Kitabı oxu: «Старинное древо»

Name: Старинное древо
Author: Андрей Красильников
ISBN: 978-5-87902-297-1

Şrift:

Предисловие

Обычно разговор о творчестве Андрея Николаевича Красильникова начинается с рассуждений о его новаторстве в литературе. Так было и в случае с пьесой «Гений и Смерть», впервые написанной октавами. Так было и после того как в основанном им вместе с Г.И. Зубковым телевизионном политическом театре прошла премьера спектакля «Почему убили Улофа Пальме?», где соавторы впервые применили стиль, получивший впоследствии название «вербатим» (напомню: в его основе – отталкивание от факта, от документального материала и дальнейшее доведение до зрителя живыми актёрами). Так было и с предыдущим романом «Терпеливая история», жанр которого сам автор определил как кондитиональный.

Однако неоспоримое достоинство «Старинного древа», несомненно, представляет его строгое следование традициям великой русской прозы, хотя поводом к написанию послужили реальные события, с детальной точностью изложенные при описании празднования юбилея города Ольгина.

На самом деле, это город Льгов в Курской области. Автор действительно побывал на торжествах и совершил на следующий день поездку в родное село своего отца. Но все персонажи, пусть и имеют реальных прототипов, вымышленные. Да и сам главный герой нисколько не похож на своего создателя.

Тут надо особо отметить, что писатель за тридцать с лишним лет своей активной творческой деятельности никогда не прибегал к жанру автопортрета. Даже в дебютном романе «Отпуск», основное действие которого происходит не только в его посёлке, но и на улице, где он почти безвылазно живёт в последние полтора десятилетия.

Композиция «Старинного древа» сложна и многопланова. Здесь можно говорить о тщательно выстроенной системе образов, включающей не одного героя, чьё жизнеописание подпадает под классическое определение «диалектики души», а не «диалектики поведения», как чаще всего происходит в современной прозе. Это и всё семейство Берестовых, и вошедшая в него ближе к финалу романа Виктория Муравьёва, и отвергнутая ради неё Алиса Митькина. Но и те характеры, которые не подверглись такой тщательной проработке (краевед Стремоухов, эмигрантка Божкова, троицкие крестьяне, банкир Михаил Давыдович, парламентарий Митькин, пенсионер Александр Гурамович и др.), выписаны со скульптурной рельефностью, вышли как из-под резца настоящего ваятеля, а не автора эпатажных инсталляций. Используя точное наблюдение Максима Кантора, можно утверждать, что Андрей Красильников один из немногих сегодня, кто мыслит образами, а не знаками, что так свойственно современной чёрноквадратной литературе. Во всём романе нет ни малейшего её элемента, если не считать умелое и нарочитое пародирование столь модного нынче эротизма в нескольких эпизодах. Именно пародирование, ибо самостоятельной темой страсти, порождаемые пресловутым «основным инстинктом», не становятся.

Роман «Старинное древо» занимает особое место в творчестве писателя. В нём сведены вместе темы и мотивы более ранних произведений. Он наиболее сложен, в сравнении с другими произведениями Андрея Красильникова, и по построению. С одной стороны, пунктиром проходят судьбы предков главного героя – десять преданий от времён избрания на царство первого Романова до постреволюционной эпохи XX века, фактически вплоть до начала Второй мировой войны. С другой стороны, идёт неторопливый рассказ о том, как главный герой уже в наше время взялся возродить к жизни свою «малую родину», расположенную под Курском, – городок Ольгин, село Троицкое. Главный герой, топ-менеджер некоего банка, едет туда на праздник, посещает имение своих предков, местный музей, где сохранены многие фотографии членов его семьи, пытается выполнить давние распоряжения отца, если хотите, раздать старые долги. В конце концов у него созревает идея организовать там в благотворительных целях гольф-клуб – разумеется, с участием иностранцев. Этот рассказ осложняется и размышлениями героя о современной политике, и различными перипетиями его личной жизни.

Однако в романе есть ещё один, можно сказать, главный герой, вернее, герои. Начиная с первого исторического персонажа, Петьки Мотыги, все члены этой родовой цепочки высаживали в имении жёлуди береста. Отсюда и пошла фамилия – Берестов. И шумела через несколько веков мощная роща, и полагалось каждому следующему Берестову высадить хоть один новый саженец.

Ко времени, описываемому в романе, от рощи осталось только одно дерево. (Вот почему название романа можно рассматривать как многозначное: это и отсыл к общепринятому генеалогическому понятию, это и обозначение того самого «героя».) И надо же так случиться, что именно оно стало помехой для создания гольф-клуба! Но отец, Александр Берестов, автор идеи, не решился сказать сыну, носящему родовое имя Пётр, что дерево надо убрать.

«…Это же бензопила! Они хотят уничтожить наш берест! – в отчаянии от внезапной догадки прокричал Петя и ринулся вперёд… Он подлетел к могучему бересту с противоположной от лесорубов стороны, широко раскинул руки, словно пытаясь защитить ими фамильную реликвию, и так и принял её в свои объятия».

Вот и возникает некое противоречие. С одной стороны, Александр Берестов – безусловно, симпатичный человек. Такому восприятию его способствует и выработанная автором, давно и сознательно избранная манера так называемого «нейтрального» повествования, которая неизбежно ведёт к использованию несобственно-прямой речи – для изображения, к примеру, переживаний персонажей. Андрей Красильников, что называется, понимает своих героев (за исключением откровенно сатирических типажей, которых особенно много в его пьесах), и читатель невольно начинает им сочувствовать. Но, с другой стороны, все предки Александра Берестова были люди служилые, даже государственные, и фамильную берестовую рощу пополняли по мере сил. А он, во-первых, трудится в частном банке (труд, скажем так, оцениваемый неоднозначно), а во-вторых, становится виновником трагического финала.

Вернёмся к композиции. Казалось бы, предания не связаны с событиями начала третьего тысячелетия. Однако они несут тройную фабульную нагрузку: во-первых, повествуют не просто об истории России романовского периода, а об истории отечественного парламентаризма; во-вторых, раскрывают те семейные связи и секреты Берестовых и их родственников, которые современным героям либо ещё суждено открыть, либо так никогда и не узнать (что придаёт особый трагизм основному повествованию); в-третьих, служат одним из слоёв сложного построения романа, имеющего три плана: реальный, фантастический и исторический. Последнее отсылает нас к лучшим образцам отечественной литературы двадцатого века (Булгаков, Айтматов), а в последние полтора десятилетия использовалось лишь отдельными смельчаками (тот же Айтматов, Айпин, Юзефович). Любопытно, что история самобытного русского парламентаризма на поверку оказывается историей постепенного понижения роли реального народоправия, коллегиальности принятия решений. От соборности при возведении на престол первого Романова, через своеобразную систему выборности двух Петров и Анны Иоанновны до полной профанации этого политического института сегодня.

Если члены Земского Собора середины XVII века обладали практически всей полнотой законодательной власти и представляли все сословия тогдашнего общества, то «верховники» времён Анны и участники Уложенной комиссии времён Екатерины полностью зависели от монаршей воли и были в первом случае репрессированы, а во втором распущены. Такая же участь ждала депутатов Первой Государственной Думы и последнего Верховного Совета.

Из темы парламентаризма вырастает тема генезиса демократии, над которой бьются отец и сын Берестовы, делая её предметом научного изучения.

Здесь нельзя не вспомнить, что сам автор в 90-е годы был главным редактором возрождённых некрасовско-щедринских «Отечественных записок» и пытался в этом качестве разъяснить читателям существенную разницу между демократическим и либеральным типом мышления, которую далеко не все понимают у нас до сих пор. Пример великих предшественников показывает, что два эти лагеря никогда не действовали сообща и всегда находились во вражде. Возможно, поэтому единая оппозиция невозможна у нас и сегодня. Вспоминается пророчество, высказанное Андреем Красильниковым на страницах своего журнала сразу после событий октября 1993 года: «…выстрелы на Краснопресненской набережной отразились на российском обществе также, как и картечь на Сенатской площади в декабре 1825 года.

Оно впало в депрессию.

Началась эпоха безвременья».

Эпоха безвременья в девятнадцатом столетии, как мы знаем, длилась три десятилетия. К сожалению, пророчество автора «Старинного древа» имеет все шансы сбыться и в наши дни.

Действие самого романа относится к зениту этой эпохи, когда стало ясно, что последние очаги демократии (первые две Государственные Думы, имевшие остаточный запал оппозиционности) подавлены, выборных на волне пассионарности рубежа 80-90-х годов сменили нонконформисты или назначенцы, а общество в целом зависит от воли бюрократов и лояльных олигархов. При этом города в глубинке как были, так и остаются без новых рабочих мест и канализации, а сёла – без водопровода и газа, даже если он по дороге в Европу проходит по околице. Объективное воссоздание социального фона, описание жизни современных крестьян без сгущения красок (в Троицком люди живут сыто и относительно уютно) – одна из самых сильных сторон романа как свидетельства российского быта начала нового века. Но автор возлагает вину за катаклизмы предыдущего столетия не столько на обусловленные тяжёлой поступью Истории обстоятельства или чьи-либо злокозненные действия, сколько на самих пострадавших: за те бесчинства, которые они и их родители когда-то устроили сами, либо им попустительствовали.

На этой почве вырастает главная тема произведения, которую отечественная литература стыдливо обходила долгие десятилетия.

Прежде чем говорить о ней, вспомним биографию самого писателя.

Андрей Красильников родился в 1953 году в Москве. Окончил Литературный институт им. Горького в 1982 году (семинар драматургии В.С. Розова и И.Л. Вишневской) и уже на следующий год, в канун своего тридцатилетия, стал членом Профессионального комитета московских драматургов, что дало возможность посвятить себя полностью творческой деятельности. Автор двадцати с лишним пьес и сценариев, трёх романов и множества произведений малых жанров поэзии и прозы, опубликованных в периодической печати. Известен также как общественный деятель. В 1993 году представлял писательский цех на Конституционном Совещании, затем был членом Общественной палаты, членом рабочих групп по подготовке различных законопроектов.

Андрей Красильников не только профессиональный, но и потомственный писатель. В его роду водились литераторы и в XVIII веке. На сегодня он едва ли не единственный в нашей литературе, кто может похвастаться происхождением от членов прославленного Вольного общества любителей российской словесности, действовавшего в Петербурге до восстания декабристов. В нём за всю его недолгую историю были всего четыре женщины. Одна из них – Людмила Ивановна Коростовцева (дочь писателя ещё екатерининских времён Ивана Васильевича Коростовцева) вышла замуж за знаменитого адмирала Петра Ивановича Рикорда, отличившегося и как флотоводец, и как исследователь мирового океана, и как дипломат, и как администратор, и как организатор морского дела, и как литератор, чьи «Записки о плавании к японским берегам…» до сих пор остаются крупнейшим памятником допушкинской реалистической прозы. Андрей Красильников – прапраправнук этой единственной семейной пары писателей «золотого века». Он рано потерял отца, скончавшегося от рака, когда сын ещё не ходил в школу. Воспитывала мальчика бабушка – выпускница Московского Екатерининского института благородных девиц ещё в XIX столетии, настоящая русская помещица. Именно она стала прототипом Зои Берестовой в романе. Из её рассказов будущий писатель не только узнал много важного о реальной действительности (о трагических событиях русской революции очевидцы редко вспоминали вслух, боясь рецидивов репрессий), фактов истинной, а не газетной правды, но и сумел почувствовать их нерв, ощутить боль представителей сословия, давшего России всех её великих полководцев, государственных мужей, деятелей культуры, безжалостно истреблённого или изгнанного в кровавую послеоктябрьскую эпоху. Донести эту боль до читателя, показать вредительскую сущность политики полного забвения и искажения отечественной истории, иными словами, правдиво отобразить судьбу русского дворянства после февраля 1917 года стало одной из важнейших целей романа «Старинное древо».

К этой теме писатель шёл практически всю жизнь. Она частично отразилась в романе «Отпуск», частично в пьесах «Возвращение ветра», «Тучка золотая» и даже в одном из драматических анекдотов четырёхчастных «Примет времени» («Безвозвратно»), Новый роман, который Андрей Красильников готовится выпустить к столетию Первой мировой войны («Четвёртое благословение»), тоже посвящён ей. Это и понятно: своеобразный геноцид против целого сословия, как и его пагубные последствия, – трагедия национального масштаба. И здесь правильней говорить уже не только о тематике, но и о проблематике романа.

Тут я позволю себе небольшое отступление и самоцитирование.

В книге «Что есть искусство?» (М., 2011) автору этих строк уже приходилось прибегать к термину, введённому в оборот Л.С. Выготским, – противочувствие, и доказывать, что «…стержень искусства – это та эстетическая реакция (противочувствие!) посредством которой создатель произведения передаёт аудитории некую новую нравственную информацию, кою он, создатель, сам начинает в должной степени постигать только в процессе сочинения. Причём, будучи не только создателем, но и таким же членом аудитории по отношению к своему созданию, как другие, постигает эту информацию далеко не всегда полно и адекватно. То есть можно сказать и так: художника осеняет Дух Божий, и он в меру своих сил стремится сконструировать специфический многоуровневый механизм для воплощения этого Духа в доступных для психики человека формах, познавая его в процессе воплощения.

Если такого Послания Духа нет, значит, это просто подделка, умело раскрученная дребедень.

Портрет, пейзаж или натюрморт так же, прежде всего, являются способами возбуждения у зрителя эстетической реакции, с помощью которой художник только и может донести до аудитории некую нравственную информацию, которую и сам-то он, художник, в какой-то мере осознал лишь в процессе создания своей картины…

…именно анализ противочувствия позволяет понять и то, насколько “легко, без мигрени” воспринимается данное произведение, и то, насколько в нём виден человек, а не просто автор, насколько проявлен Дух Божий, а не сконструирована от скуки очередная пустая игра».

Роман «Старинное древо» отвечает самым высшим эстетическим критериям. Вот почему, задавшись целью отразить судьбу одного сословия, автор неизбежно показывает и судьбу другого. Так, как Андрей Красильников, о русском крестьянстве не писал ещё пока никто. Он его и любит, и жалеет, и с безжалостной правдивостью демонстрирует все постигшие его в двадцатом столетии беды, и вместе с тем указывает на его же собственную ответственность перед Историй, во многом приведшую к этим бедам. Причём делает это не в форме отвлечённых рассуждений, а на примере реальных, живо написанных образов. Достаточно приглядеться к таким необычным персонажам, как Фёдор Сивков или Алёна Божкова. Случившие с ними метаморфозы ясно и наглядно показывают, каким неоднозначным был двадцатый век и какой витиеватой жизненной тропой продвигалось по нему русское крестьянство.

Фантастический план в романе связан не только с чудесами, рассказанными в преданиях. Никем не объяснённые до сих пор явления, вызванные особенностями Курской магнитной аномалии, позволили пусть не правдиво (это же художественное произведение), но вполне правдоподобно выстроить самостоятельную линию, опирающуюся на традицию того самого пресловутого галлюцинаторного реализма, за который китайский прозаик Mo Янь был недавно отмечен высшей литературной премией мира. Но не буду отнимать у читателя удовольствия от непосредственного восприятия этих страниц. Напомню лишь, что такое композиционное построение, включающее три разных плана (исторический, современный и фантастический), свидетельствует о литературном мастерстве самой высокой пробы.

Автор прекрасно ощущает пульс биения современной жизни, но передаёт его не уныло, не надрывно и не многословно, как это любят делать многие современные писатели, а двумя-тремя мазками Мастера, легко и прочно запечатлевающимися в памяти читателя, и опять-таки: в образах, а не рассуждениях. Вот и здесь: леденящая душу история теракта на Дубровке показана с предельной лапидарностью, но не становится от этого менее страшной. Или любимый предмет споров патриотов и либералов последних лет: так называемая фальсификация недавней истории. Писатель приводит свой, незатасканный на телешоу пример и лаконично, но убедительно показывает, кто является истинным фальсификатором и насколько его изощрённость опасней простой человеческой глупости и невежества, легко опровергаемых многочисленными живыми участниками и очевидцами сравнительно недавних событий.

Что касается прошлого, то Андрей Красильников неспроста называет в предуведомлении Сергея Михайловича Соловьёва соавтором вставных преданий. Фактический материал для них действительно взят из его «Истории России с древнейших времён». Но это не плагиат, а умышленное следование авторитетному, научно выверенному источнику, хотя и не единственному в своём роде.

Нельзя не отметить и роль диалогов в романе. Основная литературная специальность Андрея Красильникова, как известно, драматургия. Присущее ему острое чувство жанра позволяет всякий раз, когда это возможно и уместно, переходить от монотонной интонации повествователя к живому разговору героев. От этого роман только выигрывает: он читается легче, сюжет становится увлекательней, а язык разнообразней. Вполне допускаю, что кое-кому мысли автора покажутся спорными, выводы ошибочными, но в чём абсолютно уверен: читать «Старинное древо» никому не будет скучно.

Сейчас, как я уже упоминал, Андрей Красильников занят историко-биографическими изысканиями. В его роду было много людей, которые смогли стать частью Истории. Они, конечно, были разными, эти люди, но главный стержень в них присутствовал всегда: расценивали свои поступки сквозь призму пользы Отечеству. Главному либеральному тезису: человеческая жизнь – высшая ценность противопоставляли девиз: честь важнее жизни. Думаю, роман «Старинное древо» стал важным этапом для подхода к крупномасштабной семейной саге, первую часть которой мы с нетерпением ждём от писателя уже в этом году.

Андрей Воронкевич, кандидат филологических наук

Старинное древо

Да, мальчик, повторю тебе, что не могу не уважать моего дворянства. У нас создался веками какой-то ещё нигде не виданный высший культурный тип, которого нет в целом мире, – тип всемирного боления за всех. Это – тип русский, но так как он взят в высшем культурном слое народе русского, то, стало быть, я имею честь принадлежать к нему. Он хранит в себе будущее России. Нас, может быть, всего только тысяча человек – может, более, может, менее – но вся Россия жила лишь для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут – мало, вознегодуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему, не мало.
Ф.М. Достоевский

Предуведомление

Автор, закалённый опытом работы с театром, хорошо знает стремление всех, имеющих вторичное отношение к литературному произведению, переиначивать текст по собственному вразумлению. Раньше такого себе не мог позволить никто. Теперь появились господа режиссёры, почитающие дурным тоном исполнить свой долг перед пьесой в полном согласии с волей её создателя, то есть воплотить на сцене то, что написано на бумаге.

Таково новшество века двадцатого. Сейчас наступил уже двадцать первый. Как знать, не захотят ли господа полиграфисты последовать примеру режиссёров? Пока их отношение к искусству видится большинству людей как сугубо вспомогательное. Но сто лет назад так же расценивалось и ремесло театральных постановщиков. Вдруг лавры последних настолько вскружат головы печатников, что и они начнут публиковать романы вверх тормашками или, по меньшей мере, переставляя местами главы?

На всякий случай предупреждаю: хотя вставные предания могут показаться совершенно самостоятельными, они композиционно связаны с сюжетом и, несмотря на то, что действие их происходит задолго до основных событий, органически входят в ткань повествования. Поэтому читать роман, вне зависимости от того, в какой последовательности будет скомпонован текст каким-нибудь реформатором печатного станка, следует сообразно авторскому замыслу, то есть по одному преданию после каждой нечётной главы.

Наверняка кого-то удивит, почему при такой настойчивости писатель не поступил наиболее простым способом, введя общую сквозную нумерацию всех составных частей своего произведения. Получилось бы ровно тридцать глав, и изменить очерёдность их набора стало бы гораздо сложнее даже самому изощрённому типографу.

Но дело в том, что с разрешения самого сочинителя ленивый читатель (каковых в новом веке будет всё больше и больше) может вовсе не открывать ни одну из относящихся к современности глав и ограничиться самым малым – вставными рассказами из отечественной истории. Даже за такое внимание слагатель их будет ему сердечно признателен, да и он получит пусть усечённое, но вполне законченное представление об одной из линий романа. Опрометчивей поступит тот, кто, наоборот, опустит при чтении все предания (славное имя соавтора которых, надеюсь, не надо напоминать образованному русскому человеку). Однако и сей «эконом» сможет, смею надеяться, вынести нечто полезное для себя от знакомства с основной канвой повествования, не сильно оскорбив при этом чувства писателя.

Повторяю: послабления относятся только к читателю и вовсе не дают права издателям выпускать книгу без преданий или состоящую из них одних. Более того, подобную вольность автор им решительно запрещает.

Впрочем, вступление это скорее всего напрасно: если предсказанная в нём очередная революция в искусстве коснётся и книгопечатания, строк этих, разумеется, никто никогда не увидит.

Глава первая

Соседка впорхнула в вагон в самый последний момент, когда Александр, стоя в тамбуре, перебирал в воздухе пальцами выставленной вперёд ладони, адресуя этот прощальный жест провожавшим его жене и сыну. Для такого случая он всё рассчитал правильно: если бы остался махать своим домашним в купе, то Катя наверняка разглядела бы появившуюся там женскую особь и могла вообразить бог весть что. А так её внимание ограничилось широко улыбающимся из-за спины толстушки-проводницы мужем.

Сам же он периферийным зрением заметил, как девица с дорожной сумкой через плечо юркнула именно в его временное обиталище – самое ближнее от входа. Лица её Александр рассмотреть не успел, но фигурка ему понравилась сразу: при небольшом росточке она казалась точёной, скульптурной, хотя удлинённая бесформенная куртка (такие обычно носят рыночные торговки) скрывала всё, кроме стройных ножек, обутых в модные туфли с непомерно длинными и даже чуть загнутыми кверху носами. Помня иллюстрацию из любимой в детстве книжки, он называл такой фасон «маленький Мук».

Дождавшись, когда состав наберёт ход и движущимся вослед ему жене с сыном уже не удастся дотянуться взором до заветного окна, заметно повеселевший от предвкушения приятной поездки пассажир направился в своё купе и по-хозяйски отдёрнул вбок дверь.

– Ой, простите, – услышал он нежный девичий голосок.

– Пожалуй, извиняться надо мне, что вошёл без стука, – смущённо изрёк Александр и отвёл в сторону глаза, успевшие, однако, запечатлеть весьма аппетитный вид соседки. Та стояла в одном белье, обе нехитрые детали туалета были настолько узки и прозрачны, что никаких доступных человеческому взгляду тайн её тело больше не таило.

– Мне показалось, будто я тут одна, – виновато сказала девица и в одно мгновение запрыгнула на верхнюю полку. (Правильно показалось: чемодан он убрал под сидение и никаких других следов не оставил.) – Меня Викторией зовут, – представилась она уже оттуда.

– Александр Петрович, – громко прозвучало в ответ. Назвать одно имя значило бы разрушить очередную преграду, а с этим спешить не стоит.

– Вы, конечно же, москвич, – раздалось сверху скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Как вы догадались? – на удивление шаблонно отреагировал голос снизу. (А ведь можно было вместо этого тривиального вопроса произнести что-нибудь оригинальное и сразу приступить к обольщению неопытности.)

– Да у себя в Ольгине мы каждого человека знаем. Ну а таких видных мужчин – тем более.

Э, да у этих провинциалок, видать, принято оплошно обнажать не только плоть!

Первая фраза произносилась на верхнем ярусе, а последняя – уже внизу. Виктория ловко спустилась на пол и предстала перед Александром в обтягивающем спортивном костюме.

Первое, что моментально бросилось ему в глаза, – невероятно узкая талия. Такие раньше называли осиными. Теперь не называют никак, потому что их просто нет. Даже участницы многочисленных конкурсов красоты блистают чем угодно: ногами, плечами, руками, бюстом, но только не той частью женского тела, которая в прежние времена составляла едва ли не главную прелесть девичьего облика. Линии стана и крутизна бёдер Виктории напоминали изображение античной богини.

Он удивился, что только сейчас разглядел эти совершенные формы, и поймал себя на огорчительной мысли: похотливый самец начинает побеждать в нём эстета.

В этот момент в купе вошла проводница.

– Прошу билетики. И за постельное бельё тридцать рубликов, – заверещала эта бесцеремонная особа, боком протиснувшаяся в дверь из-за своих непомерных телес. – Кому нужно чайку – не стесняйтесь.

Оба пассажира молча протянули ей билеты и пятидесятирублёвые купюры.

– Так, первое местечко, второе местечко, хорошо… За постель рассчитаемся после чая.

– Мне чая не надо, – сказала обладательница осиной талии.

– Мне тоже. Ни чая, ни сдачи, – уточнил Александр, и его тут же осенило: вот откуда происходит понятие – чаевые. Небось, с николаевских времён таким нехитрым образом с пассажиров вымогали довесок к жалованию.

Но по-настоящему голова была занята другой мыслью, что обнаружил неожиданно даже для него самого сорвавшийся с губ вопрос:

– Можно девушке устроиться на нижней полке?

– Не знаю, не знаю, – явно набивая цену за возможную услугу, продолжила своё верещание проводница. – Могут в Туле подсесть, в Орле…

– Спасибо, но мне удобней наверху, – отчётливо изрекла юная богиня, поставив в ложное положение добровольного ходатая. Это положение ещё более усугубила следующая реплика:

– Особенно наедине с мужчиной.

– Могу тебе, доченька, другое купе подыскать, женское, – обрадовалась новой возможности отработать так хорошо лежавшие в кармане двадцать рублей проводница.

– Благодарю за заботу, но я уже устроилась. Да с мужчиной, на самом деле, гораздо интереснее, – лишила её последней надежды несговорчивая пассажирка.

– Как хочешь, – не очень любезно произнесла особа, не имевшая никакой талии, и удалилась, так и не дав сдачи, но и не попрощавшись.

Александр пристальней всмотрелся в соседку. Теперь, когда она сидела напротив и не только талия, но даже стройные ножки, оказавшиеся под столиком, не были видны, вся привлекательность мигом исчезла. Вспомнились частые разочарования юности: идущая впереди девушка казалась со спины Афродитой, но стоило обогнать и обернуться, иллюзия мгновенно развеивалась как дым. Так и тут: фигурка фигуркой, а вот личико явно подкачало – на мисс Вселенная никак не тянуло, и на мисс Ольгин, пожалуй, тоже. Простецкое оно какое-то, и нос слегка вздёрнут, и рот широкий, плебейский. Такие губы его явно не манят.

Нет, с Машей ни в какое сравнение не идёт. Машу всегда хочется целовать. Даже если она сонная, неумытая, неприбранная. Настолько притягательны её уста.

Но хватит душу травить! Всё равно никакой Маши рядом нет и не будет ещё несколько дней. Не будет и Кати, которую он, несмотря на существование блистательной юной подруги, любит ничуть не меньше, чем двадцать лет назад, когда они только поженились. С попутчицами в поезде можно позволить себе лишь лёгкий флирт – не больше. Слишком дороги оказываются потом эти солнечные удары в пути.

Александр не был однолюбом, но и донжуанством не страдал. Он признавал лишь самый минимальный набор, необходимый каждому мужчине: любовь небесная и любовь земная. Небесная, разумеется, жена, мать собственного ребёнка. Иначе как можно прожить с человеком весь отпущенный тебе срок! И не только лучшую его часть, но – если случится – долгую тягучую старость, о которой он не мог думать без содрогания, вспоминая собственных родителей. Спали последние лет тридцать в разных кроватях, а ворковали друг с другом, как юные голубки. Неужели и ему предстоит такая пытка? Вот почему надо иметь любовь небесную. Одну-единственную на всю жизнь: ведь она может оказаться непомерно долгой и мучительно тяжёлой.

Земная должна быть тоже единственной. Но время от времени разной, поскольку плотские утехи с постоянной партнёршей быстро приедаются, теряют остроту тех греховных ощущений, ради которых приходится обманывать любимую супругу и устраивать всякие приключения. Разнообразить эти приключения тяжело, а с новой пассией можно повторять одни и те же и даже чувствовать себя при этом помолодевшим. Например, поездки в Суздаль с афинскими ночами в тамошнем мотеле. Скольких уж он туда перевозил, и каждый раз испытывал те же эмоции, что в первый раз, в далёком семьдесят восьмом, с самой первой, самой бесстыжей (о, застойные времена всегда наименее пристойные). Кстати, с Катей он в те края не наведывался, и это хорошо: теперь легко говорить о командировках в сей древний град, не боясь вызвать опасных подозрений и ассоциаций.

