Kitabı oxu: «Беглец»

© Андрей Никонов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Все персонажи и их имена, географические названия, детали быта, мест, технических устройств и методов работы правоохранительных органов в произведении вымышлены, любые совпадения, в том числе с реальными людьми, местами и событиями, случайны. Мнения, суждения и политические взгляды автора и героев книги никак не связаны.

Моей маме посвящается.

Пролог

29 декабря 1921 года, Карелия

Свет с трудом пробивался сквозь запыленное окошко под самым потолком, снаружи на стекле отпечаталась чья-то ладонь, стены из массивных бревен были плохо проконопачены, и на стыках проступал иней, утрамбованный земляной пол пах сыростью. Прямо на нем, прислонясь к стене и кутаясь в шинели с эмблемой 27-го финского егерского батальона, сидели двое мужчин. Один – с прилизанными черными волосами, лет тридцати пяти, второй – с густой русой шевелюрой, выглядел совсем еще ребенком.

– Что-то давно майора нет, – сказал юноша по-шведски, – я беспокоюсь, Хейки.

– А то ты не знаешь своего брата, Лаури, он всегда держит язык за зубами, – тот, что постарше, говорил по-фински. – Что ему эти русские варвары сделают? Разве что напугать попробуют, но майор – тертый калач, он обведет их вокруг пальца.

Он потер затылок, ощупал шишку.

– Только вот повязали нас совсем не по-варварски, мы даже моргнуть не успели. Я лишь тут очнулся. А ты?

– Я сознания не терял, – Лаури сплюнул, стараясь выглядеть невозмутимым, он говорил быстро и нервно, слова вылетали одно за другим, – меня сразу спеленали, я даже дорогу запомнил и человека, который всеми командовал, здоровый такой, высокий, а возрастом чуть старше меня. Может быть, это сам Хийси, останется его схватить и получить награду. Интересно, нас покормят? С утра крошки во рту не было.

Парнишка откинул голову, слегка стукнувшись затылком о стену, и тихо запел по-фински:

 
Наш резок удар, наш гнев словно гром.
Не знаем мы пощады ни в чем,
Мы сердце вложили в удар меча,
В душе безжалостнее палача.
 

Тот, что постарше, рассмеялся и подхватил:

 
Хяме, Карьяла, Двины берег родной,
Родины хватит на всех одной,
Солнце свободы всходит над ней,
В бой провожая под марш егерей¹.
 

– Когда ты писал эти строки, что думал? – спросил Лаури.

Хейки потер нос, чихнул.

– Это было в семнадцатом, кажется, мы тогда вместе с немцами против русских воевали где-то в Польше, я услышал музыку, и слова сами пришли на ум. Хоть и вдали от родины, но сердцем я все равно чувствовал, что сражаюсь за родную Финляндию. За нашу независимость. И говорю тебе, война эта еще долго не кончится, надо нам будет пролить много варварской крови, чтобы они в ней захлебнулись. Закурить есть?

– Нет, – младший демонстративно похлопал по карманам, – все забрали. Может, со Свеном передадут.

Он деланно рассмеялся и продолжал улыбаться, когда дверь отворилась, но веселое настроение моментально исчезло – в центр камеры швырнули тело в такой же, как у него, шинели. Майор Свен Векстрем выглядел страшно, левая половина лица у него распухла, налившись красным и постепенно синея, правое ухо надорвали и, видимо, мяли в кулаке. Левая рука у майора крепилась к телу под неправильным углом. Лаури кинулся к нему, расстегнул шинель – под ней не было рубахи, только голое тело с подпалинами и обширными кровоподтеками. Молодой человек дернулся было к двери, постучать, потребовать воды и врача, но майор его удержал правой рукой, почти здоровой.

– Отставить, рядовой Векстрем, – еле слышно просипел он, – даже не думай подходить к этой чертовой двери.

– Что они хотели? – Хейки подполз к командиру на четвереньках.

– Он, группенфюрер Нурмио, он хотел, их главарь, проклятый Хийси. Невесту ищет, – Векстрем закашлялся кровью.

– Какую невесту?

– В Выборге, – майор говорил все тише, Хейки пришлось наклониться ухом к самому рту, – в восемнадцатом, мы тогда славно погуляли, помнишь этих русских, которых мы резали? И красных, и белых, всех подряд, так он ищет какую-то девку, которая там была. Показывал мне карточку, но я ее не помню, точно не помню. Их там столько было, разве всех…

Он тяжело и хрипло отдышался.

– Отдохни, командир, мы отсюда выберемся.

Лаури бережно взял брата за руку, прижал ее ко лбу.

– Я уже не выберусь, – криво усмехнулся Векстрем, передних зубов у него не было, на губах пузырилась кровь, – мне конец, Хейки. Помнишь полковника Коорта, который три недели назад пропал? Он здесь был, его тоже пытал Хийси, а потом разорвал горло. Руками, Хейки, голыми руками. Если выживешь, расскажи все. С кем мы воюем. Со зверьми, не с людьми.

– Да.

– А ты запомни, Лаури, на всю жизнь запомни. Ты обязан выжить.

Дверь снова отворилась, на пороге возник человек в рубахе, перепачканной красно-бурыми пятнами, коренастый, мощный, среднего роста.

– Ну что, – устало произнес он, – намучились мы с вашим майором. А все потому, что молчать пытался, только наш командир не любит это. Не жилец он теперь. Как великий русский поэт Бальмонт писать изволил, «вот, лицо покрылось пятнами, восковою пеленой, и дыханьями развратными гниль витает надо…», в общем, над майором вашим витает, поелику сдохнет он скоро.

Человек зажег спичку, чтобы прикурить папиросу. Лаури завизжал, бросился на него, но отлетел к стенке от мощного удара и затих.

– Не балуй, – строго сказал коренастый, закурив, – и до тебя очередь дойдет, только попозже.

Хейки напряженно вглядывался в его лицо и, когда коренастый положил руку на ручку двери, произнес по-русски:

– Простите, это ведь вы, господин Брун?

Коренастый резко обернулся, не торопясь подошел к Нурмио, схватил за шиворот, приподнял, поднеся поближе к окошку, выпустил струю дыма в лицо.

– Рожа знакомая.

– Это я, Хейки, сын Анны-Алины, вашей кормилицы.

– А, это ты. Пасторский сынок, – тот, кого назвали Бруном, отпустил шинель Хейки, подтолкнул того к стене, заставил сесть на пол и сам уселся рядом, – как же, помню, давненько не виделись. Встряли вы, братцы, так, что и не вылезти. Ты как сюда попал, вроде в университет собирался поступать?

– Какой уж тут университет, если война, – Хейки невесело усмехнулся, – что с нами будет, Генрих Теодорович?

– Забудь имя это, зови меня Прохор, уяснил?

– Так конечно, Прохор. Да, уяснил.

– Прохор Фомич.

– Да, да, – Хейки всем своим видом выражал согласие.

– Плохо с вами будет, уж очень зол командир наш. У него, понимаешь, невесту убили в восемнадцатом, аккурат, когда вы в Выборге шалили, вот он и ищет того, кто это сделал. Только не сознался пока никто.

– Так за что его так, – финн кивнул на майора, – раз это не он?

– Других делишек полно оказалось, таких, что только сразу к стенке, да еще вел себя дерзко, а командир у нас на расправу скорый, себя не щадит, а врагов тем более. Ладно здесь пошалили, может, и сошло бы с рук, а как про Выборг слышит, сам не свой становится. Эй, может, ты ее помнишь?

Прохор достал фотографию, зажег спичку. Хейки внимательно рассмотрел юное женское лицо, покачал головой.

– Нет, не помню такую. Что лишнего сделали, тут ничего не скажу, но вот ее точно не трогал и не видел даже.

– Поклянись, – потребовал Прохор.

– Богом клянусь, – твердо сказал финн, – пусть меня проклянет, если лгу.

– Ладно, – коренастый смотрел на него пристально, – а дружок твой?

– Лаури?.. Нет, ему тогда лет четырнадцать было, да и сейчас ребенок совсем, гимназист. Стихи пишет, он за братом сюда шел, да. Господин Брун… Прохор Фомич, пожалуйста, молвите слово, вы же помнить, я так был, когда вы Корделина и Петерссена стрелять, сказал полицаям, что это красный матрос сделал. И никому никогда. И про расписки долговые ни словечка папа вашего Теодора Теодоровича, которые вы у них отобрали. Вы же меня с детства знаете, я не лжец. Очень не хочется умереть. Прошу.

– Эх, Хейки, сукин ты сын, – Прохор вздохнул, – по-хорошему, придушить бы тебя здесь, да долг, как говорится, он платежом красен, и мать твоя все же молоком своим меня вскормила, хорошая была женщина, богобоязненная. Ладно, вытащу я вас, только смотрите, не проболтайтесь.

– Всех троих?

– Нет, майор ваш уже покойник, наш взводный над ним почти час трудился, после такого еще никто не выживал. Он, Сергей-то Олегович, хоть и молод еще, но силушкой не обижен, таких, как вы с одного удара перешибет. Так что от смерти тебя спасаю, Хейки, ты это запомни хорошенько, и теперь ты мне будешь должен, а не я тебе. Да и пацана жалко, сдуру небось на войну поперся, она, война, не для детишек. Тут ума точно не наберешься. Сговорились?

– Конечно, да, – закивал финн.

– Сидите здесь и ждите моего сигнала, я дверь не запру, только ты даже не думай бежать раньше времени, поймают тебя и на куски порвут. А как в окошко стукну, выбегайте и сразу направо, в заросли, ветер туда сейчас дует, через дым побежите.

Коренастый поднялся, похлопал Хейки по плечу и вышел. Финн на четвереньках подполз к Лаури, парнишка дышал и даже глаза пытался открыть, а вот майор Векстрем был мертв.

Через час в окошко стукнули, Хейки и Лаури бросились к двери, распахнули ее – сарай был полон едкого дыма. Кашляя, закрывая рты и носы рукавами, егеря кое-как нашли выход, выскочили в снег и что есть мочи бросились к зарослям березы.

Хутор, где ненадолго обосновался отряд разведчиков 129-й стрелковой бригады Карельского фронта, был небольшим – всего на два дома и десяток хозяйских построек. Хозяева убежали, стоило появиться русским, их никто не задерживал, даже скотину позволили увести. Половину. Травин под допросную облюбовал бывшую конюшню, там и соломы было вдоволь, она кое-как впитывала кровь, и холодно было достаточно. В тепле пленные быстро теряли сознание от боли, а вот на морозе держались, и если уж выбалтывали секреты, то ничего не скрывая – к этому времени живого места на них почти не оставалось.

До сих пор ни один из них не сознался в убийстве княжны Ляны Мезецкой, с одной стороны, это давало надежду – вдруг девушка жива, каким-то чудом выбралась из города, а с другой – заставляло искать правду снова и снова. Сегодняшний майор Векстрем был по счету из пятого десятка пленных и из второго десятка оккупантов, бесчинствовавших в Выборге, точное число Травин не помнил, потерял счет на первой дюжине. Майор поначалу держался нагло, дерзил и даже смеялся в лицо, но через полчаса заскулил, чуть ли не зарыдал и выложил все. Все, кроме того, что действительно интересовало Сергея.

– Сволочи, – Травин стукнул кулаком по столу, выглянул в окно.

Среди тех, кто ему попадался, невиновных почти не было. Эти финны словно с цепи сорвались, такие дела творили не только над красноармейцами – над всеми русскими, кто им попадался, что и в самых ужасных книгах не прочесть. Кожу сдирали с тела, глаза выкалывали, ногти выдирали, травили собаками, топтали лошадьми. Поначалу Сергей просто их бил – опыта у него в этом отношении было немного, зато силы хватало, но со временем, наслушавшись того, что они сами творили с пленными, начал поступать так же. Кровь за кровь, зуб за зуб. Зубы у пленников заканчивались быстро, кровь текла ручьями. Повстанцы долго не выдерживали, выкладывали все, что знали – где стоят батальоны и роты, какие пароли и отзывы, что в планах у командиров. Все это Травин отсылал командованию фронта и лично товарищу Гюллингу, за это его ценили и почти не контролировали.

Помимо пользы от добытых сведений, группа Сергея нагоняла такого страха, что это врага деморализовало. Он отобрал полтора десятка таких же безбашенных, беспощадных и готовых на все, почти каждый потерял кого-то из близких и шел мстить. С этими людьми он совершал вылазки на вражескую территорию, порой углубляясь на полсотни километров. Финны прозвали Травина «Хийси», злобный леший, чье появление означало смерть, за его голову назначили награду – двадцать тысяч шведских крон. На взвод охотились, но пока что красноармейцам удавалось ускользать от противника.

Стрелка часов перевалила через полдень, половина бойцов отсыпалась после ночной вылазки, остальные прохаживались между строениями. В дверь постучали, внутрь заглянул Карасев, один из часовых, пожилой крестьянин из местных.

– Горит, – спокойно сказал он. – Пожар, товарищ комвзвода, потушить не могем, уж очень сильно занялось. Знатно полыхнуло, етить.

Сергей как был, в рубахе и валенках, выскочил на улицу. Сарай, в котором держали свежих пленных, пылал. Пламя полностью охватило ближний к входу угол, пробираясь дальше по сухим бревнам, которые вспыхивали, словно спички, с крыши летели комья тлеющей соломы. Часовые не растерялись, трое остались на своих местах, следя за окрестностями – дым наверняка мог привлечь внимание, а остальные бегали с ведрами к колодцу и обратно. Травин кинулся к постройке, но его перехватил Прохор Мухин.

– Стой, – прорычал он, – куда? Сгоришь!

– Там пленные, они могут что-то знать.

– Черт с ними, сгинут, туда им и дорога, еще наловим. Глаза разуй, огонь везде, живых внутри нет.

Травин молча оттолкнул мужчину и почти уже скрылся в задымленном проходе, Прохор успел ухватить его за валенок. Сергей поскользнулся, упал, пихнул Мухина ногой, и тут балка рухнула ему на затылок.

Глава 1

19/03/29, вт.

Девятнадцатого марта 1929 года, во вторник, Сергей проснулся в восемь утра. Он пытался зацепить сознанием улизнувший сон, по ощущениям, очень важный, но, как всегда, так ничего и не вспомнил. Окинул взглядом комнату – из вещей остался только небольшой мешок, набитый необходимыми вещами, и кожаный чемодан. Все остальное ждало его в Ленинграде, в новой квартире рядом с новой работой. Травин подумал, что будет скучать по этому дому и по городу, в котором пробыл больше года.

Позавтракав наскоро, молодой человек вышел на улицу – до начала рабочего дня оставалось совсем немного. Морозы, стоявшие всю первую половину первого весеннего месяца, отступили, и солнце уверенно превращало снег в лужи и вязкую грязь. Людской поток растекался по многочисленным конторам и учреждениям, переполненный трамвай прогрохотал по Советской улице, работники коммунхоза снимали со стен и крыш плакаты, знамена и транспаранты – за день до этого Псков отметил День Парижской коммуны. Возле крепостной стены к Травину прицепилась молодая цыганка, она трясла цветастыми юбками и размахивала руками. На шее у нее болталась одинокая монета на веревочке.

