Kitabı oxu: «Между седьмым и восьмым»

© Издательство «РуДа», 2023

© Зеленин А. С., текст, 2023

© Рюмшина М. В., обложка, 2023

* * *

Елизавете на 14-летие

Глава 1. Да пропади он пропадом!

Катька сидела на заборе; за спиной школьный двор, перед глазами – банальная для их городка четырёхэтажка.

– Чо, красоту показываешь? – Лосось подкатил к Катьке со спины и попытался заглянуть под юбку.

Катька лениво прихватила короткий подол одной рукой, другой продолжая держаться за железную поперечину забора, и не удостоила говорившего даже взглядом.

Лосось не заставил себя ждать с очередной попыткой. Ловко протиснулся в проём, где не хватало одной вертикальной железяки – в своё время её выбили одиннадцатиклассники, сразу несколько человек, на спор – и оказался в травяных зарослях за пределами школьного двора.

– А если отсюда посмотреть?

Катька, по-прежнему лениво, махнула правой ногой в сторону мальчишки.

– Шик! – высказался предусмотрительно отскочивший Лосось. – Вижу, чёрное предпочитаешь! – и потерял бдительность за следующими словами: – Но это в общем, а хотелось бы детально…

Катька моментально двинула другой ногой, по касательной попав однокласснику носком туфли в голову, куда точно – не заметила.

– Ох! – сказал Лосось и свалился в траву – аккурат между сдавленной банкой непонятно какого пива и окурком, что плавал в плевке весьма солидных размеров; ещё на перемене Катька плевала на этот окурок семь раз, пять раз попав и лишь дважды промазав.

Впрочем, окурок был не Катькин. И Лосося она не пожалела. Во-первых, сам виноват. Во-вторых, пнула она не сильно, а так, лишь бы отвязался. Вот если бы со всей дури – тогда да, тогда, наверное, надо было бы вызвать скорую. А так…

– Больно же… – через минуту простонал Лосось и перевернулся на спину, зацепив ею пивную банку.

Он запрокинул голову в третьей, на сей раз совершенно бесперспективной попытке разглядеть то, что можно было без труда и в изобилии найти в интернете. Катька, заметив грозящую неприятность, успела соскочить с забора за мгновение до того, как парень решил ещё раз попытать своё счастье. Дурачась, коснулась пальцами русых – нечесаных, как у большинства одноклассников, – волос. Что-то сказать не успела.

– Лосев! Киршина! Вы почему не на уроке? Звонок пять минут назад прозвучал! – голос директрисы, шагнувшей из ворот школьного двора на асфальтовую дорожку, ведущую в неглубокую глубь городка, звенел булатной сталью прошлых веков и канувших в лету поединков на мечах.

– Оказываю первую помощь! – Катькин голос тоже зазвенел, но в отличие от воинственной директрисы – мелодичным колокольчиком. – Упал с забора, – Катька кивнула на одноклассника. – Несколько минут без сознания лежал. Я осмотрела, вроде бы, голова в порядке…

– Ну-ка, отодвинься! – Лира Илларионовна, отшвырнув в сторону свою сумочку, буквально прыжком оказалась в траве рядом с Лосевым и тоже взялась за голову парня.

– Я здоров! – попробовал сделать попытку приподняться Лосось, но охнул, придавленный рукой человека, привыкшего к власти.

А директриса уже командовала:

– Лежи, не двигайся! Киршина, достань из моей сумки телефон, вызови скорую!.. Не двигайся, я сказала! Да поторопись ты – где как коза, а где как улитка! Звони!.. Ещё раз говорю: только пошевелись мне!..

Через пять минут, ехидно улыбаясь, Катька смотрела, как Лосося укладывают на носилки и грузят в фургон медицинской «Газели», что должна была отправиться в краевой центр – тридцать пять километров от их городка. Про себя Катька приговаривала: «Поделом тебе, старый невежа!» В последнее время она здорово увлеклась русской классикой, начав перечитывать её, соответственно, с незабвенного Александра Сергеевича.

На все слова Лосева, что он здоров и невредим, что Киршиной показалось, что ему хочется на уроки, на заверения фельдшерской бригады, что вроде бы и вправду ничего такого нет, Лира Илларионовна отвечала:

– Лучше перестраховаться! – кстати, в самый последний момент, круша собственные планы на обед, она решила поехать со скорой: – Не приведи господь, если что, а так пусть все знают: я всё делала так, как надо!

– А ты куда? – уже из машины спросил Лосось у Катьки.

Вместо неё ответила директриса:

– В школу! Скажешь Татьяне Ивановне, что я тебя тут задержала! Я потом подтвердю!

– Так и передам! – ответствовала Катька, подумав, что Татьяне Ивановне, учителю русского языка и литературы, слова Лиры Илларионовны станут очередным поводом перемыть косточки директрисе; косноязычие последней давно стало притчей во языцех.

…На заборе она, вспорхнув на прежнее место – легко и эротично, – просидела до конца урока. На кой чёрт ей сдалась литература, когда она и так дома читает больше, чем вся её школьная параллель, вместе взятая! К тому же такая шикарная отмазка, как слова директора «…я тебя тут задержала!», однозначно прикрывала её отсутствие на уроке. Да ещё и май, практически его середина, – не самое лучшее время проводить сорок пять минут личной жизни в душном кабинете.

Некоторое время Катька смотрела налево, затем направо… Потом она рассматривала, что делается в биомире, поднимающемся из земли до трети забора: видела божью коровку, кучу муравьёв, пару бабочек и ещё нечто мелкое, но летающее, что несколько раз пыталось усесться на её ноги. Ноги она тоже несколько раз поднимала – не столь высоко, как хотелось бы отсутствующему Лососю, но достаточно для того, чтобы некоторые, и не только из микромира, увидели: и ножки у неё тоже неплохи.

Тот, кто сидел за шторой окна второго этажа четырёхэтажки, удачно построенной напротив школы задолго до Катькиного рождения, точно должен был поверить в её, Катькину, неотразимую красоту. Штора колыхалась за всё время Катькиного сидения на заборе раз двадцать. При этом Катька раз двадцать прищуривала правый глаз, чтобы убедиться: штора колышется не от ветра, а… А ещё она думала. Впрочем, периодически плюясь, и уже не на окурок, а куда придётся: «Зараза!»

Слово «зараза» относилось не к тому, кто прятался за шторой, а к однокласснику – к Лососю. А за шторой должен был находиться Илья Дробан из девятого «б». Из их школы. По нему, практически круглому отличнику, но при этом спортсмену-футболисту и лыжнику, да ещё и красавцу-брюнету – высокому, стройному, одевающемуся прямо-таки моднюче, – сохли даже некоторые акселератки-пятиклассницы. И не было житья в социальных сетях этому человеку вселенной их городка от сообщений неопознанных компьютерных объектов – реальных и выдуманных. Даже сейчас, когда он уже второй день не ходил в школу из-за травмы. На матче против одиннадцатого «а» Илья вколотил выпускникам два безответных мяча, и тогда старшаки завалили звезду местного футбола на газон стадиона, повредив Дробану правую руку. Слава богу, не сломали, а то бы Катька им показала! Да и не она одна…

«Да пропади он пропадом! – подумала Катька, уже не обращая внимания на колыхание шторы окна второго этажа. – Как он догадался, что я красоту показываю?! Зараза!»

Очередная мысль про Лосося, перебившая мысли про Илюшу Дробана, вывела Катьку из себя. Она наконец-то спрыгнула с забора, решив, что урок истории – лучшее, что может отвлечь от безобразия, заполнившего её голову.

Глава 2. И что это было?

Смартфон задёргался в смс-припадке на второй минуте истории. Звук телефона Катька на уроках отключала, но вибрацию оставляла: мало ли? Впрочем, в мёртвой тишине, наступившей в их седьмом «в» после слов «истерички», что сейчас она устроит контрольную, даже вибрация прозвучала громом первой майской грозы, промчавшейся над их городком прошедшей ночью.

– Киршина! – истошно взвыла Ирина Егоровна.

– А вдруг мама?! – хватая смартфон, выдала Катька. Она даже руками развела: – Болеет же.

– Кто болеет? – не поняла «истеричка».

– Мама, – выдохнула Катька и округлила глаза, мол, неужели непонятно.

– Ну-ка, посмотри! – потребовала Ирина Егоровна, издалека, от учительского стола показывая пальцем на смартфон, зажатый в Катькиной руке.

Катька раскрыла сообщение с неопознанного номера и глаза её, едва успевшие вернуться в прежние границы, округлились снова.

– Что? – не поняла учительница.

Выдержав паузу, Катька пробормотала:

– Давление, блин…

На экране смартфона высвечивалось одно слово, набранное заглавными буквами: СВОЛОЧЬ.

– Да, давление – это плохо, – вздохнула Ирина Егоровна, задумавшись о чём-то своём.

После этого с вероятностью в сто процентов должна была последовать-таки контрольная, но жизнь внесла коррективы в течение последнего на сегодня урока.

Смартфон в руках Катьки выдал ещё одну «вибротрель», заставив вздрогнуть весь класс. Причём половина дёрнулась совершенно искренне, а другая – так, чтобы стулья скрипнули, столы стукнули и посыпалась на пол всякая мелочь: ручки, тетрадки…

– Что на сей раз? – в голосе Ирины Егоровны металл смешивался с дрожью.

Мельком глянув на экран, Катька опечалилась:

– Эх-х!

– Давление? – уточнила «истеричка».

– Ну… – коротко, но многозначно выдала Катька, успев трижды за секунду перечитать новое сообщение, отправленное всё теми же немаленькими буквами: ГАДИНА.

– Так! – приняла решение учительница. – Киршина… Кто тебе больше нравится: Наполеон или Бонапарт? – спросила Ирина Егоровна, делая жутко серьёзное лицо.

Половина седьмого «в» задумалась, четверть – промолчала, отличники – хихикнули.

Катька спокойно пожала плечами:

– Вообще-то, это один человек.

– Это была шутка, – подтверждая Катькины слова, расплылась в довольной улыбке «истеричка».

– Правда?! – совершенно искренне выдал Костик Байков, двоечник и охламон, обладавший единственным положительным качеством: в школьной столовой он съедал всё, что ему давали.

И класс грохнул – даже те, кто несколько секунд назад размышлял: как нужно ответить?

