Kitabı oxu: «Сёма, фома и колесо сансары»

"Колесо истории крутят дураки и мошенники.

Они правят миром. Они и есть мир."

Джордж Сэвил Галифакс

ПРОЛОГ

Лапкин проснулся в номере люкс отеля «Атриум Палас» города Екатеринбурга от того, что его язык превратился в комок засохшей глины и царапал небо и щеки сильнее металлической щетки. Тяжелые мысли с настойчивостью дятла пытались пробить дыру в черепе. Фрагменты пережитого постепенно складывались в единое целое, как кусочки тысячного паззла. Откуда-то издалека выплыли звуки сирен, крики, властные команды, ругань. На прикроватной тумбочке отчаянно замигал телефон. Лапкин застонал, как загнанный зверь. Голова гудела от выпитой вечером бутылки «Джека Дэниэлса», но не это было самым горьким ощущением. На его безупречную репутацию легло темное пятно, оно разъедало Лапкина с агрессивностью кислоты, а над безоблачной перспективой его карьерного роста нависла большая и мрачная тень.

А ведь вчерашний день не предвещал никакой беды. Программисты заверили, что нейросеть функционирует на расчетной мощности, все алгоритмы, заложенные в новое мобильное приложение, прошли полную синхронизацию с центральной базой данных и работают нормально.

Оставалось заключительное испытание, сущая формальность, сродни спуску нового корабля на воду, где для самоуспокоения проверяют очевидное: перевернется он, сползая со стапель, или нет. А затем традиционная бутылка шампанского о борт и... в добрый путь!

Лапкин поднял локти к потолку и накрыл голову ладонями.

Экономический форум «Евро-азиатское деловое содружество» шел по плану. Ораторы выдерживали регламент. Ответы на сбалансированные вопросы журналистов цементировали уверенность иностранных инвесторов в том, что они сделали правильный выбор. Фуршет и последующий концерт для делегатов форума тоже не предвещал ничего плохого. Убедительно спел казачий хор, мощно прозвучала киргизская певица Гюльнара Ой, зажигательно отработали силовые акробаты Полтос Вмажин и Кайрат Твердобетонов из Астаны, Эркин Скачегалопов продемонстрировал джигитовку, китайские циркачи, братья Чжоу из Нанкина, исполнили немыслимые кульбиты. На сцену вышел танцевальный коллектив «Калинка» из Горно-Алтайска. Пять юношей в красных яловых чеботах, шелковых шароварах и косоворотках, подпоясанных кушаками, закружили в вихре танца пять миловидных девушек в расписных сарафанах, алых сапожках и кокошниках, украшенных бисером. Шестая девушка, вынырнувшая на сцену, была без пары. Она вносила в общую хореографию некоторый диссонанс, который все сначала приняли за игру на контрастах. Пять синхронно танцующих пар символизировали гармонию и взаимопонимание основных азиатских партнеров, шестая девушка своими экспрессивными движениями намекала на то, что среди них есть еще кто-кто, стремящийся доминировать в этой геополитической камасутре. Всем хотелось считать, что этот камень был брошен в огород Поднебесной, но ни у кого не было в этом полной уверенности, и интрига сохранялась до самого окончания танца.

«Калинка» откланялась и пошла со сцены, извиваясь змейкой, похожей одновременно на Великий шелковый путь и газопровод «Сила Сибири». Шестая девушка осталась стоять по середине сцены напротив оркестровой ямы, из которой дирижер отчаянно указывал артистке палочкой немедленно уходить за кулисы. Неожиданно девушка взялась за отвороты своей блузки и рванула их в стороны. Перламутровые пуговицы полетели в сторону музыкантов, обнажив две упругие груди размером со среднюю дыню, на каждой из которых был нарисован жирным черным маркером большой вопросительный знак. Зал ахнул, члены оргкомитета начали нервно листать программу. По коридорам затопали работники службы безопасности.

