Kitabı oxu: «РККА: роковые ошибки в строительстве армии. 1917-1937»

Военно-историческая библиотека

© Смирнов А.А., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

Введение

Поставленный в науке еще на рубеже 50-х и 60-х гг. ХХ в. вопрос о роли, которую сыграли в поражениях Красной Армии в 1941 г. массовые репрессии ее командного состава в 1937–1938 гг., не может быть выяснен без детального исследования уровня боевой выучки РККА накануне репрессий. Проведя такое исследование – результатом которого стали наша монография 2013 года¹ и переиздание ее первого тома в виде книги «РККА перед 37-м годом»², – мы пришли к выводу, что, вопреки укоренившемуся мнению, в «предрепрессионный» период сухопутные войска РККА были подготовлены весьма слабо.

Такой вывод закономерно влечет за собой другой вопрос: в чем заключались причины этой слабой подготовленности? Ответ на него мы попытаемся дать в этой книге, являющейся продолжением книги «РККА перед 37-м годом» (а равно переизданием второго тома нашей монографии 2013 года).

Причины низкого уровня боевой выучки «предрепрессионной» РККА мы начали анализировать еще в работах 2000–2012 гг. – вычленив такие факторы как недостаточное общее и военное образование комсостава, низкий уровень дисциплины и организованности, нехватка денежных и материальных средств, порочная методика боевой подготовки и «невоенный уклад» жизни армии, не позволявший военнослужащим полностью сосредоточиться на боевой подготовке³. Некоторые из этих причин выявил и Г.А. Скипский⁴. К выводу о том, что одной из причин низкого уровня выучки комсостава Красной Армии не только накануне 1941-го, но и накануне 1937 года был низкий уровень его общего образования (порожденный, в свою очередь, классовым принципом комплектования командных кадров РККА), пришел и изучавший параллельно с нами этот вопрос В.И. Харламов⁵.

Исследуя уровень боевой выучки «предрепрессионной» Красной Армии, мы вычленили в качестве «предрепрессионного» периода 1935 – первую половину 1937 года. (1935-й был годом знаменитых Киевских маневров, которые принято оценивать как достижение довоенной Красной Армией вершины своего могущества⁶, – а действительно массовые репрессии в РККА начались во второй половине июня – начале июля 1937-го.)

Далее, ввиду непомерной трудоемкости изучения материала по всем родам войск и военным округам мы оставили за рамками исследования военно-воздушные силы, а в сухопутных войсках – все больше терявшую свое значение на европейских театрах военных действий кавалерию (за исключением входивших в ее состав танковых частей).

Кроме того, мы ограничились привлечением материала по трем самым мощным группировкам «предрепрессионной» РККА – Киевскому (КВО) и Белорусскому (БВО) военным округам и приравненной к военному округу Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА). Представление обо всей РККА этот материал давал вполне: ведь в КВО, БВО и ОКДВА в 1935 – первой половине 1937 г. дислоцировалось от 43 до 47 % стрелковых дивизий и от 50 до 60 % механизированных и тяжелых танковых бригад Красной Армии.

Соответственно, эти ограничения приняты нами и при исследовании причин, обусловивших слабость боевой выучки «предрепрессионной» РККА. Или, другими словами, факторов, мешавших боевой подготовке Красной Армии в 1935 – первой половине 1937 г.

Правда, документы, освещающие ход боевой подготовки «предрепрессионных» КВО и БВО, сохранились в сравнительно ограниченном количестве. В тех фондах Российского государственного военного архива (РГВА), где должна была отложиться основная их масса – в фондах управлений КВО и БВО, – имеются лишь комплекты секретных и совершенно секретных приказов по КВО за 1935 и 1936 год и подборка приказов и директив политуправления КВО за те же годы. При этом приказы по КВО не отличаются пристальным вниманием к вопросам боевой подготовки, а фонд управления БВО документов, освещающих ход боевой подготовки в «предрепрессионный» период, не содержит вообще!

Выручают, однако, фонды частей и соединений КВО и БВО, а также фонд Политуправления РККА (ПУ РККА, в обиходе – Главпура). Имеющиеся в них:

– комплекты приказов по двум из 11 стрелковых корпусов КВО и БВО за 1937 год, по одной из 31 стрелковой дивизии за 1936-й и по одному из соответственно 72 и 93 стрелковых полков за 1935-й и 1937-й, а также

– подборки приказов, политдонесений начальников политотделов соединений и протоколов партийных и комсомольских собраний и партконференций по еще примерно полутора десяткам частей и соединений за 1935, 1936 и 1937 годы в своей совокупности образуют случайную выборку. Соответственно, результаты анализа этой выборки могут быть уверенно экстраполированы на тот или иной округ в целом.

Подчеркнем, что источники из этой выборки чрезвычайно информативны и весьма достоверны. Так, в приказах по частям и соединениям подводятся итоги проверок хода боевой подготовки этих частей и соединений их командованием или представителями вышестоящего штаба – а проверки эти проводились предельно тщательно и по методике, которая выдает в проверяющих знатоков боевой подготовки. А поскольку информация об итогах проверок предназначалась не для начальства, а для подчиненных, она в приказах отнюдь не «лакировалась».

Направлявшиеся вышестоящим политорганам политдонесения (к сбору материала для которых привлекались командиры и другие специалисты) также содержали информацию о ходе и результатах боевой подготовки и, если и приукрашивали истинное положение дел, то ненамного. Ведь, хоть политработники и несли прямую ответственность за боевую подготовку, их статус «надзирающих» за командным и техническим составом ставил их в позицию пусть не стороннего, но все же несколько отстраненного наблюдателя. Ну а обсуждение проблем боевой подготовки на партийных и комсомольских собраниях и конференциях носило не только исключительно деловой, но и невероятно откровенный характер, и ценность этих источников просто не поддается описанию (то же надо сказать и о различных армейских совещаниях – протоколы отдельных из которых сохранились в фонде ПУ РККА).

Кроме того, в фонде Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) отложилось позволяющее прийти ко вполне определенным выводам количество актов, докладов и других материалов проверок боевой подготовки частей и соединений «предрепрессионных» КВО и БВО работниками центральных управлений РККА – боевой подготовки и Автобронетанкового (материалы этого последнего встречаются и в фонде ПУ РККА). Эти источники отличаются теми же достоинствами, что и материалы «внутриокружных» проверок (см. выше). А материалы проверок состояния войсковых соединений работниками ПУ РККА (небольшое количество которых сохранилось в фонде этого управления) – теми же достоинствами, что и политдонесения.

Могут помочь и такие сохранившиеся в фонде ПУ РККА источники, как отчеты КВО об итогах боевой подготовки его войск за 1935 и 1936 годы, аналогичный отчет БВО за 1937-й и черновик отчета политуправления БВО за 1935-й. Конечно, составители таких отчетов – желая выставить свой округ перед Москвой в лучшем свете – старались преувеличивать свои достижения и замазывать недостатки. Но если в таком отчете все-таки упомянуто о каких-либо изъянах, то можно не сомневаться, что эти последние действительно имели место (причем, скорее всего, в куда бóльшем масштабе) …

В общем, задача изучения факторов, влиявших на боевую подготовку «предрепрессионных» КВО и БВО, может считаться вполне обеспеченной источниками.

Тем более это можно сказать о «предрепрессионной» ОКДВА. Фонды управлений ОКДВА и ее Приморской группы просто изобилуют освещающими проблемы боевой подготовки документами – характеризующими и объединение в целом и почти каждое из его соединений, вышедшими из-под пера и самих дальневосточников и московских проверяющих, представленными и отчетами для вышестоящих инстанций, и отчетами «для внутреннего пользования», и приказами, и актами проверок, и аналитическими докладами, и донесениями о боях, и протоколами партконференций, и докладами особистов (основанными на материалах, предоставленных командирами и другими специалистами).

Ценным дополнением к этим источникам служат приказы по частям и соединениям и протоколы партсобраний, сохранившиеся в фондах частей и соединений ОКДВА.

Проверить правомочность распространения выводов по трем округам на всю РККА нам позволят стенограммы заседаний Военного совета при наркоме обороны (подводивших итоги учебного года в войсках и отличавшихся сочетанием казенно-оптимистических рапортов о «достижениях», в которых, однако, тоже прорывался подчас «крик души» – со вполне деловыми выступлениями), аналитические доклады и директивы заместителя наркома обороны М.Н. Тухачевского и начальника 2-го отдела Штаба РККА (с 22 сентября 1935 г. – 2-й отдел Генерального штаба РККА, а с 9 апреля 1936 г. – УБП РККА) А.И. Седякина и посвященные вопросам боевой подготовки приказы, директивы и директивные письма наркома обороны К.Е. Ворошилова и начальника Штаба РККА (с 22 сентября 1935 г. – Генеральный штаб РККА) А.И. Егорова, составлявшиеся специалистами 2-го отдела Штаба РККА/2-го отдела Генштаба РККА/УБП РККА, который ведал боевой подготовкой. Стенограммы заседаний Военного совета в 1935–1937 гг. опубликованы, но в текстах публикаций, посвященных 1935 и 1937 годам, содержится ряд искажений (почему нам придется обращаться и к подлинникам этих документов).

При выяснении факторов, влиявших на уровень боевой выучки РККА, не обойтись без изучения системы подготовки командных кадров в этот и предшествующий периоды. (Предшествующий мы ограничили 1931–1934 годами: основная масса комсостава «предрепрессионной» РККА была подготовлена именно тогда.)

Эта исследовательская задача источниками обеспечена весьма и весьма солидно. Фонд Управления военно-учебных заведений РККА (УВУЗ РККА) в РГВА – наряду с годовыми отчетами руководства военно-учебных заведений (ВУЗ), приказами, директивами и докладами глав этого ведомства и годовыми отчетами некоторых военных школ – содержит большой массив материалов проверок руководством ВУЗ военных школ (с 16 марта 1937 г. именовавшихся военными училищами). Эти проверки отличались пристальным вниманием абсолютно ко всем сторонам жизни школы/училища: и к квалификации командного и преподавательского состава, и к общеобразовательному и культурному уровню курсантов, и к организации учебного процесса, и к методике преподавания общеобразовательных и военных дисциплин, и к успеваемости, и к политико-моральному состоянию личного состава, и к состоянию дисциплины, и к хозяйственно-бытовым вопросам.

Подобные материалы встречаются и в фонде ПУ РККА. Кроме того, многочисленную и ценную информацию о состоянии боевой подготовки и дисциплины в ВУЗ можно почерпнуть из имеющейся в этом фонде большой выборки материалов проверок военных школ/училищ представителями ПУ РККА, политдонесений и других докладов начальников политотделов школ/училищ и политхарактеристик военных школ (составленных в политуправлениях военных округов на основе не дошедших до нас источников).

В фонде ПУ РККА содержатся также доклады и политдонесения, число которых невелико, но которые предельно ярко и с различных позиций (как заинтересованных лиц, так и сторонних наблюдателей) характеризуют проблемы военных академий и курсов усовершенствования командного и начальствующего состава 30-х гг.

Таким образом, состояние источниковой базы позволяет нам поставить сформулированную выше исследовательскую задачу.

Прежде чем перейти непосредственно к исследованию, уточним ряд терминологических вопросов.

С октября 1924 по сентябрь 1935 г. советское «офицерство» именовалось «начальствующим составом», а с 26 сентября 1935 г. по июль 1943-го – «командным и начальствующим» (во многих документах и устных выступлениях конца 30-х гг. продолжали употреблять старый термин «начсостав»). К командному составу при этом отнесли командиров подразделений, частей, соединений, а также лиц, занимавших должности, для исполнения обязанностей которых требовались командный стаж и соответствующая военная подготовка⁷. К начальствующему составу с 26 сентября 1935 г. стали относить военно-политический, военно-технический, военно-хозяйственный и административный, военно-медицинский, военно-ветеринарный и военно-юридический состав.

Мы будем именовать советское «офицерство» 20-х – 30-х гг. – применительно к периодам и до, и после 26 сентября 1935 г. – комначсоставом (командным и начальствующим составом, «командирами и начальниками»). А если речь будет идти только о командном или только о начальствующем (в значении, существовавшем после 26 сентября 1935 г.) составе, то мы будем использовать термины «комсостав» («командный состав», «командиры») и «начсостав» («начальствующий состав») соответственно.

Напомним, что командиры взводов, рот, эскадронов и батарей (а после введения 22 сентября 1935 г. персональных воинских званий – лейтенанты и старшие лейтенанты) относились к среднему комсоставу, командиры батальонов, дивизионов и полков (а затем капитаны, майоры и полковники) – к старшему, а командиры соединений (а затем те, кто имел персональное звание комбрига, комдива, комкора, командарма 2-го или 1-го ранга и Маршала Советского Союза или, с мая 1940 г., генеральское) – к высшему.

Та категория военнослужащих, которая в дореволюционной России именовалась унтер-офицерами, а с июля 1943 г. именуется в нашей стране сержантами (сержантским составом), в 1924-м – сентябре 1935 г. называлась «младшим начальствующим составом», а с 26 сентября 1935 г. по июль 1943 г. – «младшим командным и начальствующим составом».

Мы будем именовать ее младшим комсоставом (младшим командным составом, младшими командирами) и лишь в отдельных случаях – младшим комначсоставом. Ведь подавляющее большинство военнослужащих этой категории, оказывающихся в поле нашего зрения, занимало именно командные должности (командира отделения и помощника командира взвода).

И, наконец, напомним конкретные выводы, сделанные нами в результате анализа состояния боевой выучки РККА в 1935 – первой половине 1937 г. Ведь именно ситуацию, охарактеризованную этими выводами, нам предстоит объяснить в этой книге.

Выводы эти таковы⁸.

О «предрепрессионной» Красной Армии нельзя судить по достижениям советских военных теоретиков начала 30-х гг. Знаменитая теория глубокой операции и концепция «глубокого боя» действительно отражали природу и требования современной войны – но реализовать эту теорию и эту концепцию на практике, воплотить их в жизнь РККА даже к концу эпохи М.Н. Тухачевского, И.Э. Якира и И.П. Уборевича (то есть к середине 1937 г.) была не в состоянии. Причиной тому была слабая выучка тех, кто воплощает военные теории в жизнь — командиров, штабов и войск.

Начать с того, что у основной массы комсостава «предрепрессионной» РККА отсутствовало современное, соответствующее высокодинамичному характеру боевых действий 30-х гг., этой «войны моторов», оперативно-тактическое мышление – тяготеющее к решительному маневру, к действиям во фланг и тыл противника и неразрывно связанное с проявлением разумной инициативы, с использованием малейшей возможности для того, чтобы навязать противнику свою волю. Необходимость выработки такого мышления подчеркивалась на каждом шагу – но на практике командиры, по меньшей мере тактического звена, и в 35-м, и в 36-м, и в первой половине 37-го, как правило, действовали в бою, не прибегая к смелому маневру, к охватам и обходам, не проявляли инициативы.

В итоге наступательный бой, как правило, выливался у них во фронтальное столкновение – не только излишне кровопролитное по сравнению с действиями во фланг и тыл, но и не приводившее к уничтожению противника (а лишь к его оттеснению – провоцировавшему, в свою очередь, все новые и новые фронтальные столкновения…). При подобном ведении боя должна была забуксовать и состоявшая из боев операция – в том числе и глубокая.

Отсутствие современного оперативно-тактического мышления проявлялось и в фактическом игнорировании основной массой комсостава «дорепрессионной» РККА еще одного требования «войны моторов» – достижения успеха на основе взаимодействия различных родов войск. О важности такого взаимодействия (как и решительности, дерзости и инициативы) в Красной Армии тогда говорили чуть ли не 24 часа в сутки – но на практике командиры, по меньшей мере тактического звена, сплошь и рядом не придавали достижению взаимодействия родов войск особого значения. Главные практические организаторы такого взаимодействия – командиры стрелковых батальонов – в массе своей не слишком заботились о нем еще и в 1936 г.

Еще в первой половине 1935 г. дефицит современного оперативно-тактического мышления был заметен и у командиров оперативно-тактического звена (уровня «дивизия/механизированная бригада – корпус»). Командиры танковых соединений (мехбригад и мехкорпусов) проявляли его еще и в 1936-м – когда ничтоже сумняшеся бросали свои танки в бой без поддержки пехоты и артиллерии. Уровень, на котором находились здесь в 1936-м (и в первой половине 1937-го) командиры оперативно-тактического звена в целом, достоверными источниками не освещен – но и в 35-м, и в 36-м, и в самый канун репрессий 37-го основная масса комсостава РККА всех звеньев страдала и куда более серьезным, чем непонимание требований современной войны, пороком – общей слабостью оперативно-тактического мышления.

Только такой диагноз можно поставить командирам оперативного (!) звена, которые в массе своей даже и в 1936 г. не понимали истины, открытой еще в IV в. до н. э., и вместо концентрации сил на направлении главного удара равномерно распределяли их по всему фронту. «Тот, кто желает быть сильным везде, не окажется сильным нигде»…

Только слабым можно назвать профессиональное мышление командиров оперативного и оперативно-тактического звена, которые еще и в 1935–1936 гг. (по началу 37-го данных нет) сплошь и рядом планировали операции и ставили задачи подчиненным, не учитывая ни особенностей местности, ни наличия сил и средств, ни времени, необходимого на подготовку боевых действий, – и не заботились об организации связи.

Только слабым можно назвать профессиональное мышление командиров тактического звена, которые и в 35-м, и в 36-м, и в первой половине 37-го сплошь и рядом не заботились о том, чтобы подготовить и поддержать движение своей пехоты в атаку огнем хотя бы пехотного оружия. В условиях насыщения обороны автоматическим оружием это было равносильно отправлению войск не в бой, а на убой…

Только слабым можно назвать профессиональное мышление командиров всех звеньев, которые и в 35-м, и в 36-м, и в первой половине 37-го поголовно и патологически не желали учитывать в своих решениях данные о противнике – словно принципиально не желая организовывать разведку! – и вопросы тылового обеспечения.

А значительное число командиров тактического звена «предрепрессионной» РККА вообще не умели тактически мыслить. Они не только не проявляли инициативы, не стремились навязать противнику свою волю, но и не могли найти новое решение даже тогда, когда к этому вынуждали действия противника. Не умея действовать в бою иначе как по шаблону, по раз зазубренной схеме, они зачастую доходили с этим своим неумением думать до полного абсурда – продолжая, например, вести свои подразделения в прежнем направлении даже после того, как те натыкались на изрыгающую ливень свинца огневую точку или попадали под кинжальный пулеметный огонь с фланга…

И это, заметим, при том, что главным вероятным противником «предрепрессионной» РККА была германская армия – вся тактика которой основывалась на активности, дерзости и инициативе и внезапности. Частых и быстрых изменений обстановки в борьбе с этой армией следовало ожидать буквально на каждом шагу!

Помимо отсталого или вообще дефективного оперативно-тактического мышления, воплотить в жизнь теорию глубокой операции и концепцию «глубокого боя» – да и просто успешно воевать – комсоставу «предрепрессионной» РККА мешало еще и слабое владение необходимыми командиру умениями и навыками — и обусловленное этим слабое умение управлять войсками.

«Мы много раз говорили о том, что нужно превратиться в хороших ремесленников, – напоминал 27 ноября 1937 г. на заседании Военного совета при наркоме обороны К.Е. Ворошилов. – Хороший ремесленник не может сделать, скажем, вот такую трибунку сегодня – так, а завтра – ножками вверх. Он делает уже всегда так, как она должна быть сделана. Надо быть хорошими военными ремесленниками»⁹. Вот этими «хорошими военными ремесленниками» командиры РККА времен Тухачевского, Якира и Уборевича в массе своей и не были. Командиры пехотных подразделений сплошь и рядом не знали команд, необходимых для управления огнем, способов подведения своих отделений, взводов, рот и батальонов к рубежу атаки, порядка движения подразделений в атаку; их коллеги-танкисты, как правило, не имели необходимых им для управления подразделениями навыков наблюдения из танка и работы на радиостанции; штабисты всех (!) уровней плохо представляли себе, как осуществлять те или иные свои конкретные функции на практике, сплошь и рядом не умели организовать работу на КП и перемещение его без потери связи с войсками, отработать как следует боевую документацию, довести ее до исполнителей, проконтролировать исполнение – и т. д.

Больше того, основная масса комсостава «предрепрессионной» Красной Армии слабо ориентировалась на местности, плохо умела работать с картой, слабо владела штабной графикой, а зачастую и командным языком…

При подобном качестве исполнения любые оперативные замыслы повиснут в воздухе и любая, даже самая передовая, военная теория не сможет быть воплощена в жизнь, не даст на практике ожидаемого эффекта.

Не случайно то же взаимодействие родов войск в РККА в 1935 – первой половине 1937 года если и достигалось, то только в начальной стадии боя/операции – а затем, когда изменившаяся обстановка требовала организовать взаимодействие заново, оно исчезало. Вновь проделать работу по его организации в ходе боя (то есть в напряженной обстановке и в сжатые сроки) командиры и штабы всех уровней были не в состоянии. (Тем более что из всех штабов и в 1935-м, и в 1936-м, и в первой половине 1937-го в РККА хуже всего были подготовлены как раз те, на чьи плечи ложилась основная практическая работа по организации взаимодействия родов войск – батальонные.)

Все сказанное выше относится к общевойсковым, пехотным и танковым командирам – главным организаторам современного боя/операции. Однако реализации теории глубокой операции и концепции «глубокого боя» в 1935 – первой половине 1937 года мешала еще и слабая подготовленность комсостава тех родов войск, которые обеспечивали действия пехоты и танков – артиллерии и войск связи.

Командиры-артиллеристы тогдашней РККА не умели обеспечить надежное поражение целей в часто встречающихся на войне условиях недостаточной видимости (ночью, в тумане, в лесистой местности и т. п.) и вообще были в состоянии решать только типовые, шаблонные огневые задачи – явно не соответствуя, таким образом, требованиям современной войны с ее разнообразием средств борьбы (а значит, и многообразием возникающих боевых ситуаций) … Комсостав батальонной и полковой артиллерии не только откровенно плохо знал правила стрельбы, но и не умел самостоятельно действовать на поле боя, где ему надлежало вовремя поддерживать огнем пехотные подразделения. А командиры и штабы артиллерийских дивизионов и групп и в 1935-м, и в 1936-м, и в первой половине 1937-го плохо умели массировать огонь артиллерии – то есть обеспечить одно из важнейших условий успеха глубокой операции. Ведь только мощный артиллерийский кулак мог надежно подавить огонь обороны и проложить путь пехоте и танкам.

Командиры-связисты не только плохо знали технику войск связи, но и плохо умели маневрировать связью, то есть организовывать своевременное обеспечение дерущихся войск связью в условиях часто и быстро меняющейся обстановки. В принципе уже одного этого было бы достаточно для того, чтобы захлебнулись и глубокий бой и глубокая операция…

Наряду с низкой выучкой командного состава реализовать теорию глубокой операции и концепцию глубокого боя на практике мешала также слабая выучка войск «предрепрессионной» РККА.

Одиночный боец пехоты в Красной Армии и в 1935-м, и в 1936-м, и в первой половине 1937-го не имел должных навыков ни в самоокапывании, ни в маскировке, ни в наблюдении за полем боя, ни в выборе позиции для ведения огня, ни в перебежках, ни в переползании, ни в броске в атаку, совершенно не был обучен гранатометанию и штыковому бою. Винтовкой и пулеметом он «владел» так, что стрелял обычно лишь на «двойку» или «тройку» по 5-балльной системе; находить цели самостоятельно, как правило, не мог и сплошь и рядом доводил оружие до технически неисправного состояния и коррозии канала ствола…

Механики-водители танков – те, кто непосредственно должен был сделать бой и операцию «глубокими» – в массе своей имели малый опыт вождения и даже к середине 1937 г. не умели вести боевую машину в реальных полевых условиях – только «на плацу танкодрома по ровной местности»! Огневая выучка танкистов РККА и в 35-м, и в 36-м, и в первой половине 37-го была либо откровенно неудовлетворительной, либо колебалась между «тройкой» и той же «двойкой»…

Одиночный боец-связист все эти годы мог передавать и принимать сообщения только с массой искажений – а неудовлетворительная выучка связистов стрелковых и артиллерийских частей и подразделений была важнейшим из обстоятельств, которые мешали обеспечить управление войсками и взаимодействие родов войск в тактическом звене.

В соответствующих источниках (которых обнаружено пока очень мало) то и дело фиксируется и слабая выучка бойца-артиллериста и бойца-сапера.

Слабая выучка одиночного бойца (в сочетании с плохим умением командиров управлять войсками) обусловила слабую же подготовку подразделений и частей «предрепрессионной» Красной Армии.

Подразделения советской пехоты и в 1935-м, и в 1936-м, и даже в первой половине 1937-го не только далеко не всегда могли взаимодействовать с танками и артиллерией, но и вообще производили впечатление необученных. Их боевые порядки в ходе атаки постоянно расстраивались и превращались в густую толпу, то есть в идеальную мишень для противника.

Танковые подразделения и части в штатном составе и в реальных полевых условиях действовать также не умели.

Практически небоеспособной была батальонная, полковая и противотанковая артиллерия – иными словами, подразделения пехоты при Тухачевском, Якире и Уборевиче должны были драться фактически без непосредственной артиллерийской поддержки. Подготовленность батарей и дивизионов дивизионной и корпусной артиллерии не поднималась выше посредственной – а в ОКДВА в 1936-м и первой половине 1937 года она была откровенно неудовлетворительной.

Операция, напомним еще раз, складывается из множества боев, а бой ведут бойцы и подразделения – эти непосредственные исполнители оперативных замыслов командования. И при подобном качестве исполнения любые теоретические достижения в области оперативного (да и тактического) искусства так и останутся теоретическими.

Это, если можно так выразиться, основное противоречие «предрепрессионной» РККА прекрасно сформулировал 21 ноября 1937 г., на заседании Военного совета при наркоме обороны, Маршал Советского Союза С.М. Буденный (командовавший тогда Московским военным округом): «Мы подчас витаем в очень больших оперативно-стратегических масштабах, а чем мы будем оперировать, если рота не годится, взвод не годится, отделение не годится? [выделено мной. – А.С.]». «Не надо заниматься, – продолжал он (несколько утрируя в запале свою точку зрения), – высокими материями, а нужно заниматься подготовкой бойцов, отделения, взвода, роты. Рота – это тот инструмент, которым будете делать операцию противнику. Чем я буду оперировать? Пенсне сниму и начну ковырять противника? Рота есть тот операционный инструмент, которым я буду кой-кого подрезать. Роты этой-то и нет»¹⁰. О том же самом говорил на следующий день и начальник Артиллерийского управления РККА командарм 2-го ранга Г.И. Кулик: «Если оружие не будет в порядке, то армия будет не армия, а армия в скобках. Как бы ни выводили вензеля на наших оперативно-тактических играх, а если материальная часть откажет, то армия небоеспособна [выделено мной. – А.С.]»¹¹.

В общем, распространенные по сей день представления о прекрасной подготовленности Красной Армии накануне репрессий 1937 года являются ошибочными. Накануне репрессий 1937 года Красная Армия была подготовлена слабо – и не только не могла успешно воплотить в жизнь разработанные ее военными теоретиками концепцию глубокого боя и теорию глубокой операции, но и с трудом могла вести успешные боевые действия вообще.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Смирнов А.А. Боевая выучка Красной Армии накануне репрессий 1937–1938 гг. (1935 – первая половина 1937 года). Т. 1–2. М., 2013.

² Смирнов А.А. РККА перед 37-м годом. М., 2022.

³ Смирнов А.А. Большие маневры. С. 89–93; Он же. К бою – не готовы. Армия маршала Блюхера накануне 1937 года. С. 76–77; Он же. «Рассолдаченная» армия: к вопросу о сломе русской военной традиции после 1917 года; Он же. Об истинных причинах нехватки инициативы у комсостава Красной Армии после репрессий 1937–1938 гг. // Пространство и Время. 2011. № 1 (3). С. 79–87; Он же. Танки вместо сапог. Из истории быта Красной армии в 1930-е годы // Родина. 2011. № 11. С. 104–106; Он же. Эпоха «Больших маневров» 1935–1936 гг. // Легенды и мифы отечественной авиации. Сборник статей. Вып. 3. М., 2011. С. 71–84; Он же. Развращенные революцией. Коммунисты и комсомольцы 1920—1930-х годов и воинская дисциплина // Родина. 2012. № 5. С. 102–104; Он же. «Социальный расизм» и деинтеллектуализация командного состава Красной Армии в 1920-х – первой половине 1930-х гг. // Величие и язвы Российской Империи. Международный научный сборник к 50-летию О.Р. Айрапетова. М., 2012. С. 576–609.

⁴ Скипский Г.А. Территориально-кадровая система РККА на Урале в 1920—1930-е гг. С. 16–19.

⁵ Харламов В.И. Офицерский корпус между двумя мировыми войнами // Пространство и Время. 2011. № 1 (3). С. 68–78.

⁶ Анфилов В.А. Вермахт воевал по советским разработкам? // Военно-исторический журнал. 1996. № 1. С. 30.

⁷ Русский архив. Великая Отечественная. Т. 13 (2–1). С. 32.

⁸ Смирнов А.А. Боевая выучка Красной Армии накануне репрессий 1937–1938 гг. (1935 – первая половина 1937 года). Т. 1. М., 2013. С. 394–399.

⁹ РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 54. Л. 501. При публикации этого выступления (Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. Документы и материалы. М., 2006. С. 327) после слова «табуретку» была поставлена запятая, искажающая смысл сказанного Ворошиловым.

¹⁰ РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 54. Л. 12. При публикации этого выступления (Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 29) оказались опущены слово «мы» перед словами «будем оперировать» и запятая после слова «бойцов». Последнее искажает смысл сказанного Буденным, который имел в виду подготовку не только одиночного бойца, но и подразделений (и в том числе отделения).

¹¹ Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Ноябрь 1937 г. С. 201.

Глава I
Непосредственные причины слабой боевой выучки «предрепрессионной» РККА

Низкий уровень общего образования комсостава и младшего комсостава

«Как известно, – писал в 1935 г. заместитель начальника 2-го отдела Генерального штаба РККА комкор С.Н. Богомягков, – тактически грамотные командиры – это на 99 % – люди с хорошим общим развитием и широким кругозором. Исключения единичны»¹. Мысль о связи между общим развитием командира и его умением эффективно решать боевые задачи проводил и видный русский военный писатель полковник Е.Э. Месснер, когда отмечал в 1938 г., что «офицерство знающее и – это самое важное – офицерство интеллигентное [выделено мной. – А.С.] проливает кровь бережно, как искусный хирург, офицерство же неинтеллигентное «пущает кровь» без меры, как цирюльник»².

Действительно, недостаток общего развития и обусловленная им узость кругозора неизбежно порождают у командира тягу к шаблону, не позволяют ему действовать по обстановке. Ведь человек с небольшим багажом знаний психологически склонен возводить то немногое, что он знает, в абсолют, смотреть на немногие известные ему сведения как на некую «универсальную отмычку» для разрешения любой проблемы – словом, «держаться устава, яко слепой стены». Именно так и командовали, в частности, в апреле 1932 г. курсанты Среднеазиатской объединенной военной школы – «тактическая подготовка» которых «упиралась, в основном», в «недостаток общей грамотности», в «малограмотность и отсутствие достаточного общего развития». «Шаблон в решениях и в постановке задач, – констатировала проверявшая школу комиссия начальника штаба Среднеазиатского военного округа С.А. Пугачева, – заучивание подаваемых команд и приказных формулировок при недостаточном их осмысливании и недостаточно гибком приложении их к конкретным условиям реальной обстановки»³… Писательница М.С. Шагинян фактически очертила требования к офицеру, когда отметила в 1933 г., что от начальника политотдела МТС требовалось «суметь очень быстро, толково и правильно найти один из миллиона способов, отличающийся от остальных девятисот девяноста девяти тысяч, которым легче и лучше всего надлежало бы руководить в данном месте и при данных условиях, отличных от других мест и условий. А эта гибкость и способность ориентации […] зависит в очень большой мере от степени интеллигентности начальника политотдела»⁴.

Вовсе не случайно, что успешными действиями финских войск зимой 1939/40 гг. в Средней и Северной Карелии руководили офицеры, которые «не только получили хорошую военную подготовку, но и принадлежали к интеллектуальной элите страны», были «людьми разносторонними»⁵ и способными поэтому легко переключаться на поиск нового, соответствующего вновь сложившейся обстановке решения. Это начальник Генерального штаба генерал-лейтенант К. Эш (не только выпускник военной академии, но и ученый-ботаник, известный «проявлением интереса к научным тонкостям»), командующий группой «Северная Финляндия» генерал-майор В. Туомпо (являвшийся еще и «специалистом по истории и филологии») и последовательно разбивший советские 163-ю и 44-ю дивизии командир 9-й пехотной дивизии полковник Х. Сииласвуо – стать «находчивым», «расчетливым и изощренным командиром»⁶ которому явно помогло изучение, помимо военного дела, юриспруденции и опыт работы в Министерстве образования.

Именно «повышенный уровень общей интеллигентности» офицеров артиллерии, считал русский военный писатель генерал-лейтенант Б.А. Штейфон, помог им быстрее пехотных усвоить новые требования, выдвинутые Русско-японской войной. Ведь «для усвоения, конечно, не механического, а идейного, всех этих новшеств требовалась соответствующая психологическая подготовка» (психологическая готовность к новому. – А.С.)⁷. Связь между «уровнем интеллигентности» и способностью к усвоению и анализу нового была ясна и генерал-майору Н.В. Нагаеву, характеризовавшему прикомандированного в сентябре 1916 г. к лейб-гвардии 2-му стрелковому Царскосельскому полку поручика лейб-гвардии Драгунского полка А.М. Ставского: «Как офицер с широким кругозором, отлично образованный (окончил университет), он мог быть и действительно был, хотя, к сожалению, и недолго, таким же отличным офицером пехоты, как и конницы», «быстро осваивался с непривычной для него обстановкой окопной жизни и входил в роль командира роты»⁸.

А вот воспоминания участников Великой Отечественной И.Г. Кобылянского и А.З. Лебединцева. Решения командовавшего в 1943–1944 гг. нашей батареей старшего лейтенанта Л.Н. Винокурова, пишет Кобылянский, «всегда были взвешенными и своевременными». А ниже замечает, что в беседах с комбатром – бывшим архитектором, чья речь «выдавала в нем образованного горожанина» – он «ощутил широкий кругозор Льва Николаевича»… Общий кругозор явно помогал и капитану Л.И. Салопу – геологу, ставшему на войне начальником штаба полка и учившемуся в 1944 г. вместе с Лебединцевым на курсах «Выстрел». «Учеба его интересовала мало»: Салоп добивался демобилизации и направления на работу по специальности. Тем не менее ответы на занятиях этот бывший вузовский преподаватель, кандидат наук, давал «всегда аргументированно»⁹…

Лейтенант М.В. Краскин – проявивший, в отличие от большинства командиров РККА – участников пограничных конфликтов 1936–1937 гг. в Приморье, хорошие командирские качества – имел высшее образование и до призыва в армию был директором курсов повышения квалификации инженерно-технических работников.

Правда, само по себе хорошее общее развитие тактической грамотности не гарантирует. Так, командиры полков польской армии, проверенные в 1931 г. виленским армейским инспекторатом, при «значительной интеллигентности» все-таки отличались «некоторой узостью тактического кругозора, особенно поражающей во встречном бою»¹⁰ (их подводила плохое знание военной науки). Но слабое общее развитие (повторим мнение специалиста) – это 99-процентная гарантия «узости тактического кругозора».

«Хорошее общее развитие и широкий кругозор, – продолжал С.Н. Богомягков, – приобретается всей суммой полученного образования и опыта жизни, и то лишь людьми, которые обладают не менее, чем средними умственными способностями. Невозможно простым натаскиванием внедрить эти качества, какие-либо [так в тексте; должно быть: «какие бы». – А.С.] методы мы для этого ни рекомендовали»¹¹. Значение жизненного опыта и способностей в комментариях не нуждается; что же до «всей суммы полученного образования», то ясно, что в данном случае важно образование не только и не столько специальное, сколько общее.

Больше того, без достаточного общего образования тактически грамотным командир в 30-е гг. ХХ в. не мог стать даже и при наличии жизненного опыта и умственных способностей. В самом деле, к чему можно свести задачи командира в боевых действиях того времени – насыщенных разнообразной техникой и потому чрезвычайно динамичных, изобилующих внезапными изменениями обстановки? Прежде всего к тому, чтобы быстро оценить вновь сложившуюся обстановку и адекватно отреагировать на нее – отдав соответствующие команды или распоряжения. Иными словами – к тому, чтобы проанализировать вновь поступившую информацию и использовать ее в своих интересах. А именно к этому и приучает человека общее образование! Ведь, учась в общеобразовательной школе, человек делает, по существу, то же самое:

– постоянно сталкивается с новой информацией (новым учебным материалом) и

– постоянно же пытается использовать эту информацию в своих интересах, запоминая и анализируя учебный материал (если не для того, чтобы овладеть знаниями, то хотя бы для того, чтобы не иметь неприятностей в школе и дома, получить документ об образовании и т. п.).

Можно выразиться и еще проще: общее образование приучает человека думать – а это именно то, что прежде всего требуется от современного командира.

Общее образование, таким образом, не только побуждает командира искать адекватное обстановке решение (формируя понимание той истины, что известными ему шаблонами военное искусство отнюдь не исчерпывается), но и дает ему необходимый для такого поиска навык – навык умственной работы, привычку к такой работе. На это еще в 1815 г. указывал «прекрасно разбиравшийся в сущности офицерской профессии и веяниях времени» саксонский генерал-лейтенант Г. фон Черрини: «Знания, как таковые, бесполезны на поле сражения: с этим легко согласиться. Что нам нужно, так это навык. С другой стороны, особенно в мирное время, скорейший путь к приобретению навыков – образование». «Шаг от знаний к навыкам, возможно, велик, но от невежества – значительно больше», – подчеркивал и командующий сухопутными войсками «веймарской» Германии генерал пехоты Х. фон Зект¹².

Понятно, что чем больше классов общеобразовательной школы закончил командир, тем этот навык, эта привычка к умственной работе у него прочнее. Когда в августе – сентябре 1943 г., во время битвы за Днепр, в 48-м стрелковом полку 38-й стрелковой дивизии 47-й, а затем 40-й армии Воронежского фронта три штатных стрелковых батальона приходилось сводить из-за больших потерь в один, командиром этого единственного батальона стали назначать старшего лейтенанта Т.Ф. Ламко – хотя, в отличие от штатных комбатов, он не имел никакого военного образования и в офицеры был произведен за боевые отличия из сержантов. Дело в том, что Тихон Федорович, был, видимо, единственным в полку офицером с законченным средним образованием – и потому лучше других умел думать над тем, как выполнить боевую задачу (соответственно, лучше и выполнял). Если его предшественник ломал голову в основном над тем, как избежать ответственности за невыполнение задачи, то Ламко умел принять решение, адекватное сложившейся обстановке; если требовалось – нестандартное. Так, когда вечером 18 августа 1943 г. его роты вынуждены были залечь у переднего края обороны противника, он проанализировал обстановку и, осознав, что:

– бойцы не смогут окопаться, так как вырытые на мокром лугу окопы тут же заполняются грунтовой водой и

– с наступлением утра (когда солнце уже не будет бить немцам в глаза) лежащий на открытом месте батальон будет быстро уничтожен огнем обороны,

решился не ждать назначенной на утро артподготовки и атаковать противника ночью, без выстрела, сделав ставку на внезапность и эффект от залпа ручных гранат. В результате первая траншея заранее подготовленного оборонительного рубежа немцев была захвачена батальоном практически без потерь (при одном убитом и трех раненых).

А вот упомянутые выше курсанты Среднеазиатской школы с их «недостатком общей грамотности», сталкиваясь с новой обстановкой, «в большинстве терялись, медленно реагировали на вводные данные». Не будучи «достаточно» развитыми», продолжала комиссия С.А. Пугачева, они «не могут быть» и «достаточно инициативными командирами»¹³… Отмечая осенью 1935 г., что командиры слабо умеют организовать и вести разведку, управлять войсками «в динамике встречного боя», организовать выход из окружения – словом, действовать там, где быстро изменяется обстановка, где необходимо проявлять инициативу, хитрость, изобретательность, составители годового отчета политуправления Московского военного округа (МВО) прямо указывали, что одной из причин этого является «низкая общая грамотность начсостава [так официально до 26 сентября 1935 г., а полуофициально и позже именовали комначсостав. – А.С.], особенно среднего».

О том же говорилось и в отчете об итогах боевой подготовки войск Северо-Кавказского округа (СКВО) в 1934/35 учебном году (в дальнейшем подобные документы будут именоваться годовыми отчетами или отчетами за такой-то год): плохое умение среднего комсостава организовать современный, динамично развивающийся бой, отсутствие у младшего комсостава твердых навыков в выборе боевых порядков с учетом местности и огня противника и в ведении боя внутри оборонительной полосы противника (то есть по завершении спланированной ранее атаки ее переднего края, в обстановке, требующей новых решений. – А.С.) – все это коренится в «недостаточной общей грамотности» младших и «невысокой грамотности» средних командиров (начальник Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) командарм 2-го ранга А.И. Седякин еще и в сентябре 1936-го отмечал, что комсостав СКВО «медленно разбирается в сложной обстановке и много затрачивает времени на принятие решений»)¹⁴.

Умение управлять подразделением «в напряженной, сложной, меняющейся обстановке», освоение тактики, «построенной на внезапности, на тренировке в находчивости, на тренировке в быстроте решений и действий» – все эти задачи, подчеркивал 23 декабря 1934 г. начальник Управления военно-учебных заведений РККА (УВУЗ РККА) Е.С. Казанский, «НЕ БУДУТ РАЗРЕШЕНЫ БЕЗ ДАЛЬНЕЙШЕГО УЛУЧШЕНИЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ПОДГОТОВКИ»¹⁵.

Наряду с принятием адекватного решения от командира требуется организовать проведение этого решения в жизнь – а это в 30-е гг. также было сопряжено с большим объемом умственной работы. Ведь здесь требовалось организовать и взаимодействие родов войск, и разведку, и тыловое и инженерное обеспечение боевых действий, и управление войсками в ходе боя или операции… Отсутствие привычки к умственным усилиям делало очень большим соблазн сэкономить на этих усилиях и организовать все вышеперечисленное лишь в общих чертах – а то и вовсе не организовывать, пустить на самотек. Именно в этом и коренилось, по нашему мнению, столь характерное для «предрепрессионной» РККА игнорирование командирами и штабами необходимости вновь и вновь (по мере изменения обстановки в ходе боя) организовывать разведку и взаимодействие родов войск, управлять «сочетанием огня и движения» подразделения (куда проще просто гнать его в сторону противника, подав единственную команду «Вперед!»), ставить конкретные задачи органам тыла – словом, неумение комсостава организовать бой и управлять им.

В мемуарах участников Великой Отечественной это нежелание советского комсостава напрягать свою мысль, предпринимать интеллектуальные усилия высвечивается очень явственно; показательны, в частности, воспоминания трижды Героя Советского Союза А.И. Покрышкина и дважды Героя Советского Союза А.Н. Ефимова. «Боевой летчик, а занялся писаниной», – недоумевали летом 1941 г. пилоты 55-го истребительного авиаполка, наблюдая, как старший лейтенант Покрышкин пытается, анализируя воздушные бои, усовершенствовать тактику истребительной авиации. А в 198-м штурмовом авиаполку весной 1943 г. с недоумением воспринималась даже и такая умственная деятельность командира, которая (в отличие от новаторства в области тактики) является его прямой обязанностью – планирование боевого вылета! Когда ставший командиром звена лейтенант Ефимов стал тщательно планировать перед вылетом действия своей группы над целью, над звеном в полку «посмеивались», «стали называть академиками»¹⁶…

Еще один мемуарист – офицер-артиллерист В.М. Иванов – со стремлением командиров сэкономить на умственных усилиях сталкивался дважды: в марте 1942 г. на Калининском фронте и в январе 1945-го на 1-м Белорусском. В первом случае командир батальона 208-го стрелкового полка 117-й стрелковой дивизии 3-й ударной армии на переданное лейтенантом Ивановым предложение артиллеристов поддержать его атаку огнем двух гаубиц, выдвинутых на прямую наводку, отреагировал словами: «Шляетесь тут со своими картинками», – и обсуждать идею и рассматривать «картинки» (составленную Ивановым схему огня) отказался. Во втором случае командир стрелкового полка 8-й гвардейской армии, который должен был поддерживать дивизион капитана Иванова, сначала вообще заявил последнему: «Обойдемся», а затем предложил ему самому «искать, куда стрелять и откуда корректировать огонь». Поведение комбата Иванов объясняет тем, что тот «находился в нервном возбуждении, сознавая, что для готовившейся атаки у него нет ни сил, ни средств, что она, как и предыдущие, обречена на неуспех и новые жертвы». Но в этом случае он должен был бы смотреть на артиллеристов как на своих спасителей и носить их на руках – а не прогонять их представителя со своего КП. Ведь во время зимнего наступления Красной Армии в 1942 г. – когда артиллерия из-за нехватки снарядов почти не помогала пехоте – поддержка огнем двух орудий (и не каких-нибудь «сорокапяток», а 122-мм гаубиц!) для пехотного комбата должна была показаться просто манной небесной! Тем более, что она свалилась на него в виде подарка; ее не пришлось даже выпрашивать… Все ставит на свои места слово «картинки»: комбата явно отпугнуло то обстоятельство, что, для того, чтобы воспользоваться подарком, надо анализировать какие-то схемы, напрягать мысль… Во втором случае нежелание командира прикладывать лишние умственные усилия сквозит еще более явно (хотя В.М. Иванов и здесь ищет другое объяснение тому, что «командир стрелковой части пренебрегает тесным взаимодействием с артиллерией поддержки», и списывает все на «вздорный характер командира, уверившего [так в тексте. – А.С.] в легкую победу, подобно одержанной» накануне)¹⁷.

Без достаточного общего образования – приучающего людей не только думать, но и формулировать свои мысли (превращая их в связную речь), иметь дело с книгой, текстом, ручкой, карандашом – командиру трудно выработать и такие необходимые ему навыки, как умение быстро составить внятное донесение, сформулировать внятный приказ или распоряжение, быстро и грамотно нанести обстановку на карту, графически изложить на ней свое решение, оценить по карте характер местности и т. п.

Мы не говорим уже о том, что нехватка общего образования не позволяет овладеть техническими и математическими знаниями, необходимыми командирам специальных родов войск. Так, артиллеристам, чтобы быть в состоянии решить любую огневую задачу (а не несколько типовых), требовалось владеть теорией стрельбы, а это было возможно лишь при хорошем знании математики. «До тех пор, – напоминал в сентябре 1934 г. начальник УВУЗ РККА Е.С. Казанский, – пока теоретическая часть курса артстрельбы (теория ошибок, математическое ожидание и рассеивание, теория вероятности, теория стрельбы по наблюдениям знаков разрывов и проч.) не будет курсантами твердо усвоена, неизбежны растерянность, схематизм в работе, слабая выработка практических сноровок»¹⁸.

А между тем, отмечал в 1933 г. ведавший командными кадрами начальник Главного управления и¹⁹ военно-учебных заведений РККА (ГУ и ВУЗ РККА) Б.М. Фельдман, «общеобразовательная подготовка является самым уязвимым местом нашего начальствующего состава» (который 26 сентября 1935 г. постановили именовать «командным и начальствующим». – А.С.); «ахиллесова пята» всей нашей Красной Армии – это общеобразовательная подготовка»²⁰. Это утверждение оставалось абсолютно верным и в 1935 – начале 1937 г. «Общеобразовательная подготовка начальствующего состава, – отмечал в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год и о задачах на 1936 г.» начальник 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякин (по привычке именуя комначсостав начсоставом), – неравномерна и, в большинстве, слабая»²¹. У большинства комначсостава «предрепрессионной» РККА не было среднего образования (9-, а с 1935 г. 10-классного), а у значительной части вообще имелось лишь низшее, то есть не было даже и неполного среднего (7-классного). Вот, например, те дивизии передового (!) КВО, по которым сохранились соответствующие данные.

Таблица 1

Общеобразовательный уровень среднего и старшего командного состава 24-й и 96-й стрелковых дивизий КВО на 15 февраля 1936 г.²²

А ведь 24-я дивизия была «ударной», а 96-я – приграничной! В 10 соединениях, проверенных в КВО к октябрю 1936-го, ситуация была еще хуже: 40,7 % их командного состава окончило не больше 5 классов. (Среди начальствующего состава – политического, административно-хозяйственного, военно-технического, военно-юридического, военно-медицинского и военно-ветеринарного – 28,4 %²³). В Закавказском военном округе низшее образование было тогда у 60 % командного состава, а в Уральском, к концу 1935-го – у 86,2 %²⁴.

До чего могла доходить слабость общеобразовательной подготовки комначсостава «предрепрессионной» РККА, видно на примере 5-й механизированной бригады БВО. По крайней мере с февраля 1935 г. в этом ударном соединении приграничного округа – предназначавшемся к тому же для самостоятельных действий в глубине обороны противника – служили и такие средние командиры (например, комвзвода 3-го танкового батальона Г.Я. Прибыщук и комвзвода стрелково-пулеметного батальона И.Т. Иванов), которые были вообще «без образования»²⁵. Правда (как явствует из таблицы 3), в армии они сумели приобрести знания в объеме как минимум 4-х классов, но той умственной тренировки, которую дает посещение общеобразовательной школы, им получить так и не довелось. Общеобразовательные занятия в армии эту тренировку в полной мере заменить не могли: мозг взрослого человека уже не так восприимчив к усвоению и переработке информации, как мозг ребенка и подростка.

С фактическими знаниями дело обстояло еще хуже, чем с количеством оконченных классов. Так, в 5-й стрелковой дивизии и 3-й и 5-й механизированных бригадах БВО в 1935 г. служило немало бывших одногодичников²⁶, то есть лиц со средним или высшим образованием, произведенных в средние командиры после одного года службы в качестве бойцов и младших командиров. Но по данным ноябрьской проверки фактических знаний (которой в мехбригадах не избежал никто, а в 5-й дивизии избежали всего 8 человек), средний комначсостав со знаниями в объеме средней и высшей школы в этих соединениях (см. табл. 3) отсутствовал…

Конечно, общеобразовательные знания как таковые (здесь генерал Черрини был прав) на поле боя нужными оказываются редко. Однако без разносторонних знаний нет достаточного общего развития – дающего, как мы видели, необходимую командиру умственную гибкость. А плохое знание математики и само по себе свидетельствует о недостаточном умении мыслить: ведь изучение математики есть одно из лучших средств для развития мышления. И, между прочим, как минимум у пятой части комначсостава «предрепрессионной» РККА умение мыслить не могло быть хорошо развито уже поэтому. Согласно результатам проверки общеобразовательных знаний кадровых военных, докладывал 8 октября 1936 г. К.Е. Ворошилову заместитель начальника Политуправления РККА (ПУ РККА) армейский комиссар 2-го ранга Г.А. Осепян, 14,6 % старшего, 23,8 % среднего и 60,0 % сверхсрочного младшего комначсостава Красной Армии «совершенно» не знает алгебры, а соответственно 4,2 %; 7,8 % и 35,6 % – геометрии; «значительная часть старшего и среднего командного и начальствующего состава» вообще «имеет лишь чрезвычайно отрывочные знания по математике»²⁷. Что конкретно стояло за этими формулировками – это видно, в частности, из того, что в 177-м стрелковом полку 59-й стрелковой дивизии ОКДВА служили тогда «целые группы лейтенантов и старших лейтенантов», которые «не могли решить простых арифметических задач» (например, определить, какой процент от 200 составит 6)…²⁸

Вообще же, согласно докладу Г.А. Осепяна от 8 октября 1936 г., у 10 % старшего и 30 % среднего командного и начальствующего состава (то есть более, чем у трети всего комначсостава. – А.С.), а также у 70 % сверхсрочного младшего комначсостава РККА фактические общеобразовательные знания были не выше, чем у выпускника начальной (4-классной) школы. «Остальная масса старшего [ком] начсостава, по данным ЛВО [Ленинградского военного округа. – А.С.] и КВО, типичным для всей армии», имела знания «в объеме 5–6 классов, а среднего [ком] начсостава – 4–5 классов»²⁹. Практически та же картина была и в конце 1935 – начале 1936 г.

– когда в КВО и БВО большинство старших командиров и начальников обладало знаниями в объеме 5–7 классов, а средних – в объеме 4–5 в КВО и 4–6 в БВО,

– когда комначсостав МВО «в общей массе» имел знания в объеме 5–6 классов, а

– «значительная часть» комначсостава Приморской группы ОКДВА – в объеме 5 классов и меньше³⁰…

В Киевском и Белорусском округах так было и в последние перед началом чистки РККА месяцы. В БВО к октябрю 1936 г. у более, чем 50 % старшего комначсостава фактические знания соответствовали тем же 5–6, а у 60 % среднего – тем же 4–5 классам, что и в ноябре 35-го; большинство младших командиров-сверхсрочников 2-й стрелковой дивизии в начале 1937 г. проходило программу 4-го и 5-го классов, то есть обладало знаниями в объеме тех же 3–4 классов, что и (см. табл. 2) в конце 35-го. В КВО к марту 1937 г. (как доложил замначполитуправления округа корпусной комиссар Н.О. Орлов) более 50 % старшего комначсостава «имело знания лишь в объеме 5–6 классов», а остальные – «значительно ниже 8 кл[ассов]»³¹ (то есть надо полагать, в объеме 7 классов) – все, как и в начале 36-го. В Харьковском военном округе (ХВО) в 1936 г. на сборах командиров батальонов ни один комбат не смог сказать, чтó отделяет от СССР река Днестр; нашелся и помкомполка, не знавший, с кем СССР граничит на западе и где находится Польша…

Если судить по единственной известной нам с этой стороны стрелковой дивизии (21-й), мало что изменилось и в Примгруппе ОКДВА. Зимой 1936/37 г. программу 5-го и 6-го классов в 21-й все еще проходила (то есть все еще имела знания в объеме 5 и меньше классов) такая же значительная часть комначсостава, что и зимой 1935/36 г.: в 61-м стрелковом полку – 57 человек, в 62-м – 83 (почти все!), в 63-м – 58, в 21-м артиллерийском – 34³². Неудивительно, что в 62-м полку даже к маю 1937 г. не добились «того, чтоб командир был инициативен и умел правильно решать [тактические. – А.С.] задачи, умел принимать соответствующие меры в быстро меняющихся обстановках», – и что в 63-м полку таким не оказался ни один из трех командиров рот и батальонов, столкнувшихся 5–6 июля 1937 г. с японцами у Винокурки… «Такое явление, когда командир небольшой рапорт пишет с 4–5 ошибками, довольно обыденное», – сообщал 16 октября 1936 г. заместитель командующего ОКДВА комкор Я.К. Берзин³³.

Более подробную информацию о фактическом уровне общеобразовательных знаний комначсостава «предрепрессионной» РККА дают таблицы 2 и 3 – характеризующие, подчеркнем, важнейшую стратегическую группировку советских войск на Западном театре военных действий…

Таблица 2

Уровень фактических общеобразовательных знаний старшего и среднего комначсостава и сверхсрочного младшего комначсостава БВО в ноябре 1935 г.³⁴

Таблица 3

Уровень фактических общеобразовательных знаний старшего и среднего комначсостава ряда соединений БВО в ноябре 1935 г.³⁵ 

* Без учета знаний по математике (ввиду отсутствия соответствующих данных по среднему комначсоставу).

** Без учета знаний по географии (ввиду отсутствия соответствующих данных по среднему комначсоставу).

Как видим, общее развитие большей части комначсостава БВО и полученная ими в наиболее восприимчивом возрасте умственная тренировка были явно недостаточными. Уже одно это делает понятным обстоятельство, зафиксированное в приказе командующего войсками округа командарма 1-го ранга И.П. Уборевича № 04 от 12 января 1936 г.: к концу 1935-го командиры рот и батальонов БВО в своих командирских решениях еще не могли подняться выше «усвоенного тактического шаблона»³⁶…

Как видно из таблицы 3, наименее образованным в БВО был комначсостав 43-й, 81-й и, как ни странно, «ударных» 4-й и 5-й стрелковых дивизий. Становится понятно, почему в 5-й еще осенью 1936 г. встречались абсолютно не желавшие думать командиры. Вспомним, как на Полоцких учениях 2–4 октября 1936 г. в этой дивизии совершенно не заботились об охране своих флангов и об организации разведки на глубину более 1–2 км; как командиры взводов и рот передового батальона 13-го стрелкового полка оказались настолько «малоинициативны»³⁷, что не организовывали разведку, даже приблизившись к переднему краю Полоцкого укрепрайона, как подразделения 5-й в открытую шли на извергавшие огонь доты, как командир 2-й стрелковой роты 13-го полка старший лейтенант Абдулин приказал роте броситься на бетонный дот… в штыки!

После изучения таблицы 3 не приходится удивляться и тактической слабости командиров взводов и рот 27-й (средний комсостав которой был лишь немногим образованнее, чем в четырех перечисленных выше) и 43-й дивизий. Тому, например, что на Лепельском учении в 27-й 17 марта 1935 г. они не только не стремились «охватить, обойти, окружить противника» (предпочитая вести малоэффективное, но простое «равномерное лобовое наступление»), но и не управляли подразделениями. Или тому, что на Идрицком учении в 43-й дивизии 11–17 сентября 1935 г. они «недостаточно» проявляли «инициативу, решительность, расчетливую дерзость» – из-за чего даже «хорошо задуманный сверху маневр» «не находил полного понимания, развития и обеспечения активными действиями снизу»³⁸. Или тому, что командиры взводов 43-й дивизии, назначенных 3 октября 1936 г., на Полоцких учениях, в разведку, ничего для организации этой последней не делали. Такая умственная неповоротливость, умственная леность покажется нам совершенно естественной, если мы учтем,

– что даже более грамотный, чем в 27-й и 43-й, комсостав 37-й дивизии и тот в октябре 1936 г. продемонстрировал в массе своей недостаточное знание русского языка (нашлись и «совершенно неграмотные командиры», делавшие «в диктовке из 150 слов 78 грубых ошибок») и «совсем неважное» знание географии (когда командиры не знали, как называются столицы западноевропейских государств и путали государства, граничившие с СССР)³⁹,

и вспомним,

– что даже этот более грамотный комсостав, выйдя в октябре 1936 г. на тактические учения, часто «не умел оценивать обстановку, сделать вывод из данных разведки», атаку организовывал «шаблонно, без [отвечающего обстановке. – А.С.] замысла», «без учета обстановки и местности» (словом, выказывал все то же неумение думать, анализировать информацию), «забывал» ставить задачи поддерживающей его артиллерии и своим собственным пулеметам – а то и вовсе не организовывал взаимодействие с ними (то есть проявлял еще и нежелание предпринимать умственные усилия),

– что на Лепельском учении то же неумение и нежелание напрягать мысль, что и комвзводы и комроты, проявляли даже заметно более грамотные, чем они, комбаты 27-й дивизии (точно так же предпочитавшие охватам и обходам «равномерное лобовое наступление», а управлению «сочетанием огня и движения» – крики «Вперед!»),

– в решениях, принимавшихся в марте 1936 г. комбатами 129-го стрелкового полка 43-й дивизии (которые опять-таки были грамотнее своих средних командиров), и то преобладали «шаблон и схематичность» (данные таблицы 3 укрепляют нас и во мнении, высказанном нами ранее – о том, что управлением огнем и движением в 1935 г. пренебрегали комбаты не только 27-й, но и 43-й дивизии)⁴⁰.

Значение отсутствия у большинства комсостава «предрепрессионной» РККА среднего образования – которое только и могло развить человека в умственном отношении до уровня, необходимого командиру 30-х гг. ХХ в. – хорошо видно и на примере 96-й стрелковой дивизии КВО. Вспомним, как и в апреле 1935-го и в феврале 1937 г. командиры подразделений ее 286-го стрелкового полка выказывали на учениях отсутствие «стремления к маневру во фланг противника», «медлительность, выжидание», тягу к действиям по шаблону, редкое использование засад⁴¹. Связь между этим явным неумением (или нежеланием) среднего комсостава 96-й напрягать мысль и тем, что (см. табл. 1) лишь четверть его имела среднее образование, а у трети не было и неполного среднего, представляется нам несомненной. Именно отсутствие у трех четвертей среднего комсостава среднего, а у трети даже и неполного среднего образования привело к июлю 1937 г. и к наличию в дивизии командиров, не умеющих «формулировать донесение в ходе боя», и к «весьма слабой топографической подготовке» среднего комсостава, и к отсутствию у 50–60 % его навыков выполнения графических работ на карте…⁴²

В ведомости, послужившей источником при составлении таблицы 3, нет данных по 4-й механизированной бригаде – но из общего ряда не выбивалась и она. Одному заключению инспектировавших ее в марте 1935 г. работников 2-го отдела Штаба РККА («Тактическая подготовка – слаба»), закономерно сопутствует другое: «Общеобразовательная подготовка неудовлетворительна». Правда, инспектировавшие видели причину слабости тактической выучки бригады в «отсутствии методических навыков у начсостава», но это отсутствие упиралось все в тот же недостаток общего образования. (О связи между тем и другим напоминали, например, составители годового отчета КВО от 11 октября 1935 г.: «В большинстве случаев еще далеко не достаточна общеобразовательная подготовка (а подчас и элементарная грамотность) младших командиров, а отсюда и трудность привития такому младшему командиру навыков по методике тактической подготовки») ⁴³. Столь же явной представляется и связь между двумя тезисами доклада, подготовленного политотделом 4-й мехбригады к бригадному партсобранию 21 апреля 1937 г.:

а) у комсостава «слаба тактическая и топографическая ориентировка» и

б) «большой процент командиров слабы по русскому языку и математике» (на собрании уточнили, что «очень низкую общеобразовательную подготовку» имеет и младший комсостав, то есть большинство командиров танков)⁴⁴…

Вообще, комначсостав танковых соединений – не только насыщенных сложной техникой, но и являвшихся главной ударной силой РККА – был ничуть не образованнее пехотного. «Общеобразовательная подготовка среднего н[ач] с[остава] низка», – констатировала комиссия заместителя начальника Автобронетанкового управления РККА (АБТУ РККА) комдива М.М. Ольшанского, обследовавшая в июле 1936 г. 1-ю тяжелую танковую бригаду БВО⁴⁵. В 4-й тяжелой танковой бригаде КВО, докладывал 19 августа 1936 г. начальник ее политотдела батальонный комиссар Д.Я. Зубенко, есть командиры и с 4 и с 3 классами образования, есть и такие, которые «плохо пишут и плохо владеют 4 действиями дробей [так в документе. – А.С.]»⁴⁶… В 133-й механизированной бригаде 45-го механизированного корпуса КВО к началу 1937 г. имелось 211 командиров (почти исключительно средних), обязанных сдать экзамены за неполную среднюю школу⁴⁷, то есть комначсостав бригады в большинстве своем имел низшее образование…

Не выше, чем у строевых командиров, был и общеобразовательный уровень комсостава войсковых штабов. Так, в годовом отчете 37-й стрелковой дивизии БВО от 1 октября 1936 г. в качестве одной из двух причин слабой подготовленности штабов батальонов и дивизионов прямо названо «недостаточное общее развитие командиров штаба батальона (дивизиона)» – особенно помощников начальника штаба и начальников связи⁴⁸. Назначенный в 1935 г. начальником штаба одного из танковых батальонов 4-й мехбригады БВО И.М. Колесников окончил лишь 2 класса, лейтенант Ухалов из штаба 40-й стрелковой дивизии ОКДВА в ноябре 1936 г. не знал простых дробей, а задания для командирской подготовки, составленные в конце 1935 г. в штабе 7-й стрелковой дивизии КВО, содержали (помимо 54 профессиональных) 18 грамматических ошибок. «Это разящий пример, показывающий наш общеобразовательный ценз», – подчеркнул 22 декабря 1935 г. на партсобрании начальник штаба 15-го стрелкового корпуса П.А. Ляпин⁴⁹.

Командиров со средним общим образованием недоставало и в артиллерии – в том числе и в корпусной и в артиллерии РГК, стрельба из тяжелых орудий которых требовала особенно хорошей математической подготовки. Так, в 17-м корпусном артиллерийском полку 17-го стрелкового корпуса КВО еще к 15 февраля 1936 г. среднее и высшее образование было лишь у двух третей комсостава; у 1,4 % средних командиров было неполное среднее, а почти треть (31,9 % среднего и 26,7 % старшего комсостава) имела только низшее⁵⁰. Проверка весной 1936 г. боевой подготовки дислоцировавшегося в ЛВО 111-го артиллерийского полка РГК показала, что «общеобразовательная и в особенности математическая подготовка командного состава слабая»⁵¹.

Не выделялся и технический состав артиллерии. В начале 1937 г. для многих специалистов была очевидна связь между тем, что Артиллерийская академия РККА выпускает «еще недостаточно квалифицированных инженеров», и «недостаточной общеобразовательной подготовкой» пришедших из строевых частей слушателей академии: «они не могут освоить в результате этого ряда предметов»⁵².

Не выделялся и комначсостав войск связи. Его «техническая подготовка, – прямо отмечалось, например, в годовом отчете ОКДВА от 30 сентября 1936 г., – упирается в слабость общеобразовательного уровня»⁵³. Проверив в начале июля 1936 г. комсостав отдельного батальона связи 2-й стрелковой дивизии БВО, комиссия заместителя начальника УБП РККА комкора Л.Я. Угрюмова выяснила, что по электротехнике и радиотехнике «знания у преобладающего большинства слабые»⁵⁴. И неудивительно: ни один из 10 проверенных не смог решить ни одной из данных им задач по алгебре и тригонометрии…

«[…] У нас командный состав Пролетарской дивизии развитой в большей степени, чем командиры какой-либо другой части», – подчеркнул 20 февраля 1937 г. на совещании по повышению общего образования в РККА один из политработников 2-го стрелкового полка 1-й Московской Пролетарской стрелковой дивизии МВО. Однако, продолжал он, и у нас есть малограмотные; так, на проверке, устроенной в ноябре – декабре 1936 г., ряд командиров 2-го полка сделали в диктанте по 50–60 ошибок⁵⁵.

О том, каким было общее развитие командиров, вливавшихся в Красную Армию еще незадолго до начала массовых репрессий, наглядно свидетельствуют, например:

– сообщение начальника УВУЗ РККА армейского комиссара 2-го ранга И.Е. Славина на совещании комначсостава военно-учебных заведений Киевского гарнизона 7 апреля 1936 г. («Специальной проверкой молодых лейтенантов [выпуска 1935 года. – А.С.] установлено, что за 3 года обучения они выпущены малограмотными»⁵⁶);

– заключение комиссии инспекции автобронетанковых войск РККА, обследовавшей 19 февраля – 2 марта 1936 г. Горьковскую бронетанковую школу («Выпускаемый весной ускоренный выпуск малограмотен»⁵⁷);

– вывод комиссии, проверявшей тогда же 1-ю Ленинградскую артиллерийскую школу («Многие курсанты старшего курса и выпускники безграмотны по русскому языку и слабы по математике; пишут с грубыми ошибками и, упражняясь в логарифмировании, путаются в действиях с простыми и десятичными дробями»⁵⁸), а также

– итоги выпускных испытаний 1936 года в военных школах РККА. На тех, которым подверглись выпускавшиеся в апреле командиры-артиллеристы, многие «показали абсолютную неграмотность, допуская по 20–40 ошибок в диктанте из 120 слов. «Значительная часть, – подытоживал 13 мая 1936 г. И.Е. Славин, – не может правильно написать даже легкие, обычные, повседневно встречающиеся слова. Чтение не беглое [выделено мной. – А.С.], переложение прочитанного слабое. Язык при письменном и устном изложении мыслей беден». Выпускники 2-й Ленинградской артиллерийской школы, писал Славину присутствовавший на испытаниях комдив А.К. Сивков, «плохо владеют» даже «разговорным языком: употребляют неправильные обороты речи, неправильно строят фразу» и «тем самым иногда искажают смысл того, что хотят высказать» (и неудивительно: «минимум художественной литературы, обязательный даже для младшего командира, всем без исключения проверенным не известен даже на 50 %»)⁵⁹.

Часть выпускников артиллерийского отделения Омской объединенной военной школы, докладывал председатель тамошней выпускной комиссии полковник А.А. Вейс, «производит впечатление окончивших школы ликбеза»; когда «им было предложено написать рапорт о прибытии в полк, то пришлось ужаснуться их неграмотности, многие не могли написать слово «артиллерийского» […]». Да и не только его… «Командир артелирийского звода литинат [орфография подлинника. – А.С.]», – выводили в рапортах командиру «стрилкового» полка выпускники-омцы; «одним словом, в трех-четырех строках 8—10 ошибок и самых грубых». «Только единичные товарищи, – продолжал Вейс, – могли правильно составить деловую бумагу, прочие же писали прямо достойное пера «Крокодила». В устной речи они искажали не только слова с иноязычными корнями («отЛегулировать», «эксКренно» и т. п.), но и обычные («одеются» вместо «одеваются», «средствá» и т. п.)⁶⁰…

Соответственно, продолжал И.Е. Славин, и «письменное оформление распоряжений и донесений, графика, ведение карты – неумелое и недостаточно грамотное». Донесения выпускников Омской школы вообще были «не всегда […] понятны как по своему содержанию, так и [по. – А.С.] внешнему оформлению»)⁶¹.

Часть выпускавшихся в апреле 1936 г. командиров-артиллеристов показала также, что «не только не усвоила элементарных сведений по алгебре, геометрии и тригонометрии, но даже арифметику знает плохо, особенно действия с дробями». Естественно, об овладении теорией стрельбы не могло быть и речи. В итоге, констатировали экзаменаторы, правила стрельбы этими лицами заучиваются «без сознательного их понимания». Соответственно, они не могут и «делать практических выводов из теории» – прилагать ее к «конкретным боевым условиям», в которых проводится та или иная стрельба. Поэтому они «приучены к схеме, шаблону», то есть, будучи «натасканы» на определенных стандартных вопросах», «автоматически применяют» способы решения этих типовых стрелковых задач к любой стрельбе, «не вдаваясь в существо» стоящей перед ними задачи. И «при получении результатов стрельбы, несколько отличных от ожидаемых», «теряются»…

Понятно также, что отличавшиеся «полной неграмотностью», не умевшие даже бегло читать (!) выпускники 1-й Ленинградской артиллерийской школы демонстрировали «неумелое и медленное пользование таблицами стрельбы» и медленно готовили данные для стрельбы, что в принятии тактического решения у них тоже «наблюдался шаблон», что столь же малограмотные выпускники артиллерийского отделения Среднеазиатской объединенной военной школы не умели, «в соответствии с обстановкой, принять самостоятельное решение на подавление целей»⁶² (то есть опять-таки были плохо подготовлены не только как стрелки, но и как тактики).

Малоразвитыми оказались и лейтенанты, выпущенные в артиллерию осенью 36-го. «Изложение недостаточно связное», отмечал присутствовавший на октябрьских выпускных испытаниях в Московской артиллерийской школе помощник начальника 2-го отдела УВУЗ РККА майор С.Б. Софронин; «тяжелое и неправильное построение предложений, бедный язык – характерные черты большинства сочинений», «пунктуация – слабое место». Эта малоразвитость органично сочетается с другими наблюдениями Софронина: «решения часто принимаются шаблонно, не учитывая конкретной обстановки, местности», «особо необходимо подчеркнуть нечеткость и неконкретность распоряжений»⁶³…

В 1-й Ленинградской артиллерийской школе «неуд» за письменные работы по русскому языку и математике получили соответственно 41 % и 52 % октябрьских выпускников (большинство их стало лейтенантами артиллерии со знаниями в объеме лишь 5–7 классов по русскому и 6–8 – по математике). Правда, с теоретическим обоснованием правил стрельбы «затруднилось» только 20 %, но это потому, что по стрельбе выпускников проверяли лишь на задачах № 5 и № 7, а эти задачи, напоминал уже известный нам полковник Вейс, «стреляют отлично даже младшие командиры полевой артиллерии без всякой теоретической основы. Для лейтенанта этого недостаточно, для лейтенанта нужны основательные теоретические знания, а не натаскивание в стрельбе»⁶⁴…

О младшем комсоставе нечего и говорить. Для него, отмечалось в докладе начальника 2-го отдела Генштаба РККА командарма 2-го ранга А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год и о задачах на 1936 г.», характерно «недостаточное общее развитие, мало выделяющее младшего командира из среды бойцов»⁶⁵. О младших командирах переменного состава территориальных частей 43-й стрелковой дивизии БВО (комплектовавшихся из «малоразвитых» крестьян «районов, сильно отставших в культурном отношении») подчиненный Седякина И.П. Хориков 19 сентября 1935 г. вынужден был доложить совсем резко: «Младший начсостав из переменников в большинстве случаев – пустое место»⁶⁶… После этого не приходится удивляться тому, что фиксировал в своей директиве от 29 июня 1936 г. замнаркома обороны Маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский (младший командир РККА не проявляет инициативы в наступательном бою и не способен к «самостоятельному движению вперед»…)⁶⁷.

«Очень многое [выделено мной. – А.С.] во всей работе командного и начальствующего состава упирается в недостаточную его общеобразовательную подготовку, особенно старших возрастов», – подчеркивал 8 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны начальник ПУ РККА армейский комиссар 1-го ранга Я.Б. Гамарник⁶⁸ (то же можно было сказать и о младшем комсоставе).

Это и методика тактической подготовки командиров, штабов и войск – прямо связанная с уровнем тактического мышления (а значит, и общего развития) обучающих. «Мы в области методики обучения идем по проторенной дорожке, по схеме, по шаблону […], – писал 2 февраля 1936 г., адресуясь своим подчиненным, командир 1-го стрелкового корпуса ЛВО комдив В.Н. Курдюмов. – А между тем н[ачальник] Г[енерального] ш[таба] РККА требует, чтобы «ведение всего обучения (даже одиночного бойца и отделения) проходило всегда на фоне кризисной обстановки, требующей быстрого, ясного и короткого решения от каждого бойца и командира». […] А мы стараемся даже в командирские занятия внести схему, статику. Впрочем, это легко объяснить: каков руководитель – таково и занятие [выделено мной. – А.С.]»⁶⁹.

Это и методика огневой подготовки – овладению которой мешало то обстоятельство, что малограмотные командиры плохо знали теорию стрелкового дела. Жалобы на это мы находим и в годовом отчете КВО от 4 октября 1936 г., и в документах единственного стрелкового корпуса (15-го) и обеих стрелковых дивизий (44-й и 45-й) этого округа, от которых сохранилась документация за 1936 год, и в приказах по единственному такому корпусу БВО (23-му), и в документах одной из двух мехбригад БВО, от которых сохранились документы за первую половину 1937-го (4-й), и в докладе временно исправляющего должность (врид) начальника штаба ОКДВА комбрига Э.Я. Магона о состоянии боевой подготовки армии к 15 июля 1937 г. (основанном на материалах за май – июнь) … Плохое знание математики и общая малоразвитость не позволяла комсоставу «решительно взяться за сознательное, а не механическое изучение теории стрельбы»⁷⁰, и бойцам он подчас – как, например, в 132-м стрелковом полку «ударной» (!) 44-й стрелковой дивизии КВО зимой 1935/36 г. – теорию просто не объяснял. «А отсюда неумение воспитать вполне сознательного и самостоятельного стрелка»⁷¹…

Вполне естественно, что особо «слабым местом» оказывались здесь сложные стрельбы из станковых пулеметов⁷². Они требовали очень серьезных математических знаний, а уровень теоретической подготовки тех, кто должен был обучать бойцов, виден уже из оценки, данной 4 августа 1935 г. на заседании полкового бюро ВЛКСМ пулеметному взводу одной из стрелковых рот 130-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии КВО. Младшие командиры, отметил ответственный секретарь бюро, «не знают теории стрелкового дела» и поэтому не используют необходимую для сложных стрельб линейку Филатова; не использует ее и сам комвзвода⁷³. И это в «ударной» дивизии передового округа…

Это, далее, знание топографии – которое у основной массы командиров РККА еще к лету 1937 г. было, как мы видели, плохим. Лейтенантов и старших лейтенантов, которые не могли (см. выше) вычислить, сколько процентов от 200 составит 6, явно поставила бы в тупик и задача, с которой не справился ни один из 35 проверенных в апреле 1932 г. курсантов ускоренного курса Среднеазиатской объединенной военной школы с их «недостаточным знанием простейшей арифметики»: перевести линейный масштаб в численный⁷⁴. Или задача, которую в 1934-м не смог решить даже один из самых сильных в математике курсантов той же школы: определить масштаб карты, если расстоянию в 375 м на местности соответствует расстояние в 1,5 см на карте…

Это, наконец, и элементарное управление войсками и их обучение. «Большинство» командиров, закончивших военные школы, отмечал в 1930 г. начальник управления военно-учебных заведений Главного управления РККА (УВУЗ ГУ РККА) А.И. Тодорский, «не могут ясно докладывать и отдавать распоряжения. Многословие часто не позволяет красноармейцу уловить, чего требует от него командир»⁷⁵. При охарактеризованном выше уровне знания выпускниками военных школ русского языка такие случаи должны были быть частыми и в середине 30-х. Еще в начале июня 1937 г. бойцов 8-й стрелковой роты 62-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА приводили в недоумение вопросы командира полуроты: «Какую задачу занимает пехота?», «Где занимаю [sic! – А.С.] станковый пулемет в обороне?». А помощника начальника 2-го отдела штаба ОКДВА капитана Воронова – формулировка, которую выдал 13 мая 1937 г. на занятии с младшим комсоставом командир 3-й стрелковой роты 6-го Хабаровского отдельного стрелкового полка старший лейтенант Л.В. Симонов: «Цель настоящего урока, товарищи, дать практику в определении сторон горизонта, по части света, солнцу и как определить»⁷⁶…

Командование РККА пыталось повысить общеобразовательный уровень комначсостава, организуя для него обязательные занятия по русскому языку, математике, географии и физике. Распоряжением начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза А.И. Егорова от 6 января 1936 г. высшим и старшим командирам с неполным средним образованием на занятия общеобразовательной подготовкой (не считая времени на выполнение домашних заданий) отводилось 8 часов в месяц, молодым командирам выпусков 1934 и 1935 гг. – 12, комначсоставу с низшим образованием – 16. Однако общеобразовательная подготовка комначсостава в войсках была крайне малопродуктивной.

Во-первых, обучаемые систематически пропускали занятия. В 1935-м «низкий процент посещаемости» общеобразовательных занятий был «обычным явлением почти во всех частях» РККА⁷⁷. Зимой 1935/36 г. у среднего комначсостава КВО процент явки составлял обычно 65–75, а у старшего 40–50 (в 51-й стрелковой дивизии в январе и феврале 1936 г. – и вовсе 15)⁷⁸. В 1936-м в МВО посещаемость составляла 60–85 %, в ЛВО – 50–80 %, в КВО – 65–75 % (в 4-й тяжелой танковой бригаде в июне – июле отмечалась 79—85-процентная явка, но в 133-й механизированной в ноябре – лишь 50—60-процентная)⁷⁹. Не лучше было и в БВО; так, на общеобразовательных занятиях в 5-м стрелковом полку 2-й стрелковой дивизии 4 марта 1936 г. вместо 95 командиров присутствовало лишь 40… В начале 1937 г. у среднего комначсостава этого полка процент явки на эти занятия составлял не более 50, у старшего комначсостава 4-й механизированной бригады БВО – 50–60, у комначсостава 133-й мехбригады КВО – 40–50. Только в четвертом из известных нам с этой стороны соединений трех самых крупных военных округов – 21-й стрелковой дивизии ОКДВА – этот процент доходил тогда до 60–65 (в 61-м стрелковом полку), 70–75 (в 21-м артиллерийском) и даже до 70–80 (в 62-м стрелковом)⁸⁰.

Во-вторых, обучаемые плохо готовились к занятиям, систематически не выполняя домашние задания. Согласно докладам и годовым отчетам политуправлений КВО и БВО (с 1936 г. за общеобразовательную подготовку отвечали политорганы), в 1936-м это было общим явлением; о том, что командиры и младшие командиры-сверхсрочники занимаются плохо, заместитель начальника политуправления КВО корпусной комиссар Н.О. Орлов докладывал и в марте 1937-го. «Все еще низкая подготовка по заданному материалу к занятиям»⁸¹ отмечалась тогда и в тех соединениях трех округов, от которых остались подборки политдонесений за начало 1937 г. – в 1-й тяжелой танковой бригаде БВО и 21-й стрелковой дивизии ОКДВА.

Итоги такой «учебы» подвела, например, комиссия УБП РККА, проверившая в июле 1936 г. отдельный батальон связи 2-й стрелковой дивизии БВО: «Занимаются как будто регулярно, а данные задачи по алгебре, тригонометрии никто из комсостава (группа в 10 человек) решить не мог»⁸².

Плохую подготовку к занятиям обуславливали, с одной стороны, «слабая требовательность» преподавателей и «отсутствие ответственности» за невыполнение домашних заданий⁸³, а с другой – нехватка у обучаемых времени. «Значительный процент командиров или не желают выполнять домашние задания, – отмечалось 20 февраля 1937 г. на совещании по повышению общего образования в РККА, – или не имеют возможности заниматься. Сверхсрочники слабо готовятся дома и они всегда ссылаются или на политсобрание или на массовую работу. Часть из них ссылается на то, что они ежедневно составляют конспекты по политзанятиям»⁸⁴. (Как известно, в Красной Армии можно было пренебречь чем угодно – но только не политучебой).

В-третьих, командование и политорганы часто плохо организовывали (а то и срывали) общеобразовательную подготовку. Она то назначалась на часы, когда командиры должны были заниматься другими делами по службе, то, наоборот, заменялась совещанием у командира бригады, партсобранием и т. д. Большинство частей КВО в 1935 г. не сумели обеспечить учебниками, а, по крайней мере в 95-й стрелковой дивизии еще в январе 1936-го не было и письменных принадлежностей. А ОКДВА страдала от нехватки в ее таежной глуши квалифицированных преподавателей.

Поэтому в 1935-м срывы общеобразовательных занятий были «обычным явлением почти во всех частях» РККА, а в КВО летом того года общеобразовательная подготовка вообще была «почти полностью свернута»⁸⁵. Срывы ее не прекращались там и в 36-м. «Ежегодно мы пишем в планах о общеобразовательной подготовке с сверхсрочниками, – говорилось еще 15 декабря 1936 г. на партсобрании штаба 15-го отдельного корпусного зенитно-артиллерийского дивизиона КВО, – но она не организована так, как это необходимо – часто срывается она»⁸⁶.

В итоге общеобразовательная подготовка комначсостава в войсках сводилась к тому, чтобы «заниматься и заниматься без перспективы»⁸⁷. Весь «предрепрессионный» период в трех крупнейших округах констатировалось одно и то же:

– достижения в общеобразовательной подготовке «еще крайне малы» (годовой отчет КВО от 11 октября 1935 г.);

– «значительная часть командиров и начсостава, главным образом старшего, слабо усвоили пройденные предметы» (годовой отчет политуправления КВО от 4 октября 1936 г.);

– результаты общеобразовательной подготовки «незначительны» (заключение начальника культпросветотдела ПУ РККА полкового комиссара Б.И. Риэра по итогам обследования частей БВО, стоявших летом 1936-го в лагере «Савецкая Беларусь»);

– эффективность общеобразовательной подготовки комсостава артиллерии невысока (годовой отчет ОКДВА от 30 сентября 1936 г.);

– старшие командиры частей Славянского гарнизона и средние командиры управления дивизии «остались с теми же чрезвычайно низкими знаниями, какие были у них и в начале учебного года» (приказ по 40-й стрелковой дивизии ОКДВА № 0117 от 19 ноября 1936 г.)⁸⁸ – и т. п. Весной 1935 г. зачет по алгебре и геометрии в КВО смогли сдать только 50 % старших и 47 % средних командиров, по русскому языку – соответственно 50 % и 44 %, по географии – 30 % и 41 %, по физике – 24 % и 18 %, по тригонометрии (которую сдавали только средние командиры) – 17 %. В 1936-м в 17-й механизированной бригаде 18 %, а в 96-й стрелковой дивизии 21 % проверенных по общеобразовательным дисциплинам командиров и начальников пришлось оставить в том же классе на второй год; «примерно такая же картина» была тогда «и в других дивизиях» КВО⁸⁹. В Киевском и Житомирском гарнизонах к декабрьским экзаменам 1936 года не подготовился ни один командир. Перед мартовскими экзаменами 1937-го та же ситуация сложилась в 4-й и 81-й стрелковой дивизиях, 16-й и 21-й механизированных бригадах и еще в пяти соединениях БВО (всего на экзамены в этом округе тогда смогли выйти лишь 228 из более чем тысячи командиров, а из 182 сдававших за неполную среднюю школу сдали только 105⁹⁰)…

Нехватка военного образования у комначсостава и военной подготовки у младшего комсостава

Коснувшись на заседании Военного совета при наркоме обороны 8 декабря 1935 г. вопроса о военной подготовке комсостава Красной Армии, начальник ПУ РККА армейский комиссар 1-го ранга Я.Б. Гамарник признал, что «в ряде звеньев эта подготовка слаба, а в целом явно недостаточна»⁹¹.

Во-первых, значительная часть комсостава «предрепрессионной» РККА не имела полноценного военного образования, то есть образования в объеме нормальной военной школы (по терминологии, принятой в России до 1918-го и в СССР после 16 марта 1937 г. – военного училища; «нормальными» эти школы с 2—3-летним сроком обучения назвали, чтобы подчеркнуть их отличие от краткосрочных командных курсов времен Гражданской войны). Эта часть командиров закончила:

– либо 3—4-месячные советские командные курсы 1918–1923 гг.,

– либо ускоренный курс нормальной военной школы (к этой категории следует отнести и бывших офицеров русской армии производства 1915–1917 гг. – прошедших лишь 4-, 6- или 8-месячный ускоренный курс военного училища либо 3—4-месячный курс школы прапорщиков),

– либо 4-, 6- или 8-месячные курсы среднего начсостава (с конца 1935 г. – курсы лейтенантов), работавшие с 1933 г. при военных школах и штабах корпусов, округов и Приморской группы ОКДВА (на них направляли младших командиров сверхсрочной и, реже, срочной службы и одногодичников, то есть лиц со средним и высшим образованием, призванных на одногодичную срочную службу с целью подготовки из них командиров РККА).

Во-вторых, часть комсостава «предрепрессионной» РККА вообще не имела военного образования (в лучшем случае закончив полковую школу – где готовили младших командиров – или пройдя курс подготовки командира запаса в гражданском вузе).

Представление об удельном весе обеих этих частей можно получить, взяв данные по самому крупному советскому военному округу – Украинскому/Киевскому. Из «Отчета о состоянии боевой подготовки соединений и специальных частей УВО» от 17 октября 1934 г. явствует (см. табл. 4), что всего за год до знаменитых Киевских маневров в одной из трех важнейших стратегических группировок РККА полноценного, а то и вообще какого бы то ни было военного образования не имели как минимум 31,8 % среднего, 18,8 % старшего и 20,9 % высшего комсостава, то есть как минимум около 25 % общего числа командиров (как минимум – так как неизвестно, сколько из окончивших нормальные школы прошли лишь ускоренный их курс).

Таблица 4

Уровень военного образования комсостава УВО на 17 октября 1934 г. (в %)⁹²

Примечание. КУКС – курсы усовершенствования командного состава.

Спустя два года в выделенном из УВО Киевском округе этот процент стал еще больше. 4 октября 1936 г. начальник политуправления КВО армейский комиссар 2-го ранга М.П. Амелин доложил в Москву, что в 10 проверенных в округе соединениях военного образования в объеме нормальной военной школы не имеет 38 % комсостава (а с учетом прошедших лишь ускоренный курс такой школы и еще больше. – А.С.) и 48,8 % начсостава!⁹³ Такие командиры (хотя и в меньшем числе) служили даже в «ударной» 24-й и приграничной 96-й стрелковых дивизиях и в таком важном инструменте глубокой операции как 17-й корпусной артиллерийский полк с его тяжелыми орудиями (см. табл. 5).

Таблица 5

Уровень военного образования командного состава ряда частей и соединений 17-го стрелкового корпуса КВО на 15 февраля 1936 г. (в %) ⁹⁴

В другой половине бывшего УВО – Харьковском округе – процент комсостава без военного образования в объеме нормальной школы до 35–40 дошел еще в 1935-м: согласно годовому отчету ХВО от 5 октября 1935 г., не имевшие «систематического военного образования» бывшие сверхсрочники и одногодичники составляли тогда 43 % среднего комначсостава округа⁹⁵. При этом в пехоте ХВО такими бывшими сверхсрочными младшими командирами – пропущенными лишь через 6—8-месячные курсы – были почти все командиры взводов и 75 % командиров рот!⁹⁶

«75 % ротных командиров из бывших сверхсрочников, не имеющих образования [в объеме. – А.С.] нормальной школы – очень много», – подчеркнул 8 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны командующий войсками ХВО И.Н. Дубовой; «их подготовка, конечно, недостаточна»⁹⁷. А между тем немногим лучше обстояли тогда дела и в такой важнейшей стратегической группировке войск РