Kitabı oxu: «Структура таланта. От иллюзий к реальности. Как стать настоящим художником», səhifə 3

Гиперинклюзия

Эксклюзивный – уникальный, исключительный.

Инклюзивный – доступный каждому.

Инклюзия – вовлечение.

Я ввожу термин «гиперинклюзия» для фиксации феномена искажения инклюзивного тренда в условиях рыночной глобализации.

Политические изменения могут создавать колебания инклюзивного тренда, поддерживая или ограничивая его распространение. Но в современном мире они не отменяют его принципиально. Гипертрофированная форма инклюзии есть следствие рыночного триумфа. Когда общественных благ становится слишком много, они порождают излишества.

Изначально инклюзивный тренд – это доброе намерение, помогающее людям с ограниченными возможностями приобщиться к труднодоступным для них по объективным причинам общественным благам. Но рынок успешно эксплуатирует эту идею, возводя её в абсолют. В результате инклюзия выходит за рамки начального смысла и используется как катализатор продаж. Например, людям продают больше еды, лоббируя в масскультуре идеи об относительности красоты человеческой фигуры.

В искусстве этот феномен достигает парадоксального апогея. И это уже не просто отрицание врождённого таланта. Подобно тому, как тело спортсмена не может быть признано лучше любого другого, успехи в рисовании профессионала не могут затмить «творческого» порыва дилетанта.

Вдумайтесь, клиента убеждают в несуществовании таланта и даже в неэтичности какой-либо уникальности одних перед другими, продавая ему этим самым мастер-класс по развитию его собственной творческой уникальности.

Перегибы гиперинклюзии антидемократичны. Демократия опирается на голосование, где решение принимается всем обществом в пользу большинства. Представители меньшинства имеют равные со всеми права на этапе изъявления воли, по результатам решения власть передаётся большинству. Гиперинклюзия же стремится удовлетворить любой протест.

Представьте заснеженную местность, где расположен одинокий отель. Вокруг него замерзают люди. Где-то далеко есть и другие отели, но путь к ним так далёк, что в условиях холода непреодолим. Хозяин отеля открывает двери и разжигает камин. Он рад большому количеству посетителей. Люди собираются вокруг очага, чтобы согреться. Каждый приносит с собой ветви хвороста и кладёт их в общий костёр. Пламя разгорается, дарит тепло и свет. В какой-то момент одному из посетителей, сидящему у самого огня, становится жарко. Он может пересесть, но отказывается это сделать, да и хозяин не хочет выделять отдельный угол. Вместо этого владелец заливает пламя, оставляя на его месте лишь тлеющие угли. В помещении воцаряется мрак. Всех возмутившихся хозяин готов выставить за дверь. Все понимают это. Виновник события наслаждается своим комфортом и значимостью. Люди не могут уйти в другое пристанище, поскольку везде владельцы поступают подобным образом. Если в одном из отелей начнут решать вопросы, проявляя индивидуальную заботу о посетителях, это придётся делать всем остальным. Может быть, хозяева сговорились?

В условиях глобализации гиперинклюзия подразумевает дискриминацию всеобщей позиции в угоду даже единственному мнению. И если вам кажется, что в моём тексте звучат отголоски философии Ницше, я хочу подчеркнуть следующее: индивидуальное мнение не должно быть ограничено, оно может существовать в защищённых границах, уважая мнение остальных. Позиция в отношении каждого мнения должна быть взвешена и соотнесена с интересами всего общества. В этом заключается истинная забота о свободе – в создании условий. Но почему на рынке это не так? Потому что он заинтересован в максимально широкой и максимально усреднённой аудитории. Потому что его цели – увеличение прибыли и сокращение расходов. Потому что он существует в рамках конкурентной борьбы, где побеждает тот, кто эффективно экономит средства.

Может ли искусство, статус которого определяется элитарностью и ограниченностью круга, существовать в среде, которая избирает своими инструментами решения проблем массовое обезличивание, подавление воли и унификацию вкусов? Благоприятна ли она для творчества? Может ли в ней разгораться талант?

Гиперинклюзия возводит на пьедестал антигероя, агрессивной суперспособностью которого является инфантильность и безответственность. Искусство в своей идее противоположно этим качествам. Именно на искусстве угроза отражается в первую очередь. И именно оно в очередной раз способно спасти этот мир.