Иностранные инвесторы заметно оживились. Через двадцать секунд интригующей тишины девушка неожиданно крикнула в неизвестно откуда появившийся микрофон:

— Ну как? Хороша Раша? — И еще раз отчаянно потрясла грудями. Никто не успел опомниться, как она повернулась спиной к залу, наклонилась вперед и коротким движением рук закинула на себя подол сарафана до самого затылка, оголив сверкающие белизной ягодицы с надписью: на правой — НИКО, а на левой — ГДА. Девица зычно крикнула в микрофон, зажатый между коленок:

— Хороша Раша, да не ваша!

В зале несмело захлопали. Диктор объявил номер «Казачья присядка». Из-за кулис на сцену выскочили танцоры и оттеснили девушку девушку вглубь сцены. Они взмывали вверх и тут же падали камнем в глубокий присед, затем, вопреки всем законам гравитации, снова подпрыгивали, выбрасывая вперед прямые ноги в начищенных сапогах. Минутой позже охрана уже ловила нарушительницу сценария снаружи здания, а она прыгала по крышам припаркованных машин и даже зависала на отвесных стенах стоящих рядом домов самым непостижимым образом.

Лапкин, ни жив ни мертв, лежал, уставившись в потолок и переваривая случившееся накануне. «Для того и существуют контрольные испытания, тесты в реальных условиях, обкатки, прогоны…», — уговаривал он себя, однако с каждым новым аргументом все больше чувствовал горечь и непоправимость.

Рядом зашуршала наволочка. Лапкин с трудом повернул тяжелую голову. Из-под натянутого по самые глаза одеяла на него испуганно сверкнула пара карих зрачков-бусинок.

— Анжела, ты что, окончательно чокнулась? — произнес он с безвольной злобой. — Форум антиглобалистов проходил на улице Ульянова, а Евразийское сотрудничество — на Ленина! Ты что, одного от другого не отличаешь, дура?

— Мне какой адрес прислали, я туда и пошла. Это вы со своими айтишниками разбирайтесь, — огрызнулась она из недр кровати. Недолго повозившись под одеялом, она высунула руку с телефоном: — Смотри!

Лапкин тупо уставился на экран и прочитал:

Адрес: ул. Ленина, 115.

Молодежный форум антиглобалистов.

Концепт: С миру по нитке – Ротшильдам рубаха.

Анжела перешла к активной защите:

— Я как почувствовала концепт, так его и выразила, а то, что у них приложение заглючило, это не моя проблема! Я вообще привыкла работать в Европе, а этих ваших областных интернет-троллей я бы давно разогнала.

Лапкин судорожно сгреб с тумбочки свой мигающий телефон, открыл приложение и прочитал:

Адрес: ул. Ульянова, 115.

Евразийское сотрудничество.

Концепт: Однополярный мир – кастрюля с одной ручкой.

Ниже пульсировало зловещее слово ERROR, написанное ядовито-желтыми буквами.

– Устал я от вашего тревожного контингента, ох как устал, — пробормотал Лапкин, с трудом шевеля языком, и обессилено откинулся на подушку.

— Это педики ваши тревожные, а мы креативные. Пиши тогда рапорт, чтобы перевели, – злобно огрызнулась из-под одеяла девушка и обиженно засопела.

Звонок на мобильный телефон был сродни контрольному выстрелу в голову, но Лапкин взял себя в руки, сел на кровати, решительно мотнул головой, как бык, отгоняющий мух в знойный день, со всей силой наморщил лоб и нажал кнопку «принять вызов».

— Лапкин слушает, — по-уставному доложил он.

— Это я слушаю, а ты докладываешь, — раздался в трубке голос, чересчур спокойная интонация которого не предвещала ничего хорошего. — Что происходит? Мне уже два раза за утро звонили сверху.

— Error, — начал оправдываться Лапкин, — приложение все еще в тестовом режиме, последние обкатки решили провести, так сказать, на периферии, может, оно и к лучшему, а то если сразу в Европу — только народ смешить....

Он не успел договорить как его перебил властный голос:

— Это Екатеринбург для тебя периферия?

Сказать тут было действительно нечего. Лапкин прикусил нижнюю губу, опустил голову на подушку, положил телефон рядом с ухом, закрыл глаза и внимательно слушал трубку все следующие десять минут.