– Тихо! – рявкнула Ирина Егоровна. Обведя семиклассников сквозь толстые стёкла жёстким очковым взглядом, она заставила всех замолчать. И вновь уставилась на Катьку: – Теперь серьёзно. Что происходило в одна тысяча семьсот сорок первом – одна тысяча семьсот сорок третьем годах?

– Вроде, со шведами воевали, – Катька дёрнула правым плечом – почему-то нервно.

Учительница кашлянула:

– Так. А вот Вольтер, Монтескьё, Дидро, д'Аламбер…

– Вы про политику просвещённого абсолютизма? – перебила Катька.

– Ну-у?.. – задумалась «истеричка». И вновь ожесточилась: – Во что была преобразована Духовная коллегия, которая управляла церковными делами?

– Да в Синод, – Катька дёрнула левым плечом.

– В какой? – потребовала уточнения учительница.

– В Святейший. – Катька пожала обоими плечами.

– И правительствующий! – ткнула пальцем в потолок кабинета Ирина Егоровна.

– Ну да, – согласилась Катька и вздрогнула от третьей эсэмэски.

– Всё! – «истеричка» остановила Катьку, выставив в её сторону ладони. – Киршина может идти домой. Поможешь матери, если что. И если что, вызывай врача, поняла? За урок пять. Остальным – контрольная! Предварительная! Но – контрольная! И по всему материалу! За год!

Класс нервно вжался в столы и стулья, забыв позавидовать и плюнуть вслед однокласснице.

А Катька счастливо выдохнула и, схватив сумку, выскочила в школьный коридор.

На экране смартфона высвечивалось: КОЗА. Впрочем, Катьку это не задевало, она даже чмокнула экран с этим словом:

– Лосось, ты зараза, но я тебя обожаю – ты меня с контрольной вытянул!

Смартфон тут же выдал ещё одну эсэмэску: ДУРА.

Вот теперь надлежало действовать. Катька решительно набрала номер, с которого приходили сообщения, приложила аппарат к уху. И… долго ждала ответа. И не дождалась.

– Не поняла?! – произнесла сурово и набрала номер во второй раз. А когда где-то далеко что-то щёлкнуло, дав понять, что абонент наконец-то на связи, тут же наехала на него – без предварительной подготовки: – Ты чего, совсем, что ли? Точно голову отбило? И не судьба сразу ответить, да?

Она взяла паузу, чтобы дать Лососю возможность оправдаться, и уже наслаждалась грядущей дрожью его голоса, что должен был – обязательно! – раздаться в ответ, однако! Однако вместо этого вздрогнула сама.

– Да! – ответил её смартфон. В её, Катькино, ухо. – Не судьба, – а потом голос спросил: – А вы кто?

– А… – сказала Катька и замолчала.

Голос был не Лососевский. Ну не мог её одноклассник, даже после мнимого падения со школьного забора, говорить таким голосом! Хриплым, уставшим, далёким, но самое главное – взрослым.

– Алло, – повторил голос. – Вы меня слышите?

– Слышу-слышу, – на автомате отозвалась Катька зайцем из старого советского мультсериала.

– Вы… – мужчина из далёкого «откуда-то» задумался, прежде чем произнести новые слова. – Вы, наверное, ошиблись?

– Я?! – искренне изумилась Катька. Ошибиться после «сволочи», «гадины», «козы» и «дуры» было сложно, но. – Даже не знаю, что и сказать! – выдала она в конце концов, думая про себя примерно так: «Не, ну нормально! Обозвали! Оскорбили! Накатили! И – ошиблись?! И как вам это, нормально?!»

В следующее мгновение смартфон ошарашил ещё раз.

– Когда будете знать, что сказать, пожалуйста, перезвоните, – раздалось из трубки. А затем в ухо запиликало: – Пи-ип, пи-ип, пи-ип.

Говоривший с Катькой мужчина отключил свой аппарат. Просто отключил.

Просто. Отключил.

– И что это было? – спросила Катька у пространства.

И пространство ей тут же ответило. Правда, уже знакомым голосом – Татьяны Ивановны.

– Вот и я спрашиваю: что это было? Ты почему на литературе отсутствовала?

Возвращаясь в реальный мир, Катька выдала:

– Ой! Татьяна Ивановна! Вы не представляете, что было! Что бы-ыло-о! Но Лира Илларионовна велела передать, что это она меня задержала. Она потом сама вам скажет, когда из больницы вернётся. Её на скорой увезли.

– Кого увезли? – округлила глаза учительница русского языка и литературы, так некстати оказавшаяся на школьном крыльце, где оказалась после ухода с истории и Катька.

– Лиру Иннокентьевну увезли, директора, – Катька с трудом сдержала улыбку. – Она ещё сказала, что, мол, пусть все знают, что она делала всё, как надо.

– А… – открыла рот Татьяна Ивановна.

– И всё! – развела руками Катька. – А я домой. Меня Ирина Егоровна отпустила.

Проводив Катьку взглядом до калитки в школьном заборе, Татьяна Ивановна распахнула дверь родного учебного учреждения и рысью припустила. Куда? Ну, наверное, всё-таки в учительскую.

«Ой, что там сейчас будет! Или не сейчас, а на перемене!» – злорадно подумала Катька, не задумываясь о том, что, возможно, будет с ней самой – завтра.

Глава 3. Второй случай за сегодня

Мама была дома. Спала, но проснулась от скрежета ключа в замке входной двери.

– Катька, ты? – полусонно вопросила мама.

– А как бы ты хотела? – парировала Катька, оказываясь на пороге родной квартиры.

Мама замолчала, однако ненадолго, и задала второй вопрос, видимо, глянув на часы:

– А почему так рано?

– А я лучше всех историю знаю! – не преминула похвастаться Катька и, избавившись в прихожей от обуви, протопала в большую комнату, которую мама почему-то называла гостиной. – Представляешь, Ирина Егоровна решила контрольную устроить. Предварительную, но за весь год. А я ей устно на вопросы ответила, и она мне пять поставила! Круто?

– Нормально, – вздохнула мама и потянулась, закинув руки за голову.

Лежала она на неубранном после ночи диване и, судя по всему, так и не вставала с того момента, как легла спать. Вернулась она домой после двойной смены поздно, спросила у Катьки, сидевшей на кухне за Достоевским и двумя пряниками, всё ли нормально, и, услышав, что всё тип-топ, упала на заранее расправленный Катькой диван.

Мама работала кондуктором. И смены были плавающими – по графику. Однако иногда у кого-то из сменщиц заболевал ребёнок, кто-то сам уходил на больничный… Тогда приходилось трудиться за двоих. Туда-обратно семьдесят километров. Разумеется, на автобусе. Утром и вечером переполненном: по утрам люди уезжали из городка в краевой центр на работу и учёбу, чтобы вечером вернуться в свои квартиры. В свои четырёх- и пятиэтажки. Других домов в городке не было, даже частных. А жаль. Мама мечтала о собственном домике.

– Представляешь, – сказала она, – собственный дом! Лежишь, и над тобой никто не топает. А под тобой не курят и не поют в полночь гимн Советского Союза. Ладно бы в записи, а то ведь вживую!

– Сегодня же не пели! – пожала печами Катька, проходя через гостиную в маленькую комнату, по-маминому – детскую.

– Зато топали! – мама сменила позу, перевалившись со спины на живот, и раскинула руки в стороны. – Но я, вроде, отоспалась.

– Значит, вечером за Лоркой ты пойдёшь? – из детской, переодеваясь в домашние шорты и футболку, поинтересовалась Катька.

Чаще всего отводить в детский сад и забирать оттуда вредную мелочь, пусть и подготовишку, приходилось старшей сестре. Особой радости это никому не доставляло. Ссорились сёстры регулярно. И даже дрались. При этом, когда мать влепляла им обеим за вой, мирились моментально – садились в обнимку на первом этаже двухэтажной кровати и долго жалели друг друга. А когда вставали, снова начинали обзываться, пинаться, кусаться и тырить друг у друга разные вещи: Лорка – Катькины канцтовары и заколки, Катька – Лоркины игрушки и резинки для волос.

Ещё у Катьки и Лорки были разные отцы. У Катьки – Роман, у Лорки – Магомет.

С Катькиным отцом мама прожила почти восемь лет, а развелась, когда того посадили. Пьяная авария, к тому же подрался – сначала с хозяином машины, в которую врезался, потом – с приехавшими полицейскими. Матери от отца тоже перепадало – до приличных синяков. И Катька помнила, что творилось иногда дома, только вспоминать старалась как можно реже. В общем, тюрьма и развод совпали. К счастью. К несчастью, мама познакомилась с Магометом. Он был офицером и… погиб при исполнении служебных обязанностей, как было написано в официальной бумаге, которую маме вручил командир бригады, в которой служил Магомет. Кроме этой бумаги и денежного пособия, у мамы от Магомета осталась ещё Лорка. Её несчастье. Потому что иногда мама смотрела на мелкую и вспоминала её отца. И начинала плакать. Лорка родилась после того, как Магомета не стало.

– Сходи ты, – по-прежнему не поднимаясь с дивана, попросила мама.

– Я сегодня утром отводила. Вчера вечером забирала. Вчера утром отводила. Позавчера вечером забирала… – начала перечислять Катька.

– Ленивая ты! – остановила её мама. И диван заскрипел от движений встающей хозяйки. – Вместе пойдём. Вечером.

– А кто уроки будет делать? – попыталась возмутиться Катька.

– Ты! – Мама прошлёпала босыми ногами по линолеуму и остановилась в дверном проёме между большой и маленькой комнатами. – В кафе хочешь?

– Сейчас?! – удивилась Катька.

– Вечером, – мама пожала плечами и по-доброму улыбнулась. – С Лоркой пойдём. Из садика в кафе.

– Типа готовить не хочешь, – Катька тоже улыбнулась, но – ехидно.

– И это тоже, – мамина улыбка превратилась в виноватую.

Катька задумалась и потребовала точного ответа:

– Короче!

– Ну… – мама обхватила плечи, в одно мгновение став хрупкой и беззащитной. – Ты не представляешь, как трудно одной.

– А ты одна, что ли? – искренне не поняла Катька.

– Я не про вас, – мама вздохнула. – Про мужчину…

– Тебе чё, мужика надо?! – Катькино возмущение не нашло более подходящих слов.

– Дура! – мама резко всплеснула руками, так же резко развернулась и ушлёпала в ванную.

– И чё такого я сказала? – пожала Катька плечами, но за матерью не пошла. Крикнула вслед: – Тебе что, с нами плохо?

Ответом был звук бегущей воды – мама открыла кран.