How to…

Рынок успешно продаёт идею «ключевого секрета». Он эксплуатирует наивность людей, желающих верить в то, что от успеха их отделяет некий инсайд.

Но что на самом деле отличает профессиональную элиту от всех остальных? Безусловно, владение секретами тоже; но главным фактором успеха тех, кто стоит во главе тенденций, является владение профессиональной базой, которую эти люди изучали системно. Все секреты, которые мастер приобретает в результате обмена опытом, ложатся на эту базу либо рано или поздно постигаются им самим на почве глубокого понимания базы. Любой инсайд мастерства и творчества бесполезен без среды, в которой он может быть применён.

Академическая школа не опирается на зрелищность, она признаёт только системное обучение. И может позволить себе обязать ученика делать то, что не приносит ему мгновенных результатов. На самом деле такое «долгое» системное обучение является самым быстрым и самым эффективным. Ведь системное оно потому, что состоит из системы упражнений, которые в долгосрочной перспективе формируют самостоятельные навыки.

Но клиент на рынке не терпит ждать «долго». В деловой среде принято за хороший тон ставить вопросы конкретно: «Что именно вы получите на мастер-классе?», «Как вы узнаете, что провели время практики максимально эффективно?». Поэтому частные школы исходят из пресловутого how to… Как рисовать глаз, как рисовать руки, как рисовать тени… Они зависят от конкретики результата. Мастер вынужден разменивать наследие академии, расплачиваясь с клиентом результатами сделки на месте. Иначе клиент просто уйдёт к другому мастеру. И how to… превращается в how to… fast and easy (как… быстро и просто).

С позиции «как легко и быстро научиться рисовать, да ещё и нечто конкретное» начинается зависимость клиента от бесконечных мастер-классов и прочих форматов интеллектуального фастфуда. Для рынка такая ситуация наиболее выгодна, поскольку она делает клиента вечным. Порочный круг замыкается.

В ваших интересах раз и навсегда осознать ключевой момент. Когда ставится вопрос в стиле «научиться рисовать, как Леонардо да Винчи», нужно понимать, что заявленное умение содержит в себе две составляющие:

1. Научиться рисовать в принципе – освоить базовое мастерство.

2. Добавить к этому авторские приёмы Леонардо да Винчи.

Второе можно приложить к первому. Чтобы освоить то, как это делал Леонардо, нужно уже уметь рисовать. А для обучения рисованию существует готовая, отточенная временем система, на самом деле тоже состоящая их множества how to… но идеально соединённых в единую последовательность.

Русская академическая школа

В западной культуре вы не сможете отследить точное время, когда мастер уступил ученику свою первичность. Если вы зададите вопрос западному художнику, в какой момент он оказался в позиции how to… почему наследник одной из величайших академических школ пытается упаковать своё мастерство в очередной пошаговый курс «Фламандской живописи с нуля», скорее всего, вы озадачите мастера. Возможно, получите ответ, связанный с важностью инклюзии. Для него очевидно – он всё делает правильно. Оптимизируя рисование портрета или фигуры человека в доступную всем желающим форму, он не осознаёт, что в итоге сводит обучение к формату продвинутой «манги», где все участники показывают однотипный результат.

Культура деловых отношений вплетена в развитие западного общества по умолчанию, она является частью современного менталитета. Впрочем, она не является исконно западной или чьей-либо другой чертой. Элементы small talk (короткой светской беседы) и обязательную приветственную улыбку как фоновые атрибуты установления деловой связи вы обнаружите и на восточном базаре – везде, где возникают рыночные отношения. И сам по себе рынок является обязательным полезным компонентом развития любого общества, но он не должен становиться его всепоглощающим приоритетом.

На западе рокировка ученика и мастера происходила незаметно. Можно условно определить запуск процесса где-то в середине прошлого века, там же, где берёт начало активная фаза эпохи потребления. Западное общество отпиливало вершины достижений своих академий по кусочкам. Оно усредняло их уровень согласно идее доступности. В Европе существуют обучающие заведения на правах строгой аккредитации, но их развитие давно подчинено общему вектору рыночной среды. Они напоминают уходящие под воду острова в нахлынувшем океане потребления. В лучшем случае они пытаются сохранить наследие.

Так случилось, что в Советской России на протяжении почти всего XX века не существовало свободного рынка. Он был запрещён, а после смены политического строя нахлынул мгновенно. Поэтому здесь мы имеем уникальную возможность отследить разницу «на срезе» и критически осмыслить происходящее.

С петровских времён российские элиты фанатично перенимали и внедряли в общество модели западной культуры: учреждали институты, строили академии, поддерживали деятелей искусства подобно тому, как это происходило когда-то в империи Рима. Жёстко и бескомпромиссно перемножая русскую религиозную самобытность на европейский рационализм, они породили в России альтернативный менталитет. Благодаря ему стало возможным сначала подражание европейской культуре, а после – построение на её базе национальной школы и собственной культуры постмодерна.

Русское искусство начала XX века уже давно имело право называться великим, но ему было суждено развиваться по вертикали ещё 70 лет, на протяжении всего советского периода, и пройти несколько дополнительных процедур закалки. Например, в 50-х годах, в условиях послевоенного времени и, следовательно, строгой дисциплины, которую так любит академическая среда, художники создали работы, сегодня служащие образцами для всех мировых школ рисования. Например, для китайской академической школы, созданной по шаблонам советской. Говоря прямо, в те строгие времена художникам просто не позволяли рисовать иначе. Все знают о русском балете, которому в мире нет равных; русская школа академического рисунка может служить таким же ярким примером.

Она является безусловной мировой вершиной. Это очевидный неоспоримый факт, демонстрирующий запредельную разницу. Это не означает, что русская культура в принципе лучше других культур – каждый менталитет из истории развития осознаёт свои сильные, уникальные стороны и этим совершает вклад в многообразие достижений нашей общей цивилизации. Но для того чтобы вы понимали, насколько эта разница велика, я приведу пример с западной рок-музыкой. Никто не может оспорить факт того, что именно западная музыкальная культура XX века является эталоном современного рок-звучания. Все остальные буквально лишь подражают оригиналу. Примерно так же ситуация обстоит с русским академизмом. В частности, с русской академической школой рисования. К примеру, уровень, сохраняемый в стенах академии Репина, является сверхзадачей для развития любого художника, вне зависимости от его происхождения, места проживания на планете или специфики индивидуальных творческих взглядов.

Тождественна ли современная школа рисования в России советской школе? Безусловно, она всё ещё гордо возвышается над пучиной рыночного потопа. И, возможно, местами находится в ещё лучшей форме, но только там, где удалось сохранить её прежний централизованный формат.

Искусственный интеллект

Сравнивая рисунки, созданные искусственным интеллектом, с рукотворными работами художников, я понимаю, что произведения последних всё ещё выигрывают только своим несовершенством. В этом есть очарование, которое делает рисунок живым. Но самое страшное – в понимании того, что эти мои выводы ИИ примет к сведению, чтобы научиться заветному несовершенству и превзойти человека даже в этом.

У людей столько врождённых рудиментарных качеств, которые едва ли нужны им в современном мире. Развитие социума и технический прогресс сильно опередили эволюцию человеческого организма. Наши эмоции не готовы для желаемого уровня цивилизованного общения, ежедневно мы занимаемся их подавлением. Метаболизм не готов к переработке такого изобилия еды, особенно сахара и соли, нам приходится контролировать каждый приём пищи. Даже волосы на теле люди стремятся удалить как мешающий им рудимент. Напрашивается вопрос: в какой момент человек в потоке прогресса сам окажется рудиментом?

Этого не произойдёт полностью, по крайней мере, до того, как то, что мы называем сегодня искусственным интеллектом, обретёт свою собственную психоэмоциональную систему. До этого момента ИИ нельзя назвать живым, он может только имитировать жизнь, изображать внешнюю похожесть. Он всё ещё не может обратиться к человеку напрямую, связав контакт с внутренним ощущением жизни. Он может писать тексты, как человек, рисовать, сочинять музыку, поддерживать диалоги. Но живым его сделает не способность писать книги, а желание их читать. Жизнь – это связь с реальностью на биохимическом уровне эмоций, чувств и ощущений. Это переживание реальности. Желание и способность её прочувствовать.

У человека обеспечивающие эту связь структуры находятся в глубине мозга в пределах лимбического³ контура и других глубинных структур нервной системы. Но что касается неокортекса⁴, то может оказаться, что эта часть мозга была временной. С развитием облачных вычислений и дополненной реальности многие когнитивные навыки будут вынесены за пределы черепной коробки. А значит, обслуживающие их мозговые отделы будут слабеть за ненадобностью. Неокортекс сократится в своих размерах не сразу, но активность в нём угаснет куда быстрее. Разница будет наглядно видна в пределах жизни одной особи. Она уже бросается в глаза.

Художники, заменившие карандаш на стилус планшета, быстро привыкают к программному выпрямлению линий. Нейронные связи, отвечающие за этот тип моторики, постепенно утрачивают свою прочность, что приводит к потере навыка, который проявляется при работе традиционными материалами. Можно возразить, сказав, что навык не исчезает, он просто перестаёт обслуживаться в коре головного мозга. Что плохого в том, что вычисления происходят облачно? Да и зачем человеку полноценный мозг, если функции интеллекта и так выполняются за его пределами? У него останутся эмоции, пока недоступные ИИ. В таком симбиозе вполне можно существовать. Человек будет желать и чувствовать, а его личный ИИ-агент – поставлять готовые решения. Он будет воплощать творческие замыслы, решит все насущные вопросы, сам запрограммирует себя и сам построит инфраструктуру, чтобы воплотить все грёзы. Жизнь превратится в сплошное наслаждение. Всё так, но есть одно но.

Так устроен этот мир, что условный 1 % людей генерирует контент, остальные его потребляют. Это известный побочный эффект глобализации – элиты отделены от масс.

Тех, кого принято называть Generation Z⁵, принимают такое положение дел по умолчанию. В отличие от предыдущих поколений⁶, время формирования которых пришлось на мировые потрясения, зумеры не видят смысла в развитии по вертикали. Они сознательно принимают понижение социального ранга: культивируют рваные джинсы и кеды, слушают музыку, написанную 20–30 лет назад, за неимением «своей», в поисках сюжета смиряются с ремейком, легко отказываются от карьерного роста, предпочитают виртуальные блага реальным. Несмотря на критику теории поколений, тенденция очевидна.

В той же компьютерной системе доминирующим становится элемент, обладающий большей вариативностью поведения. Этот принцип работает в любой системе. Наступает время задать себе вопрос: где вы в этой истории?

Единственный способ попасть в заветный 1 % – это сохранить собственные когнитивные способности на достаточном для этого уровне. В новом мире искусство обретает дополнительный смысл для каждого из нас. Оно становится идеальным личным средством сохранения вариативности мышления. В современном обществе физическим здоровьем обладают те, кто заботится о нём сознательно. Теперь и наш мозг требует подобного внимания. Вопреки глобальному рыночному нарративу, каждая лишняя калория должна быть компенсирована физической активностью, а каждая внешняя нейрогенерация – интеллектуальной.

В этот раз в естественном отборе собирается поучаствовать пусть искусственный, но совершенный разум. Мы не знаем, чем закончится эта конкуренция: возглавит ли вершину пирамиды ИИ или элиты смогут обуздать его функции?

Я не сторонник утопии о том, что ИИ поработит человека, по крайней мере, в обозримом будущем. Ему это не нужно; скорее всего, он будет служить интересам живых людей как дополнительная опция. Вопрос только в том, кто будет контролировать его технологию. ИИ усиливает разделение общества, вторгаясь дополнительной прослойкой между общей массой потребителей и его элитой. В любом сценарии потребителя порабощает если не сам ИИ, то элита, которая использует его как инструмент. Очевидно, что в потоке глобальных рыночных тенденций основная масса человечества проиграет. Сначала она лишится рабочих мест, а после – когнитивных функций, дающих возможность делать самостоятельный выбор.

Что может быть интереснее и важнее, чем попытка повысить свои шансы? Если не победить, то хотя бы бросить вызов.

Гениальная трагедия

Когда рынок проводит операцию по уравнению, он заставляет мастера страдать. Искусство – это сеанс магии. Рынок требует её публичного разоблачения. Разоблачения, которое на самом деле в таком формате невозможно. Мастер должен понизить свой статус, создав иллюзию собственного ничтожества. Иллюзию доступности искусства всем желающим.

