Kitabı oxu: «Чёрная полоса»

Криминальный роман

2026

Пролог. Бумага

В типографии не бывает настоящей тишины. Даже когда станки остановлены, откуда-то тянется гул вентилятора, потрескивает остывающий металл, а в узких проходах между штабелями бумаги шуршит сквозняк. Александр Ланской любил эти звуки. Они означали, что газета ещё существует.

Он провёл ладонью по только что отпечатанному листу. Краска уже не пачкала пальцев, но оставляла знакомый запах, в котором смешивались масло, пыль и что-то горькое. На седьмой полосе была небольшая заметка о возвращении автобусной остановки. Слишком пустая страница для номера, который он вынашивал двенадцать лет.

— Не сегодня, — сказал Ланской самому себе.

Он положил пробный экземпляр на стол, поверх него — плотный жёлтый конверт. На конверте неровным почерком было написано: «Не верить подписи».

На телефоне загорелось сообщение: «Ты уверен, что хочешь это напечатать?»

Он долго смотрел на экран. Потом написал: «Я уверен, что должен исправить написанное раньше».

За дверью хлопнул автомобильный багажник.

Ланской убрал конверт в ящик и вышел в коридор. На пороге кто-то окликнул его по имени — своим, знакомым голосом.

Последнее, что он успел подумать, было почти нелепым: пришедший не надел бахилы, хотя на складе только что вымыли пол.

Глава 1. Две одинаковые газеты

В четверг около половины седьмого утра Надежда Петровна Коршунова продала первый номер «Берега» человеку, который не собирался его читать. Мужчина в дорогом пальто взял газету, пробежал глазами заголовок на первой странице, перелистнул сразу на седьмую и так побледнел, что продавщица машинально придвинула к нему стакан воды.

— Там плохо написали про вашу футбольную команду? — спросила она.

Мужчина ничего не ответил. Сложил газету вчетверо, сунул в карман и ушёл, забыв сдачу.

Надежда Петровна не любила странных покупателей. Особенно ранних. Ранним всё время казалось, будто мир обязан начинаться с их неприятностей. Она поправила стопку свежих газет и раскрыла верхнюю. На седьмой полосе стоял огромный заголовок: «КТО РАЗРЕШИЛ СЖЕЧЬ КОРАБЕЛЬНУЮ?» Под ним — зернистая фотография бывшего заместителя мэра Антона Агеева.

— Опять за старое, — пробормотала она.

О пожаре на Корабельной улице в Лесогорске говорили больше десяти лет. Кто-то винил чиновников, кто-то застройщика, кто-то нелепую старую проводку. Сгорели два подъезда. Погибли две женщины. После пожара дом разобрали, жильцов расселили далеко от центра, а на месте двора появился торговый комплекс с парковкой. Кому-то это казалось преступлением, другим — неприятной, но обычной городской историей.

Надежда потянулась за второй газетой, чтобы дать следующему покупателю, и заметила, что заголовок на седьмой полосе другой.

«НА ОКТЯБРЬСКУЮ ВЕРНУТ ОСТАНОВКУ».

Она взяла третью. Снова о пожаре. Четвёртая — об остановке. Пятая — о пожаре.

— Чёрт вас возьми, — сказала она газете.

Поначалу ей показалось, что в типографии перепутали номера разных недель. Но дата на первой странице была одна и та же. Обложка, рубрики, объявления — всё совпадало. Различалась только седьмая полоса. Один вариант выглядел как обычный городской номер; другой обещал раскрыть имена тех, кто нажился на давней трагедии.

Надежда выложила оба экземпляра рядом. На одном бумага была чуть белее, словно лист держали на солнце меньше. И степлерные скобы — нет, поправила она себя, это ведь газета без скоб — сгибы не вполне совпадали. Она сорок лет торговала газетами и привыкла замечать такие пустяки.

В семь пятнадцать позвонила внучка.

— Бабуль, ты слышала? У Ланского в типографии труп нашли.

— Чей труп?

— Его. Самого Ланского. Полиция там с утра.

Надежда посмотрела на газету с кричащим заголовком. Чернила казались свежими, хотя листья уже успели подсохнуть.

Она сложила два экземпляра в пластиковый пакет, спрятала под прилавок и только потом заплакала. Ланской иногда заходил за жвачкой и всегда шутил, что у газетчиков нет права умереть раньше следующего номера. Последней их встречей оказалось вчерашнее короткое «до завтра».

К девяти в киоск пришли двое полицейских. Женщина в тёмном пальто представилась Майей Рудневой и попросила рассказать обо всех утренних покупателях. Мужчина рядом — молодой, с внимательными глазами — записывал.

— Мне сказали, вы нашли разные экземпляры, — произнесла Руднева.

— Не только разные. Я их и не сразу-то заметила. А один из покупателей сразу понял, что ищет.

— Какой покупатель?

— Первый. Высокий, в сером пальто. Лица не запомнила как следует, всё глаза у него бегали.

— Во сколько это было?

— Половина седьмого, может, без двадцати. Он ещё сдачу оставил.

— На каком экземпляре остановился?

— На том, что про пожар.

Руднева открыла газетный разворот и внимательно осмотрела обе седьмые полосы. Заголовки были так непохожи, что ошибиться случайно казалось немыслимым.

— Вы никому не отдавали эти два? — спросила она.

— Только вам покажу. И так уже у меня сегодня людей больше, чем за две недели.

Молодой мужчина сфотографировал развороты. Майя же смотрела не на текст. На нижнем крае полосы, возле полоски рекламы, в одном варианте был тонкий серый штрих. На другом его не было.

— Что такое? — спросил напарник.

— Пока не знаю. Но кто-то хотел, чтобы эти газеты выглядели одинаковыми. И поторопился.

За окном киоска начинал накрапывать дождь. Машины шли по мокрой улице, люди спешили на работу, не подозревая, что в городе уже успели напечатать две версии одного утра.

Майя сложила экземпляры в отдельные пакеты и протянула Надежде визитную карточку.

— Если тот мужчина вернётся, не пытайтесь его задержать. Просто позвоните.

— А он убийца?

— Если бы я знала, зачем он покупал именно эту газету, я бы ответила точнее.

Когда они вышли из киоска, напарник спросил:

— Думаешь, его убили за статью?

— Думаю, что нам очень стараются подсказать этот ответ, — сказала Майя. — Пока это не одно и то же.

Глава 2. Ночной цех

Типография «Грань» располагалась в бывшем хлебозаводе. Старые красные кирпичи скрывали современную пристройку, где стояла офсетная машина; за ней сохранился склад с металлическими стеллажами и деревянной лестницей. Утром двор был забит автомобилями сотрудников, криминалистов и тех, кто приехал, услышав новости.

Ланского нашли в комнате приёмки бумаги за складом. Он лежал возле невысокой металлической тележки, одной рукой касаясь ножки стола. Приехавший первым патруль предположил, что мужчина упал с маленькой площадки у двери, но врач сразу усомнился: травма головы не соответствовала положению тела, а на стене над столом обнаружились следы удара.

— Его ударили, — сказала эксперт Светлана Борисова, показывая Майе фотографию. — Однократно или несколькими движениями, сейчас не скажу. На полу вокруг тела кровь, но характер разбрызгивания указывает, что основной удар мог быть нанесён не там, где его нашли.

— Время?

— Пока широкий интервал: вторая половина ночи. Дам уточнение после исследования. Не делайте из этого минутной стрелки.

Майя оценила предупреждение. Из-за невозможной точности времени в плохих детективах преступники иногда спасались чудесным образом, а в настоящих делах людям ломали судьбы.