Глава 1, из которой читатель узнает о необычном недуге Михаила Константиновича

Михаил Константинович был далеко не молод: взмахнул крыльями несколько раз. как петух на курочке, быстро остыл и теперь мерно похрапывал, откинув голову на кожаный валик-подголовник офисного диванчика. Секретарша Полина, доставшаяся ему недавно от предшественника вместе с этим кабинетом, смиренно приютилась рядом. Обе руки Михаила Константиновича лежали на ее теле, там, где их предательски настиг сон. Ладонь правой — застыла на ее груди, левая — упокоилась на животе, покрытом первыми ямочками целлюлита.

День был непростой, нервозный: сплошные звонки, встречи и заседания. Распределяли финансирование. Люди едва успевали обменяться друг с другом своими мнениями, как сверху поступала новая вводная «что-нибудь подрезать», и чехарда начиналась заново. А к вечеру все валились с ног от усталости и засыпали прямо тут же, в своих кабинетах, прислонившись каждый к своей Полине, Глаше, Ванечке или Арине Родионовне.

Михаил Константинович получил прозвище «московский комсомолец», или коротко — «МК», в далеком 1990-м, когда взял в издательстве одноименной газеты предоплату на поставку офсетной бумаги и отправил ее с пермской фабрики Гознака не в Москву, а своему однокласснику, живущему в Германии. Никакой нужды в этом не было, но так делали тогда все его знакомые, и он тоже поддался всеобщему азарту предпринимательства, охватившему страну. К счастью, все это было так давно, что никто, кроме немногих его сверстников, уже не помнил ни своих, ни чужих прозвищ, ни детских шалостей эпохи романтического капитализма.

МК нравился Полине своей отзывчивостью. Полина нравилась ему вниманием к деталям. У них был здоровый рабочий тандем. «Хороший секретарь делает пятьдесят процентов работы за шефа», — не уставал повторять он посетителям своего кабинета. «Да ладно вам, Михаил Константинович», — скромничала Полина, расставляя перед ними чашки с чаем и душистым медом. Сама она всегда считала, что если за основу расчетов взять их короткоформатный секс, который с ее стороны больше походил на подготовку документов к подписи, а с его — на саму подпись, то получилась бы золотая пропорция восемьдесят на двадцать.

МК посапывал. Полина делала вид, что тоже спит. Как внимательный секретарь она не могла не заметить, что с каждым годом все возрастающей международной напряженности сон руководителей становился все более и более тревожным. Где-то в мире бабочка взмахнула крыльями — и пришли в движение полюса, зашатались основы мироздания, нарушилось хрупкое равновесие, занервничали элиты, захлопали крылами ястребы войны, запсиховал народ. Не почувствовать это мог только ренегат, безразличный к судьбам мира.

Да только ли сон становился хуже?! С каждой неделей рос черный список слов, которые запускали странные реакции в организме ее руководителя. МК бросало то в пот, то в дрожь, то он начинал странно трястись всем телом, то приседать, то сжимать колени, то бежать со всех ног в ближайший санузел. Полина тут же исключала очередное слово из обихода и заносила его в специальный блокнот, который был теперь всегда при ней.

В то время как словарный запас Михаила Константиновича сокращался, этимологические горизонты Полины расширялись. В текстах выступлений и докладов шефа, которые ей приходилось для него редактировать, она меняла запретные лингвистические конструкции на нейтральные c помощью большого словаря синонимов русского языка. В документах, которые поступали ее руководителю на ознакомление, она заклеивала проблемные слова прямо в тексте тонкими зелеными стикерами, поверх них писала альтернативные подлежащие и сказуемые.

