него остаться что-нибудь на память о великих писателях.

1989

Две смерти

Михеич был простым мужиком. Из тех, кого имел в виду поэт в знаменитых строчках: «Мы до смерти работаем, до полусмерти пьём». Трудился он и вправду изрядно. Из котельной приходил усталым, но тут же, поужинав, шёл наниматься к кому-нибудь из дачников.

Дачниками здесь называли не горьковских лодырей, томившихся от безделья и бессмысленного существования. Это недоброе прозвище приклеилось к людям, имевшим собственный загородный дом, но жившим преимущественно в Москве. Впрочем, жить они могли и в посёлке, хоть круглый год, но владение столичной квартирой всё равно превращало их в презираемых местной публикой чужаков.

Пример подавала власть бесконечными запретами и ограничениями. Телефон постоянно проживающим можно, а дачникам нельзя. Воду – одним под землёй, чтобы зимой труба не замёрзла, другим – из того же водопровода, но только по поверхности или, в лучшем случае, не глубже, чем на штык: мучайтесь в заморозки, окаянные. Второй этаж «чистым» позволялось отапливать, а «нечистым» – нет: даже летнюю светёлку не смей там устраивать. Заметят в окне шторы парадные или люстру красивую – жди беды: нагрянут с проверкой и заставят превратить опрятное жильё в грязное. Шторы и люстра – это плохо, а паутина, плесень и мрак – как бальзам на душу. Что поделать, коль времена мрачные, а правители сами заплесневелые!

Однако водились среди «неприкасаемых» и «почётные арийцы». Что до народа, то он их особенно не выделял, хотя внешние знаки уважения выказывал. Власть же, к каковой они сами и принадлежали, не просто делала для них (или для себя) исключения – позволяла гораздо большее, чем коренным жителям. К их домам и кабель тянули для трёхфазного тока, и телефон с прямым московским номером устанавливали (лишнюю цифру набирать не надо), и к местной канализации подключали, чтобы не заглядывали ближе к весне с опаской в сливной колодец и не ждали как манны небесной заезжего золотаря.

Одним из таких привилегированных москвичей считался Харитон Евдокимович Рубакин, работавший в самом главном учреждении страны. Кем он там числился, в посёлке не знал никто, но это и не важно: внутри такого учреждения случались иногда перемещения, а важные персоны, все как один, именовались весьма загадочно: ответственный работник. Иногда добавлялось словечко, заставлявшее трепетать ещё сильнее: ответственный работник аппарата. Само же учреждение, известное по аббревиатуре из двух согласных, сведущие люди предпочитали называть таинственным эвфемизмом и н с т а н ц и я.

Итак, Харитон Евдокимович Рубакин служил ответственным работником аппарата в инстанции, а Михеич тянул лямку в обычной котельной. Но жили они в одном посёлке, и пути их пересеклись. И не просто пересеклись – теснейшим образом переплелись.

Харитон Евдокимович, хоть чин имел немалый, в высшую сановную когорту не попал, казённая дача с обслугой (новые хозяева России словчили и здесь, слегка подновив привычное название с помощью другой приставки) ему не полагалась, и коротал он своё свободное от визитов в присутствие время в старом домишке, доставшемся от покойных родителей. Вместе с ним обитали там вторая его жена Розалия Ефимовна да верный пёс Тайфун, такой же беспородный, как и хозяева. Изредка наведывалось единственное дитя от первого брака по имени Нонна. Жила она отдельно с мужем и дочерью.

Харитон Евдокимович делать не умел ровным счётом ничего: ни электропроводку починить, ни кран подкапывающий подвинтить, ни забор подлатать. А за то немногое, что мог, например, закопать под старой сосной ведро с мусором или почистить дорожки от снега, браться никогда не желал. Но никого это не огорчало, а Михеича – так очень даже радовало. Постучит он к Рубакиным:

– Хозяин, не нужно ли чего?

– Нужно, очень нужно: дверь на кухне скрипит.

Пойдёт Михеич на кухню, снимет дверь с петель, капнет туда чуть-чуть из маслёнки и назад поставит. Можно, конечно, и не снимать, но тогда просить червонец неудобно. А так – красная цена.

Проходит день. Снова на пороге Михеич:

– Помощь не требуется?

– Требуется, ой как требуется: похоже, раковина засорилась.

Возьмёт Михеич вантуз, качнёт разок-другой, а то и сифон развинтит, вынет слипшуюся смрадную массу. Кому, как не мужику, этим заниматься? За такую работу и четвертного не жаль.

Ну уж реконструкция или ремонт у Рубакиных без Михеича никогда не обходились. С ним даже советовались, прежде чем что-нибудь начать:

– Не повесить ли нам ещё одну батарею в гостиной? В прошлый Новый год гости разоделись в лёгкие платья и ёжились от холода.

Приняв многозначительный вид, покряхтев, поводив глазами во все стороны несколько раз, выдержав долгую паузу, Михеич отвечал:

– Разводку менять придётся. И обратку заново делать.

Слова-то вроде простые, а как их произнести! Другой протараторит, что на пятак с трудом потянут. У Михеича всё звучит чётко, убедительно – на целковый.

И, не дождавшись возражений:

– Ладно, как потеплеет – сделаю. Но рублей сто возьму.

Боже, какое счастье! Всего-то сто. И не нужно водить в ресторан знакомого начальника треста, а потом выветривать три дня дачу за его рабочими, которые обязательно ещё вазу какую-нибудь разобьют или обои испачкают.