– Вижу, перемены тебя ждут, – она заступила Сергею путь, а когда тот попытался ее обойти, прошмыгнула вперед, – дай сюда руку, все расскажу, что есть и что будет.

У Травина были лишние десять минут, серебряный полтинник в кармане и хорошее настроение, цыганка выглядела голодной и уставшей, впавшие щеки, синие веки и не по-цыгански бледная кожа подчеркивали огромные черные глаза, иссиня-черные волосы были всклокочены, тем не менее выглядела она совсем не неряшливо и приятно пахла корицей. Молодой человек не смог отказать, протянул руку, а когда гадалка попыталась вцепиться в нее, вложил ей в ладонь монету.

– Считай, погадала, – сказал он, – иди, купи себе пирожков на завтрак, а то вон какая худющая.

– Так нельзя, – твердо сказала цыганка, – ты заплатил, теперь я тебе обязана всю правду сказать. Да не бойся, не укушу.

– Ладно, – сдался Травин, – гадай. Только быстро, а то на работу опоздаю.

Гадалка уперлась взглядом в его ладонь, потом поводила по ней пальцем. Ногти у нее были аккуратно пострижены, подушечки пальцев – мягкие, без мозолей, от щекотки молодой человек улыбнулся.

– Вот здесь, – наконец выдала цыганка, – смотри, видишь эту черточку? Перемены тебя ждут.

И она ткнула ногтем в середину ладони. Травин даже приглядываться не стал, с гадалкой он был совершенно согласен. Более того, он мог бы вот так же подойти к любому человеку и пообещать резкие изменения в его жизни, в Советской России без этого ни один день не обходился.

– Новость тебе будет, плохая, – не унималась цыганка, щекоча Сергею ладонь, – сперва ждет тебя дом казенный, потом дорога в дальние края, а там женщину встретишь с глазом дурным, черным, накличет она на тебя беду. И недруга старого, он со свету тебя сжить хочет. Позолоти ручку, все как есть расскажу и наговор наложу от несчастий и горестей.

– Согласен, – кивнул Сергей, – все беды у меня от вас, черноглазых, да и дом казенный я регулярно посещаю, потому как там работаю, и дорогу дальнюю жду со дня на день. Ты ведь конкретного мне ничего не скажешь, правда? А бояться непонятно кого я не умею и не люблю.

Цыганка покачала головой, отпустила его руку и отступила на шаг.

– Ну как знаешь, – неожиданно спокойно произнесла она, подбросила в воздух серебряную монету и ловко сунула ее Сергею в карман пальто, – денег твоих мне не надо. Захочешь наговор, у наших Виту спроси, они меня кликнут. А как поздно спохватишься, прибежишь, не сделать уже ничего, судьба.

Взмахнула юбками и ушла в сторону вокзала, не обернувшись.

– Странная какая-то, – пробормотал Травин. – Может, и вправду погадать хотела, а тут я со своими подачками.

Псковские цыганки просто так клиента не отпускали, а если тот вдруг собирался уходить, на помощь одной гадалке приходили товарки, они окружали источник гривенников и рублей со всех сторон. Пару раз Сергею, чтобы отбить своих знакомых, приходилось прикладывать физическую силу – он поднимал особо приставучих женщин в воздух и держал так, пока другие визжали и сыпали проклятьями. Как ни странно, помогало, поняв, что ничего с него не возьмешь, а угрожать опасно, цыганки переключались на другие цели. Но ни разу Травин не видел, чтобы они отдали деньги обратно. А эта вернула. Тем не менее сглазов он не боялся, в приметы не верил и считал, вполне справедливо, что может за себя постоять, а недруга самого со свету сжить, причем многими известными ему способами.

В окружном почтовом отделении вот уже две недели стояла напряженная атмосфера – коллектив не мог привыкнуть, что у него двое начальников. Новый руководитель Псковского окрпочтамта Лидия Тимофеевна Грунис, худощавая женщина лет сорока, в кожанке и с вечной сигаретой в зубах, до недавнего времени руководила райпочтой в Моглино. С заместителем начальника окружной почты Циммерманом она была в отличных отношениях и очень его как специалиста уважала, а значит, и требовала с него больше, чем с остальных. Тот рвал на себе остатки волос и каждый день собирался увольняться.

Поскольку беда одна не приходит, вместе с Грунис в здании Псковского почтамта поселилась комиссия по чистке, сотрудников вызывали одного за другим, выпытывая политические взгляды и происхождение. Циммермана вызывали на комиссию в пятницу и вернули на рабочее место «с предостережением». Семен Карлович до конца рабочего дня сидел тихий, пил несладкий чай с ложечки и на вопросы отвечал односложно. Только под вечер его прорвало.

– Всю подноготную вытащили, – пожаловался он Травину, уже надевая пальто. – Ты представляешь, припомнили мне коллежского регистратора, что я в самом конце шестнадцатого получил. Пообещали наблюдать и, если не проявлю революционную сознательность, вычистить к чертовой матери, хотя в чертей они верить отказываются. А как я ее еще больше проявлю? Газету «Набат» выписываю, заем покупаю, в демонстрации – завсегда первый ряд, церковь нашу лютеранскую десятой дорогой обхожу. Да, из мещан, но ведь это не преступление.

– Так ведь оставили. В коммунхозе на прошлой неделе пятерых вычистили, – Сергей попридержал перед Циммерманом дверь, – и в суде двоих. Ты, Семен, не волнуйся, будут цепляться, я за тебя заступлюсь, если самого не выгонят.

– Тебя-то за что, вон, и происхождения правильного, и красноармеец бывший, – заместитель начальника почты грустно покачал головой, – и уходишь на новое место, аж в бывшую столицу. Ладно, куплю еще крестьянский заем на треть зарплаты, авось учтут.

Самого Травина вызвали аккурат на вторник, комиссия по чистке сидела в комнате учетчиков и начальство оставила напоследок. Сергей не торопился, сначала он помогал Грунис разобраться с доставкой отправлений в Хилово – там регулярно пропадали посылки и журналы, потом выяснял у Абзякиной, где новенькая почтальонша, проработавшая неделю и не вышедшая на работу, и только часа через два поднялся на второй этаж. За двумя конторскими столами теснились трое членов комиссии, перетасовывая личные дела работников, а четвертая, машинистка, изо всех сил била пальцами по клавишам «Ундервуда».

– Проходи, Сергей Олегович, – секретарь комиссии Мосин крепко пожал Травину руку, – мы тебя раньше обеда и не ждали, но так даже лучше, раньше начнем, раньше закончим. Вид у тебя, дорогой товарищ, усталый, что, текучка заела?

– Да ты сам знаешь, Петр Петрович, что у нас творится. Слабо контролируемый бардак.

– Это ты хорошо сказал, – Мосин хохотнул, – ладно, товарищи, давайте быстро рассмотрим вот товарища Травина и отпустим его дальше трудиться на ниве, так сказать, писем и газет, поскольку его все равно переводят в Ленинград на ответственную должность. Маша, все распечатала?

– Секундочку, – отмахнулась машинистка, переводя каретку, – пол-листа еще.

– Ну хорошо. Давайте начнем, есть у кого-нибудь вопросы к товарищу Травину?

Остальные двое членов комиссии переглянулись. Промыслов из окружного комитета партии ничего не сказал, он Сергея едва знал, но тоже воевал в Гражданскую, только не на Карельском фронте, а гораздо южнее, на Туркестанском, и на значок Честного воина смотрел с уважением. Ида Фельцман из рабоче-крестьянской инспекции побарабанила по столешнице желтыми от папиросного дыма костяшками пальцев.

– Ну что тут сказать, товарищ характеризуется положительно, – недовольно сказала она. – Вы же понимаете, Сергей Олегович, наш разговор здесь – чистая формальность. И тем не менее есть некоторые сомнения относительно вашей личной жизни. Вы ведь не женаты?

– Пока нет.

– А отношения поддерживаете с дамами, простите, не лучшего происхождения и образа жизни. Вот, к примеру, ваша бывшая пассия, Лапина, она из бывших, опять же, дворян, а другая дама сердца, Черницкая, за границу уехала после того, как ее уволили из горбольницы, да что там уволили, вычистили с треском. Московская же ваша спутница жизни при живом муже и малолетнем ребенке сюда прискакала за вами, а это просто возмутительно.

– Во-первых, мы расстались, а во-вторых, в следующий раз, – пообещал Травин, – я вступлю в отношения с женщиной исключительно пролетарского происхождения и создам крепкую советскую семью.

– Все шутите? – Фельцман нахмурилась, заметные усики над верхней губой неодобрительно дрогнули. – Вы, Сергей Олегович, руководитель передового коллектива, который выполняет важнейшую социалистическую миссию, доносит информацию до трудящихся. Вам нужно быть примером во всем.

Сама Фельцман была происхождения более чем сомнительного, ее отец держал до революции скотобойню в Завеличье, а потом исчез вместе с эстонскими оккупационными войсками, но Травин спорить и обострять отношения не стал, иначе разговор затянулся бы надолго.

– Буду, – твердо сказал он.

Промыслов, было напрягшийся, с облегчением выдохнул, а Мосин одобрительно кивнул.

– Вот и славно, ну что, Маша, готово?

Маша тоже кивнула, только раздраженно выдернула лист из машинки. Вдруг в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в створе появился человек в сером пальто и сапогах. На Травина он даже не посмотрел, хотя они были хорошо знакомы – человека звали Гриша Гуслин, и он работал уполномоченным в особом отделе Псковского полпредства ГПУ.

– Товарищ Мосин? – спросил Гуслин.

– Я.

– Вам пакет. Распишитесь и немедленно ознакомьтесь.

– Обождите, мы только товарища отпустим, – недовольно скривился Мосин.

Но тут же передумал, когда под нос секретарю комиссии ткнули красную книжицу, схватил ручку, разбрызгивая чернила, поставил автограф и разорвал пакет. Гуслин не стал дожидаться, пока Мосин одолеет содержимое, и тут же вышел. Травину он незаметно подмигнул. Секретарю комиссии потребовалось несколько минут, чтобы изучить машинописный лист, он водил пальцем по строчкам и шевелил губами. Фельцман не выдержала, отобрала у Мосина послание и быстро прочитала.

– Это вас напрямую касается, товарищ Травин, – сказала она, в голосе женщины сквозило торжество, – вот, ознакомьтесь сами. Что скажете?

Текст, который ему тыкала в нос представитель Рабкрина, Сергей уже видел. Два года назад начальник Московского управления уголовного розыска Емельянов показал ему рукописный вариант, теперь же его перепечатали на машинке. Травин усмехнулся, и зачитал вслух.

«Копия.

Архив НКВД, дело номер (зачеркнуто).

Заявление.

Довожу до твоего сведения, что агент угро Травин Сергей Олегович есть недобитая контра, обманом проникшая в органы. Сволочь эта беляцкая происхождение имеет самое что ни на есть эксплуататорское. Отец его, купец первой гильдии Олег Травин, держал в Выборге завод и рабочих угнетал, а как социалистическая революция победила, драпанул в Америку.

В 1919 году этот Травин воевал на стороне белофиннов в нашей Советской Карелии и только из-за уничтожения документов смог избежать справедливого наказания. После войны эта контрреволюционная гнида обманным путем проникла в ряды доблестной рабоче-крестьянской милиции и до сих пор скрывает свою гнилую сущность, маскируясь под честного агента угро. Прошу разобраться и вывести на чистую воду.

Агент 3-го разряда Иосиф Соломонович Беленький».

– Что скажете? – повторила Фельцман, довольно улыбаясь.

– Кляуза, – твердо ответил Травин, – причем старая. Беленький это в марте двадцать седьмого написал, товарищ Емельянов, начальник московского угро, сделал запрос товарищу Гюллингу, и тот письменно подтвердил, на чьей стороне я воевал. Вы, товарищ Фельцман, тоже можете Эдуарда Александровича запросить, уверен, он меня еще помнит.

Кривая улыбка исчезла с лица Иды Фельцман. Гюллинг был председателем Совнаркома Автономной Карельской ССР, и его слово весило достаточно много. Гораздо больше, чем слово бывшего агента третьего разряда.

– Просто так наши органы такое письмо бы не прислали, – сказала она раздраженно, – мы обязаны все проверить.

– Конечно, проверим, – поспешно заверил Мосин, – поскольку товарищу Травину осталось работать туточки неделю, а точнее даже, так сказать, меньше, мы перешлем по инстанциям. А вы, Сергей Олегович, пока будьте свободны.

Руки он Травину не подал, стыдливо опустил глаза. Промыслов не испугался, крепко стиснул ладонь, громко сказал, что партия разберется с кляузами. В коридоре Сергей столкнулся с Грунис, бывший полковой комиссар смотрела в окно, вертя в пальцах незажженную папиросу, слова Промыслова она через открытую дверь услышала, ударила кулаком по подоконнику.

– Анонимка?

– Да какая там анонимка, – Сергей уселся на выкрашенную белой краской доску, прислонился спиной к подтаявшему стеклу, – был у нас в московском угро фотограф Беленький, вроде и не цапались с ним, а он взял и донос на меня написал, мол, из эксплуататоров и на стороне беляков воевал. Про беляков чушь, а остальное не проверить никак, губерния-то Выборгская сейчас под финнами, все книги приходские там.

– Вот сволочь, – Грунис смяла папиросу в кулаке, сунула в карман. – Я это так не оставлю, на окркоме вопрос подниму, нельзя, чтобы всякие прощелыги на честного товарища грязь лили. А ты куда смотрел, Коля? Почему партия не вступилась?

– Да ты, Лидия Тимофеевна, шашкой-то не маши, – Промыслов, который тоже вышел в коридор, остановился возле них, – чай не Гражданская на дворе. Разберемся, у меня вот тоже душа не лежит огульно обвинять. Да и Сергей Олегович, смотри, держится спокойно, значит, биография чистая. Но я бы на твоем месте, товарищ Травин, в органы-то обратился и потребовал. От них письмишко пришло, может, уже порешили все, а мы тут пар выпускаем.

– Так и сделаю, – Травин слез с подоконника, чуть было его не оторвав. – Только с делами разберусь.

Окротдел ГПУ занимал несколько зданий Старо-Вознесенского монастыря на углу Алексеевской и Свердлова, Сергею приходилось бывать там раньше, и не всегда по неприятному поводу. Гуслин ждал его возле постового.

– Товарищ со мной, я сам его отмечу.

Постовой равнодушно кивнул.

– Два часа пятнадцать минут, – говорил Гуслин, показывая Травину дорогу, – ну и выдержка у тебя, я уже и пожрать сходил, и прочее пятое-десятое. Другой бы вприпрыжку прискакал, а ты не торопился. Александр Игнатьевич наказал, как появишься, сразу к нему, и чтобы ни с кем ни словом не перебрасывался, вот сижу, тебя тут караулю.

Меркулов сидел в прокуренном кабинете и глядел в потолок, комната была завалена бумагами, они лежали и на стульях, и на шкафах, и даже на полу. При виде Травина особист лениво махнул рукой.

– Гриша, свободен. А ты найди себе место свободное и садись. Только вон ту пачку не трогай.

Сергей, потянувшийся было к ближайшему стулу, снял стопку бумаг с другого, пододвинул к столу.

– Молчишь? – не меняя позы, протянул начальник оперативного отдела.

– Так ты мне сам все сейчас расскажешь.

Прозвучало двусмысленно, Меркулов криво улыбнулся.

– Накладочка вышла, Сергей Олегович, с твоим переводом. Уже и бумаги оформили, а тут этот донос вылез, по новому месту отправили, чтобы там тебя показательно выгнать. Хорошо я успел перехватить.

– Так разбирали его уже.

– Разбирали, да только в прошлый раз, ты мне скажи, если совру, сослали тебя из оперотряда в районное отделение, а потом и вовсе из угро в детскую колонию перевели.

– Не в колонию, а в исполком Рогожский. Как же свидетели, да и Гюллинг за меня поручился?

– Исчезли все бумажки. Донос остался, резолюция – тоже, а документы тю-тю, испарились, заново придется собирать.

– Да кто же у вас мне так подгадить старается?

– По большому счету – никто, – Меркулов потянулся, зевнул, – представляешь, ночей не сплю, разбираю старые дела, чтобы тут все в чистоте оставить. Ну так вот, не меня одного в Ленинград переводят, а еще одного товарища, из Москвы. И он тоже с собой своих людей тянет, на твое место хочет доверенного человека поставить, должность-то хоть небольшая, но важная, начальник отделения связи – он все обо всех знает, там биография как стеклышко быть должна, малейшее подозрение, и сразу отказ. Ну а поскольку бумаге ход даден, останавливаться уже никто не будет, не только место потеряешь.

– Ну и контора у вас, – в сердцах буркнул Травин, – чистый гадюшник.

– Не без греха, – согласился Александр Игнатьевич, – старых-то спецов вычистили, а новые разные приходят, кто по зову сердца, но есть и такие, кто выгоду свою ищет и личные интересы вперед дела ставит. Но ничего, погоди, мы с ними разберемся. Не сразу, лет может десять пройдет, каждого, кто свое истинное лицо показал, к ответу призовем, а то и к стенке поставим. А пока вот так приходится изворачиваться, ты уж прости.

– Так я уже и вещи все в Ленинград отправил, – растерянно сказал Сергей. – И квартиру снял, и с Мухиным договорился, Лизку вон, отвез на выходных, да и мотоцикл уже перегнал.

– Отвез – это хорошо, – хозяин кабинета открыл ящик стола, достал бежевую бумажку, – потому что ты, товарищ Травин, с этой минуты находишься на ответственном задании. Отбываешь в командировку.

Сергей пожал плечами, к подобным выходкам Меркулова он уже привык.

– Ты рожу-то не строй кирпичом, для тебя стараюсь, нельзя тебе сейчас в Ленинград, закопают особо рьяные товарищи, им только повод дай. Поэтому отправишься вот сюда, – и он протянул Сергею картонный прямоугольник.

Травин повертел в руках билет на бесплатный проезд в купе второй категории спального вагона прямого сообщения на двадцать шестое марта с Северного вокзала, курьерский 2/1, на имя Добровольского Сергея Олеговича, старшего снабженца Госспичсиндиката.

– С фамилией не ошиблись? – уточнил он.

– В самый раз, – Меркулов чуть дернул глазом, видимо, собираясь подмигнуть, но передумал, – а то не знакомая? Читал я, какие ты изумительные истории доктору Зайцеву рассказывал, и аж дыхание задерживал, до того красочно и главное, правдоподобно изложено, куда там «Голове профессора Доуэля» или «Аэлите». Тебе бы, Травин, книжки писать, а не кулаками махать.

Сергей замер в ожидании приступа головной боли, но на этот раз пронесло. Когда-то, точнее – всего семь лет назад, он твердо знал, что на самом деле его зовут Евгений Должанский, и родился он не в 1899-м, а почти на сто лет позже. Все его рассказы о будущем, в котором СССР перестал существовать, психиатр доктор Зайцев аккуратно записывал. Как выяснилось, не только во врачебных целях. Кем он действительно является, Должанским или Травиным, Сергея с каждым годом волновало все меньше и меньше. Он отлично чувствовал себя в двадцатых годах двадцатого века, а что впереди и его, и страну, в которой он жил, ждали нелегкие времена – так это мелочи, к трудностям он привык и в одной жизни, и в другой, не важно, какая из них была настоящей, а какая – выдуманной. Правда, любое воспоминание о том, что происходило до контузии, оборачивалось приступом сильнейшей головной боли, которая не снималась никакими лекарствами, но и воспоминания приходили все реже, и боли немного слабели. Словно черту провели тогда, на стыке двадцать первого и двадцать второго годов, за которой настоящая жизнь только началась. И за этой чертой остались, в сущности, чужие ему люди.

– Чита? Это про нее мне с утра цыганка говорила?

– Какая еще цыганка, ты мне голову-то не морочь. И не Чита совсем, а Владивосток. Едешь в Дальневосточный ИНО, они как раз водителя просили не из местных, а наш товарищ, который должен был туда отправиться, сейчас другим делом занят. Покрутишь заместо него штурвал, помотаешься по городу и окрестностям, а как тут все успокоится, и наш товарищ туда подтянется, обратно вернешься. Место бойкое, скучать времени не останется. И вот еще что учти, отдел этот специфический, о нем только в Москве знают у товарища Петерса, да на месте трое из начальства окротдела дальневосточного, а группа, с которой будешь работать, вообще особняком стоит, посему там до тебя никакая чистка не доберется. Так что, товарищ Травин, не на курорт тебя посылаю, а серьезной работой заниматься, хотя ты и на курорте на свою задницу умудряешься приключения находить, да-с. Дело ответственное и непростое, ты ведь газеты читаешь, значит, в курсе, что партия наша постепенно от НЭПы ленинской отходит, осенью вон частников прижала, так дальше будет еще жестче, поэтому буржуи советские из кожи вон лезут, чтобы хоть что-то спасти и вывезти за границу. Есть в нашей стране несколько областей, в частности – Дальний Восток, где пока что частный капитал жив и процветает, в связке с международным. А где иностранный капиталист, там и шпион сидит. Вопросы есть?

– На месте разберусь. – Сергей не стал цепляться к тому, что, кроме Петерса и местных, о секретной группе на Дальнем Востоке знал почему-то еще обычный заместитель начальника полпредства ОГПУ второй категории.

– На работе скажешь, что обещали все выяснить. Досидишь до увольнения, в субботу вечером спокойно уедешь в Ленинград, а уже оттуда отправишься в новую столицу. В Москве заглянешь кое-куда, я тебе черкану сейчас, тебя будут ждать пакет и координаты человека для связи во Владивостоке, пакет ему лично в руки отдашь, и никому больше. Сергей, – Меркулов чуть наклонился вперед, уткнулся цепким и серьезным взглядом прямо в глаза Травина, – то, что в пакете, очень важно, ни почтой нашей, ни телеграфом отправить не могу, только курьером. Постарайся, чтобы в чужие руки не попало, если что случится, уничтожь. И пакет, и того, к кому попадет.

– Сделаю.

– Заодно документики на фамилию Добровольского заберешь, – хозяин кабинета снова откинулся на спинку кресла. – В Чите будешь первого апреля, дальше не торопись, перекантуешься недолго, потому что нужный человек ждет тебя только пятнадцатого апреля ровно в восемь тридцать утра. Заранее во Владивосток не суйся, нечего там лицом светить, но и тут тебе околачиваться нечего, а Чита – город большой, есть где затеряться. Ясно?

Травин кивнул.

– Ну вот и хорошо. Поедешь как буржуй, в спальном вагоне, командировочные, проездные и подъемные на месте получишь. Денег заранее не даю, с Павловского вы с Мухиным и так довольно получили, будет куда потратиться. Да не смотри ты так, я про ваши делишки знаю и даже, так сказать, понимаю, воинская добыча – дело святое, к тому же распорядились вы ей хоть и незаконно, но справедливо.

– Надолго я туда? – Сергей только головой покачал.

Банда Павловского, за которой местное ГПУ гонялось почти полтора года, сгинула в псковских лесах этой зимой, из семи душегубов не сбежал ни один. И никаких угрызений совести Травин по этому поводу не испытывал.

– Месяца два, самое большое три, я, как твой вопрос решу, телеграмму вышлю на Владивостокский почтамт до востребования, дождешься сменщика и возвращайся. Любопытным говори, что место нашел на Дальнем Востоке денежное, за длинным рублем погнался. С Мухиным проблем не будет, не разболтает, если догадается?

– А то ты сам не знаешь, Фомич – человек надежный. Лишнего не скажет, за Лизкой присмотрит, – Травин поднялся со стула. – Спасибо, Александр Игнатьевич, за заботу.

– Ну вот, а то все хмурился и волком смотрел, – Меркулов улыбнулся, поменял несколько листов бумаги местами, чиркнул что-то карандашом, словно показывая, что у него своих дел невпроворот, кроме как Травина уговаривать, и добавил словно мимоходом: – Вот что еще, если ты проездом в Харбине будешь и вдруг старых приятелей встретишь, знакомство возобнови.

– Нет у меня там приятелей, – отрезал Сергей.

– Травин, кончай мне ваньку валять, – особист раздраженно хлопнул ладонью по столу, – обстановка на КВЖД сложная, того и гляди до войны настоящей дойдет, за любую возможность схватимся, и не важно, ты там был в осьмнадцатом, когда людей полковника Монкевица подчистую вырезали, или однофамилец твой, удивительно рожей на тебя похожий… Я ведь не прошу тебя, а приказываю. Сказано забыть о крестьянском происхождении – забудешь. Сказано со старыми друзьями приятельствовать – так и сделаешь. Ясно?

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – Травин четко, по-строевому повернулся на каблуках и вышел из кабинета.

Глава 2

26/03/29, вт.

Пакет ждал Сергея в доме номер 3 по Фокиному переулку. Лифтов в шестиэтажном доме, переделанном из доходного в коммунальный, не водилось, Травин поднялся на последний, шестой этаж, толкнул дверь в семнадцатую квартиру. В коридоре пахло керосином и блинами, пацан лет пяти пробежал мимо, толкая перед собой обруч, и затопал вниз по лестнице. Бумажка с фамилией «Пунь» обнаружилась на двери по левой стороне, Сергей постучал, отворила женщина неопределенного возраста, с копной курчавых волос и трубкой в зубах. Клубы ароматного дыма плавали по комнате, пытаясь вырваться наружу через крохотную форточку.

Женщина заперла дверь на цепочку, забрала у Травина бумажку с адресом, достала из ящика комода другой клочок, сложила их вместе, убедилась, что раньше они составляли одно целое.

– На подоконнике, – коротко сказала она и уселась за круглый обеденный стол, на котором стояла пишущая машинка, взгляд у хозяйки комнаты был уставший и равнодушный. – Инструкции внутри, прочитаете – уничтожьте.

– Съесть? – пошутил Травин.

– Как пожелаете.

Сергей взял серый бумажный конверт, уселся за тот же стол, развернул. Женщина вовсю барабанила по клавишам, словно происходящее ее не касалось. Внутри пакета лежало служебное удостоверение на имя Сергея Олеговича Добровольского, командировочные документы, несколько листов плотного печатного текста, сколотых скрепкой, еще один лист, на котором без труда поместились две строчки – дата, время, адрес и фамилия. И оборванная половина портрета поэта Пушкина, видимо, служившая паролем. Травин убрал обрывок обратно в конверт, оставил лист с адресом, закрыл глаза, представляя, как буквы складываются в слова, открыл и прочитал снова. Машинистка, не отрываясь от «Ундервуда», небрежно кивнула на тарелку с коробком спичек, дождалась, пока бумага сгорит, перемешала пепел карандашом.

– Не задерживаю, – указала на дверь.

Сергей поплутал по улочкам, чтобы удостовериться, что за ним нет слежки. Либо следили уж очень хорошо, либо он не был никому интересен – ни агентам ОГПУ, ни иностранным шпионам, ни даже местным карманникам, но молодой человек никого не заметил. Он зашел в универсальный магазин, потом в книжный и наконец вернулся в гостиницу.

Гостиница «Европейская» относилась ко второй категории и предлагала одиноким постояльцам уютные комнаты без удобств, но зато и без подселения. В двадцати квадратных аршинах впритык стояли вполне приличная кровать с никелированными шишечками и мягким матрацем, платяной шкаф, кресло и письменный стол, в конце коридора можно было умыться, а в Домниковских банях, напротив бывшего таксопарка, в котором Сергей когда-то работал, – полностью привести себя в порядок. Таксопарк разросся и переехал в другое место, от него в Дьяковском переулке осталась только прокатная контора. Большая часть московской жизни прошла рядом, в Сокольниках, но Травину предаваться ностальгическим воспоминаниям было некогда, он приехал из Пскова почти за полночь, с утра успел занести Емельяновым на Генеральную улицу подарки, забрать в конспиративной комнате пакет, и теперь до отхода поезда оставались считаные часы. Сергей просидел в номере до половины пятого вечера, потом выписался из гостиницы, забрал чемодан из камеры хранения на Октябрьском вокзале и отправился на Северный.

Ярославский вокзал, обновленный на рубеже веков, с трудом вмещал то количество пассажиров, что стремились уехать из Москвы в сторону Сибири. В 1922 году вокзал переименовали, и он стал называться Северным, но и в обиходе, и даже в справочниках старое название сохранилось. Каланчевская площадь вмещала целых три вокзала – Северный, Николаевский, который назвали сперва Октябрьским, а потом нарекли Ленинградским, и Рязанский, поэтому Травину оставалось только перейти трамвайные пути, миновать длинный ряд извозчиков, небольшую вереницу таксомоторов, киоски Моссельпрома, зайти в здание, перестроенное Федором Шехтелем в древнерусском стиле, и уже оттуда выйти на перрон.

Иностранные пассажиры, чтобы добраться до Китая через территорию СССР, отправлялись из Берлина в воскресенье, с остановкой в Варшаве. В понедельник в Столбцах, которые теперь находились на территории Польши, они пересаживались в состав НКПС и в полдень вторника прибывали в Москву, на Белорусский вокзал. Из Москвы курьерский 2/1 отправлялся уже с Северного вокзала в шесть вечера, так что зарубежные гости успевали прогуляться по столице, укутавшись в шубы и пальто – конец марта 1929-го в столице выдался морозным, и даже по-настоящему весеннее солнце не могло прогнать задержавшуюся зиму.