Катька на цыпочках поспешила к ванной. Встала у прикрытой двери и прислушалась. Потом позвала:

– Эй! – и спросила: – Ты не топиться собралась? – и, не дождавшись ответа, толкнула дверь. – Ты чего, мам?

Мама плакала. Сидела на краю ванны и плакала. Тихо, беззвучно – слёзы бежали по лицу, крупные, тяжёлые, падали на серый пушистый коврик на полу, оставляя на нём тёмные пятна.

Катька встала – руки крест-накрест, внутри клокотала непонятная злость:

– Я тебя не понимаю. Не можешь на домик заработать, решила третьего родить и землю получить? За счёт государства? Так, что ли?

Мама поняла голову, с ненавистью глянула на Катьку: – Что-о?!

– Что-о-о?! – передразнила Катька. – Что слышала! За меня ничего не дали, а за Лорку несколько сотен тысяч получила! За третьего страна землю даёт… А чё, давай тогда четвёртого и пятого рожай! Озолотишься! Сейчас-то: Лорочка да Лорочка! Лорке платья, Лорке игрушки! Лорке фрукты, ягодки! Лорочка, поедем в цирк! Лорочка, а в зоопарк не хочешь? Как же, на Лорку пособие есть! Да ещё из Баку чё-то шлют! А я? А мне? Я твоё ношу! Не заметила?!

– А юбка? А туфли? – через ненависть у мамы просквозили нотки наивности.

– А чё, от Лоркиных отцепила? На меня? И не пожалела.

Катька не договорила. Мама одним движением встала и влепила ей пощёчину.

Головой, затылком, Катька врезалась в косяк, и – будто выключили свет. Разом исчезло всё: мама, ванна, звук бьющейся в раковину воды.

Очнулась Катька тоже как-то разом. Поняла, что лицо мокрое. Не поняла, отчего: то ли мама плеснула, то ли мамины слёзы. Потом Катьку вырвало. Потом приехала скорая.

Уже знакомая фельдшерица, ощупывая Катькин затылок, удивлялась:

– Надо же! Второй случай за сегодня!

В больницу Катьку увезли одну. Мама осталась, кому-то надо было забрать из детского сада Лорку.

– Как себя чувствуешь? – по дороге спрашивала фельдшерица. – Голова болит? В ушах шумит?

…В приёмном покое Катька спокойно, даже чересчур спокойно отвечала другой женщине в белом халате:

– Голова? Голова кружится. Немного. Болит ещё. Слабость? Да. Тошнит? Нет, подташнивает… – а на вопрос: «Как ударилась?», ответила: – Пошла в ванную умыться, поскользнулась и упала. Только не помню, обо что ударилась. Хорошо, что мама дома была. Она помогла. И скорую тоже она вызвала. Она со мной не поехала. У нас папы нет, а сестра младшая есть. Её из садика забрать надо.

Потом Катьку на каталке повезли на рентген, и там она неожиданно уснула.

Глава 4. Ненормальные

Мама приехала вместе с Лоркой. Виноватая-виноватая! Даже не сразу в палату вошла. Лорка – та сразу без лишних церемоний протопала в дальний угол, где стояла кровать, на которой лежала Катька, и с ногами забралась на больничное место старшей сестры. И, разумеется, на саму Катьку – на её ноги. Затараторила, путая «л» и «р»:

– Пледставряешь, у нас сегодня чего было! У-у-у! Котреты дали – из ка-бач-ков! Гадость!

– А я бы съела. – Катька, отходя от сна, из которого её выдернул стук в дверь палаты (стучали мама и Лорка, причём в основном старалась мелкая), поморщилась.

– Чего скливирась? – Лорка пристально уставилась – глаза в глаза – на старшую сестру.

– Живот урчит, – на маму Катька старалась не смотреть. – Неприятно это, вот и морщусь.

В палате кроме семейства Киршиных никого не было. Из четырёх койкомест занято было только одно – Катькино. Три кровати пустовали, неприятно раздражая взгляд старыми, ещё советскими, наверное, железными сетками.

– Хоть бы матрацы постелили, – пробормотала мама. И сделала первый шаг к старшей дочери: – Ты прости меня, дуру!

– Иди отсюда! – выдала Катька, ощущая, как к затылку приливает жгучая боль, а в горле встаёт комок.

– Катя… – мама подошла ближе, поставила на тумбочку шуршащий пакет. – Катя.

– Тринадцать лет Катя, и что? – Катька спихнула с кровати Лорку и перевернулась на живот, головой забившись под подушку – никого не видеть, никого не слышать.

Лорка с грохотом свалилась на пол, приложилась пятой точкой, взвыла:

– Ма-ам-ма-а!

– Катя! – вскричала мама.

И тут же, заглушая все звуки и заставляя смолкнуть – моментально! – Лорку, раздался строгий, немного хрипловатый мужской голос:

– Тихо! – а когда пауза слегка затянулась, тот же голос спросил: – Вы понимаете, что вы делаете?

– Что? – спросила мама.

– А говорить уже можно? – переставая выть, поинтересовалась Лорка.

– Кто вас сюда пустил? – голос не сбавлял строгости, игнорируя вопрос ребёнка.

Катька осторожно приподняла подушку и свернула голову набок и вниз – в сторону дверей.

Там стоял врач. Мужчина. Нестарый. В белом халате. И в зелёных штанах.

– А это моя дочь… – начала было мама.

– Предполагаю, – оборвал её врач. – И надеюсь, вы осознаёте, что после травмы её нельзя волновать.

– А я.

– А я видел и слышал, – врач быстро и почти бесшумно прошёл к Катькиной кровати, сдвинул в сторону – достаточно резко – маму и Лорку, присел рядом с тринадцатилетней пациенткой, убрал подушку с её головы, прохладной рукой коснулся Катькиных висков. Потребовал – Перевернись на спину! – тут же задержал движение поторопившейся Катьки: – Не так резко! – внимательно посмотрел в глаза. Усмехнулся и попросил: – Язык покажи.

Катька высунула. Слегка.

– Ты всегда так дразнишься? – врач усмехнулся ещё раз. – Мне весь язык надо.

– Я не дразнюсь, – ответствовала Катька. – Уже давно, – уточнила: – Старая я, чтобы дразниться.

Она думала, что врач начнёт смеяться, скажет, что её жизнь только начинается, будет «комплиментить»…

– Да, старая, – согласился мужчина. – Была бы молодая, исполняла бы то, что взрослые требуют.

Катька округлила глаза: вот это наглость!

Мама тронула врача за рукав:

– Простите…

– Не прощаю! – доктор поднялся с кровати. Глянул на Катьку: – Сейчас пришлю медсестру, она тебе укольчик сделает. С кровати не вставать. Захочешь в туалет, зови. Пост рядом с твоей палатой. Медсестра подойдёт, даст утку. Понятно?

Катька пожала плечами, давая понять, что ну как бы, вроде.

Маму и Лорку врач вывел из палаты, взяв за плечи – подталкивал перед собой:

– Приедете завтра. Проведать. Если захотите. Если нет, послезавтра заберёте. Потому что ничего такого серьёзного. Ну, если вдруг хуже будет, хотя. Тогда через два дня заберёте. А сейчас – домой, домой.

На какое-то время наступила тишина, которая Катьку… напугала. Недавно она смотрела по телевизору ужастик, так там тоже в больничной палате женщина осталась одна. И в полной тишине какая-то тень спустилась с потолка и с хрустом и чавканьем съела вопящую тётку.

«Заорать?» – подумала Катька, с тревогой глянув на потолок; тот был сер и неприятен. Теней на нём не наблюдалось. «Может быть, пока там никого? А потом, позже, только отвернусь или закрою глаза…»

Когда дверь палаты распахнулась, Катька уже настолько была на взводе, что чуть не завопила: «Мама!». С трудом удержалась от крика, но не от слов – сказала тихонечко:

– Ой, ма.

– Всего лишь укол! – вошедшая в палату медсестра держала в руках шприц, укрывая иглу кусочком ваты.

– В руку? – спросила Катька, глазами показывая на шприц.

– Нет! – усмехнулась медсестра. – Внутримышечно.

– Чего-о? – не поняла Катька.

– Взад! – одним словом произнесла медичка – полная, явно за сорок лет тётка.

– У меня нет зада, – замотала головой Катька. – У меня попа.

– Значит, в неё! – медсестра смахнула в сторону одеяло, заставила Катьку перевернуться на живот, оголила ягодицы и, как показалось Катьке, с наслаждением воткнула иглу в самое чувствительное место.

«Как они выбирают именно то самое место?!»

– Уй-ё-о!

– Терпи! – посоветовала медсестра. И тут же озаботилась: – Но если в туалет хочешь, не терпи! Утка под кроватью. Возьмёшь, отольёшь и обратно поставишь.

– А врач сказал, что это вы утку дадите, – Катька морщилась, приходя в себя после укола.

– Ага! – ответила медсестра. – Счас! У меня сорок человек в отделении! И ни одной санитарки! Знаешь, сколько санитарки получают?

Катька не знала.

– Вот! – сказала медсестра. – Тогда, если захочешь, что можешь, делай сама. Понятно?

– Ну… – Катька пожала плечами. И встревожилась: – А я здесь что, одна останусь? В палате.

– А чем тебе не нравится? – деланно возмутилась медичка. – Тишина, покой. Все условия.

– А… – сказала Катька.

– А если грустно, телефон возьми и поиграй. Телефон у тебя есть?

– Не знаю, – Катька задумалась и впервые глянула на саму себя как бы стороны.

Одета она была в домашнее – шорты и футболка. И всё. Привезли её в больницу как есть. Смартфон, значит, остался дома.

– Ну тогда спи! – медсестра уже переминалась около двери. – Тоже польза, – впрочем, ушла она не сразу. – Мне кажется, или гудит что?

– Где? – Катька осторожно обвела взглядом палату.

– Да где-то тут, – медсестра махнула рукой на тумбочку у Катькиной кровати.

На тумбочке стоял пакет. И… гудел.

– Там! – медичка издалека ткнула в него пальцем. – Это что?

– Это мама оставила, – ответила Катька и чуть не хлопнула себя по лбу: – Блин! Это же телефон!

Звук она выключила ещё в школе, смартфон стоял на вибрации и сейчас тихонечко гудел через полиэтилен.

– Спасибо, мама, – сказала Катька, совершенно не прощая мать, и полезла в пакет – в яблоки, бананы, бутерброды с копчёной колбасой и сыром, зефир в шоколаде и конфетное ассорти: «Так семейный бюджет разорять! Обалдела!».