Да, Михеич рвачом не был. Конечно, в других домах о таких суммах он и не заикался. Брал с каждого по чину. А на круг выходила вторая зарплата. Первой ему явно не хватало: четверо детей, мать-старуха – прокорми-ка семь ртов (жена мыла полы в местной школе и пополняла семейный бюджет лишь символически). Ну а что пил – так кто ж не пьёт?

Выйдут в погожий воскресный денёк Харитон Евдокимович с Розалией Ефимовной прогуляться под ручку, а на соседней улице хмельной Михеич под гармошку песню жалостливую под нос себе напевает. Скажет, бывало, Рубакин:

– Какой всё-таки пустой человек этот Михеич! После смерти и следа никакого на земле от него не останется.

И пойдёт домой материалы к предстоящему совещанию изучать. Заботы у Харитона Евдокимовича государственные – целая отрасль на него замыкается. Министра запросто вызвать может и даже слегка пожурить. Важная персона Харитон Евдокимович – номенклатура! Его даже высшее политическое руководство по имени-отчеству знает.

А как зовут Михеича – все давно забыли: Михеич и Михеич. То ли сам он Михей, то ли отца так величали. Не исключено, что один из них – Михаил. Да кто ж теперь упомнит! В паспорт к нему только на выборах заглядывают, а он на них давно и не ходит.

Рубакина за версту видно. Рослый, стройный, выправка уверенного в себе человека. Шея длинная, худая, голова немного грушевидная, зато причёска всегда отменная: волосы, хоть и с проседью, уложены ровно, как у молодого щёголя – любо-дорого смотреть. Взгляд у Харитона Евдокимовича с прищуром. Если долго на ком остановится – оторопь того берёт, какой властный взгляд. Нос с маленькой горбинкой. Губы бантиком. Разжимает их Харитон Евдокимович редко, даже смеётся уголком рта. Всегда чисто выбрит. Хоть и неброско, но опрятно одет, даже на прогулке по собственному саду.

Михеич же маленький, как говорят про таких в посёлке – метр с кепкой. Плешь в полголовы, а сами голова ушла в плечи, поэтому на угрозы соседа Митрича дать по шее неизменно отвечает, улыбаясь своей широкой беззубой улыбкой:

– Смотри не промахнись.

Глазки у него маленькие, вечно слезящиеся и не способные ни секунды стоять на месте: так и бегают, так и бегают. В хозяина пошли. Ходит Михеич вечно замызганный, что хоть и гармонирует с его плюгавой внешностью, но приязни особой вызывать не может.

В общем, были они с Харитоном Евдокимовичем совершенно разными, но жить друг без друга не могли. Второй без первого лампочку перегоревшую не поменяет, а первый без второго с голоду помрёт.

Сжалился Господь: призвал их одновременно. Рубакина хватил инсульт после очередного зигзага перестройки. Отчего сыграл в ящик Михеич, так никто не узнал: перебрал малость, завалился в холодных сенях да больше не проснулся.

И хоронили их в один день. Впрочем, по-настоящему это понятие применимо только к Михеичу. Понабежала родня. Отпели в соседнем селе. Свезли гроб на кладбище в райцентр и предали земле. Оттуда вернулись на поминки: с кутьёй, киселём, блинами, ящиком водки, купленном по справке в сельпо, и закуской, какую Бог послал (скромную, конечно, но тогда и в столице прилавки пустовали). Человек двадцать собралось. Еле за столом уместились, а ложки-вилки у соседей занимали.

По Харитону Евдокимовичу устроили гражданскую панихиду в ЦКБ. Съехались сотни людей со всей страны: директора заводов, замминистры, даже сам заведующий отделом пожаловал. Потом кремировали. И не в каком-нибудь Митине или Николо-Архангельском, а в Донском монастыре. Сжигали, разумеется, в другом месте, но церемонию устроили в старом московском крематории. Поминальный стол накрыли в «Праге», где снова звучали речи о существенном вкладе покойного в укрепление народного хозяйства.

На девятый день группа сослуживцев приехала домой к Розалии Ефимовне, и душа Харитона Евдокимовича покинула сей мир под хор соболезнований.

Родные Михеича зашли в этот день в церковь, поставили свечку, потом выпили на свежей могилке, закусили прямо там же и разошлись.

В сорок дней у Рубакиных прошёл скромный ужин при трёх гостях с работы. Когда те удалились, Розалия Ефимовна и Нонна принялись обсуждать проблему наследства: завещания покойный не оставил, дочь и вдова имели равные права на машину, дачу и кооперативную квартиру, нажитые усопшим до заключения второго брака, а разную утварь делить, по нашим законам, надо либо полюбовно, либо по принципу – кто смел, тот и съел: государство в это не вмешивается.

Дружное семейство Михеича с родственниками и свойственниками снова заказало панихиду, посетило кладбище и завершило траурный цикл за домашним столом с обильными возлияниями (справка из загса сработала ещё раз) и сытной грубой пищей.

Прошёл год.

Следом за Харитоном Евдокимовичем почила и его инстанция.

Коллеги Рубакина, трусливо разбежавшиеся дождливым августовским днём, не желали больше видеть друг друга: любое напоминание о бессмысленно проведённых последних годах службы вызывало у них нервное расстройство. Кому-то удалось пристроиться в приличные фирмы, кто-то ударился в политику по разные стороны её баррикад, некоторых видели даже в районных биржах труда.

Наследницы разругались окончательно. Недвижимость вроде бы поделили по-справедливому: вдове – квартиру (всё равно ей там жить), дочери – дачу. Машину решили продать и деньги распределить в пропорции три к одному в пользу Нонны, потому что домашнее имущество оставалось у Розалии Ефимовны. Но вырученные средства в одночасье скукожились до смешного, и на них нельзя стало купить даже детский велосипед для внучки на память о дедушке. Конечно, в том нет вины Розалии Ефимовны, но на неё почему-то посыпались упрёки в нечестности. К годовщине смерти Харитона Евдокимовича женщины уже не разговаривали друг с другом и помянули покойного врозь, каждая у себя дома. А урна с его прахом валялась на даче, подброшенная вдовой падчерице в отместку за недобрые слова. Мол, раз так, то сама и хлопочи о месте в колумбарии (смертельно больная и лишённая всех привилегий инстанция похоронить останки своего сотрудника, увы, не успела).

Родня Михеича собралась в храме. Потом пошли на погост, где к тому времени появился скромный деревянный крест с металлической табличкой. Выгравировали на нём всего три слова и восемь цифр: Михаил Михайлович Михеев, 1942–1991. (Вот как его, оказывается, полагалось величать!) Дома снова приготовили кутью, кисель, блины. Водка уже продавалась свободно. Закусывали разной импортной снедью, сетуя на судьбу, что покойник не дожил до такого изобилия.

Ко второй годовщине у Рубакиных произошли новые изменения. Розалия Ефимовна встретила на курорте моложавого пенсионера из военных, и тот согласился переехать из своего холостяцкого уголка на Южном Урале в её столичные апартаменты. Личные вещи предыдущего супруга она предусмотрительно отволокла на помойку, где их словно поджидали трое бывших жильцов соседнего дома, уже продавших и благополучно пропивших свои квартиры, а также выставленный за дверь после смерти хозяина Тайфун. Все фотокарточки Харитона Евдокимовича, аккуратно разорванные на четыре части каждая, навечно остались в засоре мусоропровода.

Дачу Нонна внесла в уставный фонд товарищества с ограниченной ответственностью, где ей посулили жизнь рантье. Но фирма прогорела, и родительский дом достался ловкому дельцу, скупившему долги и спасшему незадачливых коммерсантов от «стрелки» с непредсказуемыми последствиями. Тот, не церемонясь, заказал бульдозер, и прах Харитона Евдокимовича, перемешавшись со всякой рухлядью, упокоился наконец в земле. Правда, неосвящённой, но ведь и сам Рубакин ни разу не исповедался, не причастился, да и был ли крещён – никто не ведал. Теперь там возвышается настоящий дворец. Видно его и со двора Михеевых. Соберутся раз в год родственники, помянут своего Михеича и, выйдя на участок, посмотрят вдаль да невольно Харитона Евдокимовича вспомнят.

1993

Стихи и проза

Смерть родителя застала его врасплох, хотя ожидать конца человека с таким больным сердцем можно было каждую минуту. Но тридцатидвухлетний Антон наивно верил в чудо и оказался не готовым к самой горькой своей потере.

Он любил отца тщательно скрываемым ото всех потаённым чувством, в котором смешивались благоговейное почитание, детская привязанность и искренняя благодарность за богатую жизнь. (Богатство, разумеется, исчислялось не в денежных знаках, открыто презираемых в семье, а в широком диапазоне знакомств, интересов, различных «сфер», куда вхож далеко не всякий.) Анненков-старший подыгрывал сыну: делал вид, будто не замечает этой любви, и пенял ему на чёрствость не только прилюдно, но и с глазу на глаз.

Что делало кончину родителя особо трагичной – так это невозможность для Антона во время траура совершить поступок, вынашиваемый всей его сознательной жизнью: сделать предложение Ирине, своей школьной подруге, единственной даме сердца, в день пятнадцатилетия их первого романтического свидания. Полтора десятка лет продолжалось не то борение, не то истязание, не то предвосхищение, пока Антон не решил положить всему решительный конец.

Срок, достаточный любому, чтобы окончить школу и получить высшее образование, казался Антону малым для столь серьёзного дела, как создание семьи. Перед его глазами прошло множество скоропалительных браков и столь же быстрых разводов. Восемь его друзей, ступив на стезю супружества в студенческие годы, уже с неё сошли и вернуться назад не торопились. Но если вкусивший плод не хочет срывать его во второй раз, то почему он должен казаться сладким тому, кто его не пробовал?

С годами Антон пришёл к страшному признанию: либо любви нет совсем, либо ему не дано её познать, ибо ни разу не испытывал он чувств, о которых читал в книгах и слышал от друзей.

Убедив себя в неспособности к истинной страсти, наш герой приготовился довольствоваться привычной приятностью, сулящей умиротворение и спокойствие. «Что ж, самокритично! – подумал про себя он. – Рождённый ползать летать не может. Если крылья любви не отрастают, то не стоит и горевать. Нормальные люди используют не рудимент, а совсем другой орган».

Но только он вознамерился направить плавающее без руля и ветрил судёнышко своей судьбы в тихую семейную гавань, как его буквально перевернуло налетевшее бурей несчастье.

Похороны никаких хлопот от Антона не потребовали: всё взяла на себя общественность. Перед отпеванием устроили гражданскую панихиду, куда даже привезли венок от президента, сопровождаемый руководителем его администрации. Руководитель, очевидно, буквально понимающий свою миссию, двигаясь навстречу сыну покойного, молча развёл руками и, по-прежнему не произнеся ни слова, сжал его ладонь. Тот методично тряс длань соболезнующего, демонстрируя ожидание. Сановник вспомнил, что от него требуется, и нашептал на ухо какие-то банальности про талант и народное почитание. Антон не выдержал и громко ответил: «Лучше б вы ему это сказали самому три месяца назад», имея в виду обошедшееся без государственных почестей шестидесятилетие. Важный посетитель опешил и принялся лобызать престарелую тётку почившего – признанную всем семейством неформальную главу старинного рода.

Сорок дней Антон не прикасался к бумагам родителя и даже не входил в его кабинет. На последних поминках он твёрдо заявил, что сам займётся архивом и просит не беспокоиться функционеров многочисленных писательских союзов, – умерший не признавал ни один – желающих обременить себя членством в комиссии по наследию.

Анненков-старший отличался поэтическим беспорядком во всём, и уследить какую-либо систему в наполнении бесчисленных папок исписанными с двух сторон листками оказалось невозможно. С одной стороны мог быть черновик стихов, а с другой – набросок так и не законченных мемуаров. Неуживчивый с людьми поэт не жаловал ни один из современных ему режимов, а на последний обрушил весь присущий ему сарказм, не израсходованный в столь щадящем власть предержащих жанре, как лирика. Но при этом он не хотел при жизни прослыть ворчуном и злопыхателем и печатал лишь самые невинные главы. Правда, и в них попадались опусы такого содержания: «В те застойные времена мы даже в страшном сне не могли предвидеть, что на первых же свободных выборах президента свободной России интеллигенция побежит голосовать за реинкарнированного Черненко, а на вторых – за добровольца-стукача, выслужившегося в штатные сексоты». Или: «Хватит верить тем, кто засорял нам мозги идеями коммунизма, величием Ленина и прочей ахинеей. Неглупому старшекласснику, не говоря о студенте, было ясно, что всё это – полный бред. Тот, кто его распространял или, ещё хуже, пытался применять на практике, либо полный дурак, либо законченный подлец. В любом случае такой человек недостоин сегодня не только чем-то руководить, но и вообще высказывать публично какое-либо мнение, кроме раскаяния, прощения и разоблачения сущности породившей его системы».

Втягиваясь в чтение, Антон чувствовал, будто погружается в мир, не имеющий ничего общего с реальным. Всё, что здесь совершалось почти механически и не подвергалось осмыслению, там становилось предметом тщательного препарирования. Ни одно слово ни в стихах, ни в прозе не попадало в окончательный вариант, не побывав на строжайших весах Правдивости и Разумности. Ради них ломались поэтические красивости и безжалостно вымарывались эстетизированные необязательные словеса. Родитель недаром называл мастерской тот отсек дома, где уединялся с пачкой бумаги и бутылкой чернил, оставляя следы от последних везде, где надо и не надо.

Знакомые Антону и всей читающей публике со школьной скамьи строчки неожиданно выплывали в своей первозданной обнажённости на выцветших, мятых, исчирканных клочках; они не всегда узнавались с первого пригляда, заставляя мучительно вспоминать книжный текст.

…Первый раз на эти странные две буквы И.Н. в правом верхнем углу черновика Антон наткнулся в тонкой папке со шнурочками, где хранилась, в основном, подборка для популярного толстого журнала, выходившего в те времена миллионным тиражом. Известное стихотворение «Икар», переписанное набело, предварялось сей странной монограммой:

И.Н.

 
Икару отец счастье редкое дал:
Кружить над землёю, как вольная птица,
Но крылья непрочно приделал Дедал,
Недолго Икар в поднебесье летал,
Ему суждено было вскоре разбиться.
Так ты, окрыляя любовью своей,
Дала мне почувствовать дерзость полёта.
Я взмыл в облака, я парил много дней,
Я сделался сразу смелей и сильней…
Растаял вдруг воск, и упал я в болото.
 

Не придав значения находке, Антон достал следующую папку и буквально тут же наткнулся на хрестоматийное четверостишие, также предварённое загадочными литерами:

И.Н.

 
Душа моя изранена тобою,
Слова крошат её, как палаши,
А я, увы, неподготовлен к бою.
Я плачу. Слёзы – это кровь души.
 

Благодаря последней метафоре затейливый катрен, впервые напечатанный вместе с «Икаром», побывал во всех сборниках родителя, но нигде – Антон это специально проверил – не начинался с интригующих букв. Что это – И.Н.? Может быть, интимное? Но зачем точки?

Через два дня попалась необычная находка, подобная тщательно заложенной, но ещё не сработавшей бомбе. Это было неизвестное, ни разу не напечатанное стихотворение, где знакомые уже И.Н. не прятались в углу странички, а нагло вылезли на середину листа, в заголовок:

И.Н.

 
Моё необладание тобой:
Коварный рок или твоя насмешка,
Иль то, что было раньше, просто спешка,
Иль я, возможно, стал совсем другой?
Неправда. Я такой же, как и прежде,
Лишь только больше, чем тогда, влюблён.
И смысл жизни всей моей в надежде,
Что всё умчится, как нелепый сон.
Что мы проснёмся снова вместе, рядом,
Что ты меня поманишь пылким взглядом,
И будет перечёркнуто судьбой
Моё необладание тобой.
 

Стихи, конечно, хуже предыдущих по мастерству, и можно было предположить их появление на раннем этапе творчества, если бы не эти наглые И.Н. Только сейчас до Антона дошло, какой он слепец! Ведь И.Н. – это посвящение. Посвящение женщине. И не просто знакомой, а героине зарифмованных событий.

Наперекор расхожему мнению о любвеобилии поэтов, отец никогда не слыл ловеласом. Два-три романа при достаточно зрелом, чтобы их распознать, отпрыске он, судя по наблюдениям Антона, пережил, но головы при этом не терял и никаких следов не только на печатных страницах, но и рукописях не оставил. Очевидно, они выполняли функцию не изобретённой ещё тогда виагры и тщательно дозировались, дабы избежать побочных действий, самым страшным из которых могло стать разрушение семейного организма, работавшего как часы все годы их счастливого брака с матерью.