Вокзальный ресторан был полон народа. Травин не стал толкаться в ожидании свободного столика, купил у лотошника четыре пирога с печенью, стакан горячего сбитня, у продавщицы киоска Моссельпрома – две пачки папирос, и наконец, добрался до поезда. Паровоз расплевывался паром на положенном месте, помощник машиниста стоял возле железных перил и вглядывался в вокзальные часы, словно от этого они должны были идти быстрее. По перрону сновали носильщики, подвозя вещи к багажному вагону и выдавая квитанции – по одной на каждую единицу багажа. У Сергея с собой, кроме кожаного чемодана, ничего не было, в багаж он его сдавать не собирался и тащил сам. Посередине платформы расположились киношники, кинокамера водила объективом по отъезжающим и провожающим, оператор держал на нижней губе папиросу, а остальные четверо из съемочной группы донимали его советами. Среди них Сергей заметил одного из осветителей, знакомых по Пятигорску, но подходить не стал.

Состав сформировали, к паровозу прицепили багажный вагон с металлической крышей, а за ним почтовый с башенкой. За почтовым шли два вагона советской постройки Завода имени Егорова, облицованных ольхой, покрытой лаком, тепло-желтые стенки создавали ощущение уюта. Сразу после них находился вагон-ресторан, затем два дореволюционных пульмановских вагона, обшитых тиковым деревом, вагон-салон, еще три пульмановских вагона и в самом конце – снова два егоровских.

На каждом пассажирском вагоне по всей длине шла гордая надпись: «Спальный вагон прямого сообщения».

– Теперича-то пожиже будет, – возле Травина остановился пожилой мужчина с тележкой и бляхой на фартуке, попросил папиросу, раскурил, растирая замерзшие руки, – не тот коленкор. То ли дело при царе-батюшке, в кажной купе ванна медная стояла, диван кожаный с золотыми гвоздями да кресла вокруг стола блестящего, наш брат туда только в белых перчатках и чистом фартуке заглядывал, как нос покажет, тут же на этот нос целковый. Вот такие времена бывали, а тут что, рукомойник оставили, и то не везде. Нет, понимаешь, шика и блеска. У вас, господин-товарищ, какая категория?

– Вторая, – ответил Сергей.

– В старом вагоне или в новом?

– В шестом.

– Знамо, в старом. Там, хоть и нет, значит, рукомойника личного, зато двое вас в купе лягут один над другим, а в этих, нонешних, вчетвером ютятся. Какой же это второй класс, я тебя спрашиваю? Безобразие одно.

Носильщик сплюнул, растоптал окурок и отправился ловить клиентов. До отправления оставалось тридцать минут, Сергей взялся за ручку чемодана, тут его хлопнули по спине. Легонько и неожиданно. Травин обернулся и увидел Варю Лапину.

За неполный год, что они не виделись, женщина немного осунулась, отчего ярко-зеленые глаза казались еще больше. На лице, густо покрытом веснушками, резче обозначились скулы, подбородок стал более острым, а возле глаз окончательно появились морщинки. Варя была не одна, рядом с ней стоял невысокий мужчина в теплом пальто и шляпе. Круглое брезгливое лицо совсем не украшали тонкие седеющие усики.

– Здравствуй, Сергей, – сказала Лапина как ни в чем не бывало, – ты что тут делаешь? Знакомься, это мой муж, Викентий Павлович Пупко.

Травин протянул руку, Викентий Павлович ответил на пожатие слабо. И вообще он смотрел на Сергея с подозрением.

– Мы с Сережей Травиным старые друзья, – Варя ничуть не смутилась, что знакомит мужа с посторонним мужчиной, – вместе жили в Пскове. Кстати, он – начальник всей псковской почты. Ты ведь еще начальник? Провожаешь кого-то?

– Бывший начальник. Еду в Читу по служебным делам.

– Надо же, – Лапина всплеснула руками, – значит, вместе неделю трястись будем.

К ним подошел еще один мужчина, невысокий, крепко сбитый, коротко стриженный, со сдвинутым набок носом и набитыми костяшками пальцев, лет на пять или даже семь старше Сергея. В руках он держал два английских кожаных саквояжа и дамскую сумку.

– Этот молодой человек с нами – Дмитрий Бейлин, – представила его Лапина. – Все в порядке?

– Багаж сдал, Варвара Алексеевна, – доложил Дмитрий, – как велено, квитанции у меня.

Он разглядывал Травина с любопытством и ладонь стиснул крепко.

– У нас столько вещей, что, наверное, половину вагона заняли, – Варя зябко поежилась, – холодно, пойдем в купе. Твой багаж где, сдал уже?

– Еду налегке, – Сергей продемонстрировал портфель, – если что понадобится, на месте куплю.

– Еще увидимся и поболтаем, мы в пятом.

Она лучезарно улыбнулась, Викентий Пупко холодно кивнул, пара в сопровождении Дмитрия поспешила к своему вагону, а Сергей, обождав, когда они скроются внутри, – к своему. Проводник проверил плацкарту, показал, где находится третье купе. Дверь была распахнута, внутри сидел молодой, высокий и очень толстый мужчина в рубахе навыпуск и читал газету «Московский рабочий», он один занял практически весь диван. Увидев Сергея, толстяк застенчиво улыбнулся и заерзал на сиденье, пытаясь подвинуться к окну. Травин оценил габариты будущего соседа, решил, что в узком помещении им вдвоем будет тесновато.

– Послушай, браток, – сказал он проводнику, – мне бы класс поднять.

– Сей момент, товарищ, обождите, – тот понимающе кивнул, исчез и появился через несколько минут, – в нашем вагоне все раскуплено, в третьем и четвертом иностранцы едут, не велено сажать, а вот в пятом есть свободные места. Только придется доплатить, ну и по таксе, тридцать рублей пятнадцать копеек. Но там тоже попутчики разные попадаются, уж как повезет.

Сергей усмехнулся и достал портмоне.

– Пятерку мне и столько же Михалычу, – тихо произнес проводник. – Сделаем все в лучшем виде, будьте любезны.

Травин кивнул, вытащил из пачки денег бумажку с рабочим в кепке, которая тут же исчезла в широкой ладони работника путей сообщения. Проводник подхватил чемодан, поманил Травина за собой и пулей пронесся вдоль купейных дверей, отметая вопросы других пассажиров. В соседнем вагоне он передал Сергея своему сослуживцу, тому достались три червонца и две бумажки по три рубля. Михалыч выписал Травину новую плацкарту, но на руки не отдал, вместо нее вручил квитанцию, отобрал у своего товарища чемодан и затащил внутрь. Тут было просторнее, напротив дивана стояло кожаное кресло, а боковая дверь вела в уборную, одну на два купе.

– Нижняя полка свободна, – заговорщицки подмигнул проводник, – не извольте беспокоиться. Попутчик ваш только в Перми сядет, мы там двадцать минут стоим, а в Омске, значит, сойдет, и потом аж до Маньчжурии никого не предвидится. Но ежели кто попросится, тут уж извинения просим, придется подселить, таковы правила.

И вопросительно посмотрел на Травина. Тот достал еще пятерку, сунул в карман Михалычу.

– С другой стороны, свободные места в наличии, – продолжил тот, – как есть. Питание в поезде по твердым расценкам, вагон-ресторан вовсю открыт, а если чего особого пожелаете, только скажите, я в служебном.

И убежал. Что такого особого он мог достать, Сергею оставалось только догадываться. В ресторан он решил пока не ходить, развернул сверток с пирожками и вытащил из чемодана карманный томик Хэммета «Кровавая жатва». Роман был издан на английском, который Травин знал кое-как. Читал он с трудом, постоянно обращаясь к словарю. Для долгого пути книга подходила идеально. Вслед за словарем последовали ластик и остро заточенный синий карандаш – им Сергей надписывал поверху непонятные слова. Он уселся в кресло, поднес пирог ко рту и замер, из соседнего купе через неплотно прикрытую дверь уборной слышались голоса. Один из них принадлежал Варе Лапиной.

С ней и Викентием он столкнулся чуть позже, за ужином в вагоне-ресторане, пара сидела за столик от Сергея, Варя чуть ли не силком заставила молодого человека пересесть к ним, от этого ее муж потерял аппетит и принялся за водку. Викентий Пупко служил в Наркомате внутренних дел на очень ответственном посту, его только что направили в генеральное консульство СССР в Харбине в помощь генконсулу Мельникову. Сам он в разговоре не участвовал, зато Лапина расхваливала мужа как могла, так что Пупко минут через двадцать слегка оттаял, даже закусывать начал и предложил Травину выпить на брудершафт. Заметив, что знакомый его жены водку не выпил, Пупко снова разозлился, и его еле удалось утихомирить – после этого на дружбу с мужем Вари рассчитывать Сергею уже не приходилось. Молодой человек решил, что теперь чета Пупко будет обходить его стороной, но Варя сама пришла к нему во втором часу ночи. Постучала в дверь уборной, а когда он открыл, толкнула на диван. Сергею пришлось поддаться и падать самому, сил у Вари не прибавилось.

– Заткнись, – сказала женщина, когда он попробовал возразить, – этот налакался и спит, но надолго его не хватит. У нас максимум полтора часа.

Через сорок минут она перебралась в кресло, разгоряченная и довольная, закурила, выпуская дым через ноздри.

– Чего не спросишь, как я дошла до жизни такой?

Травин пожал плечами, по правде говоря, личная жизнь Лапиной его не интересовала, и вообще, одевалась Варя дорого и со вкусом, а крупные бриллианты в ушах и дорогое колье намекали, что достаток в семье Пупко присутствовал.

– Нужда, Сережа, и безысходность. Кем бы я оставалась в Пскове, простой учительницей математики? Так бы и прожила там всю жизнь, Фомич, он мужчина надежный, не спорю, да скучно с ним, каждый день одно и то же, а я так не могу. Вот с тобой весело было, словно по канату идешь над пропастью, только ты ведь меня замуж не звал.

– Не звал, – подтвердил Травин.

Варя взяла со столика томик Хэммета, небрежно перелистнула страницы, но, видимо, не нашла для себя там ничего интересного. Точнее, даже искать не пыталась.

– Кроме беллетристики, мой дорогой, есть еще и серьезные книги. Читал «Моби Дика»?

Травин не читал.

– Обязательно пролистай. Она об охоте за белым китом, огромным существом, равнодушным и беспощадным. Кита не интересуют люди, их страдания и беспомощность ему безразличны.

– Так я, по-твоему, белый кит?

– Ага, – Лапина фыркнула, – размерами похож. И вообще, вечный одиночка в бескрайнем океане. Другая бы подумала, что ты специально проследил, куда мы сядем, и с проводником договорился, лишь бы поближе быть. А тут простое совпадение. Кстати, не сказал, чего это тебя в Читу понесло.

– С почты уволился, нашел другую работу, – пожал плечами Сергей, – а то денег не хватает, а в Сибири их, говорят, лопатой гребут.

– Как же с Лизой? Она одна осталась?

– Лиза в Ленинграде с Фомичом, как обустроюсь, выпишу ее к себе, а то мало ли, место новое, как все обернется, не знаю.

– Она девочка умненькая, смотри, пусть от учебы не отлынивает, да и о тебе будет кому заботиться в старости, так и проживешь весь век бобылем. Ох, Сережа, пойду я лучше, а то посижу еще и решу остаться. Что-то дышать мой благоверный стал неровно, не дай бог проснется, а меня нет. Ревнивый, сволочь.

Она крепко поцеловала Сергея и скрылась за дверью уборной. Травин посмотрел в окно – поезд замедлил ход и подходил к перрону. По расписанию на станции Буй он стоял десять минут, молодой человек вышел из вагона, подставил лицо холодному ветру. Ночной визит Лапиной неожиданно получился с грустным осадком, понятно, что семейная жизнь у Вари не ладилась, а сам он ей ничего предложить не мог.

– В тридцать лет жены нет и не будет, – сказал Травин сам себе и поискал глазами уличных торговцев.

Вагон-ресторан закрывался в одиннадцать и открывался только в половине девятого утра. Сергей успел проголодаться, он купил у разносчицы горячий калач, полдюжины вареных яиц, фунт ветчины и копченую щучку, в ларьке, открытом, несмотря на ночное время, – коробку папирос и бутылку кваса. И успел запрыгнуть в вагон, когда состав тронулся. Купе никак не могло нагреться, несмотря на водяное отопление, диван показался короток, но Травину было не привыкать к мелким неудобствам, он съел хлеб и ветчину, запил квасом, кое-как укрылся тонким одеялом и под стук колес уснул.

Проснулся Сергей поздно, за полдень, поезд замедлял ход, подходя к перрону. Молодой человек выглянул в коридор, мимо как раз проходил проводник.

– Хлынов, знамоть, – Михалыч нес поднос с чаем, – стоим двадцать минут. В ресторане через полчаса обед начинается, но вы не торопитесь, там столики заняты. Не желаете?

Травин желал, стакан горячего ароматного чая с сахаром и лимоном обошелся в пятнадцать копеек, проводник кинул монеты в карман и побежал дальше. В соседнем купе было тихо, видимо, Варя с супругом или дулись друг на друга, или куда-то ушли. Вообще жизнь в курьерском поезде 2/1 была строго регламентирована, пассажир спал и отдыхал в купе, освежался в ванной комнате, которая располагалась в начале спального вагона, ел в вагоне-ресторане, общался с попутчиками, смотрел кино и слушал живую музыку в вагон-салоне, и изредка выбегал на перрон, чтобы купить папирос и полюбоваться на очередной вокзал. До Москвы Сергей ехал в обычном жестком вагоне, тот служил и рестораном, и салоном, а освежаться предлагалось в уборных на станциях, зато там было весело и по-простому.

Под чай молодой человек углубился в «Кровавую жатву», делая пометки красным карандашом и сверяясь с записями на листах бумаги, он читал бойко и дошел до одиннадцатой главы. Только в три, почувствовав, что в желудке образовался вакуум, Сергей отправился в ресторан. Там было шумно, в головной части вагона громко говорили по-французски, за столиком наискось от Травина японец что-то пытался объяснить по-немецки парню в пиджаке и косоворотке, тот кивал, но видно было, что ни черта не понимал. Питание в поезде стоило недорого, пассажирам курьерского 2/1 оно обходилось, если не считать чая, спиртные напитки и икру, три-четыре рубля в день – по сравнению со стоимостью плацкарты не такие большие деньги. Командированным еду оплачивали тресты, наркоматы и комитеты, Сергей вынужден был тратить свои кровные. Он заказал обед из четырех блюд, на рубль восемьдесят пять ему принесли рыбную солянку, белугу, запеченную в слойке с грибами и яйцами, и кусок жареной телятины с картошкой. Когда он расправлялся с десертом – сливочным кремом с рисом и ягодами, напротив, тяжело дыша, уселся вчерашний толстяк из шестого вагона, поставил на стол бутылку коньяка.

– Крутов Лев Осипович, – сказал он, протягивая могучую руку с пальцами, похожими на сардельки, – проводник сказал, вы от места отказались, вы не представляете, товарищ, как я вам благодарен. Позвольте, угощу.