– Ну, я пошла, – медсестра практически незаметно оставила Катьку одну.

– Аллё? – Катька нашла смартфон и поднесла его к уху.

– Долго трубку брали, – выдал уже знакомый мужской голос. – Впрочем, я не об этом. Я хочу попросить у вас прощения.

– Да? – удивилась Катька.

– Да, – подтвердил незнакомец. И продолжил: – Я тут решил отправить сообщение и. Нет, не вам, другому человеку. И вдруг увидел. Это, конечно, странно, потому что я в принципе так не выражаюсь, но вы только поймите правильно… Я увидел, что с моего телефона были отправлены сообщения несколько ненормального характера. На ваш номер. Но я их не отправлял. Честное слово! Мне очень неловко.

– Мне тоже, – призналась Катька. – Но когда я позвонила и начала ругаться, я просто думала, что это мой одноклассник. Знаете, такая мелкая мстя.

– Что? – не понял мужчина.

– Ну, мстя! Месть, то есть. – Катька поморщилась и покрутила рукой так, будто её могли видеть. – Понимаете.

– Нет, я не про это! – незнакомец прервал её. – Вы сказали: мой одноклассник. Вы. Вы – ребёнок?

– Я?! – в полный голос возмутилась Катька. – Мне летом четырнадцать исполняется! Я паспорт получаю! А этот Лосось.

– Кто?

– Да Лосось! Ну. Лосев его фамилия!

– Лосев?

– Да!

– Лосев Олег?

– Откуда вы его знаете? – Катька помотала головой и поняла, что она у неё кружится. – Ой, что-то мне плохо.

– Не-ет, – протянул мужчина. И пообещал: – Вам плохо не будет. Вот Лосеву будет плохо, а вам – не-ет!

И тут Катька испугалась. То ли тона, который ничего хорошего Лососю не обещал, то ли того, что перед глазами у неё стало мельтешить. В общем, она завопила. В свой смартфон:

– Не-ет! Не на-адо!

– Ты чего кричишь? – дверь палаты распахнулась почти тут же.

На пороге стояла встревоженная медичка. А из-за её спины выглядывал…

– Лосось?! – удивилась Катька, автоматически отключая телефон. – Ты что здесь делаешь?

– Я? Я в туалет шёл, – искренне признался одноклассник. – А ты?

– А я не шла, – ответила Катька. – У меня утка.

– А-а-а! – сказал Лосось.

Медсестра несколько раз перевела взгляд с мальчишки на девчонку и обратно и констатировала:

– Ненормальные!

Глава 5. Наглость тоже счастье

– Мой мобильник в рюкзаке остался. А рюкзак – в школе. Хорошо, что я твой номер на память знаю. Меня сюда привезли, домой позвонить разрешили. С местного телефона. А тебе – уже нет. Ну я взял и у соседа телефон спёр, пока он дрых. В коридор вышел и отправил. Что о тебе думаю. Потом подумал и ещё отправил. И так четыре раза, – Лосось коротко хохотнул. И загрустил: – Вообще-то я о тебе так не думаю. Я по-другому думаю.

– Под юбку заглянуть? – Катька хмыкнула.

Лосось не ответил, молча содрал шкурку с банана и откусил. Сразу половину. От банана.

Бутерброды они уже съели. Зефир тоже. В пакете, что принесла в палату Катькина мама, оставались бананы, яблоки и конфеты.

– Она бы лучше планшет принесла, – Лосев решил сменить тему разговора.

– У нас нет, – Катька взяла яблоко, откусила с сочным хрустом, смачно. – У нас только компьютер. Старый. Ста-ци-о-нар-ный.

– Фигово живёте! – покачал головой Лосось.

– Фигово, – согласилась Катька.

– А как игры, музыка, интернет? Ты же контачишь, я к тебе сколько раз заходил, а ты меня не дружишь…

– Вон у меня, – Катька кивнула на лежащий на тумбочке смартфон. – Мама старый отдала, себе новый купила. А в друзья я себе ради количества не добавляю.

– А я не количество, я – качество! – самонадеянно выдал Лосев.

– Ты? – призадумалась Катька. – Да ты даже не количество.

– Оскорбила! – Лосось одним прыжком соскочил с кровати, с печальным скрипом закачавшей Катьку. – Злая ты. Уйду я от тебя.

– Ещё бы! – откликнулась Катька. – Всё сожрал и пошёл. Мужская логика.

– Тебя я не ел! – указательный палец правой руки Лосося дал направление Катькиному взгляду – в потолок.

Катька вздрогнула, снова вспомнив ужастик, и напомнила:

– Иди-иди, тебя там сосед дожидается, у которого ты телефон спёр. Он пообещал, что тебе плохо будет.

– Не будет! – Лосев скорчил гримасу. – Его после обеда выписали. Вместо него нам дедка подсунули. С самого севера. Он нам песни поёт. А у самого башка пробита – говорит, с кедра упал.

– А этот… – Катька задумалась. – У которого ты телефон брал. Он с чем лежал?

– Да рука у него в гипсе. Правая. Его положить хотели, а он только посмеялся. Дождался, когда рентген сделают, кости сложат да загипсуют. Поспал немного, и всё, бывай. Даже два дня толком не вышло.

– А какие кости?

– Ну пальцы там, лучезапястный.

– Это же больно! – Катька даже поёжилась, вдруг представив, что это у неё раздроблены пальцы.

– Ну… кому как! Вот боксёры, – пояснил свою мысль Лосев, – они же к этому делу привычные!

– А он боксёр? – у Катьки пробуждался странный интерес к незнакомцу, хотелось узнать о нём больше, хотя зачем – непонятно.

– Выглядит прилично, – Лосев вернулся на кровать, и та снова заскрипела, закачала сразу двоих. – Видно, что из спортсменов. Только уже на пенсии.

– Старик?! – удивилась Катька.

– Да не-е… – протянул Лосось. Рассказывал дальше, видя, что одноклассница не замечает его тихих поползновений в сторону обнажённого бедра. – Спортсмены же рано на пенсию выходят. Этому лет сорок, наверное. Может, чуть больше. Я не особо в возрасте разбираюсь. Знаю только, что богатый.

– Почему? – Катька почувствовала, как рука Лосева коснулась её ноги, но не дёрнулась, решив отыграться чуть позже.

– Часы золотые. У меня у отца тоже золотые, но эти – круче, видно. И мобила навороченная. Корпус у неё крутой. Если бы точно знал, сказал бы, что платиновый. И с ноутбуком был. Ему неудобно было работать одной левой, но что-то там писал, стучал по клаве. Я глянул: что-то насчёт поставок. Суммы охренительные – миллионы! Представляешь?

– Представляю, – Катька, прикрыв рот ладошкой, зевнула.

– Откуда? – вопрос Лосося звучал неискренне, парень только что сумел положить свою ладонь на Катькину ногу, и теперь его потряхивало.

– Книги разные читала, – Катька мотнула головой, прогоняя дремоту, борющуюся с её нервным смехом, рвущимся наружу. – «Приваловские миллионы», Мамин-Сибиряк написал. «Золотой телёнок» прочитала. Это уже Ильфа и Петрова работа. Мне мама посоветовала в прошлом году, когда я «Двенадцать стульев» прочитала. А ты что читаешь?

– У-гу… – потерянным совёнком отозвался Лосев и попытался погладить девичью ногу.

– Стоп! – рявкнула Катька и резко шлёпнула одноклассника по ладони. – У тебя тысяча есть?

– З-зачем? – от неожиданности Лосось начал заикаться.

– Положить руку на мою ногу стоит одну. Тысячу. Рублей, – Катька улыбнулась, думая, что в этот момент поднимает себя на какую-то неведомую доселе высоту.

– А… – открыл рот Лосев.

– А погладить… – Катька сделала паузу. – Один раз. Пять тысяч.

– А руку? – Лосось приходил в себя. – Погладить?

– От пяти сотен и выше, – Катькина улыбка стала шире. – Если выше – больше, – и решила добить одноклассника: – А поцеловать. В щёчку. Один раз. Пятьдесят штук.

– О-о!.. – вырвалось из глубин Лосевского тела. – Правда?!

– Да. Но. Но тебе, как земляку, скидка, – Катька коротко хихикнула, чтобы уж совсем не расхохотаться.

– Сколько? – Лосось облизнул ссохшиеся губы.

– Двадцать пять! – Катька приблизилась к лицу парня – глаза в глаза. – Тысяч, – и резко сорвала чужую руку с ноги, превратившись в злобную фурию: – Иди давай! И помни, что тысячу ты мне уже должен! Понял? И если завтра не принесёшь, поставлю на счётчик. По сто рублей сверху с завтрашнего вечера. Каждый день. Понял? – не дожидаясь ответа, она так же резко толкнула Лосева в плечо, и тот повалился с кровати. – Вали отсюда, и скажи спасибо, что ужинал бесплатно!

С пола Лосось поднялся молча. Поникнув головой и плечами, прошаркал больничными тапочками на босу ногу до двери. Остановился, вздохнул:

– Ладно! – глаза его сверкнули раскалёнными угольками, когда он поднял голову. – Я тебя за язык не тянул!

– Исчезни! – ответила Катька и завалилась на кровать, натянула на себя одеяло. Но сладостной дремоты уже не ощутила. – Чёрт бы его побрал!

Несколько минут она бесцельно пялилась на потолок, забыв про страшную тень, затем схватила с тумбочки личное средство связи. Потыкав пальцем в экран, поняла, что пока смартфон оставался без хозяйки, то есть без неё, ей звонили и писали. «Четыре звонка от Ольки, три от Наськи, один… от Ирины Егоровны?! – Катька округлила глаза. – Чего это учительница-то звонила? Ну классная, и что, звонить теперь мне, что ли, надо?»

Эсэмэсок было две. «Ты где?» – спрашивала Наська. И «Гулять пойдёшь?» – интересовалась Ольга.

– Гулять не пойду! – в пространство ответила Ольке Катька.

И сообщила Наське: «Я в больнице, представляешь?».

Разговаривать с Ириной Егоровной она не стала. Хмыкнув: «Наглость тоже счастье», отобразила на экране смартфона предыдущие звонки и ткнула в тот самый, который…

– Да? – практически сразу же отозвался человек – мужчина, бывший спортсмен и кратковременный пациент больницы.

– Здра-авствуйте, – ехидно протянула в трубку Катька. – А скажите, пожалуйста, как вас зовут?

Можно было услышать в ответ брань, тишину, звук отключения, наконец, имя и фамилию. Однако в ответ прозвучало:

– Простите, я сейчас очень занят. Я перезвоню.

– Правда? – произнесла Катька первое, что пришло в её больную голову.

– Правда, – твёрдо сказал мужчина. – Завтра. Когда будет свободное время.

Глава 6. Супер-супер-супер

К утру Катькина палата заполнилась. Сначала, где-то после двух ночи, привезли двух красоток. После аварии. Обе были почти в стельку, ничего не соображали, и бинтами их замотали изрядно. У одной – голову и даже нос, так что видны были только глаза и рот. Но при этом рот выдавал наружу та-акой выхлоп!

Катька, не переносившая даже запах спиртного, распахнула створки окна, и тут же об этом пожалела. Не из-за девок, которые прогундосили до самого подъёма, а из-за комаров. Они, несмотря на то, что окно Катька закрыла почти сразу же, всю ночь зудели не хуже аварийных красоток, с той лишь разницей, что девки не кусались.

А под самое утро, когда Катька только-только начала засыпать, плотно закутавшись в одеяло и спрятав голову под подушку так, что дышать можно было лишь одной ноздрёй, в палату доставили бабку с отбитой спиной. В пять часов ей, видите ли, захотелось ещё раз посмотреть собственное завещание, и она полезла на антресоли, где это самое завещание прятала. У стула подломилась ножка, и бабка со всего маху приложилась об останки стула – опять же таки собственной спиной.

Бабка села напротив Катьки, её единственной ноздри, и принялась причитать:

– Ой, спина! Ой, моя спинушка! Да за что же мне такое? Да кому же я жить не дала? Да кому ж я жить-то не даю! Ой, спинушка моя, спина, да почто же ты боли-и-ишь?

Катька сдуру зарычала, и бабка тут же принялась за неё:

– И у тебя, не вижу, кто тут лежит, что болит… И у меня болит. У меня-то спина, а у тебя что, родимая? Не спина ли? А как же ты лежишь, ежели у тебя спина? Я-то вот, погляди, только сидеть могу. А как лечь-то хочется! Ой, спина! Да отзовись же ты, кто тут есть…

Спасла Катьку медсестра. Уже не та, что была прошлым днём, – другая, худенькая и молодая. Она вошла в палату, заявив, что пора подниматься, и погнала Катьку на анализы. Дала кучу бумаг, протараторила, что делать и куда идти, предупредила, что некие баночки стоят прямо в туалете и они стерильные, сказала, чтобы не опаздывала на завтрак, потому что кто не успеет, тому не оставляют, и взялась за бабку:

– Вам тоже нужно анализы сдать.

– Да как же я со спиной-то?! – взвыла старушенция.

– Да вот, пусть она поможет… – медсестра повернулась в сторону Катьки, но та за пять слов, произнесённых медичкой, и за те несколько секунд её движения так втопила в коридор, что чуть не сбила там человека на костылях.

– Что, прижало? – спросил тот. И пригорюнился. Вздохнув уже в спину исчезающей Катьке: – Я вот тоже быстро хочу, но быстрее не получается.

Поставив баночку с желтоватой жидкостью на требуемое место, Катька направилась к кабинету, на котором красовалась пожелтевшая от времени табличка «ЗАБОР КРОВИ». В очереди к «забору» из двадцати с лишним измученных болезнями и жизнью человек стоял и Лосось – четвёртым у заветной двери. Не раздумывая, Катька направилась к нему и остановилась рядом.

– Это куда это? – возмутилось сразу пол-очереди.

– Я с ним, – обведя очередь весёлым взглядом, заявила Катька. – Он занимал.

– Никто ничего не занимал! – возмущённых стало в два раза меньше.

Завопила серая, как её же халат, тётка, стоявшая за Лосевым:

– Он ничего не говорил! Я не слышала! Мальчик! – она дёрнула Лосося за рукав футболки, требуя подтверждения собственному крику. – Она же не занимала!

Лосев медленно повернул голову в сторону Катьки и произнёс тихо:

– Не занимала.

– А-а-а! – взревела уже вся очередь, за исключением троих, что стояли ближе к двери «забора крови». – Наглая какая! Молодёжь! Пошла! Пошла! В конец! Мы тут стоим, чуть не падаем!

Катька ухмыльнулась и развела руками:

– Ну бывает! Ну простите, – и враз стала суровой, глянув на Лосося: – Счётчик включаю днём. После двух часов, понял?

– Что она сказала, мальчик? – тётка, стоящая за Лосевым, снова дёрнула парня за футболку.

– Я не мальчик! – жёстко отозвался Лосось.

– А кто? – тётка округлила глаза.

– Молодой человек, – Лосось тоже «сделал» глаза и повернулся спиной к тётке.

– Нахал! – вскипела тётка, забыв про Катьку. – Маленький, а туда же! Да все вы вместе…

– Мы не вместе, – Катька вежливо погладила рукав тёткиного халата. – Мы порознь, – и отправилась в конец очереди, натужно улыбаясь: «Ну, Лосось! Ну ты и.»

Кровь у неё взяли через полчаса. Взяли два раза – из пальца и из вены.

Из пальца оказалось больнее, но из вены – хуже, потому что там получилось маленькое кровоизлияние.

– Синяк будет, извини, – лаборантка, работавшая в «кровяном» кабинете, мельком глянула на список людей, что её посетили. – Ты у меня с утра уже сорок восьмая. У меня сил нет.

– Бывает, – вздохнула Катька.

– Заживёт, – пообещала лаборантка.

– До свадьбы – сто раз! – с примесью горечи улыбнулась Катька.

– А ты не торопись выходить, – попросила медичка. – Пусть лучше двести раз заживёт. Чтобы надёжнее было.

Простые слова помогли Катьке пережить отсутствие завтрака, на который она опоздала. Утренней едой стали последнее яблоко и пара конфет из маминого пакета; имелись ещё бананы, но они просто не полезли в горло.

Вернулась бабка-соседка и принялась пенять:

– Вот что за молодёжь нонче пошла! Ведь всё у вас есть, а вы? Ведь и помочь могла бы! А то ведь раз – и нету её! И как кровь сдала, хоть бы глянула, когда мимо проходила! Я вот, когда маленькая была, как ты, так нас за маленьких уже не считали! В школе надо было бы учиться, а я работала! Да в колхозе! Война была… А сейчас!

– А сейчас не война! – нагрубила Катька и отправилась в коридор; чем-то нужно было заняться, чтобы скоротать время до врачебного обхода.

Потом вспомнила, что у неё есть телефон и можно кому-нибудь позвонить.

Первым, чей номер она набрала, оказалась Ирина Егоровна. К счастью, Катька угадала на перемену, поэтому историчка не особо возмущалась:

– Киршина, ты почему не в школе?

– Ой, Ирина Егоровна! – выпалила в ответ Катька. – Вы даже не представляете, что за пятки скользкие у людей пошли!

После некоторой паузы классная настороженно спросила:

– Ты это о чём?

– О пятках! – Катька пожала плечами и двинула головой, будто Ирина Егоровна могла её видеть. – Я вчера себе череп пробила! Ну не совсем, конечно, – поспешила она заявить, услышав, как ахнула, и представив, как схватилась за сердце историчка. – Захожу в ванную вчера, и тут моя пятка ка-ак поскользнётся! И я ка-ак приложусь! Затылком о пол. И всё. Перелом. Я так думала. А в больницу привезли – нет, только сотрясение мозга.

– Сильное или так, не очень? – голос Ирины Егоровны задрожал, будто классная искренне переживала за свою ученицу.

– Не-е, нормальное! – отмахнулась Катька от невидимой собеседницы. – Сознание всего два раза теряла. Но доктор сказал, что сегодня выпишет. Или завтра, если хуже будет. Если сегодня хуже будет. Если сегодня хуже, то завтра выпишет, а если не хуже, то сегодня.

– Пусть будет не хуже! – голос исторички стал категоричным. – А выписывают пусть лучше завтра! Отлежись, все обследования пройди – пусть тебя подлечат, и только тогда в школу.

– Да вы что! – деланно возмутилась Катька. – У нас же завтра пятница! Там два дня выходных, и всё – последняя неделя! Надо же учебный год завершать! Не-ет! – протянула она. – Я в школу хочу! Если не отпустят, сбегу! Я, кстати, чего позвонила! – спохватилась вдруг Катька. – Во-первых, сказать, чтобы не теряли. Во-вторых, вы мне вчера звонили, но я в отключке была. А что звонили?

– Ой, да! – тут же перешла на другую волну Ирина Егоровна. – Я ведь тебе спасибо хотела сказать.

– За что? – удивилась Катька.

– Ну как же! Сейчас так мало подростков, которые так искренне заботятся о близких своих! А ты так за маму переживала! За её давление… – учительница шмыгнула носом. – Представляю, как она сейчас переживает за тебя! Ведь, Катюшка, поверь мне. На слово поверь. Мама – это такой человек, такой человек!.. Вот только когда его не станет, поймёшь, как он нужен! Поэтому, – Ирина Егоровна откашлялась, приходя в себя, – береги свою маму. Пожалуйста. Очень тебя прошу. И не волнуйся за учёбу. Тройка у тебя только по английскому выходит. Но я с педагогом переговорю, чтобы она тебе авансом четыре поставила. А по остальным предметам у тебя всё замечательно. И по истории я тебе пять за год поставлю!

– Вот спасибо! – обрадовалась Катька.

– Извини, звонок! – Ирина Егоровна вдруг стала суровой. – Я на урок, а ты лечись. И смотри, не сбегай из больницы!

– Ладно, – пообещала Катька и, едва успела отключиться, как вздрогнула от того, что смартфон завибрировал в её руке.

– Я обещал позвонить.

– Правда? – как бы не поверила Катька.

– Да! – звонивший был серьёзен. – Вот только поговорить у нас опять не получится. Я сейчас улетаю. Срочно. Дела. Звонить из самолёта нельзя. А когда я прилечу на место, я миную несколько часовых поясов. На месте прибытия будет уже вечер. Поздний. Деловые переговоры и сон – всё. Перезвоню завтра. Договорились?

– Да можете не звонить! – непонятно на что обидевшись, хмыкнула Катька. – Больно надо!

Она сама отключила телефон, мотнула головой, как бы поправляя чёлку, и ахнула. Про себя. Потому что. По больничному коридору. В сопровождении врача. Шёл. Илюша Дробан.

Он о чём-то разговаривал с медиком и не обращал на Катьку никакого внимания. Впрочем, до поры до времени. Буквально в двух шагах от неё он замолчал и посмотрел прямо перед собой. И увидел её. Катьку. Удивился:

– Ого! Надо же, и тут, оказывается, наши есть, – и поздоровался – обычно так поздоровался, привычно, будто триста лет знаком: – Привет!

– Привет, – шёпотом отозвалась Катька, чувствуя, как под коленками возникает именно трёхсотлетняя дрожь, а ноги становятся ватными.

– Ты в какой палате? – Илья уже был весел.

– В шестой, – так же шёпотом отозвалась Катька.

– А я в двенадцатой буду, – улыбнулся Илья. – Заходи после обхода, поболтаем, чтобы от тоски не умереть!

– Обязательно! – пообещала Катька и совершенно лишилась голоса. Наверное, от счастья: «Супер-супер-супер, и-у-у!!!»

Глава 7. Сама жизнь

От мамы пришла эсэмэска: «Сегодня тебя не отпустят. Я звонила врачу. Можно, мы вечером приедем? Я подменилась:)».

Катька стёрла сообщение, злорадно улыбнувшись: «Без комментариев!».

– Чего лыбишься? – бабка с кровати напротив перестала стонать, но не лежала, а по-прежнему сидела, держась обеими руками за спину – лучше ей не стало, но за уколами она уже ползала дважды, самостоятельно.

– На свидание пригласили, – хмыкнула Катька. И обнаглела: – А вас?

Бабка ответила, думая о своём:

– А мне вот снова колоться идти сейчас…

Катька тут же выдала, свалившись от хохота в подушку:

– А говорят, это молодёжь наркоманит! Древность жару даёт!

– Угомонись! – пьянчуги-аварийщицы за время, проведённое в больнице, протрезвели, какое-то время лежали молча – не храпели, не стонали – видимо, соображали, что к чему. А тут не выдержали: – Головы раскалываются от твоего треска! Заткнись, сикавка!

Катька смолкла – эти, в отличие от бабули, несмотря на всю свою забинтованность, могли подняться и чего-нибудь сотворить. С Катькой.

Бабка в этот момент попыталась подняться:

– И-и-эх! – и завалилась на бок: – Ох, спинушка!

Не отдавая отчёта своим действиям, Катька быстро поднялась со своей кровати и наклонилась над «древностью»:

– Ладно, давайте помогу.

На вид бабка казалась лёгкой, воздушной, но на деле!..

Когда Катька взялась за протянутую навстречу руку и потянула старушку – божий одуванчик на себя, глаза тут же полезли из орбит – весила бабка изрядно!

– Кости. Кости… – стонала бабулька. – Старая станешь, так же поправишься: с виду худа, а внутри добра – что говна. И откуда что берётся?

Катька через натугу прыснула, не рискуя хохотать: «Говна! В туалет надо ходить – почаще!».

Двигалась бабка медленно. Пока дошли до процедурной, Катька узнала, что старушку зовут Евдокией Васильевной, что вот уже два года как ей идёт девятый десяток, что завещание она составила племяннику:

– Всё ему: и квартиру, и гараж, и деньги, что скопила. Пусть похоронит только. А там уж как совесть ему скажет: захочет поделиться с кем из родных – пущай делится. А на нет суда нет. Что уж тут.

– А чего не детям? – Катька изнемогала под тяжестью бабкиного тела, всё больше наваливавшегося на неё.

– Так нету, – у процедурного кабинета Васильевна остановилась. – Захочешь, так расскажу попозже. Мне тут, видать, и помирать придётся. Сколько-то времечка будет – расскажу, – за уколом она хотела зайти в кабинет самостоятельно, без юной сопалатницы, но не смогла: – Вот как оно, видишь? Ноги уже из-за спины не держат.

Катька выдохнула: «Ну, перхоть!» А вслух сказала:

– Ладно, вперёд! – и задом открыла дверь, чуть не снеся медсестру, собиравшуюся на выход.

– Да!.. Твою!.. – медсестра не сдерживала эмоций. – Чтоб!..

Впрочем, Катька тоже решила не сдерживаться. Тем более обслуживающий персонал – это вам не две залётные пьянчуги.

– А я чё, за вас всех таскать должна? На своём горбу? Детям вообще работать нельзя! Это ваша обязанность! Маме позвоню – пусть жалобу на вас напишет! И за мат тоже!

– Да пусть пишет! – взъелась медсестра, но под взглядом Васильевны поникла и закашлялась. Потом разрешила, остывая – Ладно, заголяйтесь. И на будущее: не опаздывайте, я уже пять минут как закрыться должна была.

В процедурном даже не пахло – воняло процедурами. Катька была рада, что укол медсестра сделала моментально. Возмущалась только Евдокия Васильевна:

– Помедленней бы, а то ведь как насквозь! А больно – аж дыхание спирает…

До палаты они добрались еле-еле: бабка задыхалась непонятно отчего, а Катька – от тяжести бабкиного тела. На кровати свалились вместе: одна сидя, другая лёжа – каждая на свою.

Почти тут же зашёл врач. Не один. Его сопровождали двое – оба в накинутых на одежду серо-белых халатах. Все трое подошли к автоводительницам, к их кроватям.

– Можете забирать, – махнул на них врач – уже другой, не вчерашний. Он был солиден, имел профессорскую бородку, очки в толстой оправе. – Только порезы и ушибы. И очень, – врач сделал упор на этом слова, – оч-чень высокая степень опьянения. А сегодня – похмелье. Головушки болят. Но, – «профессор» развёл руками, – поболят и перестанут. Хотя… – он немного призадумался. – Их ведь в СИЗО?

– Туда, – качнул головой старший из двоих, и Катька поняла, что это полицейские.

– Я надеюсь, они там в медкабинет попадут, а не сразу в камеру? – врач киношным жестом поправил очки – указательным пальцем правой руки поднял чуть выше по переносице.

– В изолятор, – снова согласился старший и глянул на девок. – Ну, сами пойдёте или наряд вызвать?

Минут через десять, после препирательств и мата, от которого хотелось зажать уши, палата наполовину очистилась.

– Господи-господи! – качала головой Евдокия Васильевна.

– Кошмар! – высказалась и Катька. Но тут же поинтересовалась у врача: – А за что их в полицию?

– За непреднамеренное убийство, – врач картинно сложил руки на груди и присел на кровать бабки, уставившись на Катьку. – Ну-с, что у нас?

– Не-е! – заявила Катька. – Подождите! Чего они сделали? Эти! – и она красноречиво кивнула головой в сторону двери.

– Ночью катались по городу. На внедорожнике. Папином, – рассказывая, врач делал ненужные паузы, Катька морщилась: «Можно ведь и поскорее!». Впрочем, говорить с паузами для доктора было нормой. – Катались они со скоростью сто пятьдесят километров в час. Вылетели на красный. На перекрёсток. Врезались в такси. В результате таксист мёртв. Остались жена и двое детей. Жена не работает. Дети маленькие. Вот так.

– Сволочи! – выдала Катька, представив, что это они с Лоркой остались на руках у матери, а отца убили такие вот… – Убила бы!

– Не надо, – попросила бабка. – Бог с них спросит. Когда срок придёт.

– Сейчас надо! – рыкнула на старушку Катька. И глянула на врача. – А почему их двоих в тюрьму? Не вдвоём же они за рулём были!

– А-а… – протянул врач. – Много выпили. Чересчур. Так что кто точно был за рулём, сами не помнят. Но вспомнят. Если папочка мешать не будет. В смысле помогать. Папочка – богатый. Владелец заводов, земель ну и ещё чего-то.

– Чего ж он не здесь? – Катька удивилась. – Чего ж не выручает, гадина?

– За границей, – «профессор» ласково пошлёпал Катьку по руке. – И хватит нервничать. Вот персонально вам, – он выделил слово «вам», – нервничать вообще запрещено. На что жалуетесь?

– Да всё нормально, – пожала плечами Катька.

– Ну и замечательно! – обрадовался доктор. – Значит, завтра выпишем. Но таблеточки кой-какие попьёте. И другое лечение. На ближайший месяц. Поменьше компьютера, телефона. Желательно поменьше музыки. Особенно через наушники. Ну и побольше спать и просто гулять. От школы мы вас на недельку освободим.

– Так у нас через неделю каникулы! – вырвалось у Катьки.

– Вот и замечательно! – снова обрадовался врач. – Значит, к следующему учебному году никаких проблем быть не должно! – закончив с Катькой, он повернулся к Евдокии Васильевне: – Ну-с, а у вас? Болит?

– Ой, болит! – обрадованная вниманием к себе, с чувством пожаловалась бабулька.

Врач аккуратно приподнял халат старушки, задел костлявое тело правой пятернёй, и Васильевна взвыла.

– Н-дас-с… – выдал «профессор», возвращая халат на место и берясь за свою бородку. – А вот на рентгене всё почти замечательно! – он нахмурился. – Спали?

– Да как?! – вскинулась бабка. – Я ж лечь не могу!

– Зря-а… – протянул врач. Хлопнул по кровати. – Посмотрите-ка, мы тут всё для вас устроили. На матрац досочку положили. Чтоб удобнее было. Так что вы на животик и – баиньки. Уснёте, и полегче будет. Ну и укольчики ещё, и таблеточки. А если тяжело, медсестра сама придёт. И покушать сюда принесём. Давайте-ка, при мне ляжете.

– Да не сплю я на пузе-то! – нервно дёрнулась бабка.

– А вы попробуйте, – настаивал врач.

– Дак вот лягу – и помру! – пригрозила Васильевна.

– Да у вас ещё вся жизнь впереди! – попытался отшутиться врач, а затем всё-таки настоял на своём.

С помощью Катьки и «профессора» бабка таки легла на живот. Свернула голову набок и вздохнула:

– Вот смерть моя и придёт сейчас, а я к ней задом лежу – хорошо ли?

– Да никто не придёт! – возразил врач и вздрогнул.

Вздрогнула и Катька.

А бабка – та просто охнула:

– Смертушка моя!

Дверь палаты скрипнула, распахнувшись, и на пороге палаты встал. Лосось.

Он мельком глянул на пустые кровати, задержал взгляд на «профессоре» и протопал к Катьке. На ногах кроссовки, джинсы, на теле – рубашка и джемпер, как в школе.

– Меня выписали, – сказал Лосев. И протянул Катьке тысячерублёвую купюру – Держи. Я тебе ничего не должен. Понятно?

– Ещё бы! – эхом отозвалась Катька, принимая денежную бумажку.

Лосось тут же развернулся и отправился обратно. К двери. Там задержался:

– И учти! Мы ещё встретимся!

Слова прозвучали угрозой, но Катька улыбнулась, уже веселее повторив:

– Ещё бы! – она даже не подозревала, что надумал за ночь и за утро Лосось, поэтому мило и прощально сделала ему ручкой: – Пока!

– А вы говорили: смерть! – воскликнул врач, когда за парнем закрылась дверь, и тронул Евдокию Васильевну за плечо: – Это не смерть. Это сама жизнь!

И он был прав. Жизнь из Лосося так и пёрла. И – не прав. Потому что…

Глава 8. Скажи мне

Евдокия Васильевна умерла во время обеда.

…«Профессор» покидал палату, когда Катька вспомнила: «Илюша! Он же меня после обхода звал!».

Из палаты они вышли вдвоём: врач и пациентка.

– Вот и замечательно! – в который уже раз выдал врач. Наверное, уже о чём-то своём. И спросил. У Катьки: – Ты видишь, что медсестры на посту нет?

– Вижу, – согласилась Катька – стол и стул рядом с её палатой действительно пустовали.

То есть стол пустовал не совсем. На нём лежал толстый журнал, наполовину исписанный разными почерками. Рядом валялась ручка, упаковка каких-то таблеток, листок бумаги… А стул пустовал.

– О чём это говорит? – лицо доктора выражало сплошной интеллект. – Это говорит о том, что медсестёр у нас мало. Вызвали. Ушла. А к тебе будет просьба.

– Ну! – буркнула Катька, догадываясь, что сейчас ей предстоит «попахать» и «забесплатно».

– Найди старшую сестру отделения. Её кабинет. Дойдёшь до конца коридора, повернёшь налево, там будет ответвление. Налево крайний кабинет. Сестру зовут Кира Константиновна. Скажи, что Вадим Александрович. А это я, – врач ткнул пальцем себе в грудь и поморщился, будто сделал себе больно. – Скажи, что Вадим Александрович очень просил. В шестую палату. Полыгаловой. Обед принести в палату. И процедуры все, что назначены, тоже в палату. Я бы и сам сходил, – доктор скроил кислую мину, – но у меня ещё восемь человек. Обход. Понимаешь?

– Понимаешь, – согласилась Катька.

Кабинет старшей сестры оказался закрыт. И тогда Катька тупо пошла по травматологии, заглядывая во все палаты.

Три повстречавшихся женщины в белых халатах кем только не оказались – только не Кирой Кстантиновной.

С четвёртой повезло.

– Девочка! – горестно вздохнула медсестра, когда услышала всё, что передала ей Катька. – Людей у нас не хватает. А сейчас ещё двух травмированных привезли. Я тебя очень попрошу: сходи на кухню. Записку напишу, чтобы тебе судки выдали.

– Но тогда и на меня! – обнаглела Катька. – Чё я туда-сюда мотаться буду?

Кира Константиновна взглянула на неё, печально покачала головой и согласилась:

– Ладно.

С запиской Катька потопала на кухню, на первый этаж. Со второго – это не так далеко. Если вниз. А вот если наверх да с двойной порцией! Она пожалела, что потребовала свой обед в палату. Зато потом, вольготно расположившись на кровати – полулёжа, ощутила некий кайф. Совершенно забыв о том, для чего вообще покидала палату.

Утвердив судок с супом на подушке, положенной на колени, Катька потребовала у Васильевны:

– Ну, давайте! Рассказывайте. Про детей.

Бабка тяжело вздохнула.

– Или вас покормить? – Катька задумалась. – Я могу. Честное слово. У меня сестра младшая, Лорка. Я за ней как вторая мама ходила. Когда Лорка маленькая была, а мама на работе.

Бабка вздохнула ещё раз, с тяжёлым хрипом выдохнула:

– А я так вовсе матерью была.

– У вас же нет детей! – изумилась Катька. – Вы же сами говорили!

– Своих не было, а вот сёстры да брат. – Евдокия Васильевна, слегка меняя позу, а она всё так же лежала на животе, руки вдоль туловища, повернула голову в противоположную от Катьки сторону. Слова бабки теперь уходили в стену, невнятным эхом наполняя небольшое помещение. – У меня мать-то два раза замужем была. Да кой два раза! Один! А другой раз – так, чуточек. Первый-то, батька мой, на Дальний Восток сбёг, да там, говорят, посадили. А второго на войне убило. Орудием он командовал, артиллеристом был.

– Что? – переспросила Катька, опуская наполненную супом ложку обратно в миску: «Магомет тоже служил в артиллерии, а отца посадили. Ни фига себе совпадения!» Есть ей сразу расхотелось, и уже совсем искренне Катька произнесла: – Ну, и дальше что?

– Я вот тридцать первого года, а сестра Катерина… – тут Катька округлила глаза – мол, ну надо же, прямо как меня! – но бабка этого, естественно, не заметила. – Катерина, та с тридцать шестого. Через год, как она родилась, отец от нас и рванул. Добрые люди нашлись, написали потом письмишко-то. Аж из Владивостока. Мол, с милицией повздорил, а у него и без того рыльце в пушку. Посадили. И так вестей не слал, а тут и вовсе пропал. А Василий Фомич – он из ссыльных. Был. Тоже оттуда, с Дальнего Востока. В тридцатом его, слышь, сослали туда со всем семейством, из-под Ростова. Говорит, артелью командовал да хлеб взял да людям роздал, когда надо было не людям – государству. Его и сослали: не перечь против закона. Семья у него. Все померли: кто по дороге, кто в тайге – жена, мать, детишек двое. А ему ж, вот, возвращение выписали. Повезло как-то. Он и поехал. Поездом. В Кунгуре на станции вышел – в буфет, взять чего съестного, а его по головушке тюкнули. Шантрапа местная. Обобрали. Тут и совпало. Мать у меня Катьку лекарям возила, дыхалка у ей замирала. Ну да. Там на вокзале и встретились они. Пожалела мать Василия, с собой взяла. Ночь на вокзале переночевали, наутро в деревню, домой.

Катька нервно заёрзала на кровати, чуть не расплескав суп, хотела сказать, что и она не так далеко от Кунгура живёт, да не вышло.

– И вот ведь какое дело! – бабка не останавливалась. – От родного отца ласки не видала, а как этот по голове раз погладил, я так и заревела. А он: чего ты, Дуся, я ведь добром. А будто я не вижу? Вижу ведь! Остался он у нас. А в тридцать девятом, мать на сносях уже была, в армию его взяли. Да в Монголию отправили. С япошками воевать. Три письма оттудова пришло. В первом сообщал, что хорошо у него всё, что над людьми поставили да пушку дали. Приветы передавал, у всех всё расспрашивал: у матери, у меня, у Катьки – как да что. Во втором просил детей по-евонному назвать: Лёнькой да Райкой. Они уж родились тогда. А в третьем… – Васильевна всхлипнула, не сдержав старческих слёз. – Товарищи его писали. Хорошо писали. И командир его, над всеми пушками который был, подписался. А после того посылочка пришла – от командира, от солдат: деньги они слали, мыло, зеркальце Райке, гильзы Лёньке да гимнастёрку отцову. Я ведь Василия-то отцом звала! И отчество его взяла. Тогда. В сельсовет пошла да как шарахну кулаком по столу: переписывайте! Вот кто моим отцом был! А там и не спорили. Мне восемь годков только исполнилось, да. Вот и глянь, коли сможешь: стоит перед мужиками да тётками девчоночка да кулаком – по столу!

В палату заглянула медсестра из процедурного. Со шприцем. Возмутилась, увидев полную посуду:

– Почему не едите?

– Надо будет, съедим! – сурово ответила Катька. – И унесём сами.

Медсестра только крякнула и, быстро сделав Евдокии Васильевне укол, удалилась.

– Мать… – вздохнула бабка.

– Чего? – не поняла Катька, подумав, что укол оказался чересчур болезненным и старушка ругнулась.

Однако у Васильевны просто сорвалось дыхание:

– Мать у меня в сорок втором померла. Зимой. Сено с поля вывозили на ферму. Лошадь легла, мать поднимала, да не получилось. Пешком в деревню пошла. А метель!.. Через два дня нашли. Мне ребят в детдом сдать предлагали. Я отказалась. Чего уже – одиннадцать лет, двенадцатый. Взрослая. И в колхозе, и с ними. На трудодни-то чего давали? Слёзы. Коза у нас была да куры – они спасли. А в колхозе я за всё бралась, чтоб активисткой быть. Активистам премии давали: когда картошки мешок, когда отрез на платье. Я по три платья из одного шила. Лёнька у меня до пяти годков в бабском щеголял. А после пяти пришёл да спрашивает: «Я мужик?» «Мужик», – отвечаю. «Как отец?» – говорит. «Как отец», – говорю, а сама слёзы утираю. Взяла гимнастёрку отцову да из неё и пошила Лёньке. И рубаху, и портки. Так он в них и в школу пошёл.

Я ребят выучила: и в школе, и в училище – Лёнчика, и Катьку – в техникуме. И Райку – в институте. Потому и замуж не вышла, что некогда было. Потому и завещание – племяннику. Да-а… А тебя парень-то пригласил. Куда? К себе?

Катька не сразу поняла, что бабка обращается к ней. И той пришлось повторить.

– А-а! – поняла Катька. Качнула головой: – К себе. Он тоже здесь. В двенадцатой палате.

– Не ходи! – как отрезала бабка.

– Почему? – Катька выпучила глаза.

– Не мы их, они нас выбирают, – бабка говорила тяжело, задыхаясь, паузы делала почти через каждое слово. – Пусть они и ходят. Ежели им надо. А ты выбирай. Да не всякого. А сердечного! – тут Васильевна, кряхтя и плача, плача по-настоящему, повернулась лицом к Катьке. – Мать у тебя… Ой, береги мать! Не знаешь ты, как оно, без матери! Скажи мне, что мать любить будешь! Скажи!

– Так люблю. – Катька растерялась, не понимая, что происходит.

А бабка понимала. Она знала, что сейчас произойдёт.

– Вот и всё, – сказала горестно, постепенно умолкая, только слёзы продолжили вытекать из тускнеющих глаз. – Вот и смерть. А мать – береги. Одна она.