Да, такого, как он, впору называть полуторалюбом. Одну любит по-настоящему, другую в полнакала, дополняя недостающую половину звериной страстью. Или совсем не любит, а только вожделеет? Нет, всё-таки немножко любит, ибо без слабого зародыша этого чувства не мыслит себе какие-либо интимные отношения с женщиной.

Вот, например, сейчас: сидит перед ним девушка, безусловно, вызывающая желания своими идеальными формами. Но стремиться к удовлетворению желаний он не станет. И не только потому, что в самый кульминационный момент стройные ножки и осиная талия скроются от его взора, а предстанет ему вырубленное топором лицо. Просто без влекущего к человеку чувства он не сумеет воспламениться, не сумеет превратить свойственный каждому млекопитающему акт в высшую из всех возможных форм человеческих отношений, когда два тела отправляются в совместный полёт по самой причудливой орбите и одновременно преодолевают земное притяжение, выходя в космос истинной любви.

– Может, вы уже хотите спать? – прерывает его размышления девичий голосок.

Александр инстинктивно бросает взгляд на часы: всего-то половина двенадцатого. Правда, вставать придётся довольно рано, и с рациональной точки зрения – самое время укладываться. Но разве в такую рань уснёшь, даже если это очень нужно?

– Нет, что вы. Я раньше двух никогда не ложусь.

– А встаёте во сколько?

Нелепый обывательский вопрос! Обычное ничего не значащее любопытство, которое он терпеть не может. Хотя нет, всё гораздо тоньше: ответ позволяет определить, ходит ли человек на работу – есть же такие счастливцы, кому этого делать не надо.

– Мне на службу к десяти, поэтому могу поспать до половины девятого.

– И за полтора часа всё успеваете? – с ноткой сомнения вопрошает юная попутчица.

– Час на сборы, полчаса на дорогу – как раз получается.

– А я думала, в Москве меньше, чем за час, никуда не добраться, – с детской непосредственностью произносит Виктория. Да ей и в самом деле никак не больше двадцати.

– За полчаса я и пешком могу дойти: живу в центре, работаю тоже. Кстати, на машине почти столько же выходит: светофоры, пробки, развороты…

Ну вот, вместо того чтобы просветить её своими вопросами, как рентгеновскими лучами, сам рассказывает о себе! Нет, нужно резко развернуть разговор на сто восемьдесят градусов.

– У вас-то, наверное, за тридцать минут весь город обойти можно?

– Тридцать минут вы будете от вокзала до центра добираться. А до нового квартала, где я живу, и вовсе не меньше пятидесяти. А то и час.

– Вот как! – удивился Александр. – Сколько же человек живёт в Ольгине?

– Больше двадцати тысяч – это факт. Но меньше двадцати пяти. Точно не знает никто.

– У нас микрорайоны населённей. И всего-то тридцать-сорок домов. Три-четыре автобусные остановки.

– Вы в небеса карабкаетесь, а мы ближе к земле стремимся. У нас половина семей собственный дом имеет. А многоквартирные – не выше трёх этажей.

В дверь просунулась физиономия толстозадой проводницы.

– Прибываем в Ольгин в девять ноль-ноль. За час – санитарная зона. Разбужу в семь.

– Почему так рано? – не удержался от удивления Александр.

– Пока подниметесь, пока умоетесь…

– Нам для этого пятнадцати минут достаточно.

– Вам да. Но таких, как вы, двадцать с лишним гавриков. А туалета – всего два.

Спорить было бесполезно.

– Чай пить не надумали?

– Нет, – хором ответили оба пассажира.

Проводница глубоко вздохнула и сделала шаг вперёд.

– Держи, дочка. Только сейчас разменяла.

На протянутой ладони, прижатые большим пальцем, лежали две десятирублёвки.

– Теперь можно запираться, – таинственно произнесла Виктория, когда проводница покинула купе, и закрыла дверь на боковую защёлку. Видно, ждала этого явления. Видно, двадцать рублей для неё не лишние. И повадки вагонной вымогательницы ей хорошо знакомы.

– Часто вы ездите этим поездом? – спросил Александр.

Ответ поверг его в шок:

– Каждую неделю. В субботу туда, в воскресенье обратно.

Он быстро прикинул в уме. Получалось в месяц долларов сто двадцать – сто пятьдесят, в зависимости от количества выходных. В плацкартном было бы куда дешевле. Раз девица шикует – значит, зарабатывает неплохо. Уж не на панели ли?

Его сомнения развеяла она сама:

– В Ольгине никакой работы нет. Приходится мотаться в Москву. А на единственный выходной тянет домой, к папе с мамой. Ползарплаты на дорогу уходит.

– Зачем же тогда покупать такие дорогие билеты? – не удержался от естественного вопроса Александр.

– Обратно беру плацкарт. Спать там невозможно. Не хочется к родителям разбитой приезжать.

– А на работу можно?

– Назад в Москву поезд в семь утра приходит. Примешь душ, кофе крепкого выпьешь, два раза потрясёшься в метро – и ты в полном порядке.

Боже, какая уверенность и расчётливость исходит из этого тщедушного с виду тёльца!

– И давно вы живёте в таком режиме?

– Второй год. Как школу окончила.

Ага, так ей всего восемнадцать! Конечно, устать ещё не успела.

– И что за служба, если не секрет?

– На секретную нас не берут. Самая обыкновенная. Секретаршей в фирме.

– Фирма, небось, торгует? Причём оптом.

– Ну, вы прямо Шерлок Холмс, – восторженно отозвалась девица.

Александр не стал объяснять, почему в столичной розничной торговле иногородних секретарш не держат, к тому же дольше года. Он внезапно почувствовал знак судьбы в этой случайной встрече и решил не откладывать дело в долгий ящик:

– Переходите ко мне в банк. Сможете ездить в купе и туда и обратно. И не на один день, а на два.

Его собственная секретарша Верочка, хоть и скрывала от него, так сильно раздалась в талии (которой у неё, как и у большинства, и раньше-то не замечалось), что сомнений не возникало: месяца через два станет матерью. А возвращать её после родов на прежнее место он не обязан: закон позволяет ткнуть в какой-нибудь филиал. И деловые качества не те. Впрочем, они и здесь не будут лучше. Но много ли нужно от девочки на телефоне? А для него эта Виктория – живая связь с властно врывающимся в его жизнь Ольгиным, хоть тоненькая, но прочно удерживаемая в руках ниточка. К тому же она никого в Москве не знает. Лишь дилетант сочтёт это явным минусом. Гораздо хуже, когда знаешь всех: такое он уже испытал и продолжает испытывать на примере беременной Верочки. Нет уж, лучше какая-нибудь Элиза Дулитл, для которой что лауреат Государственной премии, что депутат Государственной Думы, что некстати объявившийся однокурсник с пустым карманом – одно и то же. Кстати, голосок у неё вполне презентабельный. И речь достаточно правильная, не как у цветочницы.

Эти размышления заставили его на какое-то время замолчать. Ни слова не проронила и она. То ли от неожиданности, то ли от волнения. Возникшую паузу пришлось прерывать ему:

– Я вполне серьёзно предлагаю. Я вообще серьёзный человек: вице-президент по связям с общественностью. Моя секретарша вот-вот в декретный отпуск уйдёт, а заняться поисками новой мне некогда.

Конечно, он преувеличил: у них для таких дел отдел кадров существует – в пять минут замену отыщут. Но она-то об этом не догадывается.

– А что делать надо?

Уже хорошо: первый вопрос не о зарплате, а о работе.

– Приходить к десяти, отвечать на телефонные звонки, соединять меня с разными людьми, набирать тексты писем, отправлять их по факсу. Умеете?

– Конечно.

– Так по рукам?

Никакого восторга на лице. Одна озабоченность.

– До скольких работать?

– Ровно в шесть вечера вы свободны. Обеденного перерыва как такового у нас нет. Обедать будете в соседней комнате. Бесплатно. На это время вас придут подменить. Суббота и воскресенье выходные. Поездки домой и оплата проживания за счёт банка. Официальная зарплата такая же, как на старом месте. О содержимом конверта поговорим позже.

– Я, между прочим, за комнату не плачу, – гордо заявила Виктория. – Живу у родной тёти, маминой сестры. Она с меня денег не берёт.

– Хорошо, больше останется на всякие финтифлюшки. На квартирные расходы вы всё равно будете получать, а расписка от тёти нам не нужна.

– Что ещё от меня потребуется? – с лёгкой игривостью поинтересовалась собеседница, но Александр поначалу не придал значения смене интонации.

– Наверное, то же, что и на старой работе. Разные мелочи.

– Нельзя ли сразу уточнить: какие? – в той же манере продолжила Виктория.

– Самые обычные: получать почту, отправлять телефонограммы, поливать цветы, наконец. Да, чуть не забыл: подавать чай или кофе с шоколадными конфетами и печеньем во время переговоров с особо важными посетителями.

– Больше вы ничего не забыли? Про особо важных посетителей.

Тон уже становился вызывающим. Александра начинало это злить.

– Наверняка забыл. Может, вы сами что-нибудь вспомните? Из собственной практики.

Ответ последовал совершенно обескураживающий:

– В Монику Левински играть не придётся?

Об этом он совсем не подумал: у нас теперь что ни начальник, то мнит себя президентом Клинтоном. Но возмущаться сразу не стал. Решил сделать заход с другой стороны. Для проверки моральных качеств претендентки:

– А вы и это умеете?

Девушка озорно рассмеялась:

– Александр Петрович, голубчик, уж не с луны ли вы, часом, свалились? Чтобы в Москве дольше недели на таком месте продержаться, без навыков Моники Левински никак не обойтись.

Дело начинало принимать неприятный оборот. Сам он на роль хозяина Белого дома, разумеется, не претендовал. Однако окружающие вполне могли унюхать готовность новенькой к подобным проделкам и воспользоваться ею. Нет, тут нужно решительно расставить все точки над i.

– Давайте договоримся: эту тему мы затрагиваем в первый и последний раз. Запомните: ни один человек в банке, повторяю, ни один, какую бы должность он ни занимал, не вправе требовать от вас такой услуги.

Он отчеканил каждое слово, будто произносил его с трибуны. Потом, испугавшись, как бы излишний пафос не воздвиг ненужного между ними барьера, решил закончить в шутливом стиле:

– Разве что Билл Клинтон. Но он вряд ли будет у нас работать.

В этот момент Александр даже сам себе понравился. Но никакой благодарности не последовало. Напротив, в ответной реплике просквозила издёвка:

– Так все говорят. А делают наоборот. По мне, лучше договориться обо всём вначале. Я девушка простая. Надо так надо.

О проклятая русская покорность! Покорность и обречённость. Такое впечатление, что ей лучше услышать да, чем нет. Вот и подбери ключ к этому национальному характеру.

– Виктория, вы имеете дело с порядочным человеком… джентльменом…

Он начинал кипеть от негодования: что ещё сказать о себе, что добавить… Не излагать же политическую автобиографию. Да и послужит ли она сегодня положительным аргументом в такой ситуации?

Последнее слово сорвалось с языка случайно, от полного отчаяния:

– …дворянином.

– Дворянином? – переспросила она. – А разве у нас ещё есть дворяне?

Только сейчас понял Александр, какую устроил сам себе ловушку: тут уже не место ни пафосу, ни браваде, ни юмору, ни флирту. На такой вопрос случайной ли попутчице, корреспонденту бульварной газеты или самому Господу Богу нужно отвечать одинаково и совершенно откровенно.

– Я не могу говорить за других, скажу только о себе: да, я дворянин. Несмотря на отмену сословных привилегий, экспроприацию имений, чудовищный остракизм прежних властей. Потому что дворянство – это не права, а обязанности. Обязанности, которые человек возлагает на себя сам, по зову крови, ничего ни от кого не требуя за их исполнение. Обязанности быть честным, порядочным, правдивым, заботиться о России, прилежно служить, не брать при этом мзду, не совершать подлых и гнусных поступков. И ещё много-много бесконечных «не»: не держать вилку в правой руке, не входить в дверь впереди дамы, не забывать в девятый день Пасхи посещать могилы предков, даже если ты атеист, не расточать семейных реликвий, не играть на профессиональной сцене… Дворянин – это человек, признающий массу ограничений, установленных предыдущими поколениями, их правила, принципы и даже предрассудки. Лишений в его жизни не меньше, чем у монаха в скиту, и все они абсолютно добровольные. Конечно, он может нарушить свой обет, но тогда навсегда потеряет право называться дворянином, потому что сегодня оно держится только на обязанностях: права-то давно отняты. Опять-таки, заметьте, потеряет не для других, – они его тайны могут и не знать – а для себя. Я тоже не хотел обнажать перед вами самое сокровенное, но вы невольно вынудили меня к этому. Я понял, что ваши сомнения в моей искренности развеять по-другому невозможно, вот почему и предпринял крайний шаг. Поверьте, после такой исповеди дело моей чести, чтобы никто к вам и мизинцем притронуться не смел.

Александр перевёл дух и взор: если, произнося свой монолог, он озирался по сторонам, воздевал очи горе и опускал долу, отчаянно при этом жестикулируя обеими руками, то сейчас смотрел прямо в глаза собеседнице.

– Скажите откровенно: вы верите мне, Виктория?

В этот момент вид его, возбуждённый, отчасти даже агрессивный, мог напугать любого. Но девушка равнодушно отнеслась к внезапному перевоплощению соседа по купе, ещё минут пять назад совершенно спокойного и уравновешенного. Она кокетливо улыбнулась ему и шутливо пригрозила пальчиком:

– Э, нет, так дело не пойдёт. Что значит – мизинцем притронуться не смел? Ну и пусть притрагиваются на здоровье. Я за себя постоять сумею. Мне никакая защита не нужна.

Такой реакции Александр никак не ожидал. Он чуть не поперхнулся первым же словом, стараясь возразить как можно быстрее и резче:

– Я имею в виду не простое ухаживание, а злоупотребления служебным положением, незаконное принуждение, своеобразную форму насилия, когда жертва находится в служебной зависимости и не может дать отпор…

– Жертва всегда может дать отпор. Только хочет ли она этого – большой вопрос, – перебила его Виктория.

– Не понимаю, – начал было радетель нравственности и благопристойности, но его тут же осадили:

– Вот именно – не понимаете. Думаете, мы в ваших приёмных сидим из любви к факсам и телефонограммам? Ошибаетесь. Для нас это вид охоты, можно сказать, сафари. Мы знаем, что звери опасные, могут ранить и даже убить, но всё равно пытаемся захомутать и приручить какого-нибудь тигра, льва или леопарда. Таков закон джунглей, в том числе и ваших каменных. Не мы его придумали, не нам его и отменять. Вот так, Александр Петрович, предупреждаю сразу: я из числа тех женщин, которые нанимаются на работу не для того, чтобы к пятидесяти пяти годам получать меньше ста долларов от государства, а для того, чтобы заработать себе на остаток жизни пораньше и побольше. Уж извините, если что сказала не так, но, как говорится, откровенностью за откровенность.

Не ожидал он от сущего ребёнка такой зрелой речи. И по форме, и по содержанию. Меняло ли это его планы и намерения? Конечно же, нет. В конце концов, она права: даже целомудренная Верочка и та подцепила топ-менеджера Юру, сынка крупного нефтяного магната. Теперь привяжет его к себе окончательно пуповиной младенца: знать надо этого телка – на верёвочке водить можно. И сколько ещё в банке таких женихов!

Бывают и совсем вопиющие примеры. В соседней башне секретарша окрутила самого президента. Семью бросил, жил чёрт-те в каком шалаше, чуть ли не у неё в хрущобе, оставив коттедж в Жуковке жене. Потом, конечно, заново отстроился, в соседнем посёлке, и всё наладилось. Правда, президент тот совсем не породистый, совсем чернозёмный, а у третьего сословия свои представления о жизни.

С другой стороны, случались подобные истории и в августейших семьях. В начале семидесятых один кронпринц привёз себе из-за границы принцессу-секретаршу. Теперь оба благополучно восседают на троне.

Наверное, она права. Татьяну Ларину тоже вывозили из глухомани в Москву, на ярмарку невест. Да, в каждые времена эта деликатная проблема решалась не без сложностей. Нельзя же, в конце концов, обо всех судить по себе: да, ему повезло, он женился по любви, не прилагая особых усилий, на барышне своего круга. Хотя о чём он: мужчине-то всегда легче.

Долгое осмысление услышанного вызвало новую паузу в диалоге. Викторию она напугала: ей показалось, что язык сослужил дурную службу, и хорошее место может так же быстро уплыть, как и замаячило на горизонте. Собеседница решила дать задний ход:

– Нет, вы не подумайте, будто я путана какая-нибудь. У меня не тот характер, чтобы торговать собою.

– Уж сразу – торговать. Некоторые, например, любят себя дарить, – решил продолжить щекотливую тему Александр, перейдя в более уместную для неё тональность. – Или сдавать в аренду.

– Это одно и то же, – авторитетно заявила Виктория, – слова только другие.

– Важно, не как это называется, а как часто случается. Один раз в жизни женщина может позволить продаться без всякого ущерба для собственной репутации. А вот дарить себя часто и беспорядочно – всегда считалось предосудительным. Такая щедрость позволительна лишь изредка.

– Извините, но это – та же проституция. Только не за деньги, а по бартеру: она ведь рассчитывает при этом на ответный подарок, – мудро заметила Виктория.

Собеседники словно поменялись ролями. Теперь блюстителем пуританского благочестия выступала она.

– Разумеется, ответный и соразмерный. Но прелесть вся в том, что презренный металл не участвует здесь никак. Подарок – суть проявления человеческой личности, его этических и эстетических представлений. Он, кстати, не всегда даже облачён в материальную форму.

– Не хотите ли вы сказать, – поспешила уточнить девица, – что ваше приглашение на работу можно рассматривать как подарок?

Однако же тяжело вести разговор с нынешней молодёжью! Вроде бы и логичный вопрос, но очень уж не ко времени и в лоб. Говорить «да» ещё рано, отрицать – сразу сжигать все мосты. Нет, грубо воспользоваться ей он никогда не сможет, даже если этого очень захочет она сама, но, как знать, вдруг у него возникнет к ней чувство. А что такое может произойти, он начинал интуитивно ощущать уже сейчас.

– Пока нет, – уклончиво попытался отшутиться Александр. – Подарок ведь должен понравиться, вызвать восторг. Иначе он считается сделанным не от чистого сердца. Так что считайте: никакого подарка до сих пор вам не предлагали. И потом не забывайте: зарплата, социальный пакет, пресловутый конверт – всё это не из моего кармана. Я и сам такой же наёмный работник. Так что разговор о подарке здесь совершенно неуместен.

– Допустим, это так, – гораздо более серьёзно, чем до этого, произнесла Виктория, – но я всё равно буду вам что-то должна.

– Конечно, – продолжил в прежней манере Александр: – не опаздывать, не грубить звонящим по телефону, не делать орфографических ошибок в письмах, не отсылать факсы по неверному адресу…

Она снова перебила его:

– Вы только сказали, что сами – наёмный работник. Значит, это всё не вам. А я говорю о долге перед конкретным Александром Петровичем, из плоти и крови, за устройство на хорошее место, которое мне, может быть, вовсе по заслугам и не полагается. Задаром у нас ничего не бывает. А если и бывает, то, как бесплатный сыр, – только в мышеловке. Неужели вы думаете, что такой мышке, как я, хочется в неё попасть? Между прочим, я никогда не делаю долгов, даже за день до получки. Поэтому мне важно знать: чем я должна отплатить вам за любезность. Неужели вы не понимаете, что каждая вторая секретарша, сидящая в клоповнике, наподобие моего, за такое предложение согласилась бы быть вашей Моникой Левински по десять раз на дню!

Александр решил снова уклониться от прямого ответа:

– Видите ли, Виктория, игра в Монику Левински, как вы изволите выражаться, очевидная гадость. Но мы же не вправе исключать, что между этими людьми – президентом и практиканткой – существовали не только порицаемые обществом отношения, но и такие, которые воспевают поэты. Наверное, не слишком уж они порочные создания.

– Моника здесь ни при чём, – сухо заметила настырная девица. – Это иносказание такое. Не называть же всякие мерзости своими именами.

– Ага, всё-таки – мерзости. Значит, вы подозреваете меня в намерении совершить мерзость. Как-то не очень любезно с вашей стороны, – перешёл в атаку Александр, воспользовавшись словесной небрежностью собеседницы.

– Вовсе нет, – ничуть не смутилась Виктория. – Зачем вы так плохо обо мне подумали? Просто мне хочется совершить честную сделку.

– И чем же, по-вашему, честная отличается от нечестной?

– Тем, что честную общество порицает, а нечестную нет, потому что её воспевают поэты, – сделанной усмешкой ответила девушка, показавшаяся в этот момент Александру не такой уж дурнушкой. Очевидно, мышцы лица, ответственные за улыбку, на мгновенье переменили его к лучшему.

Он отвлёкся, наблюдая изменение её внешности, и до него не сразу дошёл смысл сказанного. Впрочем, смысла и не было – был очередной вызов общепринятой морали.

– Если я не ослышался, вы ставите знак равенства между гадким и честным, с одной стороны, и романтическим и нечестным, с другой.

– Вы не ослышались.

– Как прикажете понимать?

– Очень просто. Если говорят: оближи мой ботинок – получишь сто долларов, то это гадко, но честно. Если говорят: я тебя очень люблю, но ты меня особенно возбуждаешь, когда лижешь мой ботинок – это романтично, но нечестно: тут ни любви, ни денег. Я давно уяснила: здоровый мужской инстинкт диктует желание поюзать каждую мало-мальски привлекательную женщину. Честность, по-моему, в том, чтобы не обманывать себя самого и не камуфлировать похоть под возвышенные чувства. Надо прямо говорить: да, я самец, а ты самка, мне тебя хочется, но не на всю жизнь, а на разок-другой, за это я могу дать тебе столько-то или сделать то-то и то-то, если ты согласна. Такой вариант я считаю честным. Но чаще бывает другой: крутят несчастной девушке голову, добиваются всего чего хотят, а потом заявляют, что больше от неё ничего не нужно, что она своё получила сполна, и они, мол, в расчёте. Романтики – выше крыши, но подлости – ещё больше, потому что самое дорогое для женщины – время, а его не компенсируешь ничем.

Боже, из каких книг она всего этого нахваталась? Ведь собственного опыта в восемнадцать лет – кот наплакал. Или специально учат их всякой дребедени в разных Ольгиных наставницы-доброхотки, пугая столичными сердцеедами?

– Хватит, Виктория, хватит. Послушай теперь, девочка, меня, – прервал её монолог Александр. После такого потока инфантилизма, хотя и облечённого во вполне зрелые словесные конструкции (лишь словечко поюзать напомнило влияние молодёжной субкультуры), он уже не мог обращаться к этому наивному, но очень самоуверенному ребёнку на вы. – То, что ты говоришь, напоминает (в памяти почему-то мелькнула странная на первый взгляд аналогия) пятилетний план развития народного хозяйства, по которому мы жили, когда ты пешком под стол ходила. Всё в нём вроде бы хорошо и грамотно, составлен он с любовью к стране и людям, но вот беда: то эти гады-учёные компьютеры изобретут, то сотовые телефоны, то видеомагнитофоны DVD-плеерами заменят, а в плане – сплошные пишущие машинки и чёрно-белые телевизоры с ручными переключателями. Неповоротливая промышленность и та год от года кардинально меняется. Ты же чувства человеческие хочешь до конца дней расписать. Так не бывает. Сегодня мне кажется, будто я полюбил эту женщину на всю жизнь, но завтра встречаю другую, а послезавтра бегу к первой, потому что мои чувства к другой оказались чисто платоническими. Вот почему интимные отношения людей не могут служить валютой при расчётах за услуги. Ты сейчас в таком возрасте, когда секс вымещает из головы всё остальное, и тебе кажется, будто и окружающие только и думают о нём. Это далеко не так. С возрастом человек охладевает к подобным занятиям, они приедаются, как и многое другое. И вообще эротический интерес порождён инстинктом продолжения рода, а когда долг перед природой исполнен – он заметно снижается. Возможно, ты думаешь, что расплатиться за долги можешь только собственным телом, воображая его сегодня самым дорогим своим имуществом. Так вот уясни себе, детка: мы живём в России, нам западный принцип «ты – мне, я – тебе», идущий ещё из Древнего Рима, в корне чужд. У нас есть свой: «ты – мне, я – другому, он – третьему, тот – тридцать третьему, а уж тридцать третий – тебе». Но даже если и непосредственно quid pro quo, то не сразу, чтоб должок поскорее спихнуть, а в нужную минуту. Ментальность народа, как известно, скрыта в его фольклоре. Вспомни сказку про Кощея Бессмертного. Что говорят разные звери, прося помощи у Ивана-царевича? «Я тебе пригожусь». И в критический момент выручают героя. Помогать надо тогда, когда это позарез необходимо. Если у меня есть возможность сделать добро – я его должен сделать. Тогда я получаю моральное право рассчитывать на ответную услугу. Неважно, с чьей стороны. Даже лучше, если происходит круговорот добра. Например, окрепнешь ты, станешь на ноги, отыщешь такую же смышлёную девчонку и поможешь ей, как однажды помогли тебе. Как знать, вдруг она окажется моей внучкой или правнучкой, которой сам я уже не смогу ничего сделать. Так и вернётся ко мне твой должок. Главное – носить его в сердце, а не стряхивать, как рукавицу. Желание за всё рассчитаться сполна и сразу – слишком простой уход от ответственности. Поэтому и не мечтай расплатиться со мной сегодня или завтра. Так легко не отделаешься! Твой долг отныне – нести эстафету добра. Россия наша, уж извини за высокопарность, стояла на этом и стоять будет. А всякие бартеры иноземные ты из головы выкини: они только для торговли годятся. Долг земной – это не товар.

Интересно, что она на это скажет.

– Ой, я вас, кажется, узнала. Вас раньше часто по телевизору показывали. Вы вроде бы депутатом были, – восторженно произнесла Виктория, и Александр испытал желанное чувство гордости за оставленный им в народной памяти след. Если даже девица, бывшая в ту пору подростком и жившая в провинции, помнит его интонации, манеру говорить, убеждать, значит, они чего-нибудь да стоят, значит, ещё пригодятся и востребуются. Нравоучитель в нём мигом отошёл на второй план, уступив место оратору, трибуну:

– Да, был. Моим словам доверяли миллионы людей. И ты должна мне доверять.

В этот момент за окном стало заметно темнее. Видимо, миновали какой-то подмосковный городишко и въехали в совершенно неосвещаемую полосу дачных посёлков. Из-за двери послышался голос проводницы:

– Санитарная зона кончилась. Туалеты открыты. Можно идти умываться.

– Наверное, пора укладываться, – сказал Александр. – Начнём с верха. Кто у нас наверху?

– Я, – бодро отозвалась Виктория.

– Тогда вперёд, на санобработку.

Пока соседка отсутствовала, он переоделся в пижаму и достал из чемодана туалетные принадлежности. Среди них и мыло, и полотенце, и даже туалетная бумага: казённое имущество ещё с советских времён вызывало у него брезгливое чувство, хотя в последнее время оно стало заметно лучше.

Вернувшаяся Виктория быстро, без помощи лестницы, взгромоздилась на верхнюю полку, где ей и в самом деле было удобней.

– Можно, я почитаю на ночь? – спросила она.

– Конечно. Мне это нравится вдвойне: во-первых, тогда смогу заняться тем же и я. Во-вторых, приятно встретить родственную душу, особенно среди современной молодёжи, не очень-то жалующей вниманием книги. Ты что читаешь?

Задавая этот вопрос, он внутренне сжался, ожидая услышать не вызывающее его уважения имя: ведь придётся признаться в невежестве – по-иному новое поколение и не воспринимает упорное нежелание старших знакомиться с современной белибердой. Ответ его удивил и порадовал:

– Бориса Васильева. «Глухомань» называется.

Этого автора он любил. И как писателя и как человека. Вышедший сравнительно недавно роман ему тоже нравился, хотя веяло от него полной безысходностью. Не мудрено, что угодливая и продажная критика его просто замолчала, словно не выплёскивал именитый мастер свою боль на книжные страницы. О всяких постмодернистских поделках трубят день и ночь, а серьёзного произведения не замечают. Ничего не поделаешь, вырвавшийся из бутылки джинн дилетантизма властвует теперь везде!

– И как тебе книга?

Вопрос он задавал провокационный: произнесёт она или нет слово «нормально», звучащее из уст современного человека в девяноста девяти случаях из ста?

– Здорово. Всё очень жизненно. И герой смелый. Настоящий мужчина. Надо же! Девица явно не безнадёжна.

– А что ещё ты читала у Васильева?

– «А зори здесь тихие». Это мы в школе проходили. «Завтра была война». Мне очень понравилось. Решила теперь посмотреть, как он о наших днях напишет.

– Что ж, молодец, что такой серьёзной литературой интересуешься, – похвалил её Александр и отправился умываться.

Понятно теперь, почему у неё правильная взрослая речь. Всё-таки как много зависит от книг! Все мы слышим на улице сплошной мат и неандертальское мычание косноязычной толпы, но продолжаем изъясняться на языке Пушкина и Бунина. Видно, потому, что много читаем. Телевидение теперь культуры речи не прививает, скорее, наоборот. Там уже значение слов стали путать. Недавно назвали неприкасаемым одного важного сановника. Совсем одурели: неприкасаемые – это самая низшая каста. А рекламу послушать – вообще волосы на голове дыбом встанут. Одна передача достойная была – беседы с Солженицыным – и ту с эфира сняли. Да, дали тогда маху с отменой цензуры! Отменять надо, но только политическую. Лингвистическую нужно обязательно оставлять. Ради сохранения культуры. Даже понятие в русском языке есть такое – нецензурное слово. Теперь получается – все цензурные. А манеры, интонации… Кого копирует сегодняшняя молодёжь? Конечно же, героев телеэкрана. А там – плебс густопсовый над русским языком издевается. Стремились к торжеству свободы – получили торжество Эллочки-людоедки. Попробуй сыграй её сейчас, чтобы авторский гротеск подчеркнуть, – на современном языковом фоне и не получится!

Когда Александр, выстояв очередь и неторопливо совершив все привычные процедуры, возвратился в купе, Виктория по-прежнему читала. Горел верхний свет. Он улёгся головой к двери (в поездах его вечно продувало из окна) и открыл книгу. Первый же вонзившийся в глаза абзац заставил внутренне содрогнуться:

«Он смотрел на её талию, на то самое узкое место, от которого фалдами ниспадала юбка. И он вспомнил её всю, нагую, и как его руки эту талию обнимали. И сейчас же в мгновенном озарении увидал её в образе стеклянных песочных часов, заключавших в себе время, словно струйку песка или каменной пыли, мельчайших частиц бытия, всего бывшего и будущего. В ней теперь поселилось всё его время: в этом тонком округлом русле, нежно-яростно стесняясь вместе – его прошлое и грядущее!.. Ему вспомнился странный языковой факт: “талия”по-итальянски будет “vita”, также как “жизнь”…»

– Скажи, Виктория, а как тебя дома зовут, каким уменьшительным именем? – решил вдруг спросить Александр.

– Кто как: мама – Викой, папа – Витей, а бабушка – Витой.

– Последнее мне нравится больше, – с радостным возбуждением заключил он. – Я тоже буду обращаться к тебе так.

– Хорошо, – сказала девушка, зевнула и захлопнула книгу. – Я кончила, а вы можете продолжать.

До конца очередной главы оставалась ровно страница. Начинать новую не имело смысла. Не хотелось светом верхней лампы мешать ребёнку переселяться в царство Морфея. Да и было над чем поразмышлять в темноте.

Ведь через несколько часов – а во сне они составят одно мгновенье – он впервые окажется в местах, где должен был родиться, расти и, может быть, жить до сих пор, если бы не вмешался смерч истории, разметавший людей по земле в хаотическом порядке. Видно, хаос этот длится и поныне, раз только теперь едет он на родину предков, такую близкую и такую далёкую.

Надо приготовиться к необычному свиданию с прошлым, собраться с мыслями, продумать каждое слово. Так он и замышлял в суете московских будней, не оставлявшей времени для раздумий: настроиться на нужный лад по дороге, в поезде, где всё равно долго-долго не сможет уснуть.

И вот настал тот самый момент. Но в голову почему-то лезет только она, маленькая стройная девчушка, посапывающая на верхней полке.

Неужели за одни сутки могут произойти две такие разные и такие важные встречи?

Уснул он лишь после того, как во время долгой стоянки вдоволь налюбовался из окна видом вокзала в Орле, откуда поезд, сменив строгий курс на юг, свернул слегка в сторону новой западной границы России. Но так до последней минуты и не смог избавиться от мыслей о случайно (или вовсе не случайно) подвернувшейся ему в пути девушке со столь многозначительным именем.

Предание первое. Спасительное дерево

В первый мартовский день Петька Мотыга, никогда прежде не бывавший в Москве, решил походить по лавкам иноземных гостей. Дело государственное сделано, теперь можно и о хозяйстве подумать. Многие из выборных, бывшие с ним на Соборе, уже вовсю полнили свои домы разным диковинным товаром, а он всё глазел по сторонам, дивясь благолепию Белокаменной. Одно чудо на другом! И Царь-пушка, отлитая при последнем из Рюриковичей, когда сам он ещё пешком под стол ходил. И Иван Великий, достроенный совсем недавно, перед самым началом многолетней смуты, Борисом Годуновым. Даже не верилось, что от земли до купола колокольни аж целых сто аршинов ввысь!

Однако мечтам его не суждено было сбыться.

Сразу после утренней молитвы к нему подошёл келарь Троице-Сергиева монастыря отец Авраамий Палицын и грозно предупредил:

– Закончишь трапезу и тут же ступай в Грановитую палату.

Зачем, не объяснил.

В Грановитую так в Грановитую.

А там уже все главные бояре. Верховодит, как обычно, князь Фёдор Иванович Мстиславский. Одесную князь Иван Михайлович Воротынский, ошуюю боярин Иван Никитич Романов. Неслыханное дело: место-то издавна князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого! Да только времена ныне другие: как-никак Иван Никитич новому царю – родной дядя.

Усадили Мотыгу с такими же выборными от городов, на самую дальнюю лавку. Было их среди родословных людей всего ничего: по пальцам пересчитать можно.

Речь держал сам князь Мстиславский:

– Решили мы послать вас к государю царю и великому князю нашему в Ярославль или где он будет. Говорить ему наказываем так: «Всяких чинов всякие люди бьют челом, чтобы тебе, великому государю, умилиться над остатком рода христианского, многорасхищенное православное христианство Российского царства от растления сыроядцев, от польских и литовских людей, собрать воединство, принять под свою государеву паству, под крепкую высокую свою десницу, всенародного слёзного рыдания не презрить, по изволению Божию и по избранию всех чинов людей на Владимирском и на Московском государстве и на всех великих государствах Российского царствия государем царём и великим князем всея Руси быть и пожаловать бы тебе, великому государю, ехать на свой царский престол в Москву».

– А ежели откажется? – полюбопытствовал боярин Фёдор Иванович Шереметев, большой охотник примерить шапку Мономаха на свою собственную голову.

– Если государь не пожалует, станет отказывать или начнёт размышлять, то бить челом и умолять его всякими обычаями, чтоб милость показал, был государем царём и ехал в Москву вскоре: такое великое Божие дело сделалось не от людей и не его государским хотением, по избранью Бог учинил его государем. А если государь станет рассуждать об отце своём митрополите Филарете, что он теперь в Литве и ему на Московском государстве быть нельзя для того, чтоб отцу его за то какого зла не сделали, то бить челом и говорить, чтоб он, государь, про то не размышлял: бояре и вся земля посылают к литовскому королю, за отца его дают на обмен литовских многих лучших людей, – пояснил князь Фёдор Иванович Мстиславский.

Послы тронулись в путь на следующий день. Так и не удалось Петьке разжиться гостинцами для батюшки, матушки и Любушки, невесты своей ненаглядной.

В Ярославле челобитчики Михаила не нашли. Люди сказывали, будто Марфа с сыном укрылись в Костроме, в Ипатьевском монастыре.

Только тринадцатого марта к вечерне добрались выборные до Костромы. И тут же послали юному государю просьбу их принять. Тот велел приехавшим предстать пред его царские очи уже наутро.

В урочный час направились послы к обители. Да не одни: с костромским воеводой и всем тамошним людом. Возглавили крестный ход рязанский архиепископ Феодорит, келарь Авраамий Палицын, архимандриты Новоспасского, Симоновского и Чудовского монастырей.

Феодорит нёс в руках чудотворную икону Божией Матери, взятую из собора Феодора Стратилата, моля про себя Богородицу снова спасти многострадальную Русь. Обрёл икону ещё святой князь Юрий Всеволодович в ветхой деревянной часовенке близ Городца. Название же ей дал брат его Ярослав, в крещении Феодор, получивший Владимирский стол после гибели Юрия в битве с Батыевой ордой на Сити. Ею же благословил сына своего Александра, при котором она была повсюду: и в Невском сражении со шведами, и на Чудском озере, и до самой блаженной кончины святого, охраняя его и вдохновляя на подвиги.

Рядом с Петькой Мотыгой шагали важные бояре Фёдор Иванович Шереметев и князь Владимир Иванович Бахтеяров-Ростовский, тут же окольничий Фёдор Головин.

Марфа Ивановна и Михаил вышли навстречу крестам за монастырскую ограду. Поклонились образам. Часть пришедших стала на колени, и Петька вместе с ними. Первым заговорил государев родственник Фёдор Иванович Шереметев:

– Посланы мы к тебе, царь и великий князь наш, Земским Собором. Всяких чинов и всякие люди бьют челом…

Второй раз слышал Мотыга эти слова и удивлялся, как боярин мог их так точно запомнить. Он бы никогда не сумел. Видать, родословные люди и вправду особенные.

Не успел Шереметев закончить читать наказ, как Михаил с гневом и плачем прервал его:

– Не желаю быть государем.

Тут же вмешалась и Марфа:

– Не благословляю я сына своего на царство.

Сказав это, мать с сыном повернулись и собрались вернуться в свои кельи.

Петька, хорошо видевший обоих, аж съёжился со страху. Неужто все труды стольких людей напрасны, и русской земле снова сиротствовать, с ужасом подумал он.

– Вы бы уж в храм с нами проследовали, – не растерялся Феодорит.

Долго своенравная инокиня не поддавалась на уговоры, отказывалась войти в соборную церковь и сына туда не пускала. У Мотыги сердце от боли сжималось. Не выдержал он, вышел вперёд, бросился в ноги Михаилу:

– Великий государь, не обижай простых людей, за тебя молящихся…

Поднял голову, рассмотрел поближе нового царя. Боже святый, да ведь он совсем малец и ведёт себя по-детски: губы сомкнул, скулы дрожат, вот-вот расплачется!

Похоже, молящий взгляд Петьки растопил лёд в душе юного государя. Он сделал неуверенный шаг назад, вырвав руку из материнской ладони, и рёк:

– Так и быть: помолимся вместе за землю нашу русскую.

Под сводами храма челобитчики ещё раз повторили наказ и вручили молодому царю грамоты от Собора. Марфа снова завелась:

– И в помыслах нет у сына моего на таких преславных государствах, как Владимирское, Московское и прочие, быть государем. Ему и лет-то всего шестнадцать.

– Вспомни, Марфа Ивановна, сколько дяде твоего мужа, блаженной памяти его, было, когда он на трон вступил? – укоризненно спросил Авраамий Палицын.

– Иван Васильевич по праву первородства царём стал, его никто на Соборе не выбирал, – тут же нашлась Марфа. – Что ж поделать, коли он так рано осиротел.

– Ныне же вся Русь осиротела, – продолжал троицкий келарь. – Из отцовского рода царя Фёдора Ивановича больше никого не осталось, а Михаил Фёдорович – отпрыск материнского рода. Посему он и есть самый прирождённый государь наш.

– Куда же вы раньше смотрели? Когда кричали Бориску на царство, он что, прирождённым ещё не был? Почти тех же лет достиг, что и зять деда его в начале великокняжения своего. Тогда сына моего не замечали. Потому что вы, всяких чинов люди государства Московского, по грехам измалодушествовались, души свои каким только государям не давали, но и тем прямо не служили. Годунову в конце концов изменили, Димитрия, хотя б и не настоящего, позорной смерти предали, Шуйского с престола свели, полякам выдали, и где косточки его, сами теперь не ведаете. Видя такие прежним государям крестопреступления, позор, убийства и поругания, как быть на Московском государстве и прирождённому государю государем? И его загубите.

– Окстись, Марфа Ивановна, – не выдержал такой хулы на людей русских архиепископ Феодорит. – Царь Борис сел на государство своим хотеньем, изведши государский корень царевича Димитрия, начал делать многие неправды, и Бог ему мстил кровь царевича Димитрия богоотступником Гришкою Отрепьевым; вор Гришка-расстрига по своим делам от Бога месть принял, злою смертью умер; а царя Василия выбрали на государство немногие люди, и, по вражью действу, многие города ему служить не захотели и от Московского государства отложились. Всё это делалось волею Божьею да всех православных христиан грехом. Во всех людях государства Московского была рознь и междоусобие. А теперь Московского государства люди наказались все и пришли в соединение во всех городах.

– Верно говоришь, владыко: во всех людях была рознь да междоусобие. И к чему это привело: Московское государство от польских и литовских людей и непостоянством русских разорилось до конца. Прежние сокровища царские, из давних лет собранные, в Литву вывезли. Дворцовые сёла, чёрные волости, пригородки и посады розданы в поместья дворянам и детям боярским и всяким служилым людям и запустошены. А служилые люди бедны. И кому повелит Бог быть царём, то чем ему служилых людей жаловать, свои государевы обиходы полнить и против своих недругов стоять?

Все молчат, а Петьку словно бес в ребро толкнул – опять он на колени перед Михаилом пал и голосом зычным, за который в выборные и попал, пробасил:

– Не кручинься, великий государь, что казна пуста. За так, Христа ради служить тебе будем, голову свою за тебя положим, а уж ты благородием своим подашь нам избаву от всех бед и скорбей.

Марфа косо глянула на Мотыгу, хотела было цыкнуть на него, но вспомнила, что посланы к ней с сыном всяких чинов всякие люди, и заговорила о самом сокровенном:

– Как быть ему на государстве без отцовского благословения? А митрополит Филарет нынче у литовского короля в большом утесненье. Стоит только сведать королю, что на престоле Московском учинился сын его, тут же велит сотворить над ним какое-нибудь зло.

Феодорит ожидал такого поворота и слово в слово передал наказ бояр, мол, посылает Собор к королю предложение дать в обмен на Филарета многих лучших литовских людей.

С третьего часа до девятого били приехавшие челом, просили, чтобы государь с себя воли Божьей не снимал, но всё попусту: Михаил и Марфа отвечали, что ему быть на государстве, а ей благословить его на это – только на погибель.

Петька больше в разговоры не встревал, слушал других: и красноречивого Авраамия Палицына, и сурового архиепископа Феодорита, и хитроватого боярина Шереметева, и прочих выборных.

Наконец не выдержал Феодорит и грозно вопросил, воздевая очи горе:

– Не боишься ли ты, Марфа Ивановна, что взыщет Бог на сыне твоём конечное разоренье государства?

Марфа, конечно же, боялась вовсе не этого, а совсем другого. Но утомлённый долгой осадой таким количеством архиереев, бояр, служилых и прочих людей его юношеской души Михаил с плачем ответил, что во всём полагается на праведные и непостижимые судьбы Божии.

Тогда рязанский архиепископ протянул ему царский посох. Государь принял его, допустил всех к руке своей и твёрдо пообещал скоро отправиться в Москву.

Матери ничего не оставалось, как благословить его. Для этого Феодорит вложил в её руки чудотворную Феодоровскую икону Божией Матери.

(Кто бы знал тогда, что новая династия, с каприза первого Михаила начинавшаяся, завершится капризом второго!)

Девятнадцатого марта новый царь выехал из Костромы. На третий день прибыл он в Ярославль, где и застрял почти на месяц: частью за дурной дорогой, но больше – из-за старых сомнений. Правда, вскоре по приезде написал в Москву Собору, повторив прежние свои слова, дескать, и в мыслях у нас не бывало на таких государствах быть, и потому, что мы ещё не в совершенных летах, и потому, что государство Московское теперь в разорении, да и потому, что люди по грехам измалодушествовались, прежним великим государям прямо не служили. Конечно, тут явно поработала рука Марфы. Но конец, похоже, Михаил сочинил сам: «И вам бы, боярам нашим, и всяким людям, на чём нам крест целовали и души свои дали, стоять в крепости разума своего, безо всякого позыбания нам служить, прямить, воров царским именем не называть, ворам не служить, грабежей бы у вас и убийств на Москве и в городах и по дорогам не было, быть бы вам между собою в соединенье и любви. На чём вы нам души свои дали и крест целовали, на том бы и стояли, а мы вас за вашу правду и службу рады жаловать».

На Георгия поход к Москве застал государя в селе Сваткове, куда на стан пришли к нему дворяне и дети боярские из разных мест бить челом, что переграблены начисто козаками, сечены ими, едва не убиты и спаслись лишь тем, что ночью развязались и убежали. А ехали одни к нему с грамотами, другие по прочим надобностям служивым. Разбойники же стоят на Мытищах, числом не менее двухсот, пешие и конные.

Стал тогда Михаил в Троицком монастыре и послал оттуда грамоту Собору: «Можно вам и самим знать, если на Москве и под Москвою грабежи и убийства не уймутся, то какой от Бога милости надеяться?»

Перепугались бояре не на шутку. Повелели двум атаманам через день осматривать каждую станицу, в Москве же во всех слободах и казачьих таборах заказ крепкий учинили, чтоб воровства и корчём не было нигде, и объезжих голов по улицам расписали. С отчётом о том сам боярин князь Иван Михайлович Воротынский поспешил навстречу царю.

Второго мая, ровно через два месяца после отъезда, вернулись послы в столицу. И впереди них ехал сам государь Михаил Фёдорович. Ещё за городом встретили их москвичи. Вышли все, кого ноги несли, и стар и млад. Новый царь проследовал в Кремль, где в Успенском соборе отслушал молебен, а потом долго стоял, пока прикладывались к его руке всяких чинов люди и здравствовали ему.

Там же десять недель спустя казанский митрополит Ефрем венчал его на царство по всем обычаям седой старины. Правда, государь указал для своего царского венца во всяких чинах быть без мест, поэтому Петьке Мотыге довелось оказаться совсем близко от помазанника, и он видел, как боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой держал скипетр, боярин Иван Никитич Романов – шапку Мономаха, вождь-освободитель князь Дмитрий Михайлович Пожарский, только что сказанный боярином, – яблоко, а боярин князь Фёдор Иванович Мстиславский осыпал самодержца золотыми.

На другой день праздновались государевы именины. Все выборные снова были приглашены в Грановитую палату. Вот тут-то и приветил Михаил старого знакомого – челобитчика, дважды бросавшегося ему в ноги в Ипатьевском монастыре.

– Помнишь, обещал служить не за страх, а за совесть и голову за меня сложить?

Петьку прошиб холодный пот, даже по спине струйка побежала, но он гордо ответил:

– Как не помнить, великий государь! Я и сейчас готов.

– Плохие вести идут из Северской земли. Поляки и черкесы города русские берут, а про воеводу тамошнего слух дошёл, будто он с врагами нашими ссылается. Приговорил я идти на них стольникам князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому и Михайле Матвеевичу Бутурлину. Ступай с ними поляков воевать да заодно поручаю тебе о воеводе сыскать крепкими сысками.

Так и не удалось Мотыге порадовать гостинцами батюшку с матушкой и невесту свою ненаглядную.

За месяц русское воинство освободило от непрошеных гостей Калугу, Вязьму, Дорогобуж и встало лагерем в двух верстах от Смоленска.

А перед тем было славное сражение под Белой. Осаждённые поляки сделали неожиданную вылазку в сумерках, стремясь застать неприятеля врасплох. Так и случилось. Нападавшие тяжело ранили Михайлу Матвеевича Бутурлина. Под Мотыгой убило лошадь, но, на счастье его – рядом с могучим раскидистым берестом. Петька – ловкий же чёрт – в последний момент ухватился за нижний сук, подтянулся и укрылся в листве. Ветви же, словно понимая грозившую ратнику опасность, сложились, сомкнулись вокруг него, пряча от постороннего глаза. Всю ночь просидел Мотыга, как сова, на ветке, боясь покинуть чудесным образом обретённое убежище. Молил Бога не призывать его к Себе до срока, пока он род свой не продолжит. И загадал он тогда: ежели удастся живым ноги унести, возьмёт с собой несколько орешков со спасительного дерева, возле дома посадит и крепко накажет потомству своему холить и лелеять молодой берест, покуда тот не станет таким же могучим, как его неожиданный защитник.

Под утро русские ратники побили поляков, и те вынуждены были сдаться.

К концу второго года осады, а по недостатку войск взять Смоленск так и не удавалось, царь отозвал боярина князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского, сменив его боярином князем Иваном Андреевичем Хованским.

Петька Мотыга, сделавшийся любимцем стольника, тоже вернулся с ним в Москву.

Государь велел приехавшим быть у своего стола. Боярин поведал ему, как многие ратные люди из-под Смоленска сбежали, а иные дворяне и дети боярские вовсе там не бывали. Видать, не ими войско полнить надо.

– А кем же? – поинтересовался Михаил Фёдорович.

– Всяких чинов всякими людьми, – первым ответил Мотыга, расхрабрившийся после похвалы царя. Заслужил он её за сыск о местном воеводе Артёмии Васильевиче Измайлове, облыжно обговорённом, будто он ссылается с литвой. Хоть дело такое было для него не за обычай, Петька лихо учинил допросы и обнаружил сплошные наветы на окольничего.

– Добро, – сказал государь. – Дарую тебе за верную службу выморочную вотчину в Северской земле, а ты там новых ратников собери и князю Дмитрию Мамстрюковичу их приведи.

Смекнул Петька, к чему всё клонится. Обидно ему сделалось: пока другие себя богатят, он должен живот свой на алтарь Отечества приносить, а семя его втуне пропадёт. Так и за ним вотчина без хозяина останется.

– Разреши мне, великий государь, – взмолился он, – навестить прежде батюшку с матушкой да с невестой обвенчаться.

Михаил поморщился, но от обещания царёва отрекаться не стал:

– Ладно, быть по сему: сперва женись, потом воюй. Но ежели удумаешь от ратного дела отложиться, то пеняй на себя – разгневаюсь.

Съездил наконец Петька домой, отвёз гостинцев батюшке с матушкой, уже не чаявшим увидеть его на этом свете, справил свадьбу с Любушкой своей ненаглядной и вместе с нею в Северскую землю отправился.

Первым делом высадил он близ нового дома стебельки, из орешков того могучего береста проращённые, и строго-настрого наказал молодой жене:

– Как зеницу ока береги. В засуху водицей поливай, в непогоду от ветру и граду укрывай. Знай: ежели они погибнут, то и я косточки свои в битве сложу.

Пока Мотыга поместье себе устраивал, по соборному решению, отправились под Смоленск не ратники, а уполномоченные послы – боярин князь Иван Михайлович Воротынский с товарищами. Но шесть съездов русских и польских послов в четыре месяца так ничего и не дали. Раз вышла поруха доброму делу, пришлось Михаилу Фёдоровичу снова послать воевод воевать литовскую землю. Однако тех стал теснить неприятель: сначала с дорог, потом из городов, а затем и сам королевич Владислав двинулся на Москву – напомнить о своём праве на русский престол. По дороге он без боя взял Дорогобуж и Вязьму: тамошние воеводы разбежались со страху. Правда, идти на хорошо укреплённый Можайск не решился.

Князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский стоял в то время в Волоколамском. Царь наказал ему перебраться в Рузу, а оттуда направляться к Можайску. Но по пути воеводу ранили из мушкета. Тогда государь велел находившемуся в Боровске боярину князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому забрать его к себе.

Для переправки из можайского острожка пришлось выбрать ночку потемнее. Да ещё, к вящему счастью беглецов, с небес хлестало как из ведра. Петька Мотыга ни на шаг не отходил от раненого воеводы. Однако Бог миловал: Боровска достигли незаметно, а оттуда отправились в Москву.

Добро бы только Владислав целил на Белокаменную. С Северской стороны пошёл на неё и украинский гетман Сагайдачный. Князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому наказано было выступить наперерез ему, оставляя дорогу польскому королевичу. Владислав мигом очутился в Звенигороде. А вождь-освободитель в пути сильно занемог, и царь приказал ему тоже ехать в Москву. Так открылись обоим супостатам все пути к столице.

Пришлось обороняться у самых ворот города: Арбатских, Никитских, Тверских, Петровских, Сретенских.

Тут уж стояли насмерть. Бились с ожесточением и хитростью. Мотыга послал двух своих людей притворными лазутчиками. Те нарочно неверно назвали высоту стен, и поляки пошли на приступ с короткими лестницами. Вот была потеха! В общем, не дали неприятелю снова войти в стольный град.

Опять съехались послы говорить о мире. Сначала на Пресне, а с наступлением холодов – в деревне Деулине близ Троицкого монастыря.

Боярин Фёдор Иванович Шереметев с товарищами от имени великого государя Михаила Фёдоровича поступились нескольких городов русских, добившись взамен двух важных записей: во-первых, ныне и впредь статься не может, чтобы королевичу Владиславу быть на московском престоле; во-вторых, приговорили между великими российскими государствами и великими государствами – Короною Польскою и Великим княжеством Литовским перемирье на четырнадцать лет и на шесть месяцев.

Ратные дела больше не чинились, и войско распустили по волям.

Защитник Тверских ворот, по милости царской, вернулся в свою вотчину не простым испомещавшимся Петькой Мотыгой, а окольничим Петром Берестовым.

Молодые деревца к тому времени вытянулись уже в человеческий рост.

Глава вторая

Конечно же, тучная проводница подняла их ни свет ни заря, начав колошматить в дверь и истошно вопить:

– Подъём! Подъём!

– Ladies first, – прохрипел сонным голосом Александр, стремясь выиграть хотя бы минут десять.

Но Виктория вернулась быстрее. Видимо, основной туалет отложила до дома.

Ему же нужно было привести себя в порядок по полной программе: не появляться же впервые перед земляками не совсем comme il faut. Кроме того, подобно Чацкому, предстояло попасть прямо с корабля на бал.

В этот день древний Ольгин отмечал своё восьмисотпятидесятилетие. Собственно говоря, по этому поводу и ехал на родину предков наш герой.

Но начался его путь намного раньше, ещё при жизни отца. Берестов-старший незадолго до кончины принёс из книжного магазина напротив писательской лавки какой-то дорожный атлас и стал внимательно, с лупой его изучать. Никто поначалу не обратил внимания на очередное чудачество старика, но как-то раз тот позвал сына, ткнул пальцем в карту и загадочно произнёс:

– Видать, стоит ещё.

Неправильно считать, что люди с возрастом становятся многословней. Культурная часть человечества, наоборот, с годами начинает экономить любую энергию, в том числе и речевую, пользуясь лапидарными способами выражения своих мыслей.

Александр недолго расшифровывал эту загадку. О селе Троицком он несколько раз слышал от бабушки, не очень-то любившей вспоминать вслух дореволюционную жизнь. Но всё же избегать произнесения этого названия ей не удавалось, особенно когда нравоучительные речи касались детства его отца, ангельского ребёнка в отличие от непоседы внука: мол, папа твой терпел там больше неудобств, но вёл себя гораздо лучше. Где там? У нас в Троицком.

На топографической схеме наименование села было набрано шрифтом, предполагавшим проживание в нём порядка тысячи жителей. Его почти пополам рассекала трасса областного значения. А где асфальт – и жизнь совсем другая. Да при таком количестве людей наверняка сохранились основные учреждения, инфраструктура, как теперь принято называть. Один из её элементов – почта – был даже запечатлён условным значком на карте.

– Да, если есть дорога и почта, видать, стоит, – подтвердил Александр.

– Надо бы съездить, – впервые в жизни произнёс эти крамольные слова отец, не пояснив при этом, кому они адресовались: себе или сыну.

Крамольные, потому что в годы советской власти и мечтать было заповедано, чтобы бывшему владельцу или даже его наследнику объявиться в экспроприированном имении. Во-первых, принадлежность к первому сословию все старались тщательно скрывать, опасаясь репрессий. Даже после пятьдесят шестого года: как знать, чем обернётся эта оттепель, не похолодает ли снова – скинули же самым подлым образом её инициатора. Во-вторых, категорически неприемлемым считалось нарочитое упоминание конкретных реалий, связанных с прежним общественным положением. Прежде всего это касалось недвижимости. Её словно бы ни у кого не существовало. Если в принадлежности к проклятому классу человек ещё мог с определёнными оговорками признаться («чем я виноват, что в такой семье родился» или «совсем тогда маленький был»), то заявить во всеуслышание о владении клочком земли с мало-мальски приличной постройкой почиталось абсолютно невозможным. Даже обезумевшие дряхлые старухи, не стеснявшиеся поносить советскую власть, обходили молчанием столь опасную тему. И уж, конечно же, в голову никому не приходило навещать родные места, где всё население несколько десятков лет воспитывалось в духе классовой вражды и вытекающей из неё ненависти к прежним хозяевам. Тут можно было ожидать всего, вплоть до линчевания, даже в годы оттепели.

Но уже наступили другие времена. Теперь отношением к дворянским гнёздам можно снова если не гордиться, то, во всяком случае, козырять в доверительных беседах с понимающими людьми. Кое-кто заговорил и о возврате уцелевших развалин их бывшим владельцам (о сохранившихся в целости речь почему-то не шла). Всё равно, дескать, ничего не докажут, коль и живы до сих пор, а зато какой promotion новому мышлению!

Пётр Александрович Берестов оставался единственным наследником Троицкого. Но было ли что наследовать за канувшим в эмигрантскую небыть отцом?

Конечно, родителя волновал не имущественный вопрос: собственные воспоминания, подкреплённые видами на старинных фотографиях, не оставляли надежд на сохранность их деревянного дома, даже если и не спалили его, следуя тогдашней моде, любящие крестьяне. Строение непоправимо обветшало ещё до появления на свет маленького Пети, и в семье только и говорили: скорее бы кончалась эта война – надо перестраивать заново усадьбу. Старику хотелось ради торжества справедливости хотя бы на часок наведаться в село, где его крестили, где лежат на погосте останки предков, и, если сохранились какие-либо следы захоронений, выторговать себе самую маленькую толику дедовской земли: три аршина на могилку. О другой недвижимости он и не мечтал.

Ксения Георгиевна, как только поняла по намёкам намерения мужа, позвонила Александру и срочно вызвала его к себе для серьёзного разговора. Пользуясь глухотой супруга и всепоглощающей страстью того к операм (тогда ещё по телевидению их показывали), она прямо при нём, под оглушительный марш Радамеса, категорически потребовала, чтобы сын не потакал отцу в желании узнать что-либо про давно забытое село, не говоря уж о безумном плане его посетить. Поскольку без сопровождающего Петру Александровичу никак не по силам туда добраться, а компаньоном мог оказаться только он, мать взяла с Александра слово уклоняться под разными благовидными предлогами от поездки, даже в одиночку.

Придумывать предлоги не пришлось. В ту бурную пору исторических перепутий работать приходилось и день и ночь: к привычным повседневным заботам добавилась кипучая, отнимающая массу времени общественная деятельность, плавно перешедшая в политическую. Не получалось даже выкроить часок у мольберта. Отец всякий раз ворчал, но ничего не мог возразить на пространные объяснения сына, что тот, мол, трудится в поте лица, чтобы установить в стране совсем другие порядки, при которых их на руках отнесут в родовое поместье и даже выплатят компенсацию за незаконно отчуждённое имущество.

Старики делятся на две категории. Одни беспрерывно твердят о смерти и требуют от домашних относиться к себе, как к умирающим, словно косая уже маячит у дверей. Другие, напротив, вообще замалчивают эту тему, будто собираются пребывать в худшем из миров вечно, и даже не делают необходимых распоряжений, чем усложняют жизнь наследникам. К счастью, Пётр Александрович относился ко вторым и ни малейшим намёком не напоминал, что часы его в любом случае сочтены, что надо торопиться, и вовсе необязательно в таком возрасте дожидаться светлого дня, когда можно въехать в отцовское имение на белом коне.

Александр хорошо понимал мать и разделял её позицию. Ухаживать за могилой в шестистах километрах от дома – абсолютно нереально. И кому она будет нужна дальше, после их собственной смерти? Он только боялся, как бы отец не затвердил свою последнюю волю на бумаге. Облечённая в материальную форму, она приобретала бы ту степень императивности, при которой порядочному человеку уже невозможно ею пренебречь. Впрочем, Берестов-старший категорического намерения покоиться в Троицком не имел: он обусловливал это разными обстоятельствами. Для выяснения их и требовался вояж в те края, а, затягивая его, сын пытался обезопасить себя от последствий возможного чудачества родителя.

Так и не довелось последнему обитателю старинной усадьбы найти покой под её кладбищенской сенью. Умер он неожиданно, во сне, а ещё днём последний раз в жизни произнёс сакраментальную фразу:

– Да, пора ехать в Троицкое.

Как ни странно, но именно с кончиной отца открылся Александру путь в родовые пределы. Однако набранный к тому времени общественный вес не позволял вольно плавать по морю житейских забот. Отправиться туда обычным образом: сесть в поезд, взять на вокзале такси и нагрянуть как снег на голову партикулярным человечком он не мог. Являться в качестве государственного мужа тоже не с руки: слепому было заметно, что романтическая волна конца восьмидесятых схлынула, вынеся на поверхность людишек второго ряда, будь то политика, экономика, наука, искусство, что угодно. А в их среде, холуйской по своей природе, не приветствовалось выпячивание благородной родословной, ибо сами они таковой не обладали. Настроение хозяев передавалось и холопам, сверху вниз, вплоть до отдалённых весей матушки-России. Так недолго и депутатский мандат потерять после неосторожного визита. Потонувшая в невежестве пресса, падкая на сенсации и высасывающая их из пальца, такое раздует – хоть всех святых выноси!

Но на пороге миллениума мандат он-таки утратил. Не помогло сдерживание всё больше жившего в нём желания. Незаметно для самого себя в последние земные годы Петра Александровича Берестов настолько проникся, буквально пропитался интересом к старине, что не мыслил будущего без поездки в Троицкое. И решил подсластить ею горечь поражения.

К счастью, губернатором той области оказался совсем не холоп, а вполне самостоятельный человек, генерал, сам потомок боярского рода. Но это было не единственной причиной, делавшей его белой вороной среди других региональных руководителей. Пост свой он занял не с помощью, а вопреки державной воле, выиграв в последний момент суд, позволивший баллотироваться на выборах (угодливые холуи первоначально его такого права лишили, введя на местном уровне ценз оседлости). Победив, генерал завёл в области новые порядки, не шибко считаясь с отношением к ним в столичных кругах. Он и до этого выделялся в кремлёвской свите склонностью к выражению собственного мнения, отличного от начальственного. За что даже поплатился почти пятью месяцами свободы, оставаясь в течение первой их половины номинально вторым лицом в государстве (случись что за это время с первым лицом – руководителем страны автоматически становился бы политический узник).

Сразу после неудачных для себя выборов, но ещё в ранге парламентария, Александр под деловым предлогом посетил губернатора в его кабинете на Большой Дмитровке (тогда ещё главы регионов ex-officio входили в верхнюю палату). Однако разговор об одном осиротевшем законопроекте занял немного времени, а большую часть беседы собеседники уделили теме несостоявшейся в России реституции. Вот тут-то Берестов и ввернул давно заготовленную фразу:

– Между прочим, у меня на вашей территории тоже кое-какие интересы имеются.

Губернатор, обладавший взрывным характером, выпалил мгновенно:

– Чего ж ты, Саша, раньше молчал? (Всех мужчин моложе себя он величал по имени и на ты.) Давно бы уж всё тебе и оформили.

В этот момент проситель почувствовал себя Чичиковым в гостях у Ноздрёва. Такой сгоряча и по дружбе что угодно оформит. Но надёжно ли это? Да и что оформлять – толком не ведали оба.

После уточнения содержательной части «интересов» решили, что отставной депутат в ближайшее время приедет, осмотрит всё на месте, и тогда они вернутся к начатому разговору.

Однако вскоре наступил Новый год, потом пошли святки, затем начался длительный процесс устройства Александра на новую работу. Поездка откладывалась и откладывалась. Чтобы губернатор окончательно не забыл своего обещания, Берестов послал ему письмо с просьбой поручить местным чиновникам подготовить к его приезду кое-какие архивные выписки.

Когда он собрался было отправиться в путь, губернатор уже лишился своих полномочий, став жертвой новой интриги. На сей раз строптивца сняли с очередных выборов в самый последний момент, когда никакой суд уже не успевал исправить дело. Сценарий, разумеется, разрабатывался в другом городе, где излишне самостоятельного руководителя холуйское сообщество люто ненавидело и решило посчитаться с ним за всё сразу со всей свойственной этому сплочённому клану подлостью.

Однако на смену пришёл не ставленник интриганов, а, как часто бывает в подобных случаях, не вполне угодный им депутат-коммунист. Такое развитие сюжета полностью перечёркивало план Александра. Новый губернатор тут же повесил в своём кабинете портрет главаря шайки, ограбившей всех российских собственников, давая понять: за возвратом краденого сюда и не суйтесь. Неизвестно, как бы он отнёсся даже к невинной экскурсии барского отпрыска на родину предков. Вряд ли бы одобрил и уж, разумеется, хлеб-соль не вынес. В общем, просить поддержки у такого воеводы Берестов не решился. Какое-то время он находился в ожидании обещанного ему назначения в Совет Федерации и благоразумно оттягивал поездку до этого события. Но не сложилось: хозяева банка, в котором он работал, в последний момент поскупились, хотя с господами Никольским и Белоцерковским удалось договориться о вполне приемлемой цене.¹

Отныне прежняя дилемма перед ним не стояла: официальным лицом он быть перестал (очевидно, навсегда) и мог ехать лишь как лицо частное. Но вся беда в том, что к роли простого человека Александр не привык, вернее, отвык от неё, напрочь забыв старые времена, когда не почитался ещё общественным деятелем. Впрочем, даже в те далёкие годы простым он себя не считал. Его профессия выделяла тогда людей из общего ряда и ставила на одну доску с сильными мира сего: художник в глазах обыкновенных советских граждан выглядел ничуть не менее значимой персоной, чем секретарь райкома, а художник из Москвы для провинциалов потянул бы и на секретаря обкома. Но сейчас народ одичал настолько, что явись к нему сам Илья Глазунов или даже Илья Репин – бровью не поведёт. Берестов не был ни тем, ни другим, да и ремесло своё фактически забросил, сменив положение свободного творца на несвободного служащего. Несвобода выражалась во всём: начиная с необходимости отсиживать положенные часы в присутственном месте, кончая полной зависимостью каждого шага от желаний и даже капризов хозяев банка. Последние не относились к самодурам, напротив, стремились к демократичности и изысканности, но их хвалёная толерантность никак не распространялась на узкий круг приближённых, в который входил и Александр. С одной стороны, с его мнением считались и на предлагаемые им проекты не скупились, с другой, заставляли заниматься многими противными его натуре вещами. И всё же должность вице-президента всем известного и всеми уважаемого банка давала несравнимо больше, чем просто средства к существованию: статус в обществе, вполне сопоставимый с утраченным депутатством. Но вот незадача – в обществе, а за пределами кольцевой автодороги эта золочёная карета мигом превращалась в тыкву: там признавался только один банк – сберегательный, а про остальные даже крупные начальники слыхом не слыхивали и уж, конечно, никакого пиетета к их функционерам не испытывали. Даже простой художник был понятнее и уважаемее там, чем банкир. Ну а банкира, явившегося ни с того ни с сего в дедовское имение, однозначно восприняли бы как олигарха, нагрянувшего что-нибудь хапнуть у зазевавшегося народа.

Нет, представать впервые перед земляками в таком качестве он тоже не хотел.

Больше года провёл Александр в сомнениях, колебаниях, истощающих душу раздумьях о поездке, пунктом назначения которой постепенно становился словно второй горизонт: всё вроде бы просто, всё вроде бы рядом, только добраться никак не удаётся.

И вот весной пришло письмо. Администрация Ольгина извещала, что в сентябре состоится празднование восьмисотпятидесятилетия города, основанного князем Олегом Святославичем, праправнуком Ярослава Мудрого.

Ни даты, ни времени, ни точного места… Не ответив на главный вопрос, депеша породила новые. Откуда разузнали его домашний адрес? Приглашают или просто извещают? И в качестве кого?

Июнь и июль провёл он в нервном ожидании следующего послания. Но оно так и не поступило. В августе Берестов отправился в отпуск, где, купаясь в тёплом море и загорая на белёсом песчаном пляже, невольно выкинул из головы мысли об Ольгине.

Вернулся он домой первого сентября. Никакой конверт его в Москве не ждал. Видно, и в этот раз не судьба.

И вот неделю спустя раздался телефонный звонок:

– Александр Петрович? Вас беспокоят из Ольгина. У нас двадцать второго праздник. Вы приедете?

Поначалу захотелось отчитать звонящего за бесцеремонность и послать его к чёрту. Разве можно тянуть до последней минуты: у него на месяц вперёд всё расписано! Но очень уж располагал к себе анонимный голос. Даже на расстоянии чувствовалась совсем другая интонация, чем у московских порученцев. Этот человек сразу показался необычно добрым и интеллигентным, несмотря на полное незнание современного делового этикета. Да и двадцать второе приходилось на воскресенье, а однодневная отлучка в выходной из Москвы не нарушала его планов.

– Пока не могу ответить. Позвоните, пожалуйста, завтра, – дипломатично предложил Александр, рассчитывая выиграть время.

За день он обдумал план разговора с так и не представившимся ему человеком, и когда следующим вечером услышал в трубке его голос, начал с форменного допроса:

– С кем имею честь?

– Анатолий Сергеевич Стремоухов, – представился звонивший.

– Ваша должность?

– Заместитель главы города.

– Откуда узнали мой адрес?

– Нам переслали ваше письмо губернатору.

– Так это же было два года назад, – удивился Берестов.

– С тех пор мы вас и ждём.

Ничего себе поворотик! Выходит, бравый генерал со своей солдатской прямотой отправил его личное послание прямиком в администрацию райцентра. А там готовы исполнять поручения любого из областных руководителей, даже отставного. Похоже, любезный приём ему обеспечен. Значит, можно идти напролом.

– Скажите, Анатолий Сергеевич, могу ли я рассчитывать на вашу помощь в посещении села Троицкое?

– Конечно. В воскресенье отметим юбилей Ольгина, а в понедельник съездим в Троицкое. Машину я уже заказал.

По понедельникам у них в банке оперативка. Но манкировать такой возможностью было бы глупо. Мечта сама шла в руки, безо всяких усилий с его стороны. Поездка в сопровождении районного начальника – о чём ещё большем мечтать! Сразу отпадают все нелёгкие объяснения: кто такой, зачем приехал, чего тебе надо.

– Извините, а в каком качестве вы меня приглашаете? – спросил он на всякий случай. Генерал мог и забыть о его неудаче на выборах – он подобные мелочи в голове не держал – и начертать категоричную резолюцию: выполнить все просьбы депутата Берестова. Не вышло бы конфуза.

– Вы для нас желанный гость. Единственный правнук по прямой линии Петра Александровича Берестова, крупного земского деятеля нашего уезда. Мы направили приглашения всем потомкам известных людей города.

– Положим, мне вы ничего не послали, – Александр решил всё-таки слегка пожурить Стремоухова. – Лишь немного подразнили весной.

– Почему же? – удивился тот. – Рассылкой занимался я сам. Извините, что получилось поздновато, но нам только на прошлой неделе подписали смету и приказ. Мы ещё в первых числах сентября не были уверены, что праздник состоится.

Да, Россия есть Россия! Особенно в глубинке. Будто торжество можно организовать за полмесяца! Он мысленно представил себе, как придётся целый день сидеть в каком-нибудь замызганном кинотеатре, единственном на город, слушать приветственные речи, аплодировать местным передовикам производства и смотреть концерт художественной самодеятельности. Может, приехать только в понедельник, чтобы сразу отправиться в Троицкое? Впрочем, нет: так поступать, наверное, неудобно.

Его размышления породили небольшую паузу, воспринятую собеседником как знак неодобрения.

– Так вы приедете? – спросил он ещё раз и для оправдания своей настойчивости добавил: – А то нам уже пора заказывать гостиницу.

– Если вы обещаете мне экскурсию в Троицкое – непременно приеду, – успокоил его Александр, давая, однако, понять, что интересует его по-настоящему только визит в дедовское имение, а не какой-то наспех затеянный утренник. Да и утренник ли? – Кстати, во сколько и где у вас праздник?

– Программа обширная, займёт целый день. В пригласительном билете, который скоро к вам придёт, всё перечислено. Вас будут сопровождать всюду, где вы пожелаете побывать. Сообщите только, пожалуйста, номер вагона. Мы вас встретим на вокзале.

Оставалась самая малость: отпроситься на день (воскресенье не в счёт) у банковского начальства.

Наутро он попросил президента о внеочередной аудиенции и изложил ему всё как есть. Тот заулыбался:

– Делать нечего, господин помещик, придётся вас отпустить. Но с одним условием: и мне присмотрите по соседству какое-нибудь выморочное именьишко.

В шутках этого лощёного парвеню, как уже давно заметил Александр, всегда надо искать пресловутую долю правды. Очевидно, он намекал на очередной оригинальный проект, связанный с недвижимостью. Берестов уже прославился в банке своей неистощимой фантазией, за что его, собственно говоря, и держали на этом завидном месте. За два с половиной года он придумал не одну идею использования земельного участка. Правда, все они касались либо Москвы, либо ближнего Подмосковья.

– Непременно, Михаил Давыдович. Соседей надо иметь состоятельных, чтобы сточные канавы на паях чистить, – в том же духе ответил Александр: шеф ценил лишь конгениальную реакцию на свой юмор.

Путей к отступлению больше не оставалось. Тут же был послан нарочный за билетами на поезд.

На следующий день Берестов отправился к одиноко жившей матери. Та отнеслась к его затее довольно хладнокровно: лично ей такая поездка больше ничем не грозила. Но не только для беседы с Ксенией Георгиевной, знавшей о Троицком ещё меньше его самого, навестил он отчий дом. Нужно было взять все старинные фотографии родового гнезда и вообще порыться в домашнем архиве, который раньше он не баловал особым вниманием. Правда, благодаря бабушке, неоднократно и единообразно комментировавшей каждый снимок, хорошо знал содержимое семейного альбома. Любил смотреть в детстве и старинные открытки с голубками и ангелочками, но никогда не переворачивал их в попытке прочитать содержание.

Архив хранился в письменном столе отца о двух тумбах – единственном неизученном месте во всём доме. Ксения Георгиевна никогда не лазила по ящикам мужа при его жизни, а после смерти вообще не открывала их. Сыну она заявила, что всё в квартире должно оставаться в неизменном виде, пока она жива. Разумеется, содержимое тумб можно осмотреть, но не предавая никакой ревизии. За неимением времени и особого желания Александр так ни разу и не заглянул в бумаги родителя.

Теперь они становились для него более привлекательными, поскольку могли пролить свет на некоторые неясные вопросы.

Начал он с открыток, голубков и ангелочков. С трудом преодолевая воспитанную с детства привычку не заглядывать в чужие письма (и как только могут эти несносные литературоведы совать туда свой нос!), не всегда разбирая мелкий, бисерный почерк с давно отменёнными буквами и многочисленными французскими вкраплениями, сосредоточил внимание лишь на словах Троицкое, имение и усадьба. Остальные проскальзывал глазами, особенно не вникая в смысл написанного.

Улов оказался скудным. Многочисленные корреспонденты восхищались природой тех мест, приёмом, устроенным в Троицком, храмом со звонницей. Никаких других достопримечательностей в переписке не значилось. Лишь в поздравлении шестилетнему Пете с именинами, посланном из действующей армии летом семнадцатого, упоминалось какое-то дерево. Дед зачем-то просил маленького сына прорастить за домом снятый с него жёлудь, посадив в сажени от предыдущего. Открытка оказалась последней весточкой отрезанного войной и революцией от собственной семьи полковника русской армии Александра Петровича Берестова.

Более тщательные раскопки содержимого письменного стола были вознаграждены находкой относительно свежих записей, сделанных отцом в последние годы жизни.

Честно говоря, он это и искал. То, что старик готовился к поездке, ни у кого не вызывало сомнения. Будучи человеком обстоятельным, разумеется, составлял себе план, доверяя его бумаге.

На одном листочке Александр обнаружил тщательно выведенные в столбик имена и фамилии:

Божкова Алёна
тётя Матрёна (молоч.)
Трофим, кучер
отец Варфоломей.

Ниже, другими чернилами, видимо, вспомнилось позже:

Сивков
Аристарх (певчий)
дядя Алёша.

Одно имя – густо вымарано. Долго покорпев над ним, Берестов написал сбоку: Корней или Корнил?

Венчало список размашисто начертанное дополнение:

староста Василий, второй двор от храма.

На другом листке сохранился не то рисунок, не то чертёж. Некоторые обозначения без труда поддавались расшифровке, например, дом, церковь, кладбище, сад за домом, речка. Над другими нужно было пораскинуть мозгами. Особенно загадочным выглядел маленький кружочек на противоположной стороне реки на равном отдалении от усадьбы и храма. Если соединить их – получался равносторонний треугольник.

В той же стопке оказался и мартиролог родственников, очевидно, захороненных на местном кладбище. Во всяком случае, перечень бесконечных Берестовых в колонку с указанием имён и отчеств иному толкованию не поддавался.

Самым существенным показался Александру лист с заголовком «План действий». Отец составил его не сразу, что также выдавали разноцветные записи. Состоял он из двенадцати пунктов.

1. Найти могилы
2. Дерево! (взять орешек)
3. Заказать панихиду
4. Искупаться в реке
5. Сходить в лес
6. Отыскать людей
7. Вернуть долг внукам Трофима
8. Встретиться с благочинным
9. Сделать фотографии
10. Поговорить со стариками
11. Взять земли
12. Поставить крест

От плана веяло наивностью и ребячеством. Первое выдавал самый начальный пункт. Какие там могилы спустя почти восемьдесят лет! Второе – желание сходить в лес и искупаться в реке. Видно, самые большие удовольствия, испытанные в шестилетнем возрасте, связывались именно с этими местами. И кого он хотел отыскать? Тётю Матрёну? Дядю Алёшу? Отца Варфоломея? Или певчего Аристарха? Впрочем, однажды реализм всё-таки прорезался: вернуть долг внукам Трофима. Интересно, сколько же мог задолжать маленький барчук своему кучеру? Монетку на пряник или леденец? Ох уж, эта дворянская щепетильность: взятое взаймы надо возвращать в срок! В срок, как видно, почему-то не получилось.

Но больше всего озадачил Александра второй пункт:

Дерево! (взять орешек)

Если в уплате долга потомкам давно истлевшего Трофима ещё и таился какой-то магический смысл, то что заставляло всю жизнь думать о просьбе (очевидно, невыполненной) отца и ставить её исполнение на второе по значимости место после поиска дедовских могил?

Да, опять одни загадки.

Листки с именами, чертежами, перечнем предков и планом действий Берестов аккуратно упаковал в красивую импортную папку, куда положил также все старинные фотографии Троицкого и копию своего письма бывшему губернатору.

Неохватная проводница снова бесцеремонно вторглась в купе, поведала о «своевременном прибытии в пункт назначения» и снова предложила чай. Виктория сразу же отказалась (зачем, когда скоро дома покормят полноценным завтраком), а Александру стало неудобно трапезничать в одиночку (на этот случай из Москвы ехали две сдобные булочки), и он последовал её примеру.

Но, как выяснилось вскоре, поспешил. Виктория, оказывается, собралась сходить с поезда на подступах к городу. Призналась в этом лишь после того, как он предложил ей место в обещанной Стремоуховым машине:

– Я до вокзала не поеду. Есть тут по дороге один полустаночек, совсем неподалёку от нашего дома.

Прощание оказалось скомканным: вместо часового разговора – минут двадцать. Может быть, и к лучшему: за час они бы неизбежно вспомнили вчерашний спор и неизвестно, как бы расстались. Александр почему-то побаивался отказа. Кто знает эту молодёжь, что у неё в голове: возьмёт да обернёт всё в шутку, мол, спасибо за предложение, но мне проще оставаться Золушкой, чем садиться в чужие сани.

Деловая часть расставания ограничилась передачей визитной карточки со строгим наказом звонить вечером во вторник – за инструкциями насчёт непременного свидания в среду.

– Спасибо, – только и ответила девушка, – я обязательно позвоню.

Слегка поколебавшись, спрашивать на всякий случай номер её телефона он всё же не стал. Будь что будет.

Остаток пути обсуждали предстоящий праздник. К удивлению гостя, хозяйка торжества о нём толком и не знала, лишь понаслышке.

Пригласительный билет пришёл Берестову перед самым отъездом. Вынув конверт из почтового ящика, он машинально сунул его в карман пиджака и так и не распаковывал. Вспомнил о нём лишь сейчас.

Они вместе прочитали «программу мероприятий». Марш духовых оркестров… героико-патриотический пролог… официальная часть… ярмарка… праздничный концерт… карнавальное шествие… встреча поэтов в сквере у памятника лучшему другу Маяковского (известный стихотворец оказался родом из Ольгина)… фейерверк… дискотека… Среди прочих значился и творческий вечер певицы Галины Долинг.

– Обязательно сходите, – посоветовала Виктория, – не пожалеете. Настоящая артистка.

Александр хотел расспросить подробнее: вдруг какая-нибудь современная эстрадная вертихвостка, нравящаяся лишь тинэйджерам, или грудастая исполнительница народных песен, поющая «под Зыкину» (ни того, ни другого он не любил), но попутчица решительно поднялась и почему-то протянула ему руку:

– Всё, мне пора. Стоянка здесь – всего одна минута.

Ничего не оставалось, как пожать девичью ладонь.

От этого соприкосновения – первого в их жизни – его чуть не подбросило вверх: какая-то неведомая искра пробежала по телу, стрельнула в спину и разошлась по ней приятным теплом. Подобное с ним случалось и раньше, но очень редко, лишь когда новый роман, тщательно вызревая, переходил из подготовительной стадии в практическую, и он первый раз прикасался к предмету очередного вожделения. Тут же всё случилось сразу и не по его инициативе. Да и держал в руке он всего-навсего ладонь.

Это был знак, несомненный знак свыше. Он обрадовал и испугал его одновременно. Обрадовал надеждой на взаимность, их телесной настроенностью друг на друга, полной плотской совместимостью (иначе никакой искры не возникает). Испугал тем же. До сих пор с такими юными особами он дел не имел и дал себе зарок не обращать внимания на девиц моложе собственного сына. К тому же им предстояло вместе работать. И, самое главное, всуе данное слово обязывало сдерживать все лишние эмоции.

Виктория не сразу отпустила его руку. Продолжая её сжимать, она, глядя ему прямо в глаза, лукаво спросила:

– И всё-таки, чего бы вы от меня хотели лично за свою любезность? С учётом всех ваших табу.

Ещё одна искра пронзила его, на сей раз не тело, а сознание:

– Я ведь, Вита, на самом деле не банкир, а художник. Я хотел бы написать с тебя картину.

В этот момент он даже представил до мельчайших деталей будущее полотно. Это будет современная девушка с античной талией в историческом пейзаже: вершина равностороннего треугольника с погибшей усадьбой и старинной церковью по краям. Да, именно она, Богом посланное дитя, вернёт его к творчеству. Вот в чём её истинное предназначение, её место в его судьбе!

– Договорились. Постараюсь быть примерной натурщицей, – с улыбкой произнесла она, разжала ладонь, ухватила сумку и вынырнула за дверь.

Через несколько минут поезд неслышно затормозил. Берестов видел в окно, как Виктория ловко спрыгнула на усыпанную шлаком землю (платформы почему-то не оказалось), перескочила через соседние пути и направилась в сторону жилого массива. Когда скорый стал отъезжать, она обернулась и посмотрела вслед набиравшему скорость составу. Их взгляды встретились. Так и не сказавшие друг другу до свидания, они лишь помахали на прощание руками.

Вернувшись в купе, Александр вдруг вспомнил о булочках, пожалел о незаказанном чае и торопливо проглотил свой завтрак всухомятку, в один присест.

Этим жестом он словно отчеркнул возвышенное от земного. Возвышенным представлялась некрасивая девица, которую он, несмотря на все внутренние запреты, грубо, по-животному возжелал. Земным – надвигавшаяся с каждой минутой встреча с родиной предков.

Не парадокс ли?

Нет. Первое, при всей предполагаемой телесности, оставалось мечтой, игрой воображения, а второе накатывало с неотвратимой неизбежностью, превращаясь по мере приближения из мечты в реальность, требующую приличествующих случаю слов, жестов, поступков.

Оставалось провести в пути несколько минут. Собраться с мыслями он явно не успевал. Похоже, в очередной раз придётся всё делать экспромтом. Что ж, ему, публичному политику, бывшему депутату парламента, к такому не привыкать.

Последние километры дороги он провёл в полном расслаблении, любуясь пейзажами из окна. Вот мелькнула маленькая речушка. Уж не та ли, что протекает и в Троицком? Наверное, она: имение ведь севернее Ольгина, а он едет как раз на юг. Александр решил повнимательнее всмотреться в ландшафт. Нет, отцовского села отсюда не увидать, оно достаточно далеко от железной дороги, но лесной массив может оказаться общим. До чего ж красиво! Лес стоит ровными рядами на разных уровнях, как вышколенный хор на сцене, переливаясь самыми разнообразными оттенками зелёного с небольшими вкраплениями желтизны. В воздухе степенность, тишина. Рельеф вдали неровный: холмы, буераки… Чувствуется какая-то безмолвная таинственность. Почти не попадаются на глаза постройки. Нет и человеческих фигур. Жизнь словно замерла, затаилась. Неужели все эти красоты застыли, как на параде, в ожидании главнокомандующего – его, Берестова-младшего. Нет, почему же младшего – Берестова-старшего: отныне он глава всего рода.

Оторвала от приятных размышлений снова возникшая в дверном створе бесформенная проводница:

– Ольгин. Подъезжаем.

– Спасибо, – машинально ответил Александр и принялся переобуваться: он до сих пор оставался в тапочках.

На выходе привычной толчеи не возникло. То ли вагон шёл полупустым, то ли другие пассажиры, подобно Виктории, сошли по дороге. Во всяком случае, встречающим опознать его оказалось делом нетрудным.

– Александр Петрович? – спросил высокий моложавый человек с чёрной густой бородой. А стоявшая рядом с ним улыбчивая красавица лет тридцати, не дожидаясь ответа, молча протянула букет свежих гвоздик.

– Анатолий Сергеевич? – переспросил в свою очередь Берестов, принимая с лёгким поклоном цветы (конечно же, хотелось приобнять и поцеловать дарительницу, но вдруг здесь не принято фамильярничать с незнакомыми дамами).

Так и состоялось это необычайно важное в его жизни знакомство.

В город ехали на видавшем виды «козле». Правда, Стремоухов сразу извинился за отсутствие лимузина представительского класса:

– Машина, уж не взыщите, не ахти какая. Но завтра она нас очень выручит при поездке в Троицкое.

Ага, значит, действительно не забыл. Уже хорошо.

Дорога и вправду отняла немало времени: в Москве он бы давно добрался от Курского до дома. Сначала проезжали совсем не привлекательные места, напоминавшие фабричные слободки довоенных, а то и дореволюционных лет. Высокий бородач, взявший на себя роль гида, не удержался от комментария:

– Раньше здесь был арматурный завод. Теперь цеха бурьяном заросли. Как в «Цементе» у Фёдора Гладкова.

Александр вполне искренне удивился:

– Странно: при таком сумасшедшем строительстве в последние годы неужели никому не нужна арматура?

– Какое тут строительство! – махнул рукой Стремоухов. – За десять лет ни одного дома нового не заложили.

Берестов вспомнил, что его сопровождающий – заместитель главы местной администрации, и счёл уместным задать ему, как говорили раньше, производственный вопрос:

– А как же вы управляетесь с очередью?

– С какой очередью? – не понял тот.

– На улучшение жилья.

Вице-мэр, сидевший рядом с шофёром, обернулся и с виноватой улыбкой ответил:

– Да у нас её отродясь не бывало.

– И квартир коммунальных нет?

– Откуда же им взяться, если большинство в частном секторе проживает. А кому давали государственную площадь – так сразу отдельную.

Александр повнимательней разглядел собеседника. Лицо, показавшееся ему поначалу суровым, в разговоре засияло внутренним светом, тем особенным светом доброты и человеколюбия, который излучают только праведники. Это редкое свойство во всей полноте проявилось мгновенье спустя, когда они, миновав наконец промзону, выехали на широкий простор и поравнялись с одиноко стоявшим у дороги причудливым сооружением эпохи классицизма.

– Обратите внимание: слева башня Шамиля – наша самая дорогая достопримечательность. В прямом смысле слова. Без поддержки федерального бюджета мы её скоро содержать не сможем.

– Откуда такое странное название? – полюбопытствовал гость.

– По преданию, обитатель здешних мест князь Барятинский, пленивший имама, специально провёз его в столицу через своё имение, где и заточил на время в этой башне. Конечно, всё было не так: фельдмаршал глубоко чтил достоинства поверженного неприятеля и относился к нему с подчёркнутым уважением. Перед решающим сражением он категорически запретил своему воинству даже слегка поцарапать главного мюрида. Поэтому никак не мог содержать его как преступника, тем более в собственном доме.

Башня походила на большой каменный шатёр, но не настолько просторный, чтобы располагавшийся в ней человек чувствовал себя не пленником, а гостем. Доводы невольного экскурсовода показались Берестову убедительными. Но ещё больше содержания удивила его форма – стиль речи муниципального чиновника. Он ещё во время их телефонных бесед показался ему нетипичным.

– Скажите, Анатолий Сергеевич, а кто вы по профессии?

– Историк. Долгое время учительствовал. Потом стал создавать местный музей. Специально для вас взял из него несколько экспонатов.

Загадочно произнеся последнюю фразу, Стремоухов открыл лежавшую на коленях папку, извлёк из неё прозрачный чехол для документов и протянул его Александру:

– Подлинники помещены на самом почётном месте.

Берестов аккуратно вынул три листа, оказавшихся ксерокопиями старинных фотографий. На первой был запечатлён грудной младенец. Точно такая же хранилась у них дома. Лишь поэтому он догадался, что это его отец, Пётр Александрович. Вторая изображала деда и бабушку после венчания. На третьей красовался щеголеватый барин – другой Пётр Александрович, прадед.

– Узнаёте? – поинтересовался Стремоухов.

– Я-то узнаю. А вот как вы их узнали? – с нескрываемым изумлением спросил Александр.

– Такая у нас работа, – отшутился краевед. – Должен, однако, признаться: некоторые дагерротипы вызывают у нас кое-какие сомнения. Поэтому давно ждём вас, в надежде, что поможете нам разобраться.

– Непременно помогу, – мгновенно отреагировал гость. Но потом осёкся: – Если, конечно, смогу.

Раньше зрительная память его не подводила. Он и сейчас сумел бы безошибочно определить: из их ли семейного альбома тот или иной персонаж. Одна только беда: почти все имена он напрочь позабыл, а бабушка не имела привычки, подобно некоторым прежним аккуратистам, указывать на обороте снимка, чей это портрет. Подписи иногда встречались, но только топонимические и хронологические. Недаром она так навязчиво повторяла из раза в раз одни и те же имена, перелистывая страницы. Лучше бы уж написала!

Теперь ехали вдоль спокойной и величавой Семи, не скованной гранитными набережными, не отгороженной чугунными парапетами и не взнузданной никакими другими достижениями цивилизации. Сразу вспомнилась бабушка, её рассказы об этой замечательно красивой реке. Видимо, её собственные детство и юность прошли в самом городе.

Он и не заметил, как они свернули на мост, оказавшийся совсем неприметным и заурядным: сам – не выше берега, ограждения – по колено, между пешеходными дорожками и проезжей частью – никаких барьеров. Но в такой простоте, как ему показалось, таилась великая мудрость: рукотворное не должно затмевать своим мнимым величием произведения самого Создателя. Как глупо и нелепо выглядят помпезные московские мосты-великаны, нависающие, как коршуны над добычей, над несчастными Яузой и Москвой-рекой. Вода словно застывает под такими громадами, глянешь иной раз – даже рябь от ветерка не пробегает. А здешний мостик – как наспех переброшенная с берега на берег широкая доска: и дело своё делает исправно и Семь не унижает – вольготно чувствует себя река под таким сооружением.

Едва перебрались на другую сторону, как очутились на просторной красивой улице, слава Богу, без новоделов постиндустриальной эпохи, портящих вид любого исконно русского города, будь то столица или глухая провинция (увы, такова наша национальная реальность, каким бы ретроградством это ни казалось). Небольшой подъём – и воочию видишь, что попал на настоящий праздник. Импровизированная ярмарка захлестнула городскую площадь: за резными загородками одетые в народные костюмы мужики и бабы. А вокруг ряженые, духовой оркестр, нарядная публика, детишки с воздушными шарами, акробаты в спортивных трико – всё закружилось, как в карусели.

– Вот мы и приехали, – нарушил молчание Стремоухов. – Если хотите, можем сразу отвезти вас в гостиницу. Но лучше бы начать с завтрака. У нас всё приготовлено прямо в кабинете главы администрации. Пойдёмте?

Прозвучало, как вопрос, но с неподдельным чувством гостеприимства, которым никак нельзя пренебречь, даже когда ты сыт. Вспомнив про уписанную недавно всухомятку сдобу, Александр не стал отказываться от чашки чая: кабинет мэра – это вам не вагонное купе.

Глава третья

Хозяин кабинета приветливо встретил его в дверях, первым протянул руку:

– Владимир Харитонович Григорьев.

– Александр Петрович Берестов, – так же официально представился вошедший.

– С приездом в родные края. Вы у нас в первый раз? – поинтересовался глава города.

– Увы, да. Мне, конечно, очень стыдно, но никак раньше не получалось, – начал неумело оправдываться Александр.

– Нет, это мы виноваты: не додумались сразу пригласить. Надеюсь, сегодняшний праздник вас не разочарует. Располагайтесь как дома, а мне пора встречать губернатора. Не прощаемся.

С этими словами мэр торопливой походкой отправился на площадь, оставив своего заместителя и Берестова в компании сидевшей за столом немолодой пары.

– Разрешите вам представить бывшего директора инструментального завода Вячеслава Александровича Беднякова, – произнёс Стремоухов, подводя столичного гостя к столу.

– Очень приятно, Александр Берестов, – скромно ответил тот. Эксруководитель по возрасту годился ему в отцы.

– Тамара Павловна, моя супруга, – закончил церемонию знакомства увешанный орденами и медалями ветеран.

Разговорились. Выяснилось, что начинал Бедняков карьеру с заурядной должности заместителя начальника исправительно-трудовой колонии по хозяйственной части. Но вскоре сумел договориться с одним из московских индустриальных гигантов о поставке ему обычных гаечных ключей, сделанных руками своих подопечных. Потом через вышестоящий орган (орган органов, отметил про себя Александр) раздобыл для этих целей особо прочный сплав, поставляемый лишь оборонным предприятиям. Продукция пришлась по душе столичным заказчикам. Мастерскую, где трудились заключённые, переименовали в цех. Вскоре спрос на ольгинские изделия позволил расширить сеть потребителей: в эту сеть стали попадаться и другие города. Цех превратился сначала в филиал главного заказчика, а затем в его дочернее предприятие со статусом самостоятельного завода. От «материнских» щедрот удалось даже жильё построить. Так неприметный поначалу лагерный завхоз оказался благодетелем всего города. Конечно, во многом благодаря дешёвому, почти даровому труду осуждённых. Но не впервой России отстраивать свои города на костях подневольных тружеников. Впрочем, недовольных тут не нашлось. В колонии сидели не бог весть какие преступники, чаще – впервые попавшиеся на какой-нибудь ерунде работяги. И им пришлось по душе заниматься серьёзным делом, а не изготовлением картонной тары. Заодно и Ольгин поднялся как на дрожжах, и промышленность в целом получила неплохое подкрепление. Всё успешно продолжалось до недавних времён, когда новая власть исправительное учреждение упразднила, сочтя, видимо, опасным нахождение такого объекта в непосредственной близости от межи между исконно русскими областями, ставшей в одночасье государственной границей.

Завод тут же приватизировали предприимчивые молодчики: уж он-то в преступном мире не мог долго оставаться неприметным. Столичная «мать» если не умерла, то одряхлела до такой степени, что не могла больше помогать провинциальной «дочке». Производство мигом разладилось. Теперь цеха сданы местной таможне под склады конфискованного товара, а его распродажа – один из самых прибыльных видов современного бизнеса.

Историю свою Бедняков поведал весьма скупо, не вдаваясь в подробности и не выцвечивая её яркими красками. Рассказ получился чёрно-белым, но зато без надрыва, без проклятий по адресу новоявленных властителей жизни. Сначала Берестов подумал, что повествователь стесняется его, причисляя (и не без оснований) к виновникам всех бед. Но потом понял: бывший директор никого и ничего не винит, ход событий воспринимает как должное, зато к собственному прошлому относится с нескрываемой гордостью.

– Вот это – настоящий предприниматель, – подытожила Тамара Павловна. – Из ничего сумел развернуть настоящее большое дело. Не то, что нынешние: купят за копейку, продадут за рубль, налоги уплатят с гривенника – и весь бизнес.

Не успел Александр осудить в душе жену за нескромность в оценке достоинств супруга, как из разговора всплыло, что они, можно сказать, молодожёны, соединились совсем недавно, уже овдовев, стало быть, и восторги по поводу добрачных доблестей мужа здесь вполне уместны.

Тем временем с площади стали доноситься призывные фанфары. Стремоухов и пожилая молодая пара заторопились вниз. Берестову ничего не оставалось, как к ним присоединиться, хотя особым желанием выслушивать речи он не горел. К тому же на улице начал накрапывать мелкий осенний дождик.

Трибуну воздвигли на площади, гордо именовавшейся Красной. Собственно, площади никакой и не было: просто два здания на бывшей Дворянской улице (теперь она носила имя не то Маркса, не то Энгельса, не то ещё какого-то Либкнехта или Тельмана) стояли не на общей линии, а немного в глубине. Перед одним – бывшим райкомом партии – красовалась на невысоком постаменте самая популярная модель всех скульпторов недавней эпохи, занимавшая большинство пьедесталов страны. Перед другим – бывшие Советы городского и районного масштаба – не стояло ничего, хотя для симметрии напрашивалась статуя того самого Энгельмана или Маркнехта, в честь которого называлась улица. Однако отсутствие второго монумента и делало пространство между двумя присутственными местами полноценной площадью.

Подиум с козырьком оказался, разумеется, по «советскую» сторону дороги. Напротив, под каменным изваянием, заботливо поставили скамейки для почётных гостей. Однако Александр категорически отказался садиться, надеясь улучить удобный момент, чтобы скрыться от внимательных глаз, наблюдавших за каждым его жестом. Но жаловаться на такую опеку было бы грехом: всё делалось от чистого сердца.

На праздник съехались губернатор, представитель администрации президента и прочие важные персоны. Прикатил и начальник железной дороги (Ольгин считался крупным транспортным узлом), причём в собственном вагоне. Раньше так разъезжали только государь император и подражавший ему усатый истребитель собственного народа.

Пока произносились речи, Берестову всё же удалось незаметно ускользнуть. Ему захотелось посмотреть на происходящее со стороны, и он решил отойти метров на сто к привлёкшему его внимание скверу, напоминавшему издалека кладбище. В один из моментов, когда кто-то из сотрудников администрации отозвал и Стремоухова и его напарницу, встречавшую у вагона с цветами, Александр сумел затесаться в толпе и просочиться сквозь неё на волю.

Рядом гремел праздник, а здесь, буквально в нескольких шагах, ни единой живой души – только скульптуры. Его не подвела интуиция: место уединения оказалось мемориалом местным молодогвардейцам. Пожелтевшие и поредевшие ветви берёз ниспадали на белую мраморную стелу, с торца которой, на невысоком гранитном постаменте, стояли три фигуры непокорённых патриотов, а перед ними струилось, поигрывая на ветру, пламя вечного огня. Барельефы по бокам стелы изображали в полный рост казнимых участников Сопротивления, а на плитах поодаль были высечены их имена. И никаких указов о награждении золотыми звёздами. Судя по дате расстрела, получалось, что ольгинские молодогвардейцы ушли в мир иной ещё до того, как возникла одноимённая организация в Краснодоне. Выходит, и здесь не обошлось без «эффекта Александра Матросова», когда приоритет в совершении героического поступка закрепился в народном сознании отнюдь не за тем, кто первым подал пример многочисленным последователям.

Такая несправедливость поражала сама по себе. Но она невольно тянула за собой и другую: широкую известность не получила не только сама организация юных подпольщиков, но и посвящённый ей замечательный мемориал. Берестову на его веку довелось повидать немало различных памятников жертвам нацистов, однако настолько сильно вызывающего чувство скорби уголка в самом центре города он не встречал нигде. Появлялось ощущение, будто само время застыло здесь в бронзе и мраморе, а склонённые ветви деревьев – знак бесшумного плача природы.

Но недолго пришлось ему оставаться наедине со своими раздумьями. После приветственных речей начальство спустилось с трибуны и возглавило процессию в сторону монумента, намереваясь почтить память добровольных защитников города. Нужно было ретироваться так же тихо и незаметно, как он и проник в эту обитель безмолвия.

Свежие впечатления уже начинали наслаиваться одно на другое. Чистенький, аккуратненький городок без очередников и коммуналок, величественная, неугнетённая человеком природа, милая и приветливая публика, скромный промышленник с талантом заправского предпринимателя, востребованный старой системой, но отвергнутый новой, безвестное произведение талантливых скульптора и архитектора, увековечивших самоотверженных мальчиков и девочек, забытых собственной страной… И всё за каких-то два-три часа!

Не зная местности, Александр неосмотрительно двинулся вправо, и именно туда направился угрюмый губернатор, сопровождаемый угодливой свитой. Заметившая областного первоначальника публика по-разному реагировала на его приближение. Одни расступались, другие намеренно оставались на местах, вынуждая важную особу петлять, прокладывая себе дорогу. За спиной у Берестова спорили двое мужчин, судя по голосу, достаточно солидного возраста:

– Сейчас подойду и всё ему выскажу, – говорил один.

– Куда тебе! – сомневался другой. – Небось, в штаны наложишь.

– Это ты меня совсем не знаешь, – уверял первый.

– Даже если ты такой храбрый – охрана близко не подпустит, – подначивал второй.

Александра заинтриговала развязка спора, и он машинально начал смещаться в сторону приближавшегося губернатора. Когда между ними оставалось метра три, из-за его спины неожиданно выскочил плюгавенький мужичонка и подбежал к вальяжному воеводе. Никто и не думал его задерживать. Не остановился и сам сановник: он продолжал двигаться вперёд, не обращая никакого внимания на просителя. Было видно, как тот отчаянно размахивал руками, какое-то время следуя за адресатом своих вопросов (их Берестову разобрать не удалось), но потом приотстал, стих и повернул назад.

– Ну, как? – продолжился спустя некоторое время диалог за спиной.

– А-а-а! – только и прозвучало в ответ.

Сталкиваться с губернатором не хотелось. Знакомы они лишь шапочно, но волна популярности, сделавшая в своё время блестящего думского оратора достаточно узнаваемой фигурой, ещё не схлынула окончательно, и здесь, среди безликой толпы, его легко заметил бы любой завсегдатай столичных коридоров власти, стоило ему сделать хотя бы один приветственный жест. Но общение с малоприятным собеседником наверняка смазало бы общие впечатления от праздника. Пускай его идёт своей дорогой!

Дорога, разумеется, вела к бывшему райкому КПСС. Здесь теперь располагалась назначаемая сверху районная администрация. Новая конституция фактически отделила местное самоуправление от государственной власти, как церковь от школы. Но кто же станет делиться правами? Вот и придумали это своеобразное наместничество в противовес избираемому народом главе города. В сущности, воспроизвели старую модель: хозяин дома за спиной у каменного идола всем распоряжается, но ни за что не отвечает. Его vis-a-vis, наоборот, находясь на жалких дотациях, несёт ответственность за всё, служа своеобразным мальчиком для битья и для населения, и для областного руководства. Иногда таких мальчиков и насмерть забивают.

Убедившись, что столкновение с губернатором и сопровождающей свитой ему больше не грозит, Александр вернулся на площадь, где торжества, оказывается, и не думали кончаться. Происходившее на трибуне его мало волновало, и он начал рассматривать людей, прислушиваться к их разговорам. Речь удивляла своей правильностью, отсутствием бранных выражений и вообще каких-либо слов-паразитов. Он слышал вокруг хороший русский язык, от которого уже отвык в Москве. Так грамотно не изъяснялись ни в Думе, где он проработал шесть лет, ни в банке, где он провёл последние два года. Пожалуй, лишь дома, при жизни бабушки, ощущалась та же языковая атмосфера. Он невольно начал всматриваться в говорящих. Нет, особых интеллектуалов среди них не наблюдалось, но даже простые лица заметно отличались от серой столичной массы. Намётанным глазом художника он сразу определил причину: на них не лежало той печати вырождения, которая мгновенно бросается в глаза у каждой второй московской физиономии.

Его раздумья прервал подоспевший Стремоухов. Он поведал шёпотом, что важному визитёру невтерпёж было ждать банкета, поэтому официальную часть прервали запланированным лишь на её конец возложением венков к вечному огню, создавая повод для обитателей бывшего райкома и их гостей пораньше покинуть трибуну.

Зато теперь на неё смог подняться нынешний депутат Государственной Думы по Ольгинскому округу, которого губернатор недолюбливал настолько, что того даже не решились пускать пред «ясные очи», чтобы он мог поприветствовать своих избирателей.

Нового депутата Берестов не знал. В его бытность на Охотном Ряду работал другой человек, принадлежавший к коммунистической фракции, хотя больше стремился руководить пролетариатом, чем защищать его интересы. Этот же паренёк – тогда ему было двадцать семь – сумел положить на обе лопатки предшествующего избранника, прежде всего, за счёт голосов крестьянства и интеллигенции. Первых прельстил обещаниями захлопнуть нашу границу перед «ножками Буша», вторых очаровал юностью, либерализмом и рассказом о том, как в считанные годы своим умом и талантом сумел карманные сто долларов превратить в целый миллион.

Молодой парламентарий оказался неплохим оратором. После невнятного бурчания большинства гостей публика услышала наконец голос живого человека, знающего к тому же её проблемы. Законодатель порадовал земляков включением в проект федерального бюджета следующего года ассигнований на строительство ещё одного моста через Семь и на подведение к Ольгину газопровода.

Вот тебе на! Оказывается, город не только без очередников и коммуналок, но ещё и без газа! И не где-нибудь в глухой Сибири, а на самой западной границе, через которую это топливо гонят для всей Европы.

После приветственной речи депутата прошло награждение местного масштаба. Вручали грамоты и памятные подарки. А нового знакомого, Вячеслава Александровича Беднякова, удостоили звания почётного гражданина города и опоясали по этому поводу трёхцветной лентой.

Завершали торжества выступления музыкантов, но Александру было не до них: он вспомнил, что ещё не устроился в гостиницу, и внутренне съёжился от перспективы провести ночь в какой-нибудь хибаре времён пленения Шамиля.

Всё тот же «козлик», откуда так и не извлекался его нехитрый багаж, мигом домчал их со Стремоуховым до современного здания из красного кирпича, опоясанного пристройками из стекла и бетона, где обосновались магазины и бытовые службы. Над ними высились три жилых этажа. Номер, рассчитанный на двоих постояльцев, оказался достаточно уютным и просторным. Правда, из горячего крана текла холодная вода, телевизор с трудом показывал один-единственный канал, а смывной бачок огромного размера, подвешенный почему-то сбоку, упорно не желал справляться со своей главной функцией. Но к таким превратностям судьбы в провинциальных отелях Берестов давно привык. Да и ночь в этих стенах предстояла первая и последняя.

Зато вид из окна роскошный! Как раз на Семь. Можно стоять и любоваться.

Попытку заплатить за номер Стремоухов пресёк самым решительным образом:

– Эти расходы предусмотрены сметой праздника.

Не пришлось даже заполнять анкету для портье. Так и не вынутые ни разу из кармана паспорт и бумажник подтверждали известную с гоголевских времён истину: в российской провинции любой заезжий из столицы на улице не окажется и с голоду не помрёт.

– Может быть, желаете немного отдохнуть? – осторожно поинтересовался вице-мэр, ни на шаг не отпускавший гостя.

Валяться днём Александр никогда себе не позволял, считая это верным признаком старения. Даже после бессонной ночи он умел собираться с силами и превозмогать усталость. Особенно в командировках, где каждая минута на счету.

– Какая у нас дальнейшая программа? – ответил он вопросом на вопрос.

– Через час – торжественный приём. В этом же здании, на первом этаже. А сейчас начинается встреча с писателями в сквере неподалёку.

Встречаться с писателями не хотелось совсем (для них, кто бы ты ни был, всегда представляешь обобщённую массу, именуемую читатели). Да и обедать тоже. Но отказ в гостях от пищи материальной, в отличие от духовной, чреват её неполучением в нужный для тебя момент. Тут поневоле станешь верблюдом. Да и обед к тому же торжественный, а это не просто поглощение содержимого тарелок, это культовая акция, сближающая людей на долгие годы. Но до него ещё целый час. Как бы теперь отвертеться от выслушивания од и прочих виршей под моросящим дождём? К счастью, блуждающий взор упал на папку с ксерокопиями фотографий. Внезапно вспомнился разговор по дороге с вокзала, и в голову тут же пришла спасительная мысль:

– Я ведь обещал вам помочь опознать старинные фотографии. Давайте до обеда заглянем в музей.

А там и к началу опоздать недолго, к закуске из речей и тостов – очень уж не любил он это блюдо.

– Хорошо, – согласился Анатолий Сергеевич. – Если не управимся – продолжим завтра утром, до отъезда в Троицкое.

Понятное дело: своя рубашка ближе к телу. Управимся, ещё как управимся. Не тратить же драгоценное время на какие-то дагерротипы.

Музей оказался беленьким одноэтажным домиком на задворках всё той же Красной площади, видимо, недавно отремонтированным. За высокими каштанами его неопытному глазу и не отыскать.

Навстречу вышла миловидная брюнетка с живыми, буквально пылающими светом внутреннего восторга глазами.

– Знакомьтесь: моя супруга Лариса, – представил директора Стремоухов.

– Александр Петрович, мы вас так ждём! Даже не верится, что вы наконец нас посетили. Я даже на праздник не пошла: вдруг, думаю, захочет к нам заглянуть – ведь это совсем рядышком.

Основная экспозиция занимала всего две комнаты, но хозяйка музея водила по ним больше получаса, с жаром влюблённого в своё призвание человека рассказывая о быте горожан, их утвари и костюмах, культовых и светских постройках, народных промыслах и обычаях. На обед они явно опаздывали.

Берестов с трудом сумел втиснуть в одну из немногих пауз ненавязчивое напоминание:

– А где у вас фотоматериалы? Я обещал Анатолию Сергеевичу помочь в них разобраться.

– Вы непременно хотите сделать это сегодня? – удивилась Лариса.

– Конечно. Завтра мы едем в Троицкое, – ответил Александр, вопросительно посмотрев на своего добровольного сопровождающего.

– Да, – подтвердил тот. – Завтракаем здесь, в музее, и отправляемся в путь. Мы не были уверены, что вы сумеете выбраться сюда сегодня, поэтому решили совместить просмотр фотографий с завтраком.

Тут только до Берестова дошло, в какое неловкое положение ставит он людей. Навязался в не самый подходящий день, когда им может быть и не до него – так ещё и условия диктует. Сразу вспомнились дипломатические поездки, где ни о каких отступлениях от протокола нечего было и мечтать, и он решил смириться с заготовленным гостеприимными хозяевами планом.

– Пожалуй, вы правы. Посмотрим утром.

– Вот и чудесно! – невольно вырвалось у Ларисы, боявшейся его отказа. – К этому времени мы вынем всё из запасников и разложим на большом столе.

Об этом он и не подумал. Конечно же, совместить с завтраком – это не перелистывать домашний альбом на коленках, держа другой рукой надкусанный бутерброд. Ни один музейный работник не позволит такого кощунства. Бутерброд отдельно – фотографии отдельно. Что ж, час-другой от поездки долой. Но делать нечего.

– Во сколько вы обычно завтракаете? – поинтересовался Стремоухов.

Неожиданно кто-то дёрнул его сзади за рукав. Рука явно была женской, девичьей. Берестов обернулся и обомлел:

– Вита?

Нет, это оказалась другая, хотя и очень похожая на мордашку. Но всё остальное не шло ни в какое сравнение со вчерашней попутчицей.

– Рита. Всего на одну букву ошибся, – ответила девушка. – Но пусть будет Вита, если ты так хочешь. Пойдём?

– Куда? – удивлённо спросил Александр.

– К тебе.

За весь день он не встречал не только злостных алкоголиков, но и представительниц другого привычного для родного пейзажа порока. Значит, и здесь такие водятся.

– А почему не к тебе?

– Я не здешняя. Я из Москвы. Приехала на свадьбу к подруге.

Всё ясно! Та самая столичная ложка дёгтя, которая попала в добрую, патриархальную бочку мёда. Хорошо хоть ненадолго. Глядишь, назавтра уберётся восвояси, не успев совратить какого-нибудь нецелованного юношу, типа Серёжи Стремоухова, или сомневающегося в своих поступках горе-выпивоху.

А вдруг успеет? Нет, такого допускать никак нельзя. Он должен ценой самопожертвования защитить целомудренный город, так любезно его встретивший, от заразы, залетевшей с его развращённой родины. Кому, как не ему, нести ответственность за тлетворное влияние своего погрязшего в грехах мегаполиса!

Что ж, и в моральном отношении приходится иногда совершать подвиг наподобие того, который Александр Матросов и иже с ним совершили телесно.

Предание второе. Чудо любви

В день своих именин, двенадцатого июля, Михаил Фёдорович, как и обычно, отправился к заутрене со всем семейством: царицей Евдокией Лукьяновной, царевичем Алексеем и царевнами Анной, Ириной и Татьяной.

Накануне пошёл тридцать третий год его пребывания на престоле.

Во время службы государю внезапно сделалось плохо. Его на руках отнесли в личные покои.

Прибежали иноземные лекари Венделин Сибелиста, Иоган Белоу и Артман Граман. Принялись отпаивать больного разными снадобьями.

Но к вечеру Михаилу стало ещё хуже, и он повелел призвать к себе жену, патриарха Иосифа и наследника с дядькой его боярином Борисом Ивановичем Морозовым.

– Тебя, сын мой Алексей, благословляю на царство. А тебе, боярину нашему, – обратился он к Морозову, – приказываю сына и со слезами говорю: как нам ты служил и работал с великим веселием и радостию, оставя дом, имение и покой, пёкся о его здоровье и научении страху Божию и всякой премудрости, жил в нашем доме безотступно в терпении и беспокойстве тринадцать лет и соблюл его, как зеницу ока, так и теперь служи.

В ту же ночь призвал Господь великого государя.

Впервые на памяти даже старожильцев самодержца не пришлось выбирать на Соборе: по крови престол перешёл Алексею Михайловичу, сыну Михаила Фёдоровича, внучатому племяннику последнего из Рюриковичей.

Но молодой царь в большой радости не пребывал, скорее, наоборот. Лишившись в шестнадцать лет отца, он тут же потерял и мать: царица Евдокия Лукьяновна, не дожив и до сорочин, последовала за мужем.

По высочайшему повелению, государство погрузилось в траур не на сорок дней, как раньше, а на целый год.

Как раз в ту пору многие татаровы люди совершили набег на Северскую землю и среди прочих сёл сожгли вотчину Петра Берестова. Сам хозяин с женой и дочерьми укрылись в соседней Ольгинской пустыни у старца Иова. Сын же их Александр служил тем временем у путивльского воеводы князя Семёна Васильевича Прозоровского.

Достигнув осьмнадцати годов, надумал Алексей Михайлович жениться. На смотрины привезли две сотни дочерей боярских и дворянских. Выбрали из них для показа государю шесть самых писаных красавиц, положили в тонких одёжах пред царёвы очи и велели прикинуться спящими. Больше других глянулась венценосному жениху девица Евфимия, дочь касимовского помещика Всеволожского. Отец уже по обычаю переменил прежнее имя Рафа на Фёдора. Но не тут-то было.

Войдя в силу при своём воспитаннике, Морозов пренебрёг просьбами покойного Михаила Фёдоровича: служил теперь больше не государству, а себе. Приуныл он, услышав о государевом выборе: сам-то в свои пятьдесят семь лет сватался к Анне Милославской, а подопечному предназначал в супруги сестру её Марью. По наущению боярина один дворовый человек двоюродного брата царя Никиты Ивановича Романова навёл на Всеволожскую порчу, и всю семью мигом сослали с глаз долой аж в далёкую Сибирь.

Через год сыграли две свадьбы: Алексея Михайловича с Марьей и Бориса Ивановича с Анной. И тут же возвысился отец обеих невест Илья Данилович Милославский, дворянин доселе не слишком родовитый.

Долго будет терпеть царь наглость тестя. Лишь спустя тринадцать лет, когда новоиспечённый боярин станет похваляться на Думе: «Если государь даст мне начальство над войском, то я скоро приведу польского короля пленником», тишайший из Романовых вскочит с трона, влепит старику пощёчину и, оттаскав его за бороду со словами: «Как ты смеешь, страдник, худой человечишка, хвастаться своим искусством в деле ратном? Когда ты ходил с полками? Какие победы показал над неприятелем? Или ты смеёшься надо мною?» – вытолкнет взашей из палаты.

Народ такого долготерпения не явит: взбунтуется уже через четыре месяца. Но на родителя царицы всё ж поднять руку побоится. Достанется за него другим: ближайших подручных по нечестной наживе – окольничих Леонтия Плещеева с Петром Траханиотовым заставит осудить на казнь (палачом первого станет рассвирепевшая толпа), думного дьяка Назария Чистого (лишь по прозванью, а на руку-то совсем нечистого) растерзают бунтовщики, они же сорвут для острастки с Анны Морозовой все драгоценности, убьют её слугу, а мужа, Бориса Ивановича, обратят в бегство. Но и того мало: разграбят домы многих именитых бояр, сожгут все посады и множество улиц.

Придётся ломать шапку перед мятежниками народному любимцу Никите Ивановичу Романову. Пообещает он от имени своего царственного брата предать смерти и Морозова. Но хитрый Милославский закатит многодневный пир для главных людей московских, а потом сам Алексей Михайлович купит у народа жизнь своего наставника за щепотку соли, снизив на неё цену. Так и войдёт в историю этот мятеж как Соляной бунт.

Пообещает государь и другое: назначить взамен людей злых людей добрых.

Ещё один мудрый вывод сделает Алексей Михайлович: созовёт новый Земский собор, дабы прежних великих государей указы и боярские приговоры на всякие государственные и земские дела собрать и справить со старыми судебниками, а на которые статьи в прошлых годах в судебниках указа не положено и боярских приговоров нет, те статьи написать и изложить общим советом, чтоб Московского государства всяких чинов людям, от большего до меньшего чина, суд и расправа были во всяких делах всем равны.

Всё это собрать и в доклад написать поручит царь боярам Никите Ивановичу Одоевскому с князем Семёном Васильевичем Прозоровским, а также окольничему князю Фёдору Фёдоровичу Волконскому и дьякам при них.

Не скоро узнал Сашка о набеге, уничтожившем отчий дом.

Выбрался он навестить родителей лишь через два года, когда всё уже было обстроено заново.

Подъезжая к родным местам, подумал он сперва, что обознался: холмы вроде бы те же, да и речка та же, а остальное – в диковину: вместо прежних привычных хором – терем, и почему-то на другом берегу.

– Один только он после набега и остался, – с грустью поведал Александру отец, кивая в сторону одиноко росшего береста. – Другие братья его в огне погибли, а он Божьим промыслом уцелел, – как о живых людях вспомнил он о сгоревших деревьях. – Решил я новый дом по эту сторону реки ставить. Ежели опять пожар случится, надёжней убережётся сынок спасителя моего.

– Нынешней весной пол-Москвы полыхало, – попробовал утешить Петра сын.

– Слыхивали мы про то. Только там народ злым умыслом свой же город спалил, а у нас татарва поганая прошлась. Ей теперь вольготно стало: сказывают, козаки запорожские во множестве в Московское государство перешли, в Азове укрылись и рубежи наши оголили. Теперь от Крыма до здешних украйн никаких застав православных и не осталось. Нынче в любую минуту новых незваных гостей жди. Видать, нужно мне было государю челом бить о подмосковном поместье в вотчину. Жилось бы нам тогда куда спокойней.

– Не кручинься, батюшка, в последний год многое переменилось: крымский хан теперь с запорожцами поляков воюет. Гетман Хмельницкий уже Новгород Северский захватил и писал Алексею Михайловичу, чтоб тот на Смоленск войско высылал, а он ему с другой стороны поможет.

Умолчал дьяк, что царь с ответом помешкал, и Хмельницкий свернул на Волынь, а тем временем король Владислав преставился, после чего хитрый гетман начал с Сеймом ссылаться: вдруг от нового правительства и ему чего-нибудь достанется.

Смоленск был большой печалью окольничего Петра Берестова. Не единожды ходил он туда с полком, но возвращался не солоно хлебавши и с великими обидами.

Последний раз семнадцать лет назад, по указанию великих государей Михаила Фёдоровича и отца его, святейшего патриарха Филарета, боярин князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский и боярин князь Борис Михайлович Лыков отправились с войском к Дорогобужу и Смоленску, чтобы неправды польскому королю отомстить и города русские, отданные Польше и Литве, поворотить по-прежнему к Московскому государству. Жигимонт как прознал о том, со страху отдал Богу душу. Тут бы, в бесцарствие, в самый раз неприятеля теснить, да удумали оба воеводы друг на друга челом бить великим государям. Начал князь Борис Михайлович Лыков: мол, князем Дмитрием Мамстрюковичем люди владеют (конечно, на окольничего Петра Берестова в первую голову намекал), нрав у него тяжёл, и никак ему у того в товарищах быть невместно. Князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский в ответ: князь Борис Михайлович его поносит, говорит всем, что он перед ним стар, служит уже сорок лет великим государям, лет тридцать ходит своим набатом, а не за чужим и не в товарищах.

Пришлось заменить обоих на боярина Михайлу Борисовича Шеина и окольничего Артёмия Васильевича Измайлова. Только те, как сказывали, изменниками оказались. Когда им уже подходила от Можайска подмога: князья Дмитрий Мамстрюкович Черкасский и Дмитрий Михайлович Пожарский с товарищами и войском, сдались они новому польскому королю Владиславу и якобы положили перед ним свёрнутые знамёна да кланялись ему в землю.

Не поверил тогда Пётр Берестов в обвинительную сказку, по коей Шеину с Измайловым отрубили их несчастные головушки. Бил челом государю Михаилу Фёдоровичу: «Поелику ты, великий государь, пожаловал мне вотчину и в службу окольничим взял за сыск о воеводе Артёмии Измайлове, а сыскал я, что его поклепали напрасно, то теперь, когда он по другим наветам смертью казнён, прошу тебя поместье моё назад в казну забрать и от службы меня, нерадивого, отставить».

Призвал к себе окольничего великий государь:

– Слишком много просишь. Могу сделать что-нибудь одно. Коль, вижу я, стал ты без ума, то выполню вторую твою просьбу. А за первую не взыщи: ничего менять не стану. Да и вотчина теперь уже не только твоя, но и рода твоего, а дети малые ни в чём предо мной не провинились.

Хотел Пётр напомнить государю, как тот при венчании на царство обещал никого смерти не предавать, наказывать только заточением и вместе с преступником не осуждать его родственников. Но так и не осмелился.

Поначалу предназначали ту же казнь и Семёну Васильевичу Прозоровскому, однако все ратные люди, бывшие под Смоленском, засвидетельствовали о сугубом раденьи князя, и голова его осталась на плечах. Правда, приговорили сослать воеводу в Сибирь, а жену с детьми разослать по городам. Когда же боярин вернулся и стал путивльским воеводой, Пётр Берестов определил к нему на службу единственного сына Александра (другие же умерли в младенчестве). Но не ратником (время-то мирное), а подьячим.

Наутро отец снова завёл разговор о своём любимце:

– Это, Сашка, не просто дерево – это рода нашего хранитель. Даром, что ли, мы именем его теперь прозываемся. Я на всякий случай каждый год крылатку с него беру и за домом сажаю. Целая роща уже образовалась. Если что с главным берестом случится, семени его не будет изводу.

После вечерни, когда мать с сёстрами отошли ко сну, решился Александр поведать отцу важную тайну: путивльскому воеводе дано высочайшее указание снестись с гетманом Богданом Хмельницким и выведать, что у того сейчас на уме. Ему же князь Семён Васильевич Прозоровский поручил вести за себя дела уложенные, за чем он снова направляется в Москву.

– Замыслили мы с другими дьяками, по велению государя, такое уложение составить, чтобы опричь его никаких приговоров боярских в силе не осталось и чтобы не искать их, когда надо суд вершить, а только к соборному уложению ссылаться, и чтобы оно впредь было прочно и неподвижно. Старые указы все нами собраны. Но надобны и новые. Про те же вотчины. Не только родовые и выслуженные, как твоя, но и купленные. Родовым и выслуженным вдовы не вотчинники: они в род переходят. А купленными почему бездетным жёнам умершего не владеть? Либо по живот свой, либо пока не постригутся.

А сыновьям, когда они за отцом наследуют вопче, ни одному без других той вотчины ни продать, ни заложить. Ежели кто и захочет для своих недостатков продать или заложить, тому братья другие пусть деньги дают по оценке, чего его жребий стоит, но чужих в вотчичи не пускать.

– Мудрёно говоришь. А как быть, если вотчины даны за московское осадное сидение в королевичев приход тем, кто в осаде и не был? Я про таких хитрецов немало слыхивал.

– Ежели учнут на тех людей бить челом, что в осадном списке имён их не написано, сыскивать накрепко. Коль будет сыскано, что тот в осаде не сидел, а взял вотчину ложно, у тех вотчины отымать. Но сперва ставить их с челобитчиком с очей на очи, а за очи и, не сыскав допряма, тех вотчин у них не забирать.

– А вдруг кто без ума станет и после живота своего вотчину чужому откажет?

– До такой вотчины детям его, внукам и всему роду впредь дела нет. Но будет кто из них духовную челобитьем оспорит, то разымать судом.

– Незаконным детям, когда других нет, вотчину передадут?

– Нет, а ежели кто, выблядка у наложницы прижив, на ней и женится, ему того выблядка в законные дети не причитать и поместий его и вотчин тому выблядку не давать, потому что прижит он у наложницы беззаконно до женитьбы.

– Интересно рассказываешь, – усмехнулся отец. – А будет кто вотчину свою, родовую ли, выслуженную или купленную, кому продаст, деньги возьмёт и купчую даст, но в Поместном приказе ту вотчину за купцом не отметит, а после того ту же вотчину иному кому продаст и в книги ту вотчину за последним купцом запишет?

– Владеть той вотчиной тому, за кем она в Поместном приказе значится. А первому купцу велеть по купчей доправить его деньги. Продавца же за такое воровство при многих людях бить кнутом нещадно, чтобы, на то смотря, иным неповадно было так делать.

– А ежели он, ту вотчину продав обоим купцам, ни одного в Поместном приказе в книги не запишет?

– Тогда вотчиной владеть первому купцу, а второму велеть на продавце доправить по купчей деньги.

– А пустые земли кому достанутся?

– Дворянам и детям боярским верстаным, которые государеву службу служат. А будет кто о таких землях учнёт государю бить челом в продажу, а иной в те же поры учнёт государю бить челом в поместье, то отдавать в поместье, а не в куплю. Но кому подмосковное поместье продано будет в вотчину, тем людям впредь подмосковного поместья не давать.

– Землю-то как межевать станем, ежели споры какие учиняться?

– Только с окольными людьми и старожильцами. На межах ямы копать, столбы ставить, грани тесать и всякие признаки чинить, чтобы впредь ни у кого ни с кем в поместных и вотчинных землях спору не было. А будет у кого с кем учинится спор, межёвщикам про те спорные земли сыскивать накрепко всякими окольными людьми и старожильцами и те спорные земли по сыску тому разводить, а межи и грани на тех спорных землях с окольными людьми и старожильцами учинять. А будет кто послан межевать спорную землю и разведёт не по правде, для своей корысти, и в том на него будут челобитчики, и сыщется про то допряма, что он в том деле учинил неправду, за то воровство жестоко бить его кнутом, а спорную землю велеть развести иному кому, чтобы в той земле у смежных помещиков и у вотчинников впредь спору не было.

– А насчёт дорог какое установление будет?

– Ежели старые дороги надумаешь потопить прудами или вспахать к своей земле для своей корысти, то вместо старых дорог надобно учинить на своей земле, близко тех старых дорог, новые дороги таковы же, каковы старые дороги были, чтобы теми новыми дорогами всяким проезжим людям с тяжёлыми возами ездить было мощно и не далеко. А ежели новые дороги будут хуже старых или перед старою дорогою объезд будет далеко, придётся очистить старые дороги.

– Да, непростые всё дела… Скажи мне теперь: девки у меня к чужим крестьянам бегать повадились. Как с ними быть? Чьи они?

– Коль сбежит из вотчины крестьянская девка и выйдет замуж, и тот, из-за кого она сбежит, учнёт о ней бить челом государю, и по суду и по сыску сыщется про то допряма, что та девка сбежала, тому, из-за кого она выбежит, отдать и с мужем её и с детьми, которых она с ним приживёт. Коль сбежит крестьянка-вдова, а муж её за тем, из-за кого она выбежит, написан, и выйдет замуж за чьего кабального человека или за крестьянина, ту крестьянку-вдову тому помещику, за кем первый её муж написан, отдать с мужем. А будет первый муж в писцовых и в переписных книгах и в иных каких крепостях не написан, той вдове жить за тем, за чьего она человека или за крестьянина замуж выйдет.

– Ишь, как лихо! Спасибо, что предупредил. Выходит, теперь за покойниками в книгах пуще надо следить, чем за живыми. Ну а случись в Литву кому отъехать, а потом воротиться, что с ним будет?

– Ежели крестьяне, пришед из-за рубежа, у старых своих помещиков и вотчинников жить не похотят, учнут просить воли, тех беглых крестьян, расспрашивая, отдавать тем, из-за кого они бегали, а воли им не давать.

– А сам-то я могу в духовной вольность кому из своих людей отказать?

– Можешь. А ежели наследники твои тех людей на волю не отпустят и похотят их у себя удержать, то тем людям бить челом на них государю, и о том подавать челобитные в Холопий приказ, а из Холопья приказа судьям по челобитным тех людей посылать приставов и велеть, их сыскивая, ставить с теми челобитчики с очей на очи и, расспрашивая, велеть тем холопам отпускные давать безо всякого задержания.

– Ох, и утешил старика, ох, и утешил!.. Ладно, пора спать укладываться. Скажи напоследок: о волоките вы подумали? Как с волокитчиками поступать, коим несть числа стало?

– С этим у нас строго. Ежели дьяк или подьячий для посулу дел делать вскоре не учнут, а челобитчикам за теми делами придётся ходить многое время, и в том на дьяка или на подьячего будут челобитчики, и сыщется про то допряма, что дьяк или подьячий волочил кого многое время для посулу, а сделать было ему то дело вскоре можно, за то на дьяке или на подьячем челобитчику по сыску доправить с того числа, как дело зачалось, по то число, как о том деле учнёт челобитчик бить челом, по две гривны на день. Да в наказанье дьяков бить батогами, а подьячих кнутом.

К Соборному уложению, подготовленному с участием Александра Берестова, приложили руку кроме него самого ещё триста четырнадцать участников Земского собора, в том числе святейший патриарх Московский и всея Руси Иосиф, два митрополита, три архиепископа, один епископ, пять архимандритов, один игумен, двадцать бояр и князей родовитых, пять окольничих, ещё человек двадцать московских дворян и детей боярских, а остальные – больше двух с половиной сотен – всяких чинов всякие люди из всех городов русских. Многие из них грамоте не умели, и подписи по их велению ставили за них другие выборные.

Через год приехал сын к отцу в другой раз. Странные вести сказывал. Ездил он по приказу князя Семёна Васильевича Прозоровского с товарищем в стан гетмана Богдана Хмельницкого с грамотой от государя Алексея Михайловича. Требовал тот наказать конотопского городового атамана, написавшего имя великого государя не попригожу, да жаловался на литовцев, захватывающих русские земли. И вот что услышали посланцы от гетмана:

– Ездите вы не для расправы – для лазутчества. Пусть ваши воеводы ждут меня к себе в гости в Путивль скоро. Иду я войною тотчас на Московское государство. Вы о дубье да о пасеках хлопочете, а я все города московские и Москву сломаю. Кто на Москве сидит, и от меня не отсидится за то, что не помог он мне ратными людьми на поляков.

Но не только Хмельницкий – и простые козаки открыто толковали о войне на Московское государство.

Вернувшись, дьяк доложил о том князю Семёну Васильевичу.

Но следом пришла грамота от гетмана Войска Запорожского. Тот сообщал воеводе, что за убытки Московскому государству велел с литовцев взыскать денежно и просил не сердиться на конотопского атамана, человека простого и неписьменного.

– Вот на кого надежда наша на избаву от крымских набегов, – заключил рассказ Александр. – Семь пятниц у него на неделе. То вспылит, то остынет.

Покачал в ответ головой старый окольничий:

– Что ты всё о делах государевых… Скажи прямо: есть у тебя зазноба? Ведь уже тридцать годов стукнуло – пора бы и род наш продлевать.

Смутился тут дьяк, залился румянцем, как отрок.

– Не серчай, батюшка, что прежде вам с матушкой не сказывал. Посватался я к дочери стольника Толубеева.

– И что стольник тебе ответил?

– Сказал: не станет перечить, ежели она согласна.

– А она?

– Ей я люб.

– Так за чем дело стало?

– За твоим благословением.

Уже через год старый окольничий нянчил в люльке маленького Петю. Старшие дочки к тому времени были уже выданы за людей вполне родовитых, а младшие дожидались своего часа.

Жить бы теперь Петру Берестову да радоваться.

Но внезапная хворь напала на Любушку его ненаглядную. Иссушила её за одно лето.

– Ежели матери не станет, то и мне не жить, – признался он сыну. – Ты уж берест наш вниманьем не оставь и сестёр с приданым выдай.

Прискакал как-то раз к путивльскому дьяку дворовый человек отца. Хочет слово молвить, но не может. Не то с устатку, не то от скорби.

Сразу догадался Александр, что случилось.

Помчался в вотчину. Атам уже не один гроб, а два стоят.

Накануне отпевания внесли раба Божьего Петра и рабу Божью Любовь в церковь и на ночь оставили.

Пришли утром, смотрят и глазам своим не верят: повернулись они друг к дружке в домовинах своих.

Тогда приказал Берестов отпевание отложить и смастерить родителям один общий гроб.

Запричитал сельский поп: мол, где это видано, чтоб двух покойников под одну крышку клали, не положено такое по книгам.

– Считай, батюшка, вписали они в книги новую страницу. Оказывается, любовь не только до гроба бывает, но и после, – ответил ему Александр.

Как прожили Пётр с Любушкой тридцать лет и три года неразлучно, опричь походов мужниных ратных, так и опустили их в сырую землю рядышком.

А как дальше Господь их рассудит – то уже не земное дело. Но верится, что за одну только любовь верную простит им их прегрешения вольные и невольные.

Глава четвёртая

Небольшая комнатка, служившая и кабинетом директора музея, и подсобкой, и импровизированной столовой, к приходу московского гостя украсилась цветами и нетронутым хлебом-солью со вчерашнего праздника.

– Не побрезгуете? – больше попросила, чем спросила Лариса. – Начальник железной дороги даже кусочка, положенного по обычаю, не отломил, а наши умельцы с такой любовью выпекали.

Каравай по вкусу напоминал крутой пасхальный кулич. Александр, забыв обо всех самоограничениях, наложенных из-за лишнего веса, но вспомнив о предстоящей дороге и позднем обеде, наворачивал кусок за куском и запивал свежезаваренным чаем. В это время немногочисленные музейщики наперебой излагали ему историю города.

– Ольгин наш во многом старообрядческий. Мало где ещё в России и после революции оставался действующий древлеправославный храм, – поведала пышная Василиса. – А начиналось всё со старца Иоанна Тимофеевича, принявшего в начале семнадцатого века при постриге имя только что почившего в Бозе первого русского патриарха Иова. Не один монастырь основал на Руси этот странствующий схимник. Вскоре слава о нём докатилась и до столицы. Сам Филарет, новый предстоятель церкви и родитель молодого государя Михаила, взял его к себе в келейники, ан всё же удержать до конца не смог: неугомонный пустынник ушёл создавать другие обители. Начало недолгой эпохи Никона встретил он в Киеве, где постриг в монахи своего послушника боярского сына Ивана Савёлова. Но вскоре и их пути разошлись: Иов не принял реформы Никона и после свидания с ним отправился в наши края обустраивать здешний монастырь. Любимый же ученик под именем Иоакима вскоре прославился как очередной патриарх Московский и всея Руси.

О патриархе Иоакиме Берестов знал немало. Он водил близкую дружбу с представителями его рода, где память далёкого предка благоговейно почиталась. Но про Иова ни разу не слыхал.

– На целых семнадцать лет, дольше, чем где-либо, осел у нас знаменитый старец. Однажды силой слова своего и молитвы остановил под стенами города вражью татарскую рать, двигавшуюся на север из Крыма. Да не суждено ему было упокоиться в ольгинской земле. Пришлось спешно покидать её, скрываясь от карательного отряда стольника Нащокина, посланного огнём и мечом искоренять отеческую веру. Последнее пристанище, уже на девятом десятке своей земной жизни, нашёл Иов в верховьях Дона, куда даже царёва длань не могла тогда дотянуться. Но остались в нашей обители верные иноки Арсений и Гурий. Перехитрили они столичного посланца: вырыли пещеры и катакомбы, где утаились от незваного гостя. Так и сохранилась у нас истинная вера и обряды давних предков. А уж после гонений века семнадцатого невзгоды века двадцатого оказались и вовсе нипочём.

– К тому же, – добавил Стремоухов, – революция здесь большого энтузиазма не вызвала. Лишь осенью восемнадцатого со скрипом началась национализация торговли и промышленности. А аресты потенциальных контрреволюционных элементов до середины девятнадцатого года вообще не проводились. Лишь близость фронта заставила изолировать возможных пособников белых. Но не помогло: осенью город захватили деникинцы. Правда, ненадолго.

– А при них случались репрессии? – поинтересовался Александр.

– Архивов, к сожалению, не сохранилось, однако, по воспоминаниям старожилов, обошлось без крови. Душили другие напасти: тиф, голод. Вернувшиеся большевики хозяйствовали неумело, а дореволюционные запасы исчерпались. Начались бунты, подстрекаемые из окрестных сёл. Только тогда и дошло до смертоубийства. Но вскоре нэп всё исправил.

Берестов вспомнил о дефиците времени и решил больше вопросов не задавать, хотя не столь давняя история во многом проясняла и настоящее города.

После завтрака перешли в главный зал, где на большом столе гостя дожидались многочисленные «дагерротипы». Быстро смекнув, во что может вылиться их опознание, он решил взять дальнейшую инициативу в свои руки:

– Давайте сделаем так: я отберу знакомые мне снимки, вы сами назовёте изображённых, и, если мои сведения будут отличаться, я вас поправлю.

Это была неприкрытая хитрость: имён он не помнил совсем и надеялся с помощью местных краеведов освежить их в памяти.

Вскоре на столе осталась лишь малая толика первоначальной экспозиции. Правда, в сомнительных случаях Александр убирать фотографии не стал, боясь попасть впросак.

– Начнём со старших, – взяла слово Лариса. – Вот ваш прапрадед и полный тёзка капитан Берестов. Погиб в возрасте Христа под Севастополем, оставив двухгодовалого сына.

Прапрадеда посетитель музея видел впервые: такого дагерротипа (по-иному и не назовёшь работу полуторавековой давности) в их доме не осталось. Поражала чёткость и сохранность изображения.

– Его младший брат Пётр. Прогрессивный деятель эпохи александровских реформ. Участвовал в губернском комитете по земельной реформе. Ездил в столицу депутатом в редакционную комиссию.

Пришлось честно признаться, что столь далёкого колена он не знает совсем. А были в нём ещё и две сестры, удачно вышедшие замуж и наплодившие множество кузенов и кузин берестовского клана.

Зато прадеда, Петра Александровича, чей портрет до сих пор висит в отцовской квартире, нынешний глава рода признал сразу.