Ценность последней находке придавала стоявшая внизу дата – март 1987 года. Она на три месяца опережала появление в журнале «Икара» и хрестоматийного четверостишия. Значит, существовала внутренняя связь между всеми тремя произведениями. Значит, каждый раз в отношениях родителя с таинственной И.Н. происходило событие, толкавшее к чернильнице. Возможно, стихам задавалась и чисто коммуникативная функция: сообщать адресату нечто для него важное. Или важное для пишущего.

Интуитивно чувствуя близость новых подтверждений своей версии, Антон прервал методичную разборку архива и занялся эксклюзивными раскопками. И нашёл! Магические буквы явно проступали на уголке рукописного варианта популярного стихотворения «Казнённая любовь». Раньше Анненков-младший не придавал значения датам написания. А теперь ему казались важными не только год, но и месяц, даже число. Один из набросков попался на обратной стороне открытки, призывавшей проголосовать в июне восемьдесят седьмого за кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных (через полтора года блок рухнул, и тот призыв оказался в своём роде последним). Отец имел обыкновение записывать экспромты на первых попавшихся под руку листках. Возможно, эти строки пришли ему на ум в дороге, а с собой оказалась только извлечённая из почтового ящика абсолютно бессмысленная открытка: за кого ещё в застойные времена можно было голосовать!

Выходит, в начале июня уже настал конец бурному роману с И.Н. Именно тогда вышли «Икар» и четверостишие. Впрочем, в ту пору журнальный цикл не позволял управиться быстрее трёх месяцев, и нет ничего странного в подобном совпадении: разрыв-то, как видно из неопубликованных строк, случился аж в марте.

Посвящения И.Н. выстраивались в небольшой цикл. Перелистав все отцовские сборники, Антон, подобно Менделееву, безошибочно угадавшему ненайденные в природе элементы, предположил, что в цикл входит и пятое стихотворение, с тремя звёздочками вместо названия. На вопрос, почему он допускает появление в печати безымянных произведений, автор неизменно отшучивался: мол, это мои звёздные творения.

И действительно, выискалась рукопись со знакомой монограммой и не менее знакомым текстом. Но обнародованный вариант имел одно отличие от чернового. Выглядели они так:

Обнародованный

 
В плену разлуки страсти пыл
Ушёл в безжалостное было.
Теперь не любит, а любил,
Теперь не любит, а любила.
Уж не расправить прежних крыл,
Уж не поднять нам те ветрила,
Но помни: я тебя любил,
Но помни: ты меня любила.
Пусть скажет нравственный дебил,
В ком бьётся ханжеская жила:
«Греховно он её любил,
Она же каждого любила».
С времён древней, чем Рим, чем Нил
И чем трагедии Эсхила
Всяк прав, кто истинно любил,
Иль та, кто искренне любила.
Стихам вполне достанет сил,
Чтоб нас история хранила.
Пускай все знают: я любил
Тебя, а ты меня любила.
 

Черновой

 
В плену разлуки страсти пыл
Ушёл в безжалостное было.
Теперь не любит, а любил,
Теперь не любит, а любила.
Уж не расправить прежних крыл,
Уж не поднять нам те ветрила,
Но помни: я тебя любил,
Но помни: ты меня любила.
Пусть скажет нравственный дебил,
В ком бьётся ханжеская жила:
«Греховно он её любил,
Она же каждого любила».
С времён древней, чем Рим, чем Нил
И чем трагедии Эсхила
Всяк прав, кто истинно любил,
Иль та, кто искренне любила.
Стихам вполне достанет сил,
Чтоб нас история хранила.
Пускай все знают: я любил
Тебя. А ты меня любила?
 

– Надо же, – подумал про себя Антон, – не поменять ни одной буквы – и так изменить содержание! И всего какой-то значок-крючок в самом-самом конце, а как всё переворачивается.

Вот она – грань интимного в лирике: список для возлюбленной, остающийся неизвестным читателю, и опубликованный текст отличаются лишь одним знаком препинания. Убери его – и задушевное, личное, предназначенное только для двоих становится всем известным, везде цитируемым, анализируемым учёными мужами. Но авторы монографий и не подозревают, как бесконечно далёк исповедальный тон первоначального варианта от жизнеутверждающего канонического. Вот уж воистину уместно исконное русское слово подлинник. Строчки эти порождены чувством, сомнением; заискивая перед любимой, автор хочет понять: а сам-то он был любим или нет. Типографская же краска оттиражировала хоть и грустное, но вполне спокойное настроение человека, пережившего душевную боль и теперь с достоинством сооружающего памятник своему былому увлечению.

В конце поисков цикл, обращённый к И.Н., пополнился шестым и, как оказалось, последним стихотворением. Им стал нигде не напечатанный сонет:

 
Мою тоскующую душу
Терзает холодом она,
Как бьёт безжалостно волна
Людьми покинутую сушу.
Закрою я глаза и уши,
Но предо мною лишь одна,
Игривой негою полна,
Как будто шепчет: «Правду слушай:
Резвились мы немало дней,
Но чувству так легко пропасть.
Знать, вышел срок. В душе моей
Уже царит другая страсть,
Не жди меня и сам сумей
Преодолеть любви напасть».
 

Этому нескрываемо интимному произведению знаменитого Анненкова не нашлось пока места на страницах сборников и собраний сочинений. Но, быстро ставший вровень с ведущими исследователями творчества родителя, Антон усомнился: можно ли отнести сонет к ранее найденному циклу. Там – история болезни в пяти её стадиях. Здесь – лишь предчувствие, поэтому вместо боли – всего-навсего кокетливая ирония.

Точная датировка последней находки резко отбросила размышления нашего героя совсем в другую плоскость. Под сонетом стояло число – 8 марта 1987 года. Значит, возникшие в тот день сомнения уже через две-три недели перешли в нестерпимый стон. А, следовательно, «Икар» оказался в промежутке. В нём ещё есть рассудочность, даже академичность, но уже никаких иллюзий. Лирический герой низвергнут с высот любви в вязкую зловонную тину. Именно такой после сладостного блаженства кажется любая нелюбовь. Ох, как несовершенен наш язык! Нет даже существительного, точно передающего состояние отсутствия самого главного чувства. У слова нелюбовь совсем другой смысл. Им обозначается активная позиция кого-то по отношению к другому. А как назвать нейтральное, безразличное состояние опустошённости, когда к близкому ещё вчера человеку сегодня утрачено магнетическое состояние влечения?

Итак, всё ладно выстраивалось в такой ряд. Сначала – сонет, так и не доверенный редакторам, где автор-герой тоскует по даме сердца, а та приходит к нему лишь в воображении и готовит к разрыву. Потом разрыв происходит. И пять берущих за живое миниатюр шаг за шагом передают тончайшие нюансы чувств отвергнутого мужчины: вот у него болевой шок, но он не теряет рассудительности; вот нервные окончания начинают посылать свои импульсы, и он издаёт редкие стоны; вот тоска становится нестерпимой, и утрачена внешняя степенность, а поэтические тропы заменяет голая эротичность; вот болевой синдром приглушён, и в стихах разливается уже не тоска, а досада; вот всё окончательно позади, и возникает грусть, перемешанная с верой в значимость случившегося, иначе зачем это происходило.

Решено: впредь публиковать пять стихотворений циклом и предварять их сонетом.

А как быть с посвящением? Ведь сам автор постоянно снимал его при публикации.

Щадил жену? Возможно. Мама бы не перенесла столь чувственных излияний в адрес реально существовавшей женщины, сумевшей возбудить страсть в типичнейшем однолюбе. Они прожили вместе, как в сказке: тридцать лет и три года и всегда казались необычайно гармоничной и счастливой парой, не подверженной угрозам третьих лиц ни с одной из сторон.

Значит, это третье лицо всё-таки существовало.

Как это теперь безразлично с точки зрения житейской! А для понимания творчества поэта ой как важно! Но стоит ли на свежую мамину рану накладывать ещё одну? И заживёт ли вообще эта рана? Не подождать ли до воссоединения родителей в лучшем из миров?

Внезапная догадка обжигающей вспышкой сверкнула в голове и мигом овладела сознанием: И.Н. – это же инициалы Ирины, его Ирины, Ирины Назарьевой. Дважды инициалы, поскольку она – Ирина Николаевна.

Нет, этого не может быть, не должно быть! Какое-то глупое совпадение. И.Н. – такое распространённое сочетание. И может обернуться не только Ириной, но Ираидой, Инной, Ингой, Ией, Изабеллой, не говоря уж об экзотических Ирмах, Изольдах и Ингридах, коих развелось теперь немало. Н., если это отчество – и Николаевна, и Никитична, и Никифоровна, и Наумовна…

Посмотреть в записной книжке родителя? Кажется, когда-то, в докомпьютерную эпоху, он работал с машинисткой, носившей вычурное имя Иоанна. Не Жанна, не Яна, а Иоанна. Отец за глаза подтрунивал над её родителями, назвавшими дочь столь неудобопроизносимо. Впрочем, в святцах значится именно так. Зваться же по-разному в миру и в крещении очень неприятно. Пойдёшь венчаться – и родные не узнают.

Мысль о венчании снова вернула его к первоначальной версии, напомнив о той, которая уж точно была И.Н.

Он и она. Возможно ли представить себе новый вариант Марии и Мазепы? Антон не относился к ханжам и не отворачивался от экрана при показе откровенных сцен. Однако возникшая в воображении картина соития этих близких ему людей вызвала тошнотворную гадливость.

А вот и записная книжка. Да, есть Иоанна. Но без отчества и фамилии. И так не ошибёшься.

Ах, как хотелось бы, чтобы вторым инициалом оказался Н.!

Антон уже начал верить в счастливый исход поиска. В его голове родилась очередная спасительная версия: не посвящение эти буквы, а, скажем, резолюция, точнее сказать, условный знак: мол, отдать И.Н., сиречь перепечатать.

Нет, нельзя дать овладеть собой самообману. Ведь печатала-то как раз И.Н. Значит, единственное место «резолюции» – на рукописи. А если автор сидел за машинкой сам? И никакой Иоанне, будь она Никодимовна или Ниловна, сокровенных строк не доверял. Не ей, выходит, они предназначались.

И потом, даже, если она Нефёдовна или Никоновна, где уверенность, что не существовало в жизни отца другой женщины с такими же инициалами?

Но всё же версия с машинисткой сильнее всего укоренилась в Антоне. Вроде, он её даже когда-то видел. Молодая. Энергичная. Такие Анненкову-старшему нравились. Да и интрижка между писателем и секретаршей так же распространена, как между художником и натурщицей. Банальная, в общем-то, история.

Он названивал Ирине по телефону (она делать это не решалась, боясь нарушить горестное уединение Антона) и исподволь готовил её к решительному объяснению в ближайшем будущем. Замкнутость свою объяснял полным погружением в колдовской мир словесных образов, хранивший ощущение реального присутствия своего создателя. Какая прекрасная профессия – писатель! Тебя уже нет на свете, а, листая рукописи, можно общаться с тобой, как с живым.

Самой последней открыл он папку с аккуратной надписью «Деловые бумаги». Надеялся найти что-нибудь поэтическое, но там действительно с необычной для отцовского архива педантичностью были уложены разные договоры, справки и другие документы. Среди них оказалась и расписка в получении денег за перепечатку рукописи Иоанной Сергеевной Абакумовой.

Поиск предстояло начинать заново.

Исследование записных книжек, дневников и иной «non-fiction» выявило двух претенденток. Одна была троюродной сестрой по материнской линии и жила на Украине. Другая принадлежала к числу коллег по сборнику «День поэзии» и однажды даже ездила вместе с родителем на читательскую конференцию в одну из среднеазиатских республик.

Кандидатура кузины отпала сразу же: та, хоть и много моложе, давно достигла того возраста, который принято называть бальзаковским, что никак не вязалось в сознании Антона с коротким и остро ранящим романом.

Поэтесса подходила больше. Он попытался вспомнить её. Не получилось. Спросил мать. Да, та действительно приходила на похороны. Какая из себя? Довольно полная брюнетка с короткой стрижкой и низким, хриплым от постоянного курения голосом.

Ну просто зеркальное отражение отцовского идеала женской красоты! Конечно, пятнадцать лет назад могла быть худощавой, длинноволосой, но курящих дам покойный не выносил, а голос имел для него первостепенное значение. «В кульминационный момент, – говаривал он, – фигура существует лишь в осязании, черты лица – в воображении, лишь голос слышишь наяву».

Стихотворица тоже отпадала.

Разумеется, нельзя сбрасывать со счётов таинственную и тайную связь, законспирированную настолько, что инициалы на рукописи – единственные оставленные следы.

Но о чём бы ни думал, какие бы предположения ни выдвигал Антон, в голове его постоянно пульсировала та страшная мысль, ради опровержения которой в большей степени, чем для научного поиска, затеял он настоящее шерлокохолмовское расследование.

Неужели и вправду все дороги ведут в Рим?

Первое свидание с Ириной произошло в театре, куда она пригласила его сама. Вернее, пригласила общая знакомая, делавшая сценографию к спектаклю, а Ирина лишь передала приглашение.

Антону такой предлог для встречи показался вполне подходящим. Во время фуршета в театральном фойе он отвёл свою подругу в сторонку, за массивную колонну в полутёмном углу, и спросил в лоб:

– У тебя нет случайно рукописей отцовских стихов?

Ирина, жевавшая бутерброд, сделала убийственную гримасу и пожала плечами.

– А писем? Пойми, мне по горячим следам нужно собрать всё.

Бутерброд уже был проглочен, и на второй вопрос последовал вербальный ответ:

– Какой ты чудак! В наше время даже писатели не пишут жителям одного с ними города. Разве что по электронной почте. Но твой папа вроде бы ей не пользовался.

И ни тени смущения, лишь снисходительная ирония на грани допустимого в т а ко е время.

Спросить про шесть стихотворений с посвящениями Антон в тот день не решился. Но ему стало совершенно ясно, что без прямого вопроса истину не установить. Нужно только продумать где, когда и как задать этот мучающий его вопрос.

Между тем пятнадцатилетие первых объятий миновало. Грехопадение случилось тёплым сентябрьским днём в год окончания школы. Антон почему-то считал, что старшеклассникам позволено только целоваться взасос да запускать руку под блузку и лёгким прикосновением подушечек пальцев заставлять твердеть оконечность груди. Всё остальное, с его точки зрения, разрешалось лишь студентам.

Разумеется, Ирине кодекс поведения возлюбленного известен не был. И она, ничего не подозревая, откликнулась на приглашение заехать на дачу проститься перед отправкой Антона на картошку.

Поставил автор точку и понял, что без пространного комментария тут не обойтись. Уже сейчас найдётся немало читателей, не привыкших к такому странному словосочетанию: отправка на картошку. А следующим поколениям, надеюсь, и спросить будет не у кого. Так вот: поездка на картошку – это и есть квинтэссенция политэкономии социализма. Именно политэкономии, поскольку бессмысленное с позиции экономики действие диктовалось исключительно политикой. Политика была такой. Во-первых, человек – это раб, его можно произвольно, не спрашивая разрешения, послать куда угодно. Обидно, конечно, что сейчас нас тоже посылают. Но адрес стандартен и неконкретен. Тогда же места отсылки разнились, но были схожи в одном: грязная деревня или село, жильё без удобств, в тесноте, в антисанитарной обстановке.

Второй постулат политики – временная ссылка не являлась наказанием, а рассматривалась как необходимый вклад в общенародное дело заготовок овощей на зиму. Авралы случались и у представителей других профессий, но они должны были обходиться собственными силами. Лишь крестьянам принадлежала исключительная привилегия использовать в трудную минуту посторонних помощников.

Третьей составляющей частью этой политики считалась родившаяся в чьей-то безумной голове уверенность, будто без наплыва армады дилетантов профессионалы не смогут вовремя выкопать из земли корнеплоды. Они этого, естественно, и не делали, строя на чужой глупости собственную вполне разумную политэкономию: горожанин выгоден не как работник (какая в этом корысть), а как потребитель излишков их продукции, в основном, самогона, официально торговать которым категорически запрещалось, а неофициально продать можно только соседу. Но соседу и свой девать некуда. Поэтому урожай умышленно гноился до критического момента, когда вытаскивать его нужно было из вязкой и холодной жижи, уже недоступной никакой технике, собственными руками.

Четвёртая ножка, на которой твёрдо стояла государственная политика – классовая избирательность. Ковыряться в осенней грязи посылали не всякого. На эту участь обрекали лишь студенчество, аспирантов да научных сотрудников. Чиновникам, торговцам, милиционерам, заводским рабочим и представителям иных профессий, не требовавших повышенного интеллекта, физические упражнения на свежем воздухе не прописывались.

В результате почтенный доктор наук и даже академик, состоявший директором научного института, в один и тот же день мог быть награждён правительством за внедрение важных для народного (другого не существовало) хозяйства разработок и тут же руган на бюро райкома партии (уточнять её название тогда считалось излишним) за неотправку требуемого по разнарядке числа работников для отбывания сельскохозяйственной повинности. Платить отсутствовавшему две-три недели сотруднику причитающуюся ему зарплату обязано было родное учреждение, а не колхоз или совхоз, где тот реально трудился.

Венцом такой политэкономии на протяжении всех долгих лет социализма оставались пустые прилавки продуктовых магазинов. Вся научнотехническая мощь страны, опередившая остальной мир в космическом соперничестве и наделавшая оружия, способного в считанные минуты многократно убить каждого жителя Земли, хронически не справлялась с задачей накормить хотя бы каждого второго соотечественника овощами от Покрова до Пасхи. Конечно, при той системе хозяйствования самое разумное – давать покупателю в магазине лопату и план местности: он платит в кассу, едет с чеком в колхоз и обеспечивает свою потребность сам. Правда, тогда марать руки придётся и чиновнику, и милиционеру.

Политика подкреплялась идеологией. Правящие нами и сейчас райкомовцы да обкомовцы разных калибров разъясняли несознательным кандидатам и докторам наук, как это правильно и хорошо, а деятели социалистической культуры, ныне дружно хающие всю историю страны скопом, – как это ещё к тому же весело и интересно.

Теперь картошку копает только тот, кому это положено. Однако – странное дело – хватает её всем и круглый год.

Ещё раз простите за отступление. Но очень уж забывчивы стали некоторые граждане, ностальгирующие по тем временам. А кому напоминать, как не писателю: профессия у нас такая.

Итак, Антону предстояло внести свою лепту в общенародную бессмыслицу. Ему повезло: колхоз располагался в полутора часах ходьбы или двух часах езды на велосипеде (таковы у нас дороги) от его дачи. При желании можно было каждый день, не ставя в известность родителей, ночевать в собственной постели, а не в вонючем хлеву. (Отдадим должное тогдашним мудрецам: интеллектуалов-грязекопателей в промежутках между отправлением ежедневной нормы трудовой повинности на ключ не запирали.)

Уехав якобы на картошку, Антон прямиком направился на дачу, где назначил свидание Ирине (её курс отбывал на принудительные работы позже).

Описывать дальнейшее – значит уподобляться современной пишущей братии, отбивающей хлеб у авторов телепрограммы «За стеклом». Писатели девятнадцатого века в замочные скважины не заглядывали и, надо же, до сих пор читаются с интересом.

Через неделю влюблённых разлучила ублюдочная политэкономия (а ведь в некоторых вузах первокурсников в колхоз не посылали). Изучив карту, они невольно вспомнили надрывную песню времён гражданской войны из школьной программы по пению: «Дан приказ: ему на запад, ей – в другую сторонy…» (Ох, уж, к слову, эта гражданская! Все войны кончаются заключением мира, а у нас его до сих пор не предвидится: побеждённой стороне не возвращается ни доброе имя, ни экспроприированное имущество. Адмиралу Колчаку снова отказано в реабилитации, а земли, навечно отданные лучшим российским фамилиям за самоотверженную службу Отечеству, мелкие чиновники раздают за взятки «новым русским».)

После возвращения с картошки Антон и Ирина продолжили встречаться на даче до тех пор, пока отец не объявил, что переедет туда на Новый год и все святки. Конец сахаровской ссылки знаменовал смену вех и вдохновил его на завершение нового сборника. А в загородном уединении кому не работалось лучше! Мать, разумеется, последовала за мужем, оставив сына на бабушку.

Когда же могли познакомиться отец и Ирина? Ага, она приехала к ним на Рождество. Тогда оно ещё не считалось за праздник (и это в России!), седьмого января всем полагалось ходить на работу, но в доме у Анненковых всегда в сочельник собирались гости. Большинство неверующие, но как хотелось хоть в чём-то выразить протест! Всю ночь пили, ели, танцевали, гуляли в лесу, слушали по ветхому ламповому радиоприёмнику, не реагировавшему на гебистские глушители, трансляцию всенощной из Лондона. Разъезжались под утро. Многие прямо на службу, так и не прикорнув ни минуты. Каждое поколение привозило на дачу своих знакомых, и за бабушкиными приятельницами ухаживали за столом папины коллеги, а мамины подруги опекали Антоновых друзей, как собственных сыновей.

Ирина предстала перед родителями впервые. Для камуфляжа сколотили компанию, где смешались малознакомые между собой старые школьные и новые студенческие однокашники разного пола. Новоиспечённые любовники старались себя не выдавать даже сверстникам, не говоря уже о хозяевах дома. Поэтому вполне возможно, что Ирина могла и пококетничать с вальяжным поэтом, выглядевшим гораздо моложе своих сорока пяти, пока Антон притворно увивался за какой-нибудь первокурсницей.

В ту ночь ударил первый сильный мороз. Легкомысленно нарядившиеся гости увезли на себе кучу старого хлама, коего едва наскреблось для всех желающих, к вящей радости мамы: рука на старые вещи у неё не поднималась. И правильно – кому-то пригодились. Уехал и Антон: его ждал экзамен по высшей математике. Через два дня не выдержал и отец. Температура на улице упала до сорока двух градусов, по дому нужно было ходить в валенках, а каретка у пишущей машинки не поспевала за его быстрыми пальцами: стыло масло.