Потом наступила тишина.

Где-то в коридоре кто-то ходил, кто-то разговаривал. На улице, за окном, дважды прогудел сигнал автомобиля. Что-то прогрохотало – опять же на улице.

Некоторое время Катька продолжала сидеть, не понимая, что сидит рядом с уже неживым человеком. А когда поняла, осторожно-осторожно, стараясь не скрипнуть сеткой кровати, половицей старого пола – будто боялась потревожить спящую, – поставила нетронутый суп на тумбочку, встала и медленно-медленно вышла из палаты.

Навстречу попалась старшая сестра:

– Что, плохо? На тебе лица нет.

– Евдокия Васильевна… умерла, – ответила Катька и, не сдерживая рыданий, зарылась лицом в халат Киры Константиновны.

Глава 9. Счастье

Тихого часа у Катьки не получилось.

Когда Евдокию Васильевну увезли из палаты – на каталке, закрыв всю, с головой, серой простынёй, Вадим Александрович озаботился:

– Надо родным её сообщить, но она номер телефона не оставила.

Кира Константиновна предложила:

– Давайте её вещи посмотрим. Может, телефон есть.

В тумбочке стоял нераскрытый пакет Евдокии Васильевны.

Катька с непонятной грустью, сжимающей сердце, образующей комок у горла, смотрела, как медики перебирают чужие вещи.

В пакете бабки оказалось чистое бельё, зубная щётка с пастой, полотенце, мыло в старой советской мыльнице, молитвенник – маленькая книжица, пара конфет, огурец и банан. Телефон тоже оказался. Смартфон – чуть попроще, чем у Катьки. Но у Катьки техника работала, а эта – нет.

– Аккумулятор сел, – с сожалением констатировал врач.

– А у меня зарядка есть, – откликнулась старшая сестра. И пояснила: – Телефон такой же. А зарядку с собой беру, потому что разряжается быстро. Старый.

– Ага, – качнул головой Вадим Александрович. Потом попросил: – Сходите, зарядите. И позвоните, пожалуйста, родным. Сообщите. Ну, если что, позовите меня – я поговорю.

Вещи старушки Кира Константиновна оставила в палате. И телефон тоже. Сходила к себе, вернулась обратно в палату – с зарядным устройством.

Смартфон, к счастью, не был запаролен. Ожил практически сразу. Но, сколько ни листала старшая сестра контакты, фамилия Евдокии Васильевны – Полыгалова – ей не встретилась. А контактов было много – не меньше ста.

– Разговорчивая была… дама, – поджала губы Кира Константиновна. – И что теперь делать?

Делать пришлось не ей, а Катьке. Она сама и предложила:

– Давайте не звонить, а эсэмэски отправлять. Кто поймёт, в чём дело, кому надо, перезвонит. И сюда тоже. И вам проще – разговаривать не нужно.

– Сообщения отправлять – время надо, – Кира Константиновна печально покачала головой. – У меня времени мало. И текст надо составить понятный. Тоже надо придумывать.

– А чего придумывать? – пожала плечами Катька. – Умерла Евдокия Васильевна Полыгалова. Сегодня. Номер больницы указать и номер телефона. И контактное лицо. Всё.

– Молодец, – похвалила Катьку старшая сестра и, аккуратно нажимая экран бабкиного смартфона, набрала сообщение. – Ну, начнём с первого номера.

Эсэмэска ушла благополучно.

Некоторое время Кира Константиновна ждала ответа, но дождалась совсем другого.

Дверь палаты распахнулась, на пороге возникла дежурная медсестра:

– Кира Константиновна! Несколько человек с аварии привезли…

Старшая сестра рванулась на выход, на мгновение задержалась, глядя на чужой смартфон в своей руке, махнула свободной рукой:

– Потом отправлю!

– А если я? – сказала Катька и удивилась собственной инициативе.

– Что – ты? – не поняла старшая сестра.

– Да эсэмски отправлю! – пожала плечами Катька. – Здесь ребёнок справится.

– А-а?.. – задумалась Кира Константиновна и тоже пожала плечами. – Ну да! Пожалуйста, солнышко! Отправишь?

– Всем! – пообещало «солнышко». – По списку.

Деньги на телефоне Евдокии Васильевны закончились на пятом или шестом сообщении, на тётеньке с фамилией Боровых.

– Чёрт! – ругнулась Катька и, повздыхав, взялась за собственный смартфон – денег на счету хоть и немного, но было.

Фамилии в контактах Евдокии Васильевны были разные. Имена тоже.

«Разговорчивая была старушка! – думала Катька без всякой иронии. – И телефончик у неё для бабки крутой! – потом к ней пришла мысль о том, что и её денег, скорее всего, не хватит, чтобы сообщить всем о смерти человека. – А ведь пообещала, что всем отправлю! – запечалилась Катька, вспомнив собственные слова, сказанные Кире Константиновне. – Блин-оладушки!»

Ей повезло. Сообщения она отправила всем, кто был записан в телефоне Евдокии Васильевны. Правда, не сразу.

Дверь палаты скрипнула и в узкую щель между косяком и самой дверью просунулась знакомая – милая-милая! – голова.

– Привет! – сказал Илья Дробан и, оглядев видимое перед собой пространство, распахнул дверь. – Хорошо устроилась – одна на всю палату.

– Угу! – несколько рассеянно отозвалась Катька.

– Я ж тебя в гости звал! – Илья выглядел несколько обиженным. – Чего не пришла?

Катька оторвалась от смартфона, подняла на парня голову – одарила спокойным взглядом. В этот момент она сама себе показалась взрослее, чем есть, – вспомнила чьи-то слова и Евдокию Васильевну.

– Знаешь, – сказала она, – кто-то мне говорил, что девушкам не стоит бегать за автобусами и за парнями. Обязательно придёт следующий. И, может быть, лучший.

– Да ну-у! – восхищённо протянул Илья и оказался напротив Катьки – в проходе между кроватями. – Слушай, уважаю! Мне так никто ещё не говорил.

– Значит, меня ты запомнишь надолго, – улыбнулась Катька. – Я у тебя буду первой, а потому такой – единственной.

– Точно, уважаю! – Илья протянул руку. – Дай пять, я с тобой дружить буду!

Катька, подумав, ответно протянула свою – лапку в сравнении с Илюшиной клешнёй:

– Не уверена, что я буду дружить, но. Если по дружбе. Здесь где-нибудь поблизости аппарат, чтобы деньги на телефон положить, есть? Я как-то внимания не обратила.

– На первом этаже, рядом с приёмным отделением, – Илья заинтересованно смотрел на Катьку. – На твой положить?

– Угу! – снова по-совиному гукнула Катька и, забравшись – конечно же, не буквально – в тумбочку, достала из неё тысячу Лосося, подумав: «Как ты вовремя, Лосев, попал на мою ногу!» – Номер запиши.

– Под первым номером! – пообещал Дробан и достал из кармана треников свой телефончик. – Диктуй… – и ушёл класть деньги на Катькин телефон.

Впервые в жизни на счету Катькиного телефона находилась такая огромная сумма. Впрочем, скоро она начала уменьшаться: Седова, Серова, Сибагатуллина, Сима, Соловьёва… Тамара, Татьяна, Тевосяны, Тепляков, Торчковы. Уля, Улитина, Умкова, Усанина, Уткины.

На букве «Ф» смартфон завибрировал – кто-то пытался дозвониться.

– Алло, – сказала Катька.

В трубке помолчали, а потом спросили – женским голосом:

– Простите, а это кто?

– А вы кто? – поинтересовалась Катька.

– Мне пришло сообщение, что умерла Евдокия Васильевна. С вашего телефона сообщение.

– Да, – согласилась Катька. – Я с Евдокией Васильевной в одной палате лежала. Она вот-вот. Только что… – слёзы не удержались в глазах, и Катька заревела. И сквозь рёв закончила: – Вот, сижу, отправляю всем эсэмэски, кто у Евдокии Васильевны в телефоне есть.

– Спасибо тебе, – сказала незнакомая женщина. – И за то, что плачешь, спасибо. Хороший человек была Евдокия Васильевна. Дай ей Бог.

Таких разговоров у Катьки случилось много. Даже когда мама с Лоркой приехали, и то её оторвали от разговора с родными звонком про Евдокию Васильевну.

Сегодня маму с младшей в палату не пустили. Катьке пришлось самой идти к своим на первый этаж, в холл, где всё – стены, пол, потолок, окна, двери, всё пространство – гудело от десятков голосов: к болящим людям пришли их родственники и друзья, и вот теперь все разговаривали.

– Нам Ирина Владимировна сегодня сказки читала, и Татьяна Ивановна – тоже. Из той же книжки. Представляешь? – говорила Лорка, забравшись на Катькины колени. Сегодня буквы в её речи вставали на требуемые места. – Мы ей говорим, Татьяне Ивановне, что нам Ирина Владимировна эту же книжку читала, утром, а Татьяна Ивановна сказала, что повторенье – мать ученья. Я вот и думаю: зачем нам ещё одна мама, у нас же у каждого своя!..

Для Катьки с Лоркой нашёлся свободный стул. Мама стояла напротив, доставая из пакета и показывая то, что принесла. Вынула и книгу:

– Извини, забыла спросить, что ты читаешь, взяла первое, что попалось.

– Спасибо, мам, – отозвалась Катька. Призналась, слегка покривив душой, но помня недавние события: – Ты у меня золото. Только книги мне сейчас и не хватало.

– Правда? – не поверила мама и расцвела улыбкой. – Ты.

– Ты, если хочешь, – перебила её Катька, – сходи в кафе. Без меня. Но с Лоркой. А я потом. Как-нибудь.

Вибрация заставила Катьку прервать разговор, она достала из кармана шортиков смартфон, отжала иконку:

– Да?

– Вы про Евдокию Васильевну.

– Да, умерла, – Катька кашлянула. – Вы с теми, кто хоронить будет, созвонитесь, они всё расскажут.

– Кто-то умер? – не поняла мама.

– Да, – согласилась Катька. – Хороший человек. Бабулька одна. Рядом со мной лежала. Жалко, что у меня такой бабушки нет. Я на её контакты всем сообщала, что она… того… Так мне уже больше двадцати раз позвонили. Представляешь?

– Представляю, – сказала мама. И попросила: – Можно я тебя поцелую?

– Можно, – милостиво разрешила Катька.

И мама обняла её вместе с Лоркой – обеих:

– Господи, какое же это счастье, что вы у меня есть!