Несколько последних лет душа и тело МК находились в странном дисбалансе. На само тело, как на несущую конструкцию организма, он не жаловался. Основные функции не подводили: печень работала, половина зубов еще были своими, ноги носили, хотя иногда постукивало колено, на которое он неудачно упал во время охоты на Алтае. Пожалуй, еще желудок стал чуть хуже переносить молочные продукты с лактозой. С телом, как вместилищем души, все было, в принципе, не так уж и плохо. Но вот с самой душой происходили странные изменения, которые не давали ему покоя. Душа могла вдруг неожиданно заныть по необъяснимому поводу, a все чаще вообще без какой-либо видимой причины. МК с тревогой распознал в себе развивающиеся тоску и слезливость, но наотрез отказывался признавать их старческими. Это была не та всем знакомая сентиментальность, которая иногда накатывает, когда включаешь старые фильмы и вспоминаешь, как смотрел их в детстве, устроившись на коленях у отца или уткнувшись носом в бок своей маме. Происхождение этой слезливости проистекало из человеческих трагедий, главным героем которых теперь был сам МК, а неуемная тоска была следствием беспричинной жалости к самому себе. Время от времени она накатывала на него, как волна на песчаный берег, откатывалась и возвращалась снова, не позволяя песку окончательно высохнуть, а этой жалости — пройти.

На офшорном счету давно лежала сумма, позволяющая считать себя не бедным человеком. В Питере и Москве было несколько квартир, имелись загородный дом на Новорижском шоссе, пентхаус в жилом комплексе на Тенерифе, в собственности находились часть реки, бывшая птицеферма, а теперь и питомник перуанских альпак и страусов, два озера и лесные угодья где-то между Костромской и Вологодской областями, объединенными в охотничье хозяйство «Родные просторы», были еще в лизинге самолет «Цессна» и скромного размера яхта, стоявшая в порту приписки где-то в Черногории. Однако все это не приносило больше той радости, что раньше. Испарился былой азарт, пропал тот благоговейный трепет от цифр, которые мелькали на платежных документах. Если раньше от одной мысли, что на счету лежат большие деньги, сладко пощипывало где-то внутри около селезенки, появлялась приятная тяжесть в районе мочевого пузыря, то сейчас рецепторы былого счастья сместились чуть ниже. Они сгрудились вокруг сфинктера, словно дачники около заправки с дешевым бензином, и напоминали о себе неконтролируемым подергиванием, пробуждая воспоминание о том, с чего все начиналось.

Все эти годы, когда в памяти всплывала картинка, где МК в дорогом костюме и новых ботинках заходит в воду с выражением несказáнной радости на лице, он задавал себе один и тот же вопрос: а можно было тогда хотя бы так глупо не улыбаться? И когда МК отвечал на него: «Нет, нельзя», — его настроение тут же портилось. Он силился вычеркнуть эти нелицеприятные события из своей жизни, забыть их навсегда, стереть из памяти, но не получалось. Раз в неделю, по четвергам, перед сауной, не ходить в которую было равносильно политическому самоубийству, МК открывал банковскую онлайн-страничку своего счета на острове Мэн, чтобы полюбоваться цифрами перед встречей с коллегами. Однако с определенного времени на экране компьютера начал появляться образ олигарха с простым русским именем Дима, знакомство с которым стало судьбоносным. Возникал он перед глазами как дымка в воздухе, как мираж. Но долго никуда не уходил и все смотрел на МК с хитрым сталинским прищуром. МК начинало казаться, что этот Дима так и останется пожизненной заставкой его компьютера и, возможно, даже будет тем последним, что он увидит, прощаясь с этим светом.

Михаил Константинович прошел фазу быстрого сна и надолго застрял в следующем сюжете, где он, отчаянно потея, пробивался сквозь лондонские пробки, опаздывая на встречу. Водитель, сикх с длинной бородой и в синей чалме, который выглядел так, словно подрабатывал в свободное время на подтанцовках в мюзикле «Тысяча и одна ночь», не понимал, что может означать серия демонстративных тычков двумя пальцами в циферблат часов, размахивание руками перед его лицом и славянское шипение «плачу-два-счетчика». Он не горел желанием отвоевывать ни минуты, ни метры у таких же, как он, никуда не спешащих водителей и молча вел машину, притормаживая перед каждым пешеходным переходом, пропуская велосипедистов и останавливаясь на каждом светофоре за секунду до желтого света.