Комнату отделяла от производственного зала узкая дверь. В зале работала пожилая женщина в очках на цепочке. Она сидела на пластиковом стуле и держала ладони на коленях так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Нина Ракова, начальник смены, — представил её техник. — Она тело обнаружила.

Нина не заплакала, когда заговорила. Просто сказала:

— Я пришла в пять сорок. Ланской должен был уехать после проверки тиража, а автомобиль стоял. В комнату вошла, он на полу. Я думала, плохо стало. Потом увидела кровь.

— В какую смену вы сегодня работали?

— Вечерняя до полуночи. Ночью машина работала на автоматической подаче с дежурным оператором. Я ушла в двадцать три сорок.

— Кто видел Ланского ночью?

— Виктор, сторож, в начале четвёртого. И наш наладчик говорил, что он заходил к станкам. Лучше их самих спросите.

Руднева попросила показать места, где ночью хранили пробные оттиски. На столе возле машины лежали десятки листов с полями, цветными шкалами и метками резки. В углу заметили бумажную корзину с теми же полосами, что продавались утром.

— Тираж сколько? — спросил напарник Павел Светлов.

— Тысяча восемьсот, — ответила Нина. — Из них в розницу около тысячи, остальное учреждениям и подписчикам. Вчера запустили как обычно. Вторая форма — контроль, первую сдавали на проверку.

— А две разные газеты?

Нина подняла глаза.

— Не было двух газет. У нас один макет, один комплект печатных форм. Я отвечаю за качество. Хотите — смотрите журнал смены.

— Обязательно посмотрим, — сказала Майя.

В журнале были время запуска, замена рулона и отметка о сдаче тиража экспедитору. После полуночи записи делал наладчик Гриша, две последние строки были смазаны: кто-то провёл по ним влажной ладонью. Нина покраснела, когда Майя спросила об этом.

— Тут у нас ведро пролили. Чашка воды, не улика.

— Скорее всего. Мы заберём и журнал, и снимки с камер.

Сторож Виктор оказался сухощавым мужчиной, который недоверчиво относился и к камерам, и к полиции, и к собственным воспоминаниям.

— Видел Ланского в три тридцать семь, — сказал он. — Спросил, кому горячую воду отключили. У него рука была в краске, помню. Часы у проходной шли точно, я их по радио ставлю.

— С кем он был?

— Один. Потом кто-то во двор заехал. Не скажу кто. Я ушёл на обход дальних ворот.

— Когда?

— Минут через десять.

Майя прошла к столу, где лежала газета, которую Ланской, вероятно, проверял последней. Седьмая полоса сообщала о возвращении автобусной остановки. Никакого Агеева.

— А оригинал статьи про Корабельную здесь печатали? — спросила она Нину.

— Если печатали, то не при мне. И машина у нас ночью такого не делала.

— Почему уверены?

— Посмотрите на краску. — Нина подвела её к ролику под защитным кожухом. — Тёмно-синий мы снимали во вторник. Для нашей седьмой полосы он не нужен. На вашем экземпляре фотография имеет другой оттенок. Не узнаю его.

Павел удивлённо взглянул на Майю. Даже испуганная женщина видела в бумаге больше, чем они.

В комнате приёмки следователи нашли жёлтый конверт в незапертом ящике. Он был пуст. На лицевой стороне стояла надпись «Не верить подписи».

— Он что-то от нас спрятал, — сказал Павел.

— Или кто-то успел забрать, — ответила Майя.

Она подняла голову. Над дверью висел старый, давно неработающий круглый светильник. В его пыльной поверхности отражалось несколько квадратных метров помещения. Два шага до стола, поворот к выходу, место, где мог стоять человек во время ссоры.

Майя представила Ланского, разглядывающего разворот. Кто-то знакомый входит без стука. Спор, короткий удар. Никто не вскрикивает: станок в соседнем зале заглушает звуки. Пришедший забирает бумаги и уходит, оставляя тело на полу.

Версия получалась слишком простой. Простые версии нужно было проверять особенно тщательно.