Травин алкоголя на дух не переносил, но, чтобы компанию поддержать, взял мороженое с малиновым вареньем и кофе. От несостоявшегося соседа по купе отделаться просто так не удалось. Крутов работал в Наркомате внешней и внутренней торговли и ехал во Владивосток, чтобы оттуда отправиться в торгпредство СССР в японском городе Дайрен.

– Раньше-то он назывался Дальний, – Крутов за обе щеки уплетал холодную осетрину с хреном, не переставая говорить, – при царе его основали, тридцать миллионов рубчиков золотом истратили, потом япошки отобрали, но название оставили. Только они букву «л» не выговаривают, вот и извратили, черти, хорошее русское слово. Может, все же согласишься? Отличный коньячок. А может, водочки дерябнем? Нет? Что ж за болезнь-то такая подлая, уж и выпить нельзя. Эх.

Лев Осипович, а теперь для Сергея уже просто Лева, в поезде оказался случайно, он приехал в Москву на день позже, упустил прямой до Владивостока, успел в кассе ухватить квитанцию на плацкарту до Читы, только место его в последнем вагоне оказалось занято, и проводник за небольшую мзду подселил в третье купе. Увидев попутчика, Лева растерялся, двум здоровякам в крошечном помещении пришлось бы туго, но Травин, на их общее счастье, договорился с проводником, и теперь Крутов ехал один в купе.

– Тут, товарищ, как повезет. Вот оказался человек с душой, помог, ты вот тоже в положение вошел, а то я каждый раз как еду, какая-то катавасия случается, то сломаю что-нибудь, то вот с верхней полки на старушку упал. Как только жива осталась, не знаю, но клюкой отдубасила, я вас умоляю. Да и я туда сначала полчаса залезал, а потом бах, и внизу. Так-то у меня плацкарта была первой категории, только поезд опоздал, а потом в пути тележку какую-то меняли, вот и приехал на пятнадцать часов позже. Ну что тут поделать?

Крутов грустно вздохнул, вылил остатки коньяка в рюмку, икнул, перехватил официантку, потребовал принести еще бутылку и посуду побольше.

– Давай все-таки выпьем, не по-русски это, на сухую сидеть, – сказал он требовательно, заполучив новую порцию спиртного.

– Не пью, мой дорогой Лева, говорю же, нельзя, – Травин приподнялся из-за стола.

Толстяк спорить не стал, виновато пожал плечами и налил коньяк в граненый стакан.

По пути в купе Сергей столкнулся с супругами Пупко. Варя держалась отстраненно, а Викентий чуть ли не с объятиями полез, от него внушительно разило спиртным. Видимо, прошедшая ночь примирила ответственного работника с мыслью о том, что у его жены могут быть старые знакомые мужского пола, он схватил Травина за рукав, требовательно спросил о здоровье и погоде, а потом, получив ответ, рассказал старый пошлый анекдот. Сам же и смеялся громче всех.

– Викеша, нам пора, я есть хочу, – Лапиной надоело ждать, – да и у товарища дела важные наверняка, не задерживай.

Какие важные дела могут быть в поезде, кроме еды и сна, Сергей не знал, но кивнул. Викентий огорчился, взял с Сергея слово, что они встретятся в салоне как-нибудь, и последовал за супругой. За ними хвостом ушел Дмитрий, порученец не проронил ни слова, на рассказанный анекдот отреагировал презрительным взглядом, показывавшим, что свое начальство он ни в грош не ставит.

Глава 3

27/03/29, ср.

Попутчика к Травину подселили в одиннадцать вечера в Перми, как и обещали. Поезд покидал перрон, выдав гудок и выпустив клуб пара, когда в вагон, отпихнув проводника, запрыгнул тощий мужчина лет сорока или около того в шубе и меховой кепке. Он предъявил плацкарту, получил квитанцию и громко распорядился принести чаю с лимоном. В купе, сняв кепку, под которой обнаружился венчик седеющих курчавых волос вокруг проплешины, мужчина шумно выдохнул и представился:

– Лукин Борис Петрович, к вашим услугам.

С собой у него был тощий, с пятнами портфель из парусиновой ткани на двух ременных застежках.

– Все свое вожу с собой, – Лукин проследил взгляд Травина, – да и чего там, возить нечего, только эту ночь тут переночую, да от следующей часа два если ухвачу, в Омске сходить. Так что, товарищ, я к вам ненадолго заселяюсь. Вы, извиняюсь, как к храпу относитесь? А то я, знаете ли, иногда вот балуюсь руладами, супруга моя покойная жаловалась, да так и померла недовольная.

Лукин действительно храпел так, что светильник на потолке трясся, но Сергей на такие мелкие неудобства внимания не обращал, он натянул одеяло до шеи, закрыл глаза и провалился в сон, из которого выбрался только в восемь утра, когда поезд дал гудок, отъезжая от перрона станции Свердлов-Пассажирский. Попутчик уже встал, освежился и складывал в бархатный несессер бритвенные принадлежности. Опасную бритву он внимательно осмотрел и аккуратно закрыл, Травину даже показалось – с долей нежности. Убрав несессер, Лукин уселся в кресло напротив Сергея, поскреб ложечкой в пустом стакане, кивнул на книжку Хэммета.

– На иностранных языках читаете, товарищ? Я вот кроме айн-цвай-драй и нескольких таких же слов так ничего и не выучил.

– Так я тоже учусь, – Травин приподнял словарь, – сначала почти все слова выписывал, а теперь знакомое слово вижу и без подсказки могу прочитать. Только иногда смысл ускользает, знаете, как в русском языке, у одной фразы может быть несколько значений.

– Как же, – мужчина кивнул, глаза у него были беспокойные, бегали туда-сюда, – есть такое. Вот, скажем, собачья жизнь, вроде как про пса, а на самом деле про людей. Иностранец и не догадается. У вас как получается?

– По-всякому, – Сергей улыбнулся, – мне бы учителя, вот приеду на место, в Читу, может, найду кого.

– Так вы до Читы? – Лукин широко улыбнулся в ответ, раскрыл портфель ровно настолько, чтобы несессер мог едва туда пролезть, и протолкнул внутрь кожаный пенал.

– Да, по служебным делам. Работаю снабженцем.

– А по какому профилю? – не унимался новый сосед.

– Спичной трест.

– Это превосходно, товарищ, – еще шире улыбнулся Борис Петрович. – Нужное дело делаете для трудящихся масс, куда же без спичек. Ими и свечу зажечь, и костер, и примус, и папироску при случае. И всего-то маленькая палочка с кусочком фосфора, разве не чудо?

– В чудеса мы не верим, полагаемся исключительно на человеческий разум и научные достижения, – парировал Травин, он за часы, проведенные на собраниях, научился излагать мысли возвышенно, – наш острый взгляд, он каждый атом пронзает. В том числе и атом фосфора.

Уборная, расположенная между двумя купе, была занята, и Сергей отправился в общую, в начале вагона. Когда он вернулся, Бориса Петровича в их совместном обиталище не оказалось, видимо, тот отправился в вагон-ресторан. На первый взгляд, все вещи были на месте, а вот на второй – в портфеле Травина очень аккуратно пошарили, правда, ничего не взяли.

«За новым соседом глаз да глаз нужен», – молодой человек прислушался к организму, решил, что вполне может еще с час поголодать, и взялся за Хэммета.

Лукин в самом деле отправился завтракать. Карманные часы показывали восемь двадцать пять, обычно он в одиннадцать выпивал стакан простокваши и потом уже днем плотно обедал, но в этот раз пришлось привычке изменить. Мужчина зашел в вагон-ресторан, огляделся – заведение только-только открылось, и большая часть столиков пустовала. Он отсчитал три столика по левой стороне, уселся у окна, раскрыл газету и поискал взглядом официанта. Заспанная девушка тащила поднос с чаем, немолодой мужчина с пышными усами и в фартуке вешал на стену плакат с призывом пить радиоактивную минеральную воду. Борис Петрович выбрал яйцо пашот, бутерброд с маслом и паюсной икрой и овсяный кисель.

– Сей момент, – девушка разбросала чай по столам и вернулась с блюдечком, на котором лежал нарезанный лимон, – только продукты загрузили, повар считает. Может, вчерашнего расстегая хотите?

Клиент не хотел и вполне был готов подождать. Он выложил на стол зеленую записную книжку, а на нее – карандаш.

Вагон постепенно наполнялся редкими путешественниками, успевшими за ночь оголодать, в восемь сорок пять за стол Лукина, который добрался до затвердевшего желтка, уселся Дмитрий, спутник семьи Пупко. Он вытащил из кармашка жилета часы, постучал по циферблату.

– Спешат на двадцать шесть минут.

– Точность – вежливость королей, – Борис Петрович нетерпеливо, но в то же время угодливо улыбнулся. – Митя, мы с вами давно знакомы, к чему такая таинственность. Скажите, зачем я вам понадобился?

– Так телеграмма, – Дмитрий взял нож, провел пальцем по тупому лезвию, – ты получил?

– И ни черта не понял. Послушайте, это неслыханно. У меня были неотложные дела в Омске, и вот я должен сорваться с места и нестись непонятно куда, стараясь успеть на этот поезд, чтобы вернуться обратно в Омск. Вы меня извините, Митя, но так дела не делаются.

– Двести червонцев.

– Внимательно слушаю.

Митя забрал у официантки тарелку с кашей, вмешал в разваренный рис озерцо сливочного масла.

– Шестой вагон, третье купе, – быстро сказал он. – Я проверил, он едет один. Толстый такой, как бегемот, косит под фраера, закладывает за воротник. При себе держит конверт или пакет, ты поймешь, принеси, не распечатывая, а через час уберешь обратно. И чтобы без твоих штучек.

– Честное благородное слово, – Борис Петрович приложил ладонь к груди, – но я бы попросил аванс.

– Получишь все в обмен на пакет, – мужчина подул на ложку, отправил кашу в рот, – сам же сказал, давно знакомы, так что оплата против дела. Смотри, если из-за тебя дело сорвется, ни в какой Омск ты не попадешь.

Лукин дернулся, но ничего не сказал. На этом разговор закончился, Митя молча очистил тарелку, поднялся, нечаянно толкнул тощего молодого человека с фотоаппаратом и в клетчатом пиджаке, извинился и исчез в конце коридора.

– Гот моргн, – тот остановился.

– Корреспондент? – Лукин как раз почти выскреб овсяный кисель из стакана. – По-русски говоришь?

– Плохо говорю по-русски, но да, корреспондент, – тощий чуть поклонился, – хочу сесть, здесь занято?

За то время, что Митя и Лукин беседовали, вагон-ресторан набился до отказа путешественниками. Официантка сбивалась с ног, разнося тарелки и стаканы, к ней присоединился мужчина в фартуке, он подавал исключительно чай.

– Нет, прошу, – Борис Петрович широким жестом указал на кресло напротив себя, – я уже ухожу. А вот скажите, товарищ, из какой вы страны?

– Сварья. Швеция, – тощий снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку кресла, повертел в руках меню, – я голодный, что здесь кормят?

Вагон-ресторан предлагал блюда на любой вкус, в том числе и на шведский. Корреспондент покончил с расстегаем, покрошил сыр в рисовую кашу, поднес ложку ко рту и замер. По проходу прямо на него шел высокий молодой человек с давно забытым лицом.

– Хийси, – прошептал швед, – проклятый демон.

Травин на пассажира, вытаращившего глаза, внимания почти не обратил. Зрительный нерв передал картинку с лицом иностранца в мозг, тот отметил, что удивление должно иметь какую-то причину, возможно – прошлое знакомство, сравнил лицо с тысячами других в памяти, не нашел совпадений и переключил внимание Травина на официантку. Та совсем запыхалась, обслуживая пассажиров, и стояла, опершись на стойку. Из-под наколки выбился черный локон, ткань передника на бедрах натянулась – выглядела девушка куда интереснее задохлика с фотокамерой. Вот только взгляд у нее был не заинтересованный, для официантки в этот момент Сергей ничем не выделялся из полусотни таких же едоков, сметающих продукты в ресторане и требующих к себе постоянного внимания.

– Я сам, отдохните.

Он подхватил поднос, нагрузил его у повара едой, тут же расплатился и уселся на свободное место в углу. Сидел Травин спиной к ходу движения и шведского корреспондента не видел. А тот даже доедать не стал, тут же ушел в свое купе.

Лаури Векстрем ехал в Америку. Куда быстрее можно было проделать этот путь, если сесть на пароход во Франции и доплыть до Нью-Йорка, но редактор газеты «Дагенс Нюхетер», где Лаури работал, настоял, чтобы молодой корреспондент проехался по Стране Советов. Поэтому швед побывал в Ленинграде, Москве и теперь ехал в Новониколаевск, чтобы телеграфировать свои впечатления о «Сибирском Чикаго», а потом сравнить его с настоящим, американским, путь к которому лежал через Владивосток и Токио.

Сегодняшняя встреча в буквальном смысле перевернула всю его жизнь. Семь лет он пытался примириться с мыслью, что брата больше нет, и не мог, но проклятый Хийси – он умер тогда, в Карелии, на его глазах. Хейки Нуримо бежал со всех ног, только пятки сверкали, а он, Лаури, задержался, желая выследить врага, и видел, как палачу на голову упала целая горящая изба. После такого не выживают, бездыханное тело тащили куда-то, красные кричали, что их командир помер, и тогда только Лаури побежал по следам Нуримо к себе, в расположение остатков батальона. А потом они праздновали и свое освобождение из плена, и смерть поганого дьявола, который забрал столько жизней честных финских и шведских солдат. Война скоро закончилась, Финляндия потеряла часть Карелии, зато отстояла независимость, Хейки остался в армии, в Генеральном штабе, на досуге писал детские книжки о войне, а он, Лаури, стал газетчиком. Мирная профессия, из оружия только химический карандаш и фотоаппарат, таким Хийси не убьешь. Значит, надо дождаться, когда русский сойдет с поезда, отправиться за ним и, наконец, отомстить за Свена Векстрема и остальных бойцов освободительной армии, которых пытал и казнил нынешний попутчик. Еще нужно будет найти подходящее оружие. Молодой человек не знал, где в СССР можно купить пистолет, но и с ножом он обращался неплохо, с детства его брат тренировал. А уж нож он где-нибудь достанет, да вон хоть в ресторане.

При мысли о Свене на глаза навернулись слезы.

– Мне что-то нездоровится, – ответил Лаури на вопрос своего соседа по купе, пожилого инженера-бельгийца, лег на полку и отвернулся к стене.

Не сказать, что с появлением попутчика Травину стало веселее. Два незнакомых человека, вынужденных ютиться вместе в небольшом помещении, так или иначе сближаются, но, как оказалось, у Сергея и его соседа по купе общих интересов было немного. О спорте Лукин знал то, что он очень полезен для здоровья, об автомобилях – что они пришли на смену гужевому транспорту, а мотоцикл видел только в газете. Рыбалка и охота мужчину тоже не привлекали, зато Травин знал уйму анекдотов, среди которых попались два или три, которые он не слышал. Кроме того, Лукин охотно говорил о женщинах, он с таким самозабвением перечислял свои успехи на любовном фронте, что даже слюной брызгать начал, а увидев проводника в створе двери, потребовал пива.