Когда бородатые охранники Димы, тщательно досмотрев МК, провели его внутрь огромного сада, его взору открылся большой пруд причудливой формы. Противоположный его край украшали кувшинки и камыши, между которыми по-хозяйски сновали утки и грациозно дрейфовали два лебедя. На неподвижной глади зеленоватой воды замерла небольшая весельная лодка в форме венецианской гондолы с надписью «Клязьминская лодочная станция» и инвентарным номером 37, выбитом на алюминиевой бляшке. На корме лодки, на высоком кресле под огромным белым зонтом сидел сам олигарх Дима, подставив солнцу лицо в солнцезащитных очках «Дипломат» от «Майбах». В их правом стекле ежеминутно отражались самолеты, взмывающие в голубое небо над аэропортом Хитроу, в левом — заходящие на посадку. Время от времени Дима бросал скучающий взгляд на безжизненный поплавок и поправлял длинную телескопическую удочку, которая была нацелена на невидимого карпа, затаившегося на дне, и опиралась на небольшую треногу. Сердце МК тревожно заныло при виде плачущих ив, ветви которых печально свисали до самой поверхности воды и были готовы разрыдаться вместе с ним в едином драматическом дуэте.

Увидев МК, Дима взглянул на часы, хищно улыбнулся и громко произнес в мегафон гнусавым голосом патрульного милиционера, регулирующего колонны демонстрантов на первомайской демонстрации: «Время вашей аудиенции сокращено!»

МК от неожиданности вздрогнул. Лебеди тревожно выпрямили шеи, утки нервно сорвались с места и поплыли к противоположному краю пруда. «Как сокращено? Ведь опоздал всего на немного — на каких-то пятнадцать минут!» Он растерянно озирался. Рушились все его планы и надежды, хотя по меркам нынешнего времени вопрос был совершенно плевый. Олигарх Дима, одним из первых осознавший новые товарно-рыночные реалии и хранивший свои активы в одном из частных английских банков, всего-то и должен был дать ему банковскую гарантию для открытия расчетного счета и регистрации офшорной компании на английском острове Мэн, куда Михаил Константинович собирался, как тогда говорили, немного «поскладывать» себе на черный день.

Отец МК, функционер какого-то московского райкома, на чью судьбу выпало распродавать профсоюзную собственность, часто говорил, как важно родиться в свое время и ни минутой раньше или позже. Вспоминая отцовскую мудрость, МК терял покой и досадовал по поводу того, что промахнулся со своим появлением на свет и завис где-то посередине. Те, кто был его помоложе и попроворнее, ушли далеко вперед: они свободно употребляли иностранные слова и хорошо ориентировались в интернете. Бывшие коллеги его отца, а ныне почетные пенсионеры, уступили дорогу молодым и остались сзади, тихо сползая в летаргический сон. МК хотел бы быть с молодыми, но, с учетом родительских связей и унаследованных активов, больше тяготел к старшим. Незаметно для себя потеряв разбег, стал винить во всем их когнитивную ограниченность, которая проявлялась в том, что они не знали, как поступить с очень большими деньгами. Их воображение не простиралось дальше семикомнатной квартиры в сталинской высотке, большой дачи в Переделкино, несметного количества хрусталя, антиквариата и нескольких килограммов ювелирных украшений для своих дам. Интеграция в мировую экономику предполагала совсем другие подходы, и МК был вынужден искать варианты сам, оставив папу на даче в Переделкино следить за яблонями, разгадывать судоку и выгуливать собаку под любимую песню «Главное, ребята, сердцем не стареть, песню, что задумали, до конца допеть…».

Олигарх сидел, подставив лицо послеполуденному солнцу, и, казалось, что вся энергия солнечной системы достается только ему одному.

— У вас осталось две минуты, чтобы передать ваш проект на рассмотрение, — раздался металлический голос из мегафона.