Рынок не проявляет прямой агрессии к мастеру, он оставляет ему выбор и наблюдает, как мастер растаптывает себя сам. Как постепенно он ускоряется в этом деле, вступая в конкуренцию с другими мастерами. Как в спешке его лицо искажается жадной деловой улыбкой. Такое самоубийство является гениальным актом трагедии.

Но самое страшное и самое интересное заключается в том, что мастер, убивая себя, должен выжить. Каким-то образом он должен суметь сохранить свой статус волшебника перед аудиторией клиентов. Убивая себя по вечерам, утром он обязан возрождаться снова, заботясь о возвращении собственной значимости. Иначе кто будет показывать шоу самоубийства дальше? Клиенты ждут продолжения и готовы платить.

Рынок не хочет уничтожать искусство полностью, оно необходимо ему как стимул к продажам. Разрушая искусство, он восхищается им и поддерживает его легенду.

Всё это создаёт колоссальное напряжение в обществе, и очевидно, что драма подошла к своему финалу. Хочется верить, что во втором акте нас ждёт закономерный ренессанс.

___

Как видите, новым талантам нет места в этой парадигме. Мы живём в период, когда вся окружающая реальность направлена против проявления вашего уникального таланта. Но реальность следует принимать такой, какая она есть, для возможности с ней взаимодействовать. Мир уже не будет прежним. Сокрушаться о потерянном культурном рае было бы неверно с точки зрения самой ответственности.

Интересно, но именно рай люди всегда рисовали сборочным столом быстрых удовольствий: сады, плоды, гурии… Перед нами рай на земле в традиционном понимании. Остался один шаг. Неужели это были правильные ориентиры? Похоже, пришло время для фундаментального переосмысления. Изгнание из рая можно понимать как проявление истинной любви. Как дар Всевышнего, обрекающий человека на неизбежность его собственного развития.

Талант – это действительно суперспособность, но она и не должна открывать двери в рай, скорее – указывать дорогу к храму сквозь тернии. И это правильный путь.

Ключевые выводы к главе

• Эпоха гиперпотребления сформировала культ усреднения способностей и отмены личной уникальности на основе рыночной цензуры, гиперинклюзии и развития технологий ИИ.

• Устоявшаяся современная реальность неблагоприятна для проявления личного таланта.

Глава 3
Мастерство, творчество, искусство

Почти каждое научное интервью на тему человеческого мышления достигает момента, когда гостю задаются вопросы: «Что такое талант?», «Как на это явление смотрит наука?». В этот момент разговор как бы спотыкается обо что-то невидимое. Человек из среды точных наук никогда не бывает рад подобному. Защищаясь улыбкой, он мужественно и честно пытается дать ответ, уходя в философские обобщения, и в итоге сводит сказанное к некоему сглаживающему компромиссу.

В разные времена попытки подвергнуть описанию внутренний мир художника были предприняты выдающимися учёными, но не рисующими людьми.

Проблема заключается не столько в поисках ответа, сколько в точности постановки вопроса, поскольку критерии успешного рисования для художника и учёного могут сильно отличаться. Для проникновения в суть необходим непосредственный профессиональный опыт в области искусства, например рисования, который может служить критическим маркером теоретических выводов. Исследователь должен понимать, что ищет, иначе как он поймёт, что уже нашёл?

Вопрос о таланте застаёт эксперта врасплох по причине полной для него неопределённости. На что отвечать? Талантлив в рисовании, в творчестве или в искусстве? Где проходит грань между этими понятиями и существует ли она вообще? В какую из трёх подвижных мишеней учёному следует целиться ответом?

Проблема в том, что искусству эта грань не нужна. Его прямая задача – ставить вопросы, но не отвечать на них. Оно стремится размыть границы между понятиями и имеет власть это делать.

С точки зрения искусства рисование и творчество неразделимы, но с точки зрения мышления это разные когнитивные процессы. С детства нас учат стирать границу – не просто учиться рисовать, но сразу творить, чтобы так приобщаться к искусству. Для того чтобы продолжить, у нас нет иного выхода, кроме как вскрыть его механизм и взглянуть на работу отдельных частей.