На выходе Нина вдруг окликнула её:

— Майя Сергеевна. Если вы будете искать того, кто ненавидел Ланского, быстро не закончите.

— А вы его ненавидели?

— Я печатала его газету двадцать лет. Бывают люди, которых трудно любить и трудно не уважать. Он недавно сказал мне, что собирается исправить одну старую ошибку.

— Какую?

Нина отвела глаза.

— Не сказал. Только попросил, чтобы в этот раз я не давала никому смотреть пробный лист, пока сам его не проверит.

Она замолчала и добавила почти шёпотом:

— Вчера он так ничего и не принёс.

Глава 3. Седьмая полоса

В отделе Майя попросила Павла прочитать вслух начало спорной статьи.

До того как он начал, она открыла блокнот на чистой странице и провела посередине вертикальную черту. Слева написала «Что мы знаем», справа — «Что нам говорят». Павел заглянул через плечо.

— Это у тебя такой способ думать?

— Это способ не забыть, что люди ошибаются. Включая меня.

— А если что-то окажется и там и там?

— Тогда пойдёт в левую колонку. Если можно подтвердить независимо.

В левой колонке пока было немного: редактор умер от травмы головы; в продаже два варианта номера; один печатался не на обычной машине; редактор видел кого-то ночью, но сторож не мог его назвать. В правой колонке стояло больше: жертву убили за материал, чиновник боялся разоблачения, газета наконец рассказала правду, жена Ланского знала о тайне. Правые утверждения звучали громко. Левые помещались на половине страницы.

— Людям понравится правый столбик, — сказал Павел.

— Поэтому они и не следователи.

Он улыбнулся, но потом стал серьёзным.

— В школе у нас был учитель истории, он всегда говорил: если документ напечатан, значит, кто-то его проверил. Оказалось, не всегда.

— Учитель просто хотел, чтобы вы верили учебнику. Для школы это удобно. В деле об убийстве удобство опасно.

Майя заметила, что Павел с утра не ел. На его столе стоял пластиковый контейнер с яблоком, порезанным на четыре части. Он всё ещё был закрыт.

— Ешь, пока не забыл, — сказала она.

— Ты вот никогда не забываешь?

— Я забываю. Поэтому и пишу всё на бумаге.

В отделе постоянно звонили телефоны, кто-то просил перенести допрос, дежурный искал водителя для поездки за экспертом. В воображении газетчиков на месте Рудневой наверняка возник бы следователь с трагической тайной; Майя же была просто женщиной, которая не хотела ошибиться и для этого каждый день тратила силы на скучные проверки. Из такого характера редко получается сенсационная первая полоса. Зато иногда получается дело, не разваливающееся от первого вопроса защитника. У него был хороший голос, но журналистский пафос давался ему плохо.

— «Двенадцать лет назад пожар на Корабельной улице уничтожил последний жилой дом на участке, который городские власти уже обещали частному инвестору. Подписанный Антоном Агеевым документ позволил чиновникам забыть о жителях...»

— Стоп, — сказала Майя. — Документ позволил забыть? Какой документ? Где номер постановления?

— Дальше есть снимок скана, но текст крошечный.

— Это фотография с презентации. Нет ни исходящего номера, ни полной страницы. Что ещё?

Павел продолжил. Статья рассказывала о гибели двух женщин, быстро проведённом расселении, строительстве торгового комплекса. В конце стояла подпись Александра Ланского и крупная фраза: «Не все свидетели умерли».

— Сильный текст, — признал Павел.

— Для того и сделан, — сказала Майя. — Но публикация, которую автор строит на изображении без происхождения, не расследование, а приглашение к скандалу. Найди все старые материалы по пожару. И отдельно — кто сейчас выигрывает от обвинений против Агеева.

В дверь заглянул сотрудник экспертизы Тимофей Юдин. Ему было тридцать два, он постоянно носил с собой маленький блокнот, даже когда все остальные фотографировали телефоном.

— Бумагу сравнили предварительно, — сказал он. — Формат совпадает, но два образца не одной партии. У варианта с Агеевым другой показатель белизны и фактура. И печать по краям ведёт себя иначе. Вероятно, разные машины.

— Не разных дней на одной машине?

— Такой вариант тоже проверяем. Но типографская форма у «Грани» не похожа на использованную для спорной полосы.

— Откуда взяли обе?

— Из киоска. Чистые экземпляры. Ещё три покупателя уже принесли такие же. У одного из них этот номер лежал вместе с обычной газетой в почтовом ящике.

— Значит, подделки попали в доставку.

— Похоже. Но их немного. Если подменяли на последнем этапе, искать надо человека, который имел доступ к пачкам.

После ухода Юдина Майя раскрыла архивную папку по пожару. Старые материалы оказались в неожиданно хорошем порядке: схемы эвакуации, фотографии, вырезки, постановления. Примерно через час она поняла, почему статья так сильно задела город. Двенадцать лет назад Антон Агеев был заместителем мэра по хозяйству, человеком с неприятной репутацией: жесткий, резкий, умеющий обрывать собеседников. Когда появились обвинения в связи с девелопером, ни один из соседей погибших не захотел его защищать. Он ушёл с должности, проиграл суд о защите репутации, потом почти исчез из публичного поля.

Однако суд не установил его причастности к пожару. Он признал, что журналист имел основания ставить вопросы. Для общественного мнения разница исчезла.

— Вот фамилия, — сказал Павел, ткнув пальцем в старую вырезку. — Вадим Ершов. Тогда пресс-секретарь застройщика, а сейчас рекламный директор «Берега». Он был рядом с Ланским все эти годы.

Майя прочитала старое интервью. Ершов рассуждал о «неизбежном обновлении города», называл пожар «тяжёлым испытанием, которое открыло возможность нового начала». Потом он занялся рекламой самой газеты, критиковавшей застройщика.

— Удивительная гибкость, — заметила она.

— Или хорошая зарплата.

Телефон Майи зазвонил. Звонил дежурный:

— К вам пришла девушка. Говорит, её мать погибла на Корабельной. Требует посмотреть газету и поговорить о редакторе.

— Имя?

— Татьяна Белова.

Майя отложила папку. Татьяна Белова фигурировала в старых заметках как пятнадцатилетняя школьница, вынесшая из горящего дома кота и документы своей матери. На фотографии она стояла у обугленного подъезда, завёрнутая в одеяло. Под снимком было напечатано: «Девочка, которой некуда возвращаться».

Через двенадцать лет газетный снимок всё ещё мог вызвать жалость. Но девушка, вошедшая в кабинет, пришла не за ней.

— Я знаю, кто вам нужен, — сказала Татьяна вместо приветствия. — И это не тот, кто написан в газете.

Глава 4. Письмо без конверта

Татьяна была невысокой, в дешёвом красном плаще. На запястье висел матерчатый мешок, из которого торчал угол картонной папки. Она остановилась посреди кабинета и не села, пока Майя не повторила предложение.

— Вы сказали, что знаете убийцу, — начала следователь.

— Я сказала, что знаю, кто вам нужен. Это разные вещи.

— Хорошо. Кто?

Татьяна открыла папку. Вынула пожелтевший контактный лист с маленькими фотографиями, напечатанными рядами.

— Это снял Семён Исаев. Он работал фотографом у Ланского. Пожар на Корабельной. Мой дом. Мою мать там нашли на четвёртом этаже, хотя она жила на первом: она пошла искать соседку.

Говорила Татьяна ровно, будто повторяла чужую историю. Только последнее слово произнесла чуть тише.

— Ланской напечатал снимок, на котором пожарный выход оказался заперт. Подпись обвинила Агеева в том, что он сэкономил на безопасности. На этом снимке люди сходили с ума от злости. Мой дядя взял его на митинг и кричал, что сам повесит чиновника. Я тоже кричала.