Лариса с Анатолием Сергеевичем, чередуясь, взахлёб представляли ему других родственников. Добрую половину из них он не помнил по именам. Другая половина с трудом, но всплывала со дна памяти. Выяснилось, что почти все свойственники были ещё и соседями: женились тогда преимущественно на дочерях владельцев сопредельных имений. Поскольку катаклизмы двадцатого века привели к истреблению практически всех прямых потомков родственных ему фамилий, Берестов, по прежним законам, унаследовал бы сегодня пол-уезда.

И всё же свою лепту ему внести удалось: на одной из фотографий он опознал очаровательную барышню с длинной косой. Лицо её мало изменилось к тому моменту, когда, полвека спустя, она посещала их дом, называя бабушку тётечкой:

– Елена Николаевна Волобуева, – едва ли не выкрикнул Александр, испытав радость закоренелого двоечника, сумевшего наконец правильно ответить учителю.

Услышав это имя, Стремоухов тут же пояснил:

– Троюродная сестра вашего папы по материнской линии. Отец погиб во время Ледового похода, а мать умерла здесь от тифа. Вам известна её судьба?

Пришлось рассказать анекдотичный случай времён хрущёвской оттепели. В разлом рухнувшего «железного занавеса» протиснулся из Парижа некий господин Сапунов, сын ольгинского купца. В ранней юности он был без памяти влюблён в красавицу Элен, но тщетно добивался взаимности: классовые предрассудки вставали непреодолимой преградой. После гражданской войны молодому купчику удалось отплыть к другим берегам, а осиротевшая институтка осталась в Совдепии и зарабатывала себе на хлеб, уча пролетарских дочек бальным танцам. Вышла замуж за обычного архитектора, но хорошей фамилии. Однако семейная жизнь не заладилась: супруг вскоре погиб на финской войне, бессмысленно пролежав несколько часов в сугробе и при первом же движении став лёгкой добычей снайпера.

Овдовел и Сапунов. Узнал, что его первая любовь выжила в звериных лапах большевизма, и при первой же возможности ринулся её вызволять. Нашёл свою драгоценную Элен в московской коммуналке, живущей на нищенскую пенсию. И сделал новое предложение, сорок с лишним лет спустя. Маленький Саша, затаив дыхание, просидел под столом весь семейный совет, когда отец со своей матерью решали: дать ли согласие на этот брак. Голоса разделились: папа решительно поддержал одинокую кузину, которая чудодейственным образом получала шанс обеспечить остаток жизни, а бабушка заявила категорическое нет такому возмутительному мезальянсу. Хотя старуха и почиталась негласной главой клана, но Елена Николаевна предпочла прислушаться к мнению брата как старшего из мужчин. И поплатилась полным разрывом с «тётечкой»: та послала ей вдогонку пространное письмо, в котором сообщила об отказе от дальнейшей переписки и нежелании впредь поддерживать какие-либо отношения.

Посиделки затянулись аж до половины одиннадцатого. Но Александр уже об этом не жалел: они стали очень важной для него прелюдией, помогли с головой погрузиться в мир детских воспоминаний, насыщенный картинами прошлого. Ему даже начало казаться, что теперь он легче сориентируется в Троицком.

Извилистая дорога с идеально уложенным стараниями прежнего губернатора асфальтом (тот как мог боролся с обеими главными русскими бедами) оказалась совершенно свободной, и шофёр Володя лихо срезал углы на поворотах, не боясь встречного транспорта. У Берестова даже захватывало дух от такого лихачества, но Стремоухов сохранял полное спокойствие: видимо, здесь привыкли гонять по своим ровным трассам.

После очередного крутого виража – резкий спуск к мостику через небольшую речушку, потом – тягучий подъём на вершину очередного холма. Почему-то вспомнилась детская песенка из школьного репертуара:

Up and down, up and down,
This is the way to London-town…

– Вот и Троицкое, – торжественно провозгласил водитель. – И справа и слева. Нам куда?

Александр вспомнил отцовскую карту: село действительно располагалось по обе стороны от шоссе. Дрожащей от неожиданного волнения рукой он достал из папки предсмертный полурисунок-получертёж родителя. Тот, разумеется, основывался на детских воспоминаниях, когда никакого асфальта, разрубающего села, ещё не лежало. Ориентиром служила церковь.

Угадав его мысли, Стремоухов поникшим голосом произнёс:

– Должен сообщить вам тяжёлую правду: храм не сохранился. Извините, но не хотелось травмировать вас раньше времени.

«Ага, – мелькнуло в сознании у Берестова, – видать, ты тоже не был уверен, что я когда-нибудь сюда приеду».

Хотя домчали всего за полчаса, нужно было тратить непредусмотренные минуты на поиски развалин.

Невдалеке показалась хорошо одетая дама городского вида. Она только что свернула из западной части села и двигалась вдоль шоссе в их сторону. Александр вышел из машины и поспешил ей навстречу.

– Извините, пожалуйста, вы случайно не местная?

– И да и нет, – услышал он в ответ, – я работаю в здешней школе, а живу в Ольгине.

– Может быть, вы знаете, где здесь была церковь?

– Пойдёмте. Я вам покажу, – без колебания предложила учительница. – Это недалеко.

Она привела Берестова и присоединившегося к нему Стремоухова на вершину холма – идеально ровную площадку, поросшую высоким бурьяном.

– Храм стоял тут. Знаю по преданиям: сама его уже не застала.

Александру нередко доводилось видеть разрушенные каменные церквушки, без окон и дверей, полов и куполов, иконостасов и алтарей, крыш и крестов – один голый остов: даже без фресок и росписей на стенах. Но чтобы не осталось совсем ничего… С таким вандализмом он сталкивался впервые.

И тут его осенило: конечно же, отец знал об этом. Иначе бы в своём плане посещения села нашёл и ей место. Там, правда, значилось: заказать панихиду, но служба по усопшим возможна только в действующем храме, императивность же записи указывала на экстерриториальность намерения. Посещение руин в помыслы не входило. Значит, их отсутствие не составляло секрета для родителя.

Кладбище располагалось на весьма почтительном расстоянии от церковного холма. Но ведь храм и погост издревле соседствовали друг с другом.

– Очевидно, кладбищенская территория сильно расширилась, а место прежних захоронений распахали в какой-нибудь голодный год, – предположил Стремоухов.

Боже, какими же нужно быть бессердечными и небогобоязненными, чтобы сеять над прахом усопших!

Самой старой могиле, судя по надгробному камню, едва исполнилось семьдесят лет. Поиски следов предков и родственников становились бессмысленными.

Обезглавленный холм и осквернённое кладбище всё же задавали примерный азимут для поисков места бывшей усадьбы. Нужно было спускаться вниз по просёлочной дороге и двигаться на запад.

Шофёр Володя виртуозно вырулил на узкую тропу. Дальнейшая езда напоминала родео: машину заносило то вправо, то влево, разворачивая градусов на сорок пять, но «козлик» упрямо продвигался вперёд. Кончилось всё резким креном на правый бок. Оба колеса завязли в луже, смахивавшей на небольшое болотце, заднее левое упёрлось в кочку, а переднее повисло в воздухе.

Водитель со Стремоуховым озадачились поисками сельчан, способных помочь вызволить из плена автомобиль, а Берестов медленно двинулся навстречу пугающей неизвестности.

Первой на глаза попалась ему любопытная старуха, видимо, углядевшая в окно появление чужих людей и выползшая из-за своего забора разузнать причину посещения. Если судить на глаз, то возраст бабули вполне подходил для обстоятельного разговора.

– Добрый день, – поприветствовал её Александр. – Не скажете, где здесь раньше была господская усадьба?

Старуха отрицательно замотала головой:

– Не знаю, милок. Я с двадцатого года. Никаких господ уже не застала.

– И старшие не рассказывали?

– Нет, у нас об этом не говорили.

Село казалось совсем безлюдным. Все его обитатели почтенных лет наверняка сидят по своим домам. Не стучать же в каждые ворота?

– Не покажете, где у вас правление (чуть не сорвалось с языка: колхоза) или администрация?

– Это тебе надо на почту сходить, – посоветовала старуха. – Вон туда, – и она показала рукой в том же направлении, в каком он и шёл. – На место бывшей берестовой рощи.

– Берестовой рощи? – удивлённо переспросил пришелец. – А почему бывшей?

– Вырубили её. Вот это я хорошо помню. Брёвна долго не увозили. Потом там сельсовет построили и избу-читальню.

К концу разговора подоспел и Стремоухов. С помощью троих местных мужиков удалось вытолкнуть машину, подложив в лужу доски и срыв кочку из-под заднего колеса.

Но рисковать не стали: оставив Володю изучать безопасный путь назад, в администрацию отправились пешком.

Дорога заняла минут пять, не больше, поэтому присмотреться к селу толком не удалось. И всё же первые наблюдения обнадёживали: заборы ровные, крепкие, крашеные; дома за ними – добротные, не покосившиеся и не облупленные; кое-где даже мелькали гаражи – это напоминало подмосковные дачные посёлки. За одним исключением: на всём пути не попалось им ни единой живой души, даже четверолапой.

За поворотом взору городских гостей открылась череда явно нежилых построек за невысокой изгородью из редкого штакетника. Они выбивались из общего ряда, заметно отступая в глубину ровной лужайки. Первая, судя по висевшему на фронтоне трёхцветному флагу, принадлежала местной власти, хотя из вывески следовало, что это почта. Во второй, маленькой и неказистой, но вполне аккуратной вполне угадывалась та самая «изба-читальня». Третья же принадлежала совершенно иной эпохе – бетонно-стеклянной. И явно смахивала не то на кинотеатр, не то на дом культуры (понятие клуб, прочно связанное в народной памяти с бревенчатой или щитовой развалюхой, сюда никак не подходило). Однако самый жалкий вид имело именно это относительно новое (по сравнению с почтенным возрастом деревянных старожилов) строение: фундамент подёрнуло мохом, из трещин в стенах торчали пучки сорной травы, а ржавая железная дверь, похоже, не открывалась целую вечность и казалась намертво приваренной к косяку.

От низенькой приоткрытой калитки тропинка вела к зданию с флагом. Почта не работала: выходной день, а в левой части здания, занятой администрацией, посетители обнаружили женщину в годах за старомодной даже по докомпьютерным временам пишущей машинкой с непомерно широкой кареткой.

– Геннадий Владимирович на совещании в райцентре, – поведала она о главе сельской администрации. – Вернётся часам к четырём.

– Вы к нему, а он, оказывается, к вам, – не без упрёка в голосе прокомментировал услышанное Берестов, обращаясь к Стремоухову.

– Не к нам, а к нашим соседям напротив, – пояснил тот. – Сельские населённые пункты подчиняются им. Мы только в черте города действуем.

– Что значит подчиняются? Разве у нас местное самоуправление может входить в систему органов государственной власти?

– По конституции, не может. Но никакого самоуправления тут и в помине нет, – мигом отозвалась бойкая машинистка. – Геннадий Владимирович не избран сельчанами, а назначен на должность руководителем администрации района.

– Ничего себе порядочки! – возмутился московский гость. – Выходит, в эпоху моего прадеда демократии было существенно больше.

– Совершенно верно, – поддержал его Стремоухов. – До земской реформы Александра Второго нам ещё очень далеко. Похоже, никто в России, кроме Александра Солженицына, не понимает её смысла и значения. Когда он вернулся, поначалу показалось, что неумёха Ельцин станет к нему прислушиваться и исправит многие свои глупости. Но тот предпочёл повторить ошибку большинства неумных правителей: выслушал великого писателя и сделал всё наоборот.

Спорить со своим Санчо Пансой Александр не стал, тем более при постороннем. Да и время подгоняло. Почувствовав в секретарше человека толкового и сведущего, он решил кое-что у неё выяснить:

– Скажите, кто бы мог рассказать нам историю села? Наверняка у вас есть собственные краеведы.

– Обратитесь к Людмиле Васильевне, библиотекарше нашей. Она тут родилась, выросла, всё и всех знает.

«Изба-читальня», стоявшая метрах в десяти от здания почты-администрации, встретила уютом и порядком: книги ровно выстроились на полках, журналы и газеты – стопками и подшивками заполняли столы, в углу красовался картотечный шкаф с ящичками на каждую букву. Газеты были свежими, а вот последняя годовая подборка «Нового мира» – десятилетней давности. Хозяйка, приятная женщина средних лет, перехватила удивлённый взгляд посетителя и пояснила:

– В последний раз деньги на подписку нам выделяли в девяносто первом. С тех пор сюда только областную газету присылают.

«Да, – подумал про себя Берестов, – в этой капле моря житейского – вся суть реформ девяносто второго года: культуру – долой, зато пивом импортным – хоть захлебнитесь: ведь литературный журнал – товар нерыночный, а жестяные банки – отличное подспорье для извлечения сверхприбыли».

Пока он размышлял, Людмила Васильевна вынесла большой альбом, исписанный ровным размашистым почерком: история села последних четырёх веков излагалась в нём в типичной для советских времён манере:

«В гнусную эпоху царизма крестьяне были бесправными рабами: их могли избить, изуродовать, продать и просто убить. Но и после отмены крепостного права в 1861 году жизнь не стала лучше. Землёй по-прежнему владели господа, которые не считали простых тружеников за людей. По воспоминаниям очевидцев, барыня даже не дозволяла своему сыну играть с крестьянскими ребятишками».

– Узнаю бабушку, – невольно вырвалось у Александра. – Она и мне, через полвека после революции, запрещала водиться с детьми из так называемых «сомнительных» семей. Скажите, а где находилась господская усадьба?

Главного-то библиотекарша и не знала. Пришлось отправляться в поисках старожилов.

– Зайдём сначала к бабке Матрёне. Ей уже под девяносто, но голова ещё работает исправно.

Путь предстоял недолгий: долгожительница обитала через дом напротив. Провожатая несколько раз ударила валявшейся под ногами палкой по воротам.

Хозяйка вышла не сразу: ждать пришлось минуты три-четыре. Женщины уселись на небольшую лавочку у забора, мужчины обступили их.

– Баба Матрёна, гости из Москвы хотели у тебя кое-что расспросить, – начала Людмила Васильевна.

– Опять начальство снимать приехали? – высказала не то догадку, не то желание довольно крепкая для своих лет старушка с живыми глазами и глуповатой улыбкой на морщинистом лице.

– Нет, что вы, – сокрушил её надежды Берестов. – Я внук Александра Петровича, последнего владельца здешней усадьбы. Хотел выяснить, где она стояла.

– Не помню, милок, – ласково ответила Матрёна. – Мне в революцию всего-то три годочка исполнилось. Вот немца помню: уж больно тяжко нам тогда пришлось. А про усадьбу ничего сказать не могу.

– Вы хотя бы церковь застали? – поинтересовался Стремоухов.

– Церковь помню. Поначалу она заколоченная стояла. Потом, при колхозе, амбар в ней устроили.

– Значит, года до тридцатого дожила? – решил уточнить Александр.

– Дожила. Её только перед войной разрушили.

– Зачем?

– Кто ж их знает? Кирпич, видать, понадобился. Я тогда как раз первенца своего рожала. Вернулась из больницы, а холм голый. В одно мгновенье всё порастащили. Даже склёпы со святыми унесли.

– С какими святыми? – переспросил Берестов.

– Которые рядом похоронены.

– Бабуля, наверное, имеет в виду могилы в церковной ограде, – предположил Стремоухов.

– Да-да, – подтвердила та.

Столичный гость достал из папки листок с отцовскими записями.

– Вы не знали Алёну Божкову?

– Алёнку? Так кто ж её тут не знал: бедовая девка была. Все парни за ней бегали. А она к милиционеру в город подалась.

– В Ольгин? – решил уточнить Стремоухов.

– В Ольгин, – закивала головой Матрёна.

– Тогда мы её найдём.

– И не надейтесь, небось, уже все косточки сгнили: она меня годков на пять старше.

– Вам сейчас-то сколько, если не секрет? – преодолевая естественное смущение, полюбопытствовал Александр.

– Восемьдесят семь на Илью сравнялось.

– Кто у этой Алёны родители, не помните? – продолжил Берестов.

– Нет, не помню.

– Чем они занимались? – пришёл на помощь Стремоухов. И очень кстати, потому что первый вопрос бабка истолковала по-своему.

– Как и все тут: хлеб сеяли, скотину держали, огород сажали.

– Крестьяне, значит?

– Выходит, так.

Похоже, загадка прояснялась. Видать, «бедовая» Алёна первым вскружила голову барскому дитяти. Когда тому исполнилось шесть, а ей самой – семь или восемь. Поскольку с простыми детьми играть ему не разрешалось, общение малолетних Ромео и Джульетты протекало наверняка самым романтическим образом, почему и запомнилось на всю жизнь.

– Трофима, кучера, не припоминаете? – заглянув в список, продолжил Александр.

– Какого кучера?

Как тут объяснишь? Конечно, в советское время бывший барский слуга сменил род деятельности: не односельчан же ему возить.

– Кучером он был до революции. Может, вспомните, где мужик с таким именем жил?

– Трофимов я знала двоих. Один со мной в школе учился, а другой к сестре моей сватался.

– К старшей?

– Нет, к младшей.

Отпадали оба.

– Отца Варфоломея знавать не доводилось?

– Какого-такого отца?

– Священника местного.

– Нет, – замахала руками Матрёна. – Как Бога отменили, так и священников тоже. Я ещё нагишом по селу бегала.

– Кто ж это Его отменил? – возмутилась невежеству односельчанки Людмила Васильевна.

– Не знаю. Помню только, как бабушка пришла домой заплаканная: «Теперь, – говорит, – и Бога отменили, как раньше царя».

– А где Сивковы жили?

– Почему жили? Они и сейчас живут.

– Вам Сивковы нужны? – оживилась библиотекарша. – Могу к ним проводить.

Отправились вчетвером: словоохотливая Матрёна, видно, из любопытства увязалась за остальными. Из-за неё пришлось передвигаться со скоростью «Мерседеса» на Садовом кольце в часы пик. Но нет худа без добра: удалось получше рассмотреть пейзаж и запечатлеть его на плёнку. Село напоминало тщательно сделанную – Творец тут потрудился особенно усердно – гигантскую широкую лестницу: на первой ступеньке – речка с узенькой береговой линией, на второй – жилые постройки и на верхней – поля, переходящие в леса.

У Сивковых из ворот вышел довольно энергичный старик, оказавшийся к тому же и толковым собеседником. По собственному признанию, ему в прошлом году перевалило за восемьдесят, но рассказы старших о дореволюционных временах отчётливо отложились в его памяти:

– Усадьба стояла чуть глубже, чем сейчас почта, библиотека и дом культуры, а за ней росла берестова роща. По нынешнему получается, как раз на месте этих построек. Говорили, будто хозяева каждый год высаживали по одному деревцу. И так с незапамятных времён.

– По архивным сведениям, первый владелец, Пётр Берестов, поселился здесь в середине семнадцатого века, – уточнил Стремоухов.

Александр показал Сивкову рисунок отца.

– Да, дом был двухэтажным, деревянным. Поэтому и сгорел в одну секунду.

– Кто же его поджёг?

– Вам правду сказать или официальную версию? – загадочно спросил Сивков.

– Честно говоря, я не знаю ни того, ни другого.

– Не обидитесь?

Александр не сразу нашёлся, что ответить:

– Поверьте, я приехал не счёты сводить, а узнать историю своей семьи.

– Считалось, что усадьбу спалила сама хозяйка. Чтобы народу она не досталась. На самом же деле, тут приложил руку мой отец. Батя всегда гордился этим.

– Он был большевиком?

– Нет, в партии даже при советской власти не состоял.

– Большевики, хоть и наделали много зла, погромами имений не занимались и даже осуждали поджигателей, – подтвердил Стремоухов.

– Революционером батяня не числился, но бунтарём оказался знатным. За бунтарство своё стал первым председателем сельсовета. Потом ушёл на гражданскую. После неё оженился, хозяйством оброс и уже не служил. Однако дух у него прежний остался. Это его и сгубило. В тридцать третьем забрался на церковь, под самый купол, повесил лозунг «Долой колхозы!» и подрубил под собой деревянную лестницу. Она его так расплющила, что хоронить в закрытом гробу пришлось.

– Лозунг-то долго висел?

– Пока храм не снесли. Правда, буквы издалека не разглядеть, лишь сблизи разобрать. Поэтому кладбище внутри ограды сразу распахать приказали и ходить по целине запретили.

– Ох, верно-верно, – запричитала Матрёна. – А я уж всё подзабыла. Помню только: церковь можно было спасти. Начальство из Ольгина три дня дало, чтобы плакат снять. Но все поленились. На кой, мол, она пустая нужна.

– Там же амбар находился, – напомнила Людмила Васильевна.

– Сама подумай: чего в голодный год в амбаре хранить? Лебеду и ту кругом скосили. У меня тогда быстро молоко пропало, и сыночек мой не выжил, в четыре месяца помер.

Берестов хотел было съехидничать: что же, мол, колхозное правление старший Сивков не уничтожил, как барскую усадьбу. Но, слава Богу, не успел. Раздал скрип соседних ворот, и на улицу вышел грузный старик на костылях.

– Василий Евдокимович, – Сивков кивнул в сторону соседа, – тоже должен помнить эту историю: он меня на четыре года старше.

– Ты о чём, Стёпа? – спросил подошедший.

– О том, как батя мой церковь своей глупостью сгубил.

– Ой, какая красавица стояла! – снова запричитала Матрёна. – Одна звонница чего стоила! Колокол наш по праздникам в окрестных сёлах слышали, а в Троицу – в самом Ольгине.

– Не говори так об отце. Тем более чужим людям, – недобро глянул на гостей Василий Евдокимович. – Фёдор Семёнович святым человеком был: работящим, справедливым. Храм бы так и так не спасли. Рано или поздно он бы от плесени рухнул. А вот правду людям никто не мог сказать, как он.

– Вы-то сами не пострадали? – осторожно поинтересовался Александр.

– Нет, обошлось. Приехали из Ольгина комиссары, признали отца сумасшедшим, даже орден Красного Знамени не забрали. Так и остались мы с матерью и братом в родной избе.

– Евдокимыч прав, – подтвердила Матрёна. – Дядю Федю веемы любили. А колхоз этот окаянный через его смерть ещё пуще возненавидели.

Берестов внимательно разглядел сына поджигателя родового гнезда: лицо волевое, вовсе не стариковское, даже красивое. И невольно поймал себя на мысли, что ему хочется обнять и расцеловать этого незнакомого человека, хотя многим его желание может показаться странным.

– Кучера Трофима никто случайно не помнит? – спросил он после невольно возникшей минуты молчания по погибшему почти семьдесят лет назад Сивкову.

– Это мой дед, – по-стариковски просипел Василий Евдокимович. – Маленечко помню. Он при нэпе извоз в Ольгине держал, а сюда редко наведывался. Даже по праздникам не приезжал: для всех, говорит, отдых, а мне – самая работа.

– Вы его единственный внук?

– Нет, ещё жива моя сестра. Но она далеко – в Сибирь с мужем после войны перебралась. Мы лет пятнадцать не встречались и уже никогда на этом свете не свидимся. Но ребятишки у неё хорошие: случись что – мигом мне телеграмму отобьют.

– А у вас самого есть кто?

– Татьяна моя в том году умерла, – голос старика дрогнул. – Сын с дочкой давно поразъехались. Паша – в Саратов, а Маша – в Харьков. Хоть и ближе, но теперь это заграница.

– Что, и Харьков? – сделала удивлённый вид Матрёна. – Совсем с ума сошли: русский город чужим отдать! Я думала, только Крым хохлам подарили. Неужели и Харьков тоже?

Собеседники сочувственно покивали головами, но мудро решили не развивать тему.

Отцовский долг начинал жечь карман Александра. Знать бы, какую сумму он составлял. Даже если незначительную по тем временам – сегодня это не мелочь для одинокого старика.

– Извините, Василий Евдокимович, в суматохе забыл представиться: Александр Петрович Берестов – сын того самого мальчика Пети, которого возил ваш дед. Отец перед смертью записку оставил, что у него должок перед ним остался.

– Это я знаю, – перебил его старик. – От бабки своей. Она Трофиму до конца дней простить не могла, как тот все их деньги барыне отдал.

– Ой, расскажи, Вася, я и не слышала, – живо отреагировала Матрёна.

– Когда его отец, – Василий Евдокимович кивнул в сторону Сивкова, – со своими правдолюбцами нагрянул в усадьбу революцию делать, барыня с мальчонкой в окошко выпрыгнули и через берестову рощу к нам. Дело было ночью, в темноте – вот они и убереглись. Не то бы мокрое место от них осталось. Дед сразу смекнул, как действовать. Запряг лошадей и к железной дороге. Путь недлинный, Фёдору никак не догнать. А там тогда ещё хоть какая-то власть держалась, господ в обиду не давала. Доставил он их целёхонькими, а у барыни даже на билеты с собой нет: она чуть ли не в исподнем сбежала. Тогда Трофим ещё раз домой сгонял и денег ей привёз, с избытком, на всякий случай.

– Чего это она так испугалась? – удивился Сивков. – В революцию женщин не трогали.

– Ещё как трогали! – разуверил его Василий Евдокимович. – В соседнем селе хозяйку вилами проткнули, а трёхлетнего сынишку на кол посадили.

– Да, – подтвердил Стремоухов, – лето семнадцатого оказалось необычайно жестоким: усадьбы громили и поджигали, помещиков вырезали семьями, даже племенным жеребцам отрубали конечности. Всё по Пушкину: типичный русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Позднее об этих «доблестях» не принято было вспоминать – вот мы и не знаем о них почти ничего.

Перед Берестовым стояли три старика, двое из которых уже явились на этот свет к тому жуткому моменту, когда один сосед убивал ни в чём не повинных женщин и детей, другой их спасал, а третий взирал на происходящее с подчёркнутым равнодушием. Потом убийцы сами стали жертвами, равнодушные – палачами. Все эти метаморфозы происходили на небольшом клочке земли, в микроскопически малый для истории промежуток времени. И люди продолжали жить рядом, возделывать сопредельные, а иногда и совместные наделы, хоронить родных на одном погосте, брать воду из общего колодца, но внутри каждого кипела, стремясь вырваться наружу, смертельная ненависть друг к другу.

– Как же они уживались рядом: барский кучер и бунтарь против прежних порядков? – задал естественный вопрос Александр.

– Отец частенько подтрунивал над Трофимом, – с доброй улыбкой вспомнил Сивков. – Когда, говорит, частный извоз запретят, он на закорках господ носить будет, если ещё найдёт кого-нибудь живого.

– Дед Фёдора очень уважал, – контрапунктом прозвучало из уст Василия Евдокимовича. – Он даже хоронить его из города приезжал.

Берестов не стал уточнять, какого из Сивковых уважал кучер Трофим: революционера-погромщика образца семнадцатого года или бунтаря против ненавистных всей России колхозов образца тридцать третьего. Ясно, что над такими нюансами старик сегодня не задумывался. Московский гость лихорадочно подсчитывал, каков эквивалент отцовского долга в нынешней валюте. Хотя железнодорожные билеты до Ольгина не могли тогда стоить дорого и вряд ли кучер снабдил его бабушку с большим «избытком», важным становился непреложный факт: в сознании Василия Евдокимовича закрепилась уверенность, что в берестовские карманы перекочевала вся заначка их семейства, не шибко, видимо, бедного. А это в любую эпоху сумма немалая. Вопрос стоял ребром: вернуть долг надо было сейчас же и сполна. Во-первых, тема уже прозвучала и признавалась обеими сторонами. Во-вторых, до следующего приезда барского потомка в Троицкое старый инвалид может не дожить. В-третьих, совершенно очевидно: деньги ему нужны чем скорее тем лучше. В бумажнике лежало пятьдесят тысяч рублей и с десяток стодолларовых банкнот. Озадачивать деревенского мужика обменом валюты выглядело бы издёвкой. Отдать ему всю рублёвую наличность? Но где гарантия, что в городе, где невозможно заправить машину до девяти утра, после шести можно найти работающий обменный пункт? Впрочем, платить осталось только в поезде, за постельное бельё. Мелкие купюры в кармане точно есть.

Что ж, любое дворянское наследство – это прежде всего долги. Александр достал бумажник.

– Ваш дед отдал моей бабушке все свои запасы. Теперь невозможно подсчитать, какой набежал процент. Поэтому я возвращаю вам в качестве долга всё содержимое своего кошелька. А уж как с сестрой делиться – решайте сами.

И на глазах у изумлённых Матрёны, Сивкова и Людмилы Васильевны он вручил Василию Евдокимовичу пачку пятисотенных купюр: распечатывать её в гостеприимном Ольгине ему так и не понадобилось.