«Обратной дороги нет», — сказал себе МК и сделал первый шаг. Вода тут же заполнила ботинки и захлюпала между носками и ортопедическими стельками. Лебеди с интересом вывернули свои шеи. Лодка стала ближе на целый метр. «Нужно двигаться», — приказал себе МК и сделал еще один шаг. Снова хлюпнули ботинки. Липкая ткань бесцеремонно обволокла его голени, тревожная прохлада поползла по ногам, поднимаясь все выше и выше по быстро намокающей ткани брюк, по бедрам, стремясь завладеть нижним бельем и рубашкой, заправленной в штаны. До острова Мэн было еще как минимум десять-пятнадцать шагов. Мозг MK искал новые аргументы в пользу необходимости идти вперед, а тело инстинктивно сопротивлялось: кожа щетинилась частоколом защитных пупырышек, мошонка приготовилась самоустраниться, исчезнув внутри живота. «Вперед!» — скомандовал себе МК и сделал еще один шаг на встречу своему будущему. Сфинктер принял команду, как сторожевой пес: решительно сжался и закрыл путь наружу любым сомнениям.

— Не забываем утвержденный нарратив, — прозвучал мегафон.

Михаил Константинович вспомнил нескончаемые причуды своего покровителя и поспешно произнес то, что требовалось:

— Ну как сегодня, товарищ, клюет?

Ровно в то мгновение, когда прохладные воды пруда коснулись напряженного сфинктера Михаила Константиновича волнующим поцелуем, прозвучал стальной голос:

— На Темзе всегда клюет.

МК ненавидел себя в этом сюжете, который стал регулярно повторяться в его снах сразу после триумфального завершения зимней Олимпиады в Сочи. Если бы двадцать лет назад он знал, как работает система, если бы в детстве учил английский, а не прогуливал уроки, если бы сам тогда смог объясниться с зарубежными банкирами и открыть этот чертовый счет, то жизнь его сложилась бы совсем иначе!

МК неистово дернулся сначала ягодицами, потом коленями. Полина насторожилась и приоткрыла глаза, стараясь предугадать желания шефа. Он начал двигать рукой, лежащей у нее на боку, словно разгребал холодную воду, готовясь глубже зайти в нее. После непродолжительной борьбы с самим собой он крепко сжал папку с документами, поднял ее над головой и решительно сделал еще один шаг вперед.

Полина взвизгнула от неожиданности, широко распахнула глаза, подбросив вверх тяжелые накладные ресницы.

— Ой! Чего это вы? – закричала она, разжимая его пальцы и освобождая свою грудь из капкана его руки. – Синяк ведь останется!

— Ну прости! – примирительно произнес МК в полудреме и уже почти шепотом пробормотал, проваливаясь в глубокий сон: – Да, ладно… чего ты, …в самом деле, …не убудет же!

«Так ведь и не прибудет», — подумала Полина, с опаской поглядывая на его большую, как у деревенского кузнеца, руку, держащую ее грудь. Михаил Константинович засыпал на мгновение и тут же просыпался от страха, что потерял свой шанс на спасение. Он тут же вцеплялся в него с неистовой силой. Пальцы его рук постоянно дергались, как у плохого пианиста, мучительно подбирающего правильный аккорд. Его ягодицы время от времени пульсировали, они то сжимались, то расслаблялись, словно он пытался поддернуть вверх спадающие с пояса намокшие брюки.

Когда МК вновь заснул, Полина переложила его ладони на полукруглый валик дивана и неслышно выскользнула из его объятий. «Хватит, — сказала она себе, — в конце концов, рабочий день не резиновый». Она подошла к столу и написала на листке бумаги напоминалку для шефа:

Я в отпуске десять дней. Ваш новый персональный помощник Артур приступает завтра. Тетрадь у него. Инструктаж проведен. Понедельник — ужин. Ресторан «Арагви». 18:00.

В конце записки она поставила заглавную букву «П» с игривым наклоном вправо и сделала три легких завитка — два внизу на обеих вертикальных линиях и третий вверху в правом конце горизонтального росчерка. Ниже своего инициала Полина всегда ставила крестики, значение которых МК никак не мог полностью понять, так же, как и их количество, разное в разные дни: когда один, когда два, а когда и целых три в ряд, как сейчас. Она неслышно вышла из кабинета и, придержав дверь, осторожно закрыла ее, стараясь не щелкнуть замком.