— А что вы выяснили?

Татьяна указала на один из маленьких кадров. На стене виднелась синяя табличка «Торговая галерея. Вход со двора».

— Галерею открыли после сноса. Этой таблички не могло быть во время пожара. Кто-то поставил её позже, чтобы сделать снимок убедительнее. Исаев тогда снимал здание несколько месяцев подряд. На контактных листах видно, что он проявлял плёнки разными партиями.

Майя взяла лупу. На кадре действительно было обозначение, не похожее на пожарную табличку.

— Вы показывали это редактору?

— Позавчера. Он попросил оставить негативы у него. Я не оставила. Отдала копию и сказала, что, если он снова напечатает ложь, я пойду в другой город. Он сказал: «На этот раз всё будет иначе».

— И вы ему поверили?

— Нет.

Татьяна усмехнулась, и на мгновение в её лице появилось что-то подростковое.

— Моя ошибка была в том, что я вообще решила с ним поговорить. Двенадцать лет назад он сделал из нашей беды продающуюся историю. Сейчас опять сделал. Только теперь он мёртв, и любой вопрос к нему прозвучит как кощунство.

Майя отложила контактный лист.

— Позвольте спросить прямо. Вы были в типографии сегодня ночью?

— Нет. Я была дома, со своей дочерью. Она болела, всю ночь кашляла. Соседка заходила в два, потом в четыре привезли лекарство.

— Понадобятся подтверждения.

— Понимаю. Проверяйте. Мне не нужен безнаказанный убийца, даже если я ненавидела убитого.

Майя попросила рассказать о разговоре с Ланским подробно. Татьяна вспомнила почти дословно: редактор сидел за столом с горой вырезок, на правой руке у него была полоска краски. Когда она показала кадр с табличкой, он долго молчал, потом признался, что фотография не была случайной ошибкой редакции. Кто-то настоял на её публикации. Но имени не назвал.

— Сказал, что хочет сам всё исправить, — продолжила она. — Чтобы я не превращала это в месть.

— А вы хотели?

— Я хотела, чтобы кто-нибудь хотя бы раз назвал мою мать по имени. Её звали Ольга Белова. Ей было сорок два. Она преподавала музыку и боялась лифтов. В вашей папке она, скорее всего, записана как «погибшая номер два».

Майя не стала утешать. Слова «я понимаю» в такой ситуации звучали бы самодовольно. Она просто записала имя.

Когда Татьяна ушла, Павел задержался возле двери.

— У неё хороший мотив, — произнёс он.

— У неё хорошая причина ненавидеть старую газету. Это пока не мотив убить человека сегодня ночью.

— Ты всегда так разделяешь?

— Стараюсь. Иначе можно арестовать весь город, который когда-либо обижался на Ланского.

Майя внимательно рассмотрела лист, который Татьяна оставила как копию. На обороте одной полосы была сделана пометка карандашом: «В.Е. просил выбрать кадр с замком».

«В.Е.» — подумала она. Вадим Ершов. Может быть, совпадение. Может быть, начало другого разговора.

Она убрала лист в прозрачную папку и попросила Павла связаться с родственниками Исаева. До доказательства всё оставалось только примечанием на обороте старой фотографии.

Глава 5. Удобный виновник

Антон Агеев жил в двухкомнатной квартире над аптекой. Лифт часто ломался, подъезд пах краской и кошачьим кормом. Когда Майя позвонила, дверь открыл высокий седой мужчина с лицом, на котором недоверие давно стало привычным выражением.

— Опять Корабельная? — спросил он, увидев удостоверение.

— И убийство Александра Ланского.

— Ах, вот оно как. Наконец-то моя очередь.

Он пропустил их в тесную гостиную. На стенах висели фотографии гор: заснеженные вершины, рюкзаки, люди у костра. Агеев был на каждом снимке, но ни на одном не улыбался.