Неизвестно, кто испытал большее волнение при передаче денег. Берестов ощутил незнакомое ему прежде чувство морального облегчения, словно с души свалился гигантский камень, державший её в вечном заточении. Так впервые пришло к нему осознание собственной причастности к своему роду, более того, к самой Истории, совершающейся помимо нас, но требующей от каждого крупных или малых жертв. Материальный долг стал звеном, сомкнувшим разорванную цепь времён. В порыве воодушевления он решил пойти дальше:

– Простите, люди добрые, предков моих за прегрешения их, вольные и невольные.

Несогласным гулом отозвались сельчане на его слова, а Сивков ответил за всех:

– Никто здесь и раньше на Берестовых обид не держал, а теперь и подавно о прежней жизни только хорошее вспоминают.

– Да-да, – не замедлила добавить Матрёна, – я прекрасно помню: о барине с барыней старики лишь доброе говорили. Даже соседи завидовали, какие нам помещики достались.

– Чего бы плохого ни было, – заключил Василий Евдокимович, – но последующие годы сторицей любое зло превзошли. Вот уж без господ точно все горя хлебнули.

– А кто виноват? – мгновенно сменил тон Александр.

– Сами и виноваты, – подытожил Сивков. – И себе и детям революцией этой жизнь изгадили.

– Даже внукам с правнуками, – последнее слово осталось за Матрёной.

Холодное осеннее солнце, словно выражая своё согласие с безжалостным приговором, впервые за день выпросталось из белой пелены и лучом с западной части небосклона напомнило визитёру о времени. Хотя многое из его первоначальной программы отпадало, оставались ещё неразрешённые загадки. И главная из них: что означает жирная точка, поставленная рукой отца в его схеме по ту сторону реки.

Но сначала делегация из шести человек медленно направилась к предполагаемому месту сожжённой усадьбы. Шли молча, думая каждый о своём, а в сущности, об одном и том же: сами мы во всём на этой земле виноваты. Какая бы несправедливость ни вершилась – зерно любой обиды посеяно, полито или выращено не столько обидчиком, сколько обиженным.

Процессия двигалась траурным шагом, подстраиваясь под ковылявшего на костылях Василия Евдокимовича, и смахивала издалека на погребальную. Что ж, прошлое хоронят не всегда на кладбищах.

Благо, идти предстояло недалеко. Обогнули изгородь из редкого штакетника, оставив слева бетонную коробку дома культуры, вышли на ровную площадку.

– Похоже, здесь, – нарушил молчание голос Сивкова. Он явно унаследовал от отца репутацию сельского вожака.

Берестов вгляделся в даль. На противоположном берегу в юго-западном направлении не проглядывалось никаких объяснений таинственной точки на плане.

– А что у вас за речкой? – поинтересовался Александр.

– Луг, за ним лес, а дальше – торфяники, – ответил всё тот же Сивков. – Считаются крупнейшими залежами торфа в Европе.

– Считались, – поправил Василий Евдокимович. – В войну Гитлер всё подчистую выскреб и к себе в Германию вывез. Нам теперь печки топить сушняком приходится, а раньше забот не знали: накопал, сколько тебе надо – и зимуй спокойно.

– Это никакой не Гитлер выскреб, а мы, бабы да дети малые, – возмущённо пояснила Матрёна. – Нас немцы с утра до ночи работать заставляли. И по праздникам и по выходным. И летом и зимой, когда никакое кайло торф не берёт. Целых полтора года. После такой каторги дети рождаться перестали: от тяжести все внутренности перевернулись. Лет пять народу не прибавлялось.

– Это ты загнула, – возразил ей Сивков. – Не рожали вы только три года. И то лишь потому, что мы все на фронте находились. Не от мальцов же рожать да стариков.

– Не гневи Бога, Степан: у половины баб матки поотвалились. Мужикам-то только в радость: вдов прибавилось, шастай к ним и за последствия не бойся.

– Будет вам при гостях глупости всякие вспоминать! – одёрнул их Василий Евдокимович. – Уши вянут вас слушать. Расскажите лучше про чудеса всякие на том берегу.

– Ой, да, – снова запричитала Матрёна, – теперь туда и ходить страшно. Сватья моя однажды пошла, а ей навстречу из лесу всадники с пиками выехали. Она чуть языка не лишилась.

– Давно это было? – спросил Берестов.

– Давно, лет тридцать назад.

– Я там тоже двоих странных людей встретил. Одеты по-чудному, в лаптях. Окрикнул, а они прошли и не оглянулись, – подтвердил Сивков.

– Это всё из-за магнитной аномалии, – попыталась разъяснить Людмила Васильевна. – Я сама в газете читала, что она вызывает разные галлюцинации.

Александр счёл момент вполне удачным, чтобы покинуть честную компанию. Пусть думают, что своей перебранкой и пустой болтовнёй о привидениях спровоцировали его на преждевременный уход.

– Что ж, спасибо за интересный рассказ, – поблагодарил он сельчан. – Приятно было познакомиться. Надеюсь ещё раз приехать к вам и услышать новые подробности местной истории. Вы пока поспрашивайте у других стариков, вдруг кто что и припомнит.

Последняя реплика больше относилась к Людмиле Васильевне, которая пошла проводить гостей до автомобиля.

– Мы всё про прошлое да про прошлое, а я ведь хотел узнать и о настоящем: как сегодня живётся в Троицком, – спохватился в последний момент Берестов.

– Тяжело, – коротко ответила библиотекарша.

– Почему?

– Книг мало присылают. Читать людям стало нечего. Приходится старое перечитывать.

Шофёр Володя уже перегнал машину поближе к шоссе, а сам дожидался их у той злополучной лужи, где они расстались три часа назад. Тут только горожане и оценили преимущество автотранспорта: пешая прогулка едва не стоила им потери парадных туфель, которые каждый раз приходилось с усилием выдёргивать из непролазной грязи.

– В следующий раз придётся брать с собой сапоги, – заметил Стремоухов.

– В следующий раз поедем другой дорогой, – успокоил его водитель. – Теперь я знаю сухой путь.

Александровы «Сейко» показывали половину третьего. Оставался час-полтора из отведённого на посещение Троицкого времени. Однако необоримая сила тянула наследника имения на западный берег.

Наученные горьким опытом визитёры внедорожник осмотрительно оставили рядом с шоссе, а сами пошли пешком. Правда, почва под ногами оказалась достаточно твёрдой, хотя ни одной тропинки протоптано не было.

Луг сразил Берестова своим великолепием. Банальный поэтический троп изумрудный ковёр впервые в жизни показался ему предельно точной метафорой: травяной покров густо-зелёного, несмотря на осень, оттенка, хотя уже и пожухлый, напоминал ворсистую поверхность половика. Он спустился к песчаной пойме и, глядя на противоположный берег, попытался представить себе этот же пейзаж лет девяносто назад, с храмом на холме справа и двухэтажной усадьбой на равнине слева. Вызывая силой воображения оба видения, он ощутил истинную гармонию бытия, слияние духовного, природного и рукотворного. Слава Богу, хоть ландшафт, связующий всё воедино, остался нетронутым.

Александр оглянулся назад. Небольшим серпообразным клином ровная линия перелеска с западной стороны вторгалась в прямоугольник луга примерно в том месте, которое пометил отец на своей схеме. Может быть, здесь, под одним из деревьев, зарыт семейный клад? Только сейчас у Берестова возникла такая идея и мигом захватила его сознание. Но почему тогда родитель не включил его раскопку в план первоочередных дел? Или легкомысленные желания искупаться в реке и сходить в лес – лишь эвфемизмы, скрывающие истинную суть? Неспроста же появилась на рисунке точка, даже маленький кружочек. Видно, придётся поработать здесь с нивелиром. Но под каким предлогом? Даже в малолюдном селе такое не останется незамеченным.

Мысль Александра начала стремительно работать в новом направлении. Выторговать себе участок под строительство коттеджа? Но тогда он испортит ландшафт. Непременно испортит.

Берестов внимательно осмотрелся вокруг и на мгновенье застыл, осенённый догадкой.

Небольшая речка, луг, перелесок в такой комбинации и на такой площади – идеальное поле для игры в гольф. В сочетании с близостью старинного русского города, известного монастыря, места заточения Шамиля площадка имеет шансы привлечь и иностранцев. С сентиментальных немцев можно содрать немалую сумму на восстановление почвы после вандализма их отцов в период оккупации. Там теперь зелёные у власти, поохают и инвестиции выделят за милую душу. Заодно удастся восстановить церковь. Да и усадьбу в придачу. Не восстановить – отстроить в новом стиле, но на старом месте и для прежнего владельца, то бишь его наследника.

Вдохновлённый идеей, он мгновенно ощутил себя не отставным депутатом, сотрудником столичного банка, а настоящим помещиком, живущим с туристического бизнеса и разъезжающим по всему миру для заключения выгодных контрактов.

В этот момент вдали послышалось громкое уханье совы, не характерное для белого дня: обычно они кричат так по ночам.

Будущий миллионер ещё раз пробежал глазами отцовские списки. Следы трёх из девяти персоналий он отыскал. Уже неплохо для первого раза. Долг внукам кучера Трофима вернул, и это самое главное. Со стариками поговорил. Кое-какие фотографии сделал. Осталось только взять земли. Очевидно, Пётр Александрович хотел отвезти её на могилу своей матушки. Теперь они лежат рядом.

Итак, за вычетом двух сугубо индивидуальных намерений искупаться в реке и сходить в лес, будет исполнена ровно половина родительского плана. Что ж, прекрасное начало! Остальное требует гораздо большего времени, чем выпало ему сегодня: и поиск могил, и встреча с благочинным, и панихида, и установка креста (да и одним тут не обойдёшься: нужно отметить как место разрушенного храма, так и место сожжённой усадьбы). Загадкой оставался лишь второй пункт: взять жёлудь. Откуда? Зачем?

За землёй решили ещё раз заехать на кладбище, сделав маленький крюк. Володя достал из машины сапёрную лопатку. Любезный Анатолий Сергеевич собрался было её перехватить, но Александр категорически отверг такую услугу:

– Э т о я должен сделать сам.

Почувствовав решительность в словах гостя, Стремоухов уступил.

В отведённое время они уложились, но назад гнали с прежней скоростью: видимо, шофёр по-другому ездить не умел. По дороге Берестов снова прокручивал в голове свой план. Всё вроде бы хорошо, гладко, но привлекут ли избалованных иностранцев красоты русского Черноземья? Ольгин не такой уж и древний, известен доселе мало, без особых достопримечательностей. На одну ночь останавливался Шамиль. Ну и что? Если бы поймали бен Ладена и провезли через здешние края, тогда другое дело. А какой-то имам из позапрошлого века мало кого сегодня заинтересует. Старообрядческий монастырь со старинными катакомбами? Но за границей ничего не знают о нашем расколе, случившемся треть тысячелетия назад, и не сумеют по достоинству оценить этот памятник старины. Да что там заграница! Уже завтра ему излагать идею шефу, а тот тоже потребует более веских аргументов. Надо выдумать ход пооригинальнее.

И тут ему вспомнилась байка стариков о разных чудесах.

– Анатолий Сергеевич, – прервал он долгое молчание, – что вы можете сказать о привидениях в лесу?

Стремоухов слегка помялся и не очень уверенно произнёс:

– Я занимался этим феноменом ещё в бытность учителем, из простого любопытства. Началось с того, что однажды привёз в те края два старших класса проводить игру «Зарница». Помните такую пионерскую забаву в советскую эпоху? Так вот не один я, а большая группа школьников отчётливо видела польский отряд времён Яна Собеского и приняла его за костюмированного противника по игре. Учеников я с тех пор туда не брал, а с друзьями-историками приезжал довольно часто. Кончилось тем, что мне ещё раз попались на глаза силуэты прошлого, правда, цивильные, века восемнадцатого. Знакомые физики подтвердили: особенности здешнего магнитного поля позволяют как бы погружаться вглубь истории. Но явление – сугубо оптическое, никакие контакты с людьми из прошлого невозможны. И я потерял интерес к лесным поездкам.

Вот и недостающая приманка! Туристы валом повалят, если им пообещать путешествие на машине времени. Не нужно никаких Шамилей, раскольников, вернее, они нужны, но в качестве привидений.

– Скажите, Анатолий Сергеевич, какова вероятность повстречать такого персонажа прошлого?

– Очень незначительная. Можно годами выискивать. Как повезёт.

Ну и ладно. На то есть переодетая театральная массовка. Не такое уж и дорогое удовольствие. Особенно в провинции.

Глава пятая

Обед, он же ужин, прошёл в небольшом кафе в узком кругу. Из гостей присутствовали лишь Берестов да дважды лауреат. Компанию со стороны ольгинчан составили им Стремоухов с Ларисой и молодой депутат. В последний момент подсел хозяин самого заведения, интеллигентного вида мужчина лет сорока.

Столичный писатель много и интересно рассказывал, потрафляя вкусам единственной дамы. Поэтому речь шла больше о знаменитостях артистического мира. Особенно красочно прозвучала история последнего приезда в Москву Марселя Марсо. Далеко не юный мим неожиданно плохо почувствовал себя в гримёрной Театра эстрады за несколько минут до выхода на сцену. Попросил отложить представление на полчаса. Заполнять образовавшуюся паузу выпало рассказчику, что только кажется лёгким. Но отсрочка не помогла: лучше знаменитому гастролёру не становилось. Несмотря на сопротивление артиста, его отправили в карете скорой помощи в Боткинскую больницу, куда положено отвозить всех гостей столицы, экстренно нуждающихся в помощи врачей. Выяснилось: требуется срочное хирургическое вмешательство. И мировую звезду прямо в гриме положили на операционный стол. В этой отнюдь не комической ситуации таилось столько смешных подробностей, что слушатели надрывались от хохота.

Молодой законодатель оказался тёзкой Александра. Разговорились о думских делах. Берестов ни разу не посетил Охотный Ряд после неудачи на выборах, если не считать приезда за личными вещами. Судя по рассказам ольгинского парламентария, порядки там сильно изменились. Особенно тяжело стало независимым депутатам, каковыми были они оба. Трудно даже получить слово на пленарном заседании, не говоря уж о продвижении какого-нибудь законопроекта. Одна из фракций, которой при прежнем созыве не существовало и в эмбрионе, подобно раковой опухоли, начала разъедать здоровый организм палаты, пуская метастазы во все её органы. Итоги любого голосования зависят теперь от фракций и групп, поражённых этой болезнью, имя которой центризм. Иногда за одно и то же приходится нажимать кнопки по шесть-семь и больше раз, пока табло не вспыхнет желанным для думского руководства синим светом.

– И никто не ропщет? – удивлённо спросил отставной избранник у действующего.

– Бесполезно. Скорей обыграешь уличного напёрсточника, чем выведешь на чистую воду этих шулеров. Что угодно подтасуют. Могут даже совершенно другой текст после лингвистической экспертизы дальше отправить. В одном законе ключевая статья начиналась со слов «Не допускается…». Все её поддержали, она набрала нужное количество голосов, но потом кто-то из могущественных лоббистов посетил наших филологов, и те слегка подправили заключительную редакцию: отбросили частицу не, дескать, по каким-то грамматическим правилам, не должна фраза начинаться со вспомогательной части речи. И вообще издеваются над нами как хотят. За неделю до летних каникул правительство присылает целую пачку срочных проектов, и приходится переоформлять отпуск жёнам и детям, менять в последний момент билеты на самолёты.

Иногда локальные беседы за столом прерывались тостами. Тогда вспоминался вчерашний праздник, его организаторы, история города. Московский писатель отвесил такую порцию комплиментов всем и каждому, что Александру надо было либо повторяться, либо менять тему.

– Хочу прочитать вам стихи. Вы все их хорошо знаете:

Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днём увижусь я…

Вот с таким онегинским чувством покидаю я сегодня Ольгин. Даже не чаял встретить ещё одну любовь, внезапную, с первого взгляда, которая острой занозой застрянет в самом сердце. Часто приезжать не обещаю, – дела вряд ли это позволят – но стремиться ещё раз посетить вас буду постоянно. Закончу же словами другого великого поэта: не думал, что такие земли бывают. Всем расскажу в Москве, какой у неё замечательный младший брат.

Из уютного кафе, напомнившего даже взыскательному московскому писателю почти родное для него парижское, уходить не хотелось. Его владелец признался, что имел не одну возможность перебраться и в столицу, и в областной центр, но всякий раз местный патриотизм брал верх:

– Никуда мы отсюда не уедем. Здесь наша малая родина, и без нас ей так же тяжело, как и нам без неё.

Познакомившись ближе с жителями «младшего брата Москвы», Берестов понимал: это не пустые слова, не парадная риторика. Ольгинчане слишком искренние люди, чтобы лукавить на ровном месте. Они действительно любят свой город и стараются ради него изо всех сил.

К поезду еле успели. Положение спас Стремоухов, в решающий момент проявивший неожиданную административную жёсткость: достал своё служебное удостоверение и, помахивая им перед носом у дежурного на переезде, потребовал срочно поднять шлагбаум. А потом велел Володе гнать машину прямо по опустевшему перрону.

У двух москвичей билеты были в разные вагоны. Но вице-мэр уладил и это, чтобы гостям праздника ехать в одном купе.

– Ждите, скоро вернусь, – крикнул ему на прощание из тамбура набирающего ход поезда Берестов.

Но недолго они с дважды лауреатом, успевшим за час с небольшим рассказать три анекдота и с полдюжины баек о друзьях-писателях, наслаждались одиночеством. В начале одиннадцатого на небольшой станции к ним подсел с виду совсем мальчик, оказавшийся лётчиком, офицером, возвращающимся из отпуска в свою часть на Дальний Восток.

– Что ж вы поездом? Разве из областного центра не летают самолёты? – удивился Александр.

– Летать-то летают, только нашему брату билет на них не взять. Я больше месяца места ждал, все сроки пропустил: совесть больше не позволяет. Буду теперь до самого Благовещенска на перекладных добираться.

Выяснилось, что полагающийся отпускникам-офицерам бесплатный билет авиакомпании, ставшие частными предприятиями, давать не желают, придумывают каждый раз благовидные предлоги для отказа. Вот и приходится молоденькому лейтенанту терять в пути больше недели.

– По этой же причине я не смог после окончания училища вовремя прибыть к месту назначения. Начал службу с неприятностей. Никогда бы не подумал, будучи курсантом, что надо мной так станут издеваться за желание защищать родину.

– Плюнул бы ты, парень, на них и полетел бы на своём боевом самолёте, – безо всякого намёка на шутку серьёзным голосом предложил столичный писатель.

– Скоро наверняка так и сделаю, – согласился лётчик. – Иначе меня больше домой не отпустят.

Лейтенант поведал о жутких бытовых условиях в городке, где ему выпало квартировать. Газа в домах нет, электричество часто отключают, поэтому готовить приходится на костре во дворе казармы.

– Вместо кастрюль у нас походные котелки. Особенно тяжело зимой: пока до дома донесёшь – всё простынет. Некоторые едят прямо на ходу.

– Ну и бросай ты к чёрту эту армию, – посоветовал дважды лауреат. – Лётчики и в гражданской авиации нужны.

Лейтенант широко улыбнулся и замотал головой:

– Нет, не могу: у нас в роду все мужчины военные. Такая уж семейная традиция. Какое я имею право её нарушать? Да и Россию защищать кому-то ведь надо.

Красивое мальчишеское лицо озарял свет неподдельной гордости за выбранный наперекор всем невзгодам жизненный путь. Берестов восторженно посмотрел на рослого паренька и решил его поддержать:

– Правильно. Стране нужны честные убеждённые генералы. Вся наша надежда на молодёжь. Нужно растить смену нынешним казнокрадам, распродающим истребители и боевые корабли на металлолом. Служи, набирайся опыта, но когда станешь большим начальником, приведи, пожалуйста, армию в порядок, чтобы твой сын не жил без газа и света и не ел на улице, как собака.

– Чем заниматься собираешься? – строго поинтересовался писатель. – За десять дней пути с ума от скуки можно сойти.

– Читать буду, – уверенно заявил лётчик. – Куплю себе в Москве книг в дорогу. Вы что бы мне посоветовали?

– Я? – переспросил опешивший лауреат. – И ты прислушаешься к советам старика?

– Конечно. Вы же лучше разбираетесь в литературе. Я всегда и во всём ориентируюсь на профессионалов. Не по газетам же чтение себе подбирать: они только ерунду всякую рекламируют.

– Что ж, хорошо, – призадумался писатель. – Знаешь, лейтенант, не трать ты время и деньги. Поедем прямо с вокзала ко мне, – это недалеко – и я тебе подарю такое, что ты ни в одном магазине не найдёшь.

Предложение было принято. С этим и улеглись, не дожидаясь даже полуночи.

Конечно, Александр, несмотря на накопившуюся усталость, так рано уснуть не мог. Он вообще плохо спал в чужих постелях, а ночёвка в поездах и вовсе превращалась в изощрённую пытку. После широкой домашней кровати и почти квадратного ложа на даче приходилось тесниться на узенькой полке, к тому же с одеялом без пододеяльника, функцию которого подстеленная снизу простынка выполнить никак не могла, особенно, если часто ворочаешься. А как тут не ворочаться, когда всё тело ноет от жёсткой поверхности! Да ещё поезд то притормозит на каком-нибудь полустанке, то снова дёрнется, набирая скорость. Хорошо бы после такой поездки отоспаться как следует дома, но этой возможности у него не будет: сразу же придётся ехать на работу.

Да, денёк ему предстоит не из приятных. Во-первых, надо убедить шефа запустить проект «Троицкое – Ольгин». Тот быстрых решений никогда не принимает и наверняка потребует чёрт знает какие справки, расчёты и бизнес-планы. Потом всё, конечно, устроится, но начало любого дела с этим занудой весьма канительно и зачастую унизительно.

Ждёт нелицеприятный разговор и с Верочкой. Разумеется, он постарается спровадить её пораньше ради здоровья будущего ребёнка. Ясно, что не обойтись без полной материальной компенсации. Но ведь та ходит на работу не из-за денег. Ей нужно, видите ли, социальное общение. Как пить дать, постукивает свёкру. Вдруг тот нажмёт на свои рычаги и уговорит шефа додержать её до положенного декретного отпуска? Похоже, надо сработать на опережение и самому позвонить этому фанфарону. Мол, не слишком ли обременительно для женщины в её положении находиться в вечно развороченном муравейнике? Да и режим питания в спартанских условиях рабочего дня соблюдать очень непросто.

Но всю затею одним махом может перечеркнуть непредсказуемая Вита. Тут возможно несколько вариантов. Допустим, нынешний начальник имеет на неё свои виды. Или считает, что она не отработала сполна какой-нибудь аванс. Пригрозит. Та испугается и останется на прежнем месте. Как её в таком случае разговорить, как выведать правду? Это жёсткий вариант. Но возможен и мягкий: на старой работе предложат выгодные условия. Конечно, он перебьёт любую карту, у него на руках джокер, но она этого не знает, может быстро согласиться и потом постесняется взять слово назад. Теперь, познакомившись ближе с ольгинчанами, он многое понял и в характере своей недавней попутчицы.

И всё же наибольшую трудность предстоящего дня составлял разговор с шефом. Впервые он предлагал банку проект, в котором был лично заинтересован. Этого никак не скроешь, тем более от матёрого олигарха. Значит, и того надо суметь привязать каким-то интересом приватного свойства. Но каким? В любом случае, не материальным. Придётся рыть ходы к немецкому вице-канцлеру и просить у того повлиять на Кремль в каком-нибудь щепетильном вопросе. Остаётся только узнать, что трудноисполнимого хочет шеф от нового руководства страны для собственной персоны: престижный орден, членство в академии, государственную премию, крупный общественный пост… Ясно лишь, что не деньги и не должность. Но как проторить дорожку к вице-канцлеру? Хотя с таким проектом может получиться: тут выгодное сочетание экологического эха войны и социальных последствий оккупации. К подобному букету немцы должны отнестись весьма серьёзно.

Но сначала нужно навести справки о паранормальных явлениях в окрестностях Троицкого. Наверняка есть какие-нибудь сатанологи, как называл их про себя Берестов, которые уже всё объяснили или опровергли. Придётся срочно отыскивать следы их безумной деятельности. Прямо в первой половине дня.

С этой мыслью он всё-таки уснул. Гораздо раньше, чем предполагал. Утомление пересилило все неудобства вагонного путешествия и сморило его на самом интересном месте, когда размышления об аномалиях сменились самими видениями, уже во сне.

Но пригрезился ему не свирепый предводитель бунтовщиков Сивков, в бессильной злобе ищущий в многочисленных пустых комнатах бабушку и папу, и не дед, зарывающий под деревом на лугу золото и бриллианты, а крепостная девка, как две капли воды похожая на Виту, купающаяся в реке.

Проснулся он уже перед самым въездом в Москву, когда поезд миновал Подольск и приближался к Щербинке.

Ему удалось застать Катю дома, и первые восторги от поездки целиком достались ей одной:

– Чудо, а не город. И люди совсем другие: спокойные, добрые; лица, если не красивые, то и не уродливые, во всяком случае, без видимых признаков вырождения, которые мы наблюдаем здесь на каждом шагу. И речь у всех правильная, грамотная. На вопрос, который час, тебе не ответят: «Типа полдесятого, в натуре». Никто не матюгается, как у нас. Даже шофёр во время бултыхания на машине в непролазных лужах не проронил ни единого бранного слова. Пьяных не встретишь и в деревне.

– Какой же ты всё-таки у меня идеалист! – насмешливо отреагировала Катя. – Пообщался, небось, лишь с двумя местными интеллигентами и вообразил, будто изучил целый город.

– Нет, я ходил по улицам, видел и слышал людские толпы. Мне давно не было так хорошо на городских просторах. Пожалуй, с девяносто первого года.

– Если мы опять начнём вспоминать твой любимый девяносто первый год, то опоздаем оба на работу, – справедливо заметила жена и отправилась на кухню варить кофе.

Александр заглянул в комнату сына. Петя спал как убитый, забыв, по привычке, выключить компьютер. Небось, полночи просидел в интернете, пользуясь отсутствием отца. Будить вечно недосыпающего студента было ещё рано, и Берестов на цыпочках покинул обитель своего единственного отпрыска.

За столом он снова вернулся к свежим впечатлениям:

– Город этнически однородный. Не чета нашему Вавилону.

– А кто же торгует овощами и фруктами? – удивилась Екатерина.

– Сами управляются. И при этом всего вдоволь.

– И китайцев с вьетнамцами нет?

– И китайцев с вьетнамцами. Откуда им там взяться? От южной границы далеко, да и народ не очень денежный.

– И евреев?

– Кого ты называешь евреями? Если бородачей в ермолках, то таких я не видел. Если выкрестов в пятом поколении, то они давно должны считаться русскими.

– Должны, но почему-то не считаются.

– Там считаются. Там разговор короткий: сменил веру – значит теперь свой.

– Ну, это ты, положим, придумал.

Катя была близка к истине. Подобное умозаключение Александр сделал сам, сопоставив некоторые факты. В лоб столь деликатных вопросов он никому в Ольгине не задавал.

Тема возникла не случайно. Оба только недавно прочли первый том исследования Солженицына «Двести лет вместе» и перед самым отъездом Берестова в Ольгин горячо его обсуждали. Мнения разделились. Она назвала книгу вредной, подливающей масло в погаснувший было огонь. Он, напротив, похвалил автора за научный подход, учитывающий разные точки зрения, недюжинную эрудицию и гражданскую смелость назвать наконец вещи своими именами. Позиция жены отражала, разумеется, точку зрения её многочисленных подруг по работе (Катя преподавала в одном из вузов). Впрочем, не исключено, что на своей кафедре она, наоборот, отстаивала доводы мужа.

– Нет, не придумал – додумал. При естественном течении событий так быть должно везде, а Ольгин – очень естественный город.

– Могилы дедовские нашёл? – уже в самом конце трапезы вспомнила супруга.

– Даже кладбища старого не сохранилось. А у церкви умудрились и фундамент растащить. Голый косогор остался.

– Да, замечательные люди живут в тех краях! – съязвила Катя. – Прямо-таки столпы русской правильности и праведности. От усадьбы, понятное дело, и косогор не уцелел.

1.Никольский, Белоцерковский – вымышленные герои романа «Отпуск», знакомство с которым поможет понять смысл этой фразы (прим. автора).

Pulsuz fraqment bitdi.