– Я расплачусь, – заявил он, когда Михалыч принес четыре кружки, – мелочи.

Сергей убрал в карман бумажник, поймав внимательный взгляд Лукина. Портмоне выглядело внушительно.

– А не сыграть ли нам в картишки, – Борис Петрович прикончил вторую кружку, постучал по столику пальцами, – просто так, на интерес. Не желаете?

И не дожидаясь, пока Травин согласится, словно из воздуха достал колоду карт.

– В дурачка. Чего еще делать-то, дорога длинная.

С этим Сергей согласился, время в поезде тянулось медленно.

– Хорошо, – сказал он, – если только на интерес.

Через полчаса Травин выиграл в восьмой раз. Ему постоянно приходили козыри и старшие карты, а Лукин набирал полную руку и, как ни старался, отбиться не мог.

– Да вы просто везунчик, – Борис Петрович восхищался вроде как искренне, – первый раз вижу, чтобы кому-то так везло. В розыгрыше займов участвуете? А надо обязательно, как есть, тысчонку-другую каждый месяц имели бы. Я, знаете, просто в изумлении полном. Но ведь не может так быть, чтобы и туз, и король, и дама одному человеку пришли.

Сергей был с ним согласен. Если ни один игрок не жульничал, то выигрыш в дурака определялся не только везением, а еще умением подсчитывать вышедшие карты, чтобы к последней раздаче взять побольше козырей. Но карты Травин подсчитывать не умел особо и выдающимся игроком себя не считал.

– Нет, не может так быть, чтобы такое свойство у человека никак не проявлялось раньше, – заливался соловьем Лукин, – а давайте в другую игру попробуем, там размышление никакое не нужно. Скажем, в очко. Вот простенькая игра, особо не схимичишь. Как смотрите?

Травин смотрел на свое везение с самого начала подозрительно, а как только Лукин завел разговор об игре, в которую играют исключительно на деньги, и сомневаться перестал.

– Только на интерес, – предупредил он.

– Конечно-конечно, – Борис Петрович угодливо улыбнулся, его руки тасовали карты так, что уследить было невозможно, причем не блоками, а по две-три, – как же иначе. Мы ведь приличные люди.

И снова Травину везло. Правда, не так, как в дурака, но из десяти сдач он выиграл шесть, и то только потому, что седьмую специально перебрал – на валета и восьмерку взял еще карту, которая ожидаемо оказалась не картинкой.

– Может, по копеечке? – великодушно предложил Лукин. – А то смотрю, зеваете. Подлинного интереса нет, азарта. Да что там, давайте по алтыну ставить, авось на стакан чая хватит.

– Давай, – сказал Сергей, переходя на «ты», и достал пухлый бумажник.

За время работы в угро он навидался всякого. В основном убийц – команда Осипова именно ими и занималась, но попадались и марвихеры, и прочие воры, и шулера. Эта братия выделялась из остальных своей подчеркнутой интеллигентностью и умением стать своим в доску, иначе как облапошить какого-нибудь нэпмана или торговца, те тоже люди ушлые. Вот только часто их жертвами становились не проворовавшиеся советские служащие или торгаши, а обычные люди, которые просаживали последнее, а потом топились или совали голову в петлю. И никаких угрызений совести шулера при этом не испытывали. Основные приемы, которые картежники используют, Травин знал, ну а в крайнем случае у него были два основательных аргумента – кулаки. Всякие бредни про святость карточного долга Сергей не признавал.

Лукин бодро раскинул по паре карт, и игра завертелась. Сначала по алтыну, потом по гривеннику, потом дошло до рубля, Сергею везло с переменным успехом, он то набирал банк, то проигрывался почти подчистую, но всегда в последний момент выигрывал. Карты оказались меченые – с продавленными ногтем бороздками, Сергей пытался запомнить, что какая означает, но запутался, игра с мечеными картами недаром называлась у блатных «верное дело», у фраера, которого раздевали, шансов практически не было. Когда Лукин проиграл тридцать рублей, Травин решил, что пора заканчивать.

– Хватит, – сказал он, – чего-то я устал, да и есть охота.

Борис Петрович от неожиданности вздрогнул.

– Как же, тебе так везет. Нельзя прерывать игру.

– Почему?

– Я должен отыграться.

– Глупости, – Сергей откинулся на спинку дивана, – если мне так везет, ты опять проиграешь. Зачем рисковать, три червонца – деньги небольшие.

Попутчик замахал руками.

– Нет, я чувствую, что мне должно повезти. Давай в последний раз, – жалобно попросил он, – ставлю десять червонцев, была не была, гуляй душа-рванина. И если проиграю, вот ни капли не пожалею.

Травин усмехнулся, достал из бумажника пачку денег, присоединил к тем, что лежали на столе. Лукин жадными глазами пожирал банк, Сергей сотней не ограничился, на столе лежали триста рублей.

– Уговорил. Вот на это сыграем и покончим, раз уж в последний раз. Но только новой колодой, нераспечатанной, а то мало ли, примелькались карты.

– Ох, – деланно вздохнул Борис Петрович, – вот совершенно случайно завалялась такая. Только я сдаю, уж извольте.

И решительно отсчитал тридцать червонцев. Пока Лукин рылся в портфеле, разыскивая новую колоду, Травин смотрел в окно. Наконец колоду отыскали, распечатали и перетасовали, Сергей тщательно осмотрел рубашки, отметок на них не было. Молодой человек сдвинул половину стопки, две карты полетели к нему, а две остались у сдающего, тот словно случайно накрыл их рукавом пиджака. Лукин вопросительно посмотрел на Сергея, на лбу у него выступил пот, но глаза светились торжеством.

– Давай уже, не томи. Вскрывай.

Сергей кивнул, резко встал и опустил ладони на плечи попутчика, сжал. Нервные узлы взорвались болью, руки тут же потеряли способность двигаться, Лукин попытался вскочить, но Травин надавил ему на шею, достал одного туза из правой манжеты Бориса Петровича, второго – из левой, бросил на стол. Куда именно Лукин запрятал карты от якобы чистой колоды, он отлично разглядел в отражении в стекле, шулер решил не рисковать и не подрезать, а сыграть влом.

– Повезло, надо же. Два старика Блинова.

И сгреб деньги.

– Но как же так, – запротестовал Лукин. – Надо же вскрыть.

– Тебя могу вскрыть, – мрачно сказал Травин, он уже жалел, что ввязался в игру, и ладно деньги, теперь этот гаденыш на ком-нибудь другом отыграется. – Знаешь, что за такое делают? Когда вашу братию ловят?

Лукин знал. Шулерством он занимался несколько лет назад и не очень долго, по нужде, в основном телеграфистом – на подхвате у настоящих мастеров. Карточное дело хлопотное, да и умения требует, поэтому Лукин переключился на кражи, но кое-какие навыки остались, а раздеть лоха игрой на щуп – тут большого ума не надо. Только лох сам его раздел. Не будь он таким огромным и не случись тут у Бориса дело, которое стоит гораздо дороже, Лукин бы еще посмотрел, кто останется в выигрыше. Но с деньгами всегда так, что-то приходит, что-то уходит.

– Признаю, был неправ, – через силу улыбнулся он, – чувства взыграли, жадность. Но что есть, то уже не изменить. Надеюсь, мы останемся друзьями.

Травин отвечать не стал, убрал деньги в карман и отправился обедать. Водить дружбу со всякой швалью он не собирался.

Борис Петрович больше с разговорами к соседу не лез и вообще вел себя тихо и мирно, даже заснул, как давеча, с храпом и причмокиванием. Крутовым он решил заняться ближе к вечеру, когда до нужной остановки останется несколько часов – за это время и багаж причесать можно, и обратно вещицу вернуть, а уж как это сделать, всякие способы имелись, хоть подсыпать чего, хоть на понт взять. Проснувшись и пообедав, Лукин несколько раз прошелся по коридору от одного конца поезда к другому. И тут же пожалел, что не сделал это раньше – в первых вагонах ехали иностранцы, их раздеть сам воровской бог велел, только времени на это не оставалось. Да и игр они русских не знали, наверняка в какой-нибудь вист только. Добычей Лукина стали два бумажника, один – с тонкой пачкой немецких марок, другой – с внушительной, только бельгийских франков. Почем меняется франк, он не знал, но банкноты достоинством в сотню, со львом и каким-то дядей в погонах выглядели солидно. Помимо франков и марок, в бумажниках имелись и советские денежные знаки, всего на шесть с половиной червонцев. Лукин повеселел, потеря трехсот рублей уже не казалась такой фатальной.

Как и уверял Митя, Крутов ехал один в отдельном купе, это Борис Петрович проверил тщательно, потому что попутчик – лишняя помеха. Толстяк большей частью спал, сквозь замочную скважину был виден размеренно поднимающийся живот, но иногда вставал, в основном чтобы поесть. Передвигался Крутов тяжело, печатая шаг всеми своими десятью, а то и двенадцатью пудами, один раз Лукину даже в стенку пришлось вжаться, чтобы пропустить его мимо. Он проследовал за жертвой в вагон-салон, там подавали напитки и играла музыка. Пассажиры, большей частью иностранцы, читали газеты, курили и о чем-то беседовали на своем тарабарском языке. Друг друга они, что интересно, отлично понимали, а вот по-русски – ни бельмеса. Крутов развалился на диване, заняв две трети, громко заказал коньяк и вступил в дискуссию с каким-то китайцем, причем на иностранном языке. Говорил он бойко, размахивая руками и тыча в собеседника толстым пальцем, в паузах успевая выпить рюмку-другую. Пьяная жертва – считай, подарок.

Ужина Лукин дожидаться не стал, рассудив, что, если Крутов отправится в вагон-ресторан, то там наестся, напьется как следует, и его уже из пушки не разбудить. И поэтому в шесть вечера он стоял в коридоре возле его купе, делая вид, что читает газету. Толстяк только один раз показался из двери купе, окинул взглядом коридор и снова скрылся внутри, судя по красному лицу и мутным глазам, ему было нехорошо.

– Дай-ка мне, любезный, пива моссельпромовского пару кружек, – остановил Лукин проводника.

– Сей момент, – тот поклонился по-старому и через минуту передал два полуштофа с шапкой пены. – Столовое номер два, с вас шестьдесят копеек.

Мужчина отдал рубль, дождался, когда проводник уйдет, и локтем постучал в дверь купе Крутова.

– Прощения прошу, товарищ, – сказал он, – где тут товарищ Анджапаридзе, мне сказали, в этом купе едет? Не ваш сосед?

– Нет, – равнодушно ответил толстяк, сцепив руки на животе, и тут взгляд его уткнулся в кружки с пивом. – Это вы у проводника взяли?

– Да, отличная штука от изжоги, – Лукин сделал еще шаг вперед, звякнул стеклом, – представьте, как выпью беленькой, так живот тянет, словно нечисть там завелась, а пивка глотну, и как рукой. Не желаете?

Крутов очень желал, он слегка перебрал в этом чертовом салоне, убеждая японского дипломата в том, что седьмой конгресс Коминтерна пройдет именно в Японии, когда тамошние трудящиеся скинут капиталистов. Холодное пиво ухнуло в желудок, проясняя разум и изгоняя дурные мысли, он мигом осушил кружку, а Лукин тут же подсунул ему следующую.

– Вам нужнее, товарищ.

– Очень обязан, – Крутов и вторую выпил, посмотрел на незнакомца с нежностью, – Лев Осипович, но для вас, дорогой мой человек, просто Лева.

Про то, что пиво предназначалось какому-то Спиридонову, он уже забыл.

– Боря, – тут же отозвался Лукин и крепко пожал протянутые сосиски. – Лева, сидите тут, никуда не уходите, я принесу еще пару. Мы с вами должны выпить за знакомство.

Крутов кивнул, хотел было расцеловать спасителя, но застеснялся.

– Возьмите, – он зашарил в кармане, кое-как достал смятую пятерку, – а то, право, мне неловко. И захватите, что ли, снетков.

Лукин спорить не стал, подхватил бумажку и вышел в коридор. Обычная доза порошка, который он намешал в пиво, начинала действовать через пять минут, внушительная комплекция Крутова требовала двойную дозу, но сейчас Боря сомневался, не стоило ли еще добавить. Жертва в ожидании добавки вела себя смирно, из купе выскочить не пыталась, но пройдет немного времени, и Крутов может сообразить, что ни банкноты с рабочим в кепке, ни обещанного пива он не дождется, и тогда придется придумывать что-то еще. Но через десять минут пассажир наконец зевнул, оперся локтями о столик, уронил на ладони голову и захрапел.

Глава 4

28/03/29, чт.

– Говорю же вам, Митя, у него больше ничего нет. Может быть, в багаже?

Лукин обыскал купе Крутова тщательно и не торопясь. От той дозы снотворного, что он насыпал, командированный должен был проспать минимум до утра. Здесь, в поезде, у Крутова не было жены, которая начнет разыскивать мужа, задержавшегося на ночь глядя, или сослуживцев, требующих компании. Или близких знакомых – ими Лева, судя по всему, обзавестись не успел. Даже сосед по купе отсутствовал, и в этом отношении мужчина был одинок. Лукин достал с багажной полки чемодан и два свертка, в чемодане лежали верхняя одежда, пара ботинок фабрики «Скороход» и книги, а в свертках – костюмы и рубашки. Важные вещи именно в такие места и прятали, Лукин ощупал все швы и подкладки, в одном месте даже подпорол бритвой, вытащил стельки из ботинок. Под одной из стелек в ряд лежали золотые червонцы, сорок пять штук, под другой шестьсот восемьдесят американских долларов. Потом обшарил храпящее тело, в заднем кармане брюк обнаружил бумажник, а в нем почти полторы тысячи рублей. Во внутреннем кармане пиджака у Крутова нашлись личные документы – служебное удостоверение Наркомата внутренней и внешней торговли, командировочный лист, билет в купе, доплатная квитанция и паспорт. На портфель Крутов навалился, прижав к стене, и Лукину стоило больших усилий его вытащить.

В портфеле отыскались синяя кожаная папка с золотой застежкой, перьевая ручка «Паркер» с золотым пером, несессер с бритвенными принадлежностями и фотография в деревянной рамке. Фотограф запечатлел некрасивую женщину и мальчика лет десяти с выпученными глазами, они сидели на стульях, а Крутов стоял за ними, положив свои лапищи на спинки. Папку с золотой застежкой Лукин отнес Мите, предварительно убрав все остальные вещи на место и разложив свертки и чемодан именно так, как они до этого лежали. Портфель пришлось бросить на пол, подсунуть его обратно не получилось. Митя взял папку, приказал появиться через час, и ушел. Можно было проследить, кому он ее понес, но Лукин боялся подельника, для того зарезать человека ничего не стоило.

Митя принес папку обратно ровно через шестьдесят минут, как и обещал. За это время Лукин успел сходить в вагон-ресторан, поужинать, освежиться в уборной и даже прогуляться по перрону на очередной остановке. Его давний знакомый был мрачен и недоволен.

– Плохо искал, – твердо сказал Митя, – нет ничего. Клиент спит?

– Как убитый.

– Обыщи еще раз. В портфеле смотрел?

– Именно там и взял.

– Нет, идиот, в самом портфеле. Потайной шов или фальшивое дно, что-то должно быть. Бумаги очень важные, он мог их припрятать хорошенько. Не смотрел?

Лукин виновато развел руками, действительно, портфель он осмотрел только поверху, стенки у того были жесткие, из воловьей кожи, и прощупать что-то не давали.

– Подкладку порежь, если там есть что, заберешь. Всего листов шесть или семь, мог куда угодно засунуть. Говоришь, бумажник у него?

– Да.

– Возьми, будет тебе как вознаграждение. Все равно ночью исчезнешь, а там тебя не найдут, ищи-свищи. Не найдут ведь?

– Нет, что вы, документы липовые, да и усы я снова отращу. А пальчиков моих в богадельне нет.

– Ладно, – взгляд Мити смягчился, – но бумаги все равно надо будет убрать, чтобы этот фраер не заподозрил чего, пусть лучше думает, что обокрали. Так что иди, найди, а потом еще раз сходишь и вернешь.

Лукин вздохнул, забрал папку и, стараясь не попасться на глаза проводнику, отправился обратно в купе к Крутову. Тот все так же храпел, привалясь к стенке, даже положения не поменял. Двойного дна в портфеле не оказалось, как и тайника между кожей и подкладкой, резать ее Лукин не стал, но тщательно прощупал, прислонив к уху. Ему пришла в голову мысль, что Крутов мог хранить бумаги в чемодане, там устроить тайник было куда легче. Боря засунул кожаную папку в портфель, аккуратно достал с багажной полки чемодан, положил рядом с Крутовым и начал тщательно обыскивать, ощупывая пальцами стенки и дно. Внезапно он почувствовал, как что-то тяжелое упало на его плечо и сдавило. Лукин дернул головой – Крутов проснулся и смотрел на него полупустыми глазами.

– Ты что делаешь, гад? Воруешь?

Лукин рванулся, но Крутов держал крепко.

– Споить решил, сволочь? – командированный говорил глухо, слова выдавливались с трудом. – Сейчас я тебя сдам, скотина. В друзья набивался, гад.

Вторая рука Крутова схватила толстыми пальцами Лукина за горло, в глазах у того потемнело, в отчаянии вор взмахнул бритвой, которую держал в руке, и полоснул по первой попавшейся части тела. Крутов захрипел, обмяк, Боря наконец отпрянул – из распоротого горла жертвы ограбления выплескивалась кровь.

Дальше вор, а теперь еще и убийца, действовал решительно, крови он не боялся и видел много раз. Правда, до сих пор сам он еще не убивал, а вот подельники его – не единожды. Стараясь не испачкаться в натекающей луже темно-красной жидкости, он вытащил из кармана Крутова бумажник, червонцы и доллары из ботинок, хотел было снять часы, но те так впились в толстое запястье, что браслет не расстегивался. Пришлось довольствоваться «Паркером». На пол полетело покрывало, прикрывая кровь, тело Крутова он кое-как подпихнул на диван, прикрыл одеялом, а горло – полотенцем. Со стороны, если не приглядываться, казалось, что пассажир спит. Потом Лукин занялся собой. Кровь попала на пиджак, но на темном фоне смотрелась, как обычное пятно, таких на ткани, застарелых, было несколько. Дюжина капель оказались на манжетах, их Лукин перевернул тыльной стороной, как и манишку. К счастью, жилет и брюки не пострадали, а с лица кровь убралась салфеткой. Наконец Боря вышел, тщательно закрыв дверь, и решил, что Митя подождет – сперва надо было привести себя в порядок и подумать, что делать дальше. С одной стороны, нужные бумаги он не достал и двух тысяч ему Митя точно не заплатит, а с другой – Лукин имел, как он считал, право рассчитывать хотя бы на половину, потому что рисковал. Не его вина, что нужного в купе не оказалось, он так или иначе свою работу сделал.

Попутчика не было на месте, видимо, ужинать ушел. Книжка американского автора валялась на столике рядом со словарем и папиросами. Лукин хотел было и вещи соседа обшарить, но потом ему в голову пришла отличная идея. Он достал из кармана бумажник Крутова, оставил там несколько червонцев и запихнул подальше под диван, туда же бросил окровавленную бритву, оттерев на всякий случай свои отпечатки. Положил в свое портмоне деньги покойника, протер полотенцем столик, рукоятки кресла и ручку двери купе. Несессер с принадлежностями забрал с собой, теперь в помещении не оставалось его вещей, на которых могли бы найти следы.

Митя стоял там же, где и сговорились – в тамбуре седьмого вагона, и курил. При виде Лукина он недовольно нахмурился.

– Чего так долго?

– Обстоятельства, – Боря развел руками, стараясь унять внезапно возникшую дрожь, и сбивчиво, путаясь в словах, рассказал Мите, что случилось.

Тот выслушал спокойно, даже взгляд как-то потеплел.

– Точно мертв?

– Мертвее некуда, – заверил его Лукин, – там столько кровищи вылилось, ух.

– Ладно, все равно до утра никто не хватится. А тебе скрыться надо, вдруг кто видел. Вещи свои взял?

– Да какие там, портфель только пустой, оставлю здесь. Попутчик у меня подозрительный, раньше времени чтобы не взволновался.

– Оставь, – согласился Митя и посмотрел на часы, – скоро станция, там сойдешь. Раз ничего не нашел, больше пятидесяти червонцев не дам. И все, не спорь! В Ишиме стоянка двадцать минут, у меня там человечек есть свой на вокзале, я тебя ему передам, он обратный билет устроит. Заплатишь сверху червонец, больше не давай. Но смотри, что сделал – молчок, ни одна душа живая узнать не должна. Ясно?

– Конечно, – кивнул Лукин, он слегка обиделся, что даже половины обещанных денег не получит, но потом подумал, что Крутов, так сказать, сам за свою смерть расплатился. – А документы?

– До утра пролежит твой Крутов, никто его не хватится, так что я сам еще раз все осмотрю.

Десять минут они стояли молча, Митя курил, а Лукин думал, куда ему податься. В Омске оставались нерешенные дела, но они могли подождать, а то и вовсе обойтись. Заехать на день, вытащить из схрона припрятанные ценности, и на юг – там его ищи-свищи, Харьков или Одесса, а лучше Киев, в большом городе затеряться легче. За маленьким окошком появились огни станции, а потом длинный одноэтажный вокзал из оранжевого кирпича, с башенками.

– Выходим, – распорядился Митя, – на улице холодно, я быстро с тобой пробегусь, дальше сам.

– Да, да, – часто закивал Лукин.

Заскрипели тормоза, паровоз дал гудок, и платформа замедлилась. Не дожидаясь, когда появится проводник, Митя распахнул дверь, выпрыгнул на надвинувшийся перрон, за ним, чуть не упав, последовал Лукин. Поезд продолжал двигаться, замедляя ход. Эта часть перрона не освещалась, последний вагон останавливался метрах в пятидесяти от того места, где они выпрыгнули.

– Видишь сторожку? – Митя показал рукой на крохотный домик с тускло освещенным окном. – Там Савельев. Запомнил?

– Да, Савельев, – Лукин снова с готовностью кивнул и тут почувствовал, как в тело между ребрами, чуть ниже сердца, входит что-то острое и холодное.

Он хотел закричать, только воздух почему-то не желал выходить из легких. Митя схватил его за волосы и, не давая вырваться, зашел сзади, полоснул по горлу, а когда Лукин перестал дергаться и обмяк, аккуратно опустил тело на заиндевевшие доски.

– Все приходится делать самому, – сплюнул, спрыгнул на пути и зашагал к поезду, обходя его слева.

Сергей к отсутствию попутчика отнесся спокойно. Тот весь день старался не попадаться на глаза, видимо, злился за свой проигрыш. Может быть, планы мести вынашивал, так что Травин готовился провести полусонные несколько часов до Омска, где Лукин должен был сойти. То, что шулер до сих пор в поезде, подтверждал его портфель, лежащий на верхней полке под подушкой. Однако сам попутчик, похоже, обходил собственное купе стороной. Только зашел ненадолго, когда Травин ходил ужинать, и, не дожидаясь возвращения Сергея, снова исчез.

– Обдирает, небось, других бедолаг, – хмыкнул молодой человек, усаживаясь в кресло.

Полный желудок приятно согревал тело, проводник принес чай, в который раз удивился, что пассажир не пьянствует, не то что остальные, и напомнил о том, что после Омска Травин снова окажется в купе один. Скорее всего, до самой Читы. Пейзаж за окном сливался в сплошное темное пятно, изредка прерываемое скупыми огоньками, от Ишима до ближайшей станции, Мангута, предстояло ехать почти два часа. Сергей достал последний лист из тех, что получил в Москве, аккуратно, слово за словом, вписал его содержание в книгу красным грифелем. Тот, кто решился бы прочитать перевод Хэммета в изложении Травина, был бы удивлен – как странно переводятся некоторые английские слова. Наконец, послание, которое Сергей должен был передать сотруднику ИНО, полностью переместилось на страницы романа, Травин скомкал лист бумаги и сжег в пепельнице.

На этом чтение книжки можно было бы закончить, но молодой человек не остановился и провозился с иностранным текстом до половины первого ночи, помечая нужные слова точками и еще раз проверив, не стерлись ли предыдущие отметки. За это время поезд успел остановиться в Мангуте, заправиться водой и добраться до города Сибирский Посад, большого по местным меркам поселения с тремя тысячами жителей, электрическим освещением и водонапорной башней. До Омска оставалось всего три часа пути, а сосед так и не появился. Равно как и желание спать.

Вагон-салон, несмотря на позднее время, был почти полон. Официант бегал от диванов к столикам и креслам, разнося напитки, полная чернокожая женщина перебирала клавиши пианино фабрики Беккер. Ее лицо Травин видел на афишах, расклеенных в Ленинграде – женщину звали Коретти Арле-Тиц.

– You do something to me, something that simply mystifies me², – негритянка запела негромко, но отчетливо, почему-то, как показалось Сергею, глядя прямо на него.

– Решил развлечься? – послышался знакомый голос.

Варя сидела неподалеку от входа, рядом с ней в кресле устроился смуглый мужчина лет сорока, с круглыми очками в золотой оправе, с усами и пышными бровями. На Травина азиат смотрел доброжелательно. Еще одно кресло стояло свободным, Сергей в него уселся, достал папиросы, закурил.

– Удзяку Акита, – представила Варя своего спутника, – знаменитый писатель из Токио, пишет о жизни в СССР. И про тебя может написать.

– Да, – закивал японец, одалживая у Сергея папиросу, – очень интересно.

На японца Акита похож не был, скорее на жителя Средней Азии, по-русски говорил с явным акцентом, но уверенно. За полтора года он проехал Страну Советов от Владивостока до Ленинграда и теперь возвращался обратно. Об увиденном Акита не мог говорить без волнения, размахивая папиросой так, что пепел летел во все стороны. Японца восхищало все – и новые стройки, словно грибы, выросшие по всей стране, и школы, и театры, и соревнования, а главное, народный энтузиазм. Почти все, с кем он встречался, прямо-таки горели желанием изменить что-то к лучшему. Или просто изменить. Удзяку Акиту хватило минут на сорок, потом он, третий раз взглянув на часы, ушел, не поклонившись, как большинство его соотечественников, а крепко пожав Травину руку.

– Забавный тип, – сказала Варя, глядя ему вслед, – похоже, он о нашей стране знает больше, чем мы с тобой. Давай, что ли, шампанского выпьем, а то настроение паршивое. Так ты куда едешь, в Читу? Может, и мне с тобой, ну его, этот Китай. Вместе изменим жизнь, круто повернем.

Травин не успел сообразить, как бы из этой ситуации выкрутиться, его спасло появление Дмитрия Бейлина. Порученец семьи Пупко был чем-то встревожен, Варя поднялась, подмигнула Сергею.

– Ты пока подумай, а у меня дела.

И ушла.

Негритянка за фортепьяно все так же играла, негромко напевая модный фокстрот, два молодых человека сидели рядом, загораживая ее от Травина, они развернули стулья спинками вперед и смотрели на пианистку четырьмя влюбленными глазами. Остальные пассажиры потихоньку разбредались по своим купе, в салоне оставалось не больше десятка человек. Спать Сергею все еще не хотелось, он наконец нашел, как возразить Варе против ее планов совместной жизни, заодно представив, что вышло бы, если они поселятся вместе в Чите. В теории выходило так же нехорошо, как и в действительности – идиллии у них не вышло бы ни при каких условиях. Мысли о Варе всколыхнули воспоминания еще об одной женщине, оставшейся навсегда в 1918 году в Выборге, головная боль вспыхнула и почти сразу утихла, унеся с собой обрывки того, что сохранялось в памяти. Прошло четверть часа, но Лапина так и не вернулась, возражать было некому. Травин поднялся и ушел в купе.

Митя перерыл купе Крутова сверху донизу, документы он так и не нашел. Наверное, Лукин все же был прав, и бумаги лежали в багажном вагоне где-нибудь среди книг, статуэток, штор и прочего барахла, которое тащат с собой люди, переезжая на новое место. У Крутова при себе две багажные зеленые квитанции, на чемодан и коробку. Мертвец потихоньку коченел, двигать его с места на место становилось все труднее. Бейлин в юности работал на кожевенном заводе в родном Толочине, таскал тяжеленные кипы спилка, и на недостаток физической силы не жаловался, но командированный весил не меньше десяти пудов.

– Бегемот проклятый, – Бейлин заехал ботинком по трупу, поправил в кармане пиджака мешавший браунинг. – Куда же ты пакет дел, сволочь?

Сволочь не отвечал. Запоздало Митя подумал, что Крутова надо было сначала допросить, а уже потом убивать. Затем вспомнил, что убивать его никто не собирался, во всем был виноват этот дурак Лукин, тоже уже мертвый. С трупов какой спрос, а вот с Бейлина спросят, еще как.

Викентий Пупко крепко спал, храпел так, что поезд сотрясался от паровоза и до последнего вагона, Варвары Алексеевны рядом с ним не было, ее молодой человек нашел в салон-вагоне, в компании с ее знакомым. Тот посмотрел на Бейлина равнодушно, без интереса, да и вообще, не его забота, какие у замужней женщины могут быть дела. Псковский почтальон Диме не нравился, слишком большой и сильный. Тяжеловесы обычно ходили медленно, движения их были ленивы и неспешны – этот двигался легко и уверенно, возможно, даже драться умел. На всякий случай Бейлин прикинул, что он мог бы противопоставить, случись прямое столкновение, и решил, что со здоровяком вполне справится. Знакомый Лапиной ехал до Читы, они до Харбина, и скорее всего, больше не встретятся, но Митя привык просчитывать даже самые невероятные ситуации.

– Ничего не нашел, – сказал он Варе, отведя ее в тамбур.

Та не стала уточнять, все ли он перерыл, не пропустил ли чего, спокойно кивнула.

– Наверное, все же в багаже.

– Ты уверена, что это именно тот человек?

– Да. Номер купе и вагона именно такие.

Бейлин спросил так, на случай. То, что они оказались в одном поезде с нужным человеком, не было совпадением, те, кто оформлял проездные документы, все учли. Кроме того, что бумаг при жертве не окажется.

– Что будешь делать? – требовательно спросила Варя.

– До Омска никто не хватится, утром я постараюсь, чтобы труп нашли. Тогда милиция довезет его до ближайшего крупного города, это Ново-Николаевск, там тело выгрузят. До тех пор в багажном вагоне никто рыться не будет, да и потом – тоже, квитанции я забрал. Спокойно получу багаж через два-три дня, как все уляжется. Передай, все идет по плану.

– Я сама решу, что передавать, – Лапина фыркнула, – ты много на себя берешь. Потребуй багаж как можно скорее, тянуть не надо.

– Хорошо.

Митя посмотрел вслед ушедшей Варе, в который раз полюбовавшись ее фигурой и походкой, представил, как бросает ее на кровать, раздетую и покорную. Нет, лучше одетую и сопротивляющуюся, так он сможет сам сорвать с нее одежду и заставить делать то, что до сих пор заставлял лишь в своих фантазиях. Потом одернул себя – дело прежде всего.

Глава 5

29/03/29, пт.

Травин проснулся в половине девятого, потянулся, посмотрел в окно – состав притормаживал, подъезжая к очередной станции. На перроне стояли двое мужчин и женщина, при виде поезда они поспешили к краю платформы и махали руками, словно пытаясь остановить поезд. Но тот не послушался их почему-то, а на небольшой скорости проследовал мимо, Сергей только надпись на небольшом деревянном одноэтажном здании прочитал – Чаны.

Попутчик так и не объявился, его портфель лежал на верхней полке, Травин выглянул в коридор и увидел проводника Михалыча, тот куда-то спешил.

– Эй, – позвал его Сергей, – тут товарищ свои вещи забыл.

– Простите, не до вас, – отрезал проводник, но все равно остановился, – такие события происходят, что ужас берет. Вы что хотели?

– Да портфель, – повторил Травин, – попутчик мой сошел, а вещи оставил.

– Покойник у нас, – не обращая внимания на его слова, Михалыч закатил глаза и руками всплеснул, – вот уж повидался я всего, но такого… Сила Прохорыч-то из шестого вагона утром сегодня шел и прямо ногой вляпамшись.

Видно было, что проводника распирает от желания рассказать новости.

– Что за покойник? – помог ему Сергей.

– Да из шестого, толстый такой, один ехал, Сила, значит, идет утречком, вот буквально полчаса назад, и ногой прямо в лужу крови бац! Я вам скажу, совершеннейшее убийство, вот как есть. Тут слухи, значитца, распускают, что голову отрезали, так вы не верьте, полоснули только, но кровищи натекло, ох святые угодники. Не желаете ли чего?

– Толстый – это из шестого вагона, молодой такой, высокий?

– Он и есть, – закивал Михалыч, – ведра два с него натекло, не меньше. А вы знакомы с ним?

– Нет, видел в ресторане.

– Вот как, вот как! Какие дела творятся, прямо при народе, так сказать, в людном месте, и раз – нет человека. Побегу, скоро милиция заявится, в Барабинске, уже сообщили. А до тех пор велено, чтобы не останавливались ни под каким предлогом. Ни за что.

Михалыч решительно махнул рукой и убежал. Травин вернулся в купе, надел перчатки, достал портфель попутчика с верхней полки, вытряхнул содержимое на одеяло. Кроме несвежего полотенца и двух запечатанных колод карт, других вещей в портфеле Лукина не оказалось. Сергей положил портфель обратно на полку и решил, что сам он Лукина все равно найти не сможет, а вот когда милиция сядет в поезд, то все им расскажет. Здесь, в купе, должны были остаться отпечатки пальцев, и если это Лукин пришил работника Наркомата внутренней и внешней торговли, то наверняка такие же отпечатки милиция найдет в купе убитого и сможет их сопоставить. И это будет большой удачей – хотя преступники пока мало уделяли внимания тому, чтобы не оставлять свои пальчики на месте преступления, и работники уголовного розыска часто их находили, только так же часто это ни к чему не приводило. Бандит должен был, во-первых, до этого где-то уже отметиться, а во-вторых, лучше всего, в том же городе, потому что получение отпечатков из других городов было той еще проблемой.

Вагон-ресторан был набит битком. Несмотря на то, что покойника нашли совсем недавно, слухи успели расползтись по всему составу, все обсуждали утреннее происшествие. То там, то здесь вспыхивали споры, но спорящие старались говорить тихо, почти сквозь зубы, атмосфера в вагоне-ресторане стояла гнетущая. Травин огляделся, ища, куда бы присесть – и увидел Варю вместе с мужем и их ординарцем.

– Сюда, – Лапина вскочила, схватила Сергея за руку и почти насильно приволокла за стол, – ты слыхал, что произошло?

– Убили кого-то.

– Кого-то, – поперхнулся Викентий, он, похоже, был настолько взволнован, что даже не протестовал, когда Травин к их компании присоединился. – Товарища из Наркомвнутвнешторга зарезали как барана, куда только транспортный отдел смотрит. В соседнем вагоне, а могли и до нас добраться, представляете! Варенька, ты нашла товарища из ОГПУ? Куда он делся? Я должен знать.

Он засунул в рот кусок омлета и закашлялся.

– Не волнуйся, Викеша, тебе вредно, – Варя похлопала поперхнувшегося мужа по спине.

– Нашла?

– Нет, и не собираюсь, уверена, этот бандит уже сбежал.

– Ага, как же, держи карман шире, небось прячется среди нас, – не унимался Пупко, он ткнул вилкой в сторону Травина: – Вот вы, товарищ, где вы были ночью? Это может быть любой. Любой.

Сергей только головой покачал. Похоже, многие думали так же, как Викентий, потому что смотрели на окружающих с подозрением.

– А вы? – спросил он. – Где вы были ночью?

– Вы меня подозреваете? – Пупко схватил салфетку, ожесточенно натер губы до красноты. – Да я спал, я из Комиссариата внутренних дел, между прочим. У меня свидетели есть. А у вас есть свидетели?

– Нет.

– Вот! – Викентий поднял нож, торжествующе посмотрел сначала на Варю, потом на Дмитрия, невозмутимо жующего. – Что и требовалось доказать. У него нет свидетелей.

– А ну прекрати, – тихо и властно сказала Лапина. – Перестань дергаться, как болванчик, смотреть стыдно.

Слова подействовали на Пупко как ушат холодной воды, он вздрогнул, поник и уткнулся в тарелку, исподлобья бросая на Травина взгляды, полные ненависти и страха. Из всей четверки только Дмитрий за все это время не проронил ни слова, он, казалось, вообще не волновался о том, что в поезде кого-то убили. Травин не стал рассиживаться, допив компот, вежливо попрощался с негостеприимной компанией и отправился в шестой вагон.

На месте преступления стоял проводник Сила Прохорович, переминаясь с ноги на ногу. Дверь в купе была распахнута, труп Крутова лежал на диване, накрытый простыней. Редкие пассажиры старались как можно быстрее проскочить это место, но стоило Травину остановиться, как рядом тут же прибились несколько человек. Видимо, присутствие здоровяка давало им какое-то ощущение надежности, потому что разговор тут же пошел на повышенных тонах, низенький человек в косоворотке и с бритой головой начал доказывать всем, что это дело рук белогвардейцев, другой возразил, что наверняка постарались иностранные шпионы, и спор быстро перерос в перепалку. Трупа никто не стеснялся, Сергей, пользуясь тем, что на него перестали обращать внимание, бочком протиснулся в купе. Проводник ничего на это не сказал.

Убитый перед смертью выпивал, на столике стояли четыре пустые кружки и почти пустая бутылка коньяка. На полу что-то темнело, Сергей наклонился и поднял кусок плотного блестящего материала, таким отделывали изнутри чемоданы. Он положил ткань на простыни, еще раз осмотрелся, вбивая в память обстановку купе, и вышел наружу. Спор все еще продолжался, но тоном пониже.

– Барабинск через десять минут, – громко сказал проводник, которому перепалка надоела, – товарищи, па-апрашу разойтись! Высадки не будет!

Пассажиры, только что махавшие руками, тут же успокоились и начали расходиться.

– Надо бы закрыть, – Сергей кивнул на дверь купе, – так каждый может зайти, а милиция потом не разберется, где чьи следы.

– Не беспокойтесь, товарищ, я слежу, – проводник прищурился, – да это же вы с ним должны были ехать.

– Да.

– И вас так могли.

– Нет, – не к месту улыбнулся Травин и подумал, что, если бы не попросился в другой вагон, покойник мог бы остаться в живых. – Скажите, вы приносили пиво?

– Какое пиво? – проводник сначала не понял, потом заглянул в купе. – Нет, не я. Наверное, в салоне взял, вот ведь скаредная личность, лишнего гривенника жалко заплатить. Ох, что же я так о покойнике-то. Думаете, убийца принес?

– Ага.

– Вот оно что.

– Не спрашивал никто пиво ночью?

– Нет. Днем много берут, нет чтобы пройтись, лень им, видите ли, ну а мне какой-никакой, а прибыток. Днем ох как много, а ночью спят все. Смотрите, – и он ткнул в окно, – вон милиция с собакой. Надо бы вам, товарищ, отседова тоже уйти, а то товарищ из транспортного отдела ругаться будет.

И кивнул в сторону человека в сером пиджаке и бежевых брюках, лет двадцати пяти, черноволосого, небольшого роста, худого, с нездоровым румянцем на лице, который подошел к ним и остановился.

– А что это вы, гражданин, интересуетесь? – спросил черноволосый.

Травин вопросительно на него посмотрел.

– Транспортный отдел ОГПУ на Транссибе, помощник уполномоченного Тимофей Липшиц, – черноволосый показал удостоверение, кашлянул, болезненно поморщившись. – Так в чем дело, товарищ?

– Дверь в купе не закрыта, – объяснил Травин, – а тут отпечатки могут быть, потом путаница возникнет.

– Разберемся, – пообещал сотрудник ТО ОГПУ, – а вы идите по своим делам, спасибо за участие.

Проводник, маячивший неподалеку, стоило черноволосому перевести на него взгляд, тут же угодливо улыбнулся и поклонился.

– Чего он хотел? – спросил Липшиц у проводника, когда Сергей скрылся в тамбуре.

– Вынюхивал что-то, – быстро заговорил проводник, вытирая пот со лба, – прицепился, мол, почему кружки пивные стоят, и не спрашивал ли покойник пива.

– Спрашивал?

– Никак нет.

– Взял что-нибудь?

– Не знаю, вроде как внутрь протиснуться хотел, но я не позволил, как вы велели.

– Темнишь ты, – Тимофей внимательно посмотрел на пожилого мужчину, – давай, выкладывай как есть. Мне твои делишки неинтересны, но, если скроешь что, смотри, по всей строгости.

Проводник помялся, но выложил, что здоровяк, заинтересовавший Липшица, сперва должен был ехать в одном купе с Крутовым, но потом почему-то передумал и перешел в другое, классом повыше.

– Денег небось тебе дал. Сколько в карман положил? Пятерку или червонец? – усмехнулся Липшиц. – Смотри, доиграешься. Если убийцу прикрываешь, вместе с ним под монастырь пойдешь.

Бледный проводник чуть на колени не рухнул.

– Богом клянусь, все по расценкам, честь по чести, и квитанция имеется, извольте проверить. Сказал, мол, тесно будет в одном купе.

– А то верно, – Липшиц смягчился, – вон какой гиппопотам разлегся, один все место занял. Ладно, беги, смотри, чтобы ни одна душа из вагона не вышла. И дверь в купе запри, довольно насмотрелись, дальше я сам.

Когда Травин дошел до своего купе, поезд тормозил, останавливаясь у длинного перрона. Состав снова не принял к себе пассажиров – такой в Барабинске оказался один, совсем еще юный, с копной рыжих волос и фотоаппаратом на груди. Рыжий не растерялся, тут же бросился снимать милицию, собаку, проводника, открывшего дверь в первый вагон, и начальника поезда. Милиционеров в форме было трое, четвертый, в кожаной куртке, держал на поводке добермана. Липшиц высунулся с подножки и залез обратно только тогда, когда состав уже трогался. До этого он следил, чтобы никто не выпрыгнул из поезда в последний момент.

– Агент третьего разряда Марочкин, – представился человек с собакой, – с чего начнем?

– Давай двоих в конец состава, а мы пока по пассажирам пройдемся, – распорядился Липшиц, – народ волнуется, собака их успокоит. Как зовут?

– Султан.

Агент потрепал добермана по голове, тот недовольно заворчал.

– Молодой еще, – объяснил Марочкин, – но справится. Что искать будем?

– Вот, – Липшиц достал из кармана носовой платок, перепачканный в крови, протянул Марочкину.

– Сидорчук, Гулькин, бегом выполнять, – распорядился агент, поднося платок к носу собаки, – хоть одна морда попытается сбежать, стрелять без раздумий. Вы, товарищ помощник уполномоченного, уже подозреваете кого?

– Всех, – честно сказал Липшиц, провожая взглядом двух милиционеров, которые бросились бежать по коридору, – мог и сбежать гад, но носом чую, здесь он. Пройдемся по составу, на реакцию людей посмотрим, опять же, иностранцы едут, им новые впечатления.

В первых двух вагонах, егоровских, никаких проблем не возникло, люди послушно выходили из купе, стояли в коридоре, пока собака обнюхивала их вещи и спальные места, а потом возвращались обратно. Сложности начались в пульмановском третьем, там ехали иностранцы, многие из которых не знали русского языка, Липшиц, правда, кое-как говорил по-немецки, но, когда на него обрушились волны французской, английской и венгерской речи, растерялся. Он работал в ОГПУ меньше года, придя туда после юридических курсов, и в международном поезде ехал второй раз.

– Позвольте я вам помогу, – раздался женский голос.

Липшиц обернулся и почти утонул в глубоких темно-зеленых глазах. Невысокая худощавая женщина средних лет, с брызгами веснушек на лице, несмело улыбалась.

– Скажите, что нужно перевести, – сказала женщина, – я знаю польский, немецкий, французский, а еще немного английский и испанский.

С ее появлением дело пошло на лад. Иностранцы, услышав родную речь, тут же успокаивались, дисциплинированно выполняли то, что им скажут, и так же безропотно возвращались в купе. Впрочем, Липшиц не надеялся, что убийца окажется среди них, и проверял иностранцев больше для порядка. Только один раз собака задержалась, заворчала, глядя в сторону тощего молодого человека в клетчатом пиджаке, но потом, словно разочаровавшись, отвернулась.