— У вас был конфликт с Ланским? — спросила Майя.

— Двадцать лет. Правда, он делал вид, что познакомился со мной только после пожара.

— Последний раз когда виделись?

— На прошлой неделе. Он позвонил, попросил старые документы. Я отказал. Не потому, что скрывал, а потому, что у него уже были документы, и он однажды выбрал из них то, что ему понравилось.

— А вчера вечером?

— Дома. С женой. Смотрели старый фильм. Можно проверить телевизионную программу, если хотите.

— Проверим не только программу, — предупредила Майя.

Агеев кивнул. Никакой обиды. Такое спокойствие у людей бывает после долгих лет, проведённых перед чужими обвинениями.

Он достал из ящика потрёпанную папку.

— Вот проект распоряжения от апреля двенадцатого года. Дом на Корабельной действительно считался аварийным. Я предложил расселить жильцов до начала ремонта. Но распоряжение не вступило в силу: комиссия не утвердила финансирование. Потом был пожар. Газета напечатала заголовок: «Агеев знал, что дом не выдержит». Это верно. Я знал, что дом опасен. Но это не равно «Агеев приказал его сжечь».

— Почему не добились немедленного расселения?

Он долго смотрел на неё.

— Потому что тогда я считал, что со мной согласны люди, которые подпишут деньги. Я мог поднять шум, мог остановить согласование иных расходов, мог уйти с работы. Вместо этого продолжал заседания. За эту ошибку мне нечем оправдаться.

Он сказал это без красивой паузы, как говорят о проступке, который давно перестали обманывать словами.

Павел спросил о застройщике «РегионБерег». Агеев назвал бывшего руководителя компании Романа Лыткина. Тот умер три года назад; его наследники продали участок торговой сети. Вадим Ершов тогда отвечал за связи компании с прессой.

— Он же теперь у Ланского работает? — спросила Майя.

— Работает. Я удивился, когда узнал. Ланской любил говорить, что у правды нет спонсоров, но рекламную страницу кто-то должен оплачивать.

В коридоре послышались шаги. Жена Агеева поставила на стол три чашки чая. На её лице не было ни радушия, ни страха, только усталость от истории, которая снова входила в дом без разрешения.

— Знаете, когда он ушёл с должности, наш сын как раз поступал в институт, — сказала она после паузы. — Ему было семнадцать, и в интернете под каждым материалом про пожар появлялась наша фамилия. Он однажды пришёл домой с разбитой губой. Сказал, что упал. Потом я узнала, что в автобусе кто-то стал кричать: «Сын поджигателя». Не доказал ничего, но кричать умел отлично.

Агеев резко поднял голову.

— Наташа, не надо.

— Надо, Антон. Ты всё ещё думаешь, что молчание делает нас достойнее.

Она села возле окна и некоторое время разглядывала собственные руки.

— Мне страшно было даже не то, что люди ненавидели нас. Мне было страшно, что они делали это с радостью. Газета давала им простую историю: есть плохой человек, он виноват во всём. Если такой человек наказан, значит, остальные молодцы и могут ничего не менять.

Майя тихо спросила:

— А вы сами считали мужа невиновным?

Наталья не ответила сразу.

— Я считала, что он не мог приказать жечь дом. Но я видела его ночами за кухонным столом, когда он читал жалобы жильцов и откладывал их до следующего совещания. Я говорила: «Ты можешь хоть один раз не следовать порядку?» Он отвечал: «Если нарушу порядок, меня завтра снимут и никому не станет лучше». Может, он был прав. А может, просто боялся потерять должность. Это не одно и то же, что поджог, но это тоже не повод гордиться собой.

Агеев поднялся из кресла и подошёл к книжному шкафу, будто искал несуществующую книгу. Потом обернулся к Майе.

— Наташа права. Если вас интересует только моя невиновность в убийстве Ланского, у меня есть алиби. Если интересует, мог ли я сделать больше для жильцов Корабельной, — мог. И этим вы меня напугать не сможете. Я уже отвечаю на этот вопрос каждое утро.

Майя подумала, что убийца редактора очень точно угадал, какое обвинение общество охотно проглотит. Ведь ему не нужно было придумать Агеева злодеем с нуля. Достаточно было взять человека, который когда-то повёл себя трусливо, и сделать его виновным ещё и в том, чего он не совершал. — Муж вчера спал, — сказала она. — Я знаю, зачем вы приехали. Но если хотите добраться до тех, кто погубил Ланского, посмотрите, кому стало выгодно, что он собирался извиняться.

— Извиняться перед кем? — спросила Майя.

— Перед Антоном. Он позвонил в понедельник и сказал, что готов опубликовать опровержение. Представляете? Двенадцать лет спустя. Будто можно вернуть двенадцать лет человеку, просто напечатав абзац.

Агеев опустил глаза.

На выходе Майя задержалась у двери.

— Антон Викторович, скажите ещё одно. В сегодняшнем номере Ланской не извиняется. Он снова обвиняет вас. Почему?

— Я не знаю. И это меня пугает больше всего, — сказал Агеев. — На прошлой неделе он впервые за двенадцать лет говорил со мной так, будто ему стало стыдно. Или он передумал, или это написал не он.

Когда дверь закрылась, Павел посмотрел на Майю:

— И что теперь? Нам всё-таки выгоднее подозревать Агеева.

— Слишком выгодно, — ответила она. — Подумай: человека убили, а город утром получает газету, где подробно указано, кого он якобы собирался разоблачить. Для настоящего убийцы это был бы очень щедрый подарок.

Она спустилась на улицу и впервые за день ощутила не растерянность, а направление. Два варианта газеты появились не из-за случайной ошибки печати. Кто-то изготовил целый тираж одной версии, чтобы подменить не страницу — причину убийства.

Глава 6. Белее снега

Лаборатория располагалась в старом административном здании, где на третьем этаже пахло растворителем и свежесваренным кофе. Тимофей Юдин встретил Майю у длинного стола. Под стеклом лежали два газетных разворота, рядом — лупа и несколько цветных полосок.

— У нас не самая увлекательная специальность, — предупредил он. — Здесь большую часть времени люди смотрят на то, на что нормальный человек вообще не стал бы смотреть.

— С удовольствием стану ненормальной на двадцать минут.

Юдин положил под лампу образец из типографии и один из спорных экземпляров. У простого листа было чуть шероховатое лицо, а на втором свет отражался мягче.

— Первый — из партии, которую купила «Грань». У нас есть образцы упаковки. Второй изготовлен из другой бумаги. Не только белее: наполнитель и поверхностная обработка иные. Это не случай, когда одну пачку подержали возле окна.

— Установить поставщика сможете?

— По бумаге — группу поставщиков. Это распространённый сорт. Но печать интереснее. На седьмой полосе вместо обычной сетки точек заметен рисунок цифровой машины. И по полям совсем другой способ совмещения.

— Значит, эти номера не печатали вместе?

— Вероятнее всего. Поддельный разворот сделан отдельно, а потом кто-то сложил из него газетный экземпляр. Имеется ещё особенность: там, где лист перегнули вручную, угол чуть скошен. Машина «Грани» даёт ровный сгиб.

Майя посмотрела на фотографию Агеева. Если кто-то готовил ложный номер заранее, он рассчитывал не на долгую жизнь подделки. Достаточно нескольких часов, пока газеты попадут в киоски и социальные сети. Потом уже можно объяснять разницу, но люди запомнят заголовок.

— Сколько таких экземпляров обнаружили?

— Семнадцать, — ответил Тимофей. — И все из утреннего маршрута водителя Никиты Макарова. Ни один подписчик, кому газету развозят вечером, не получил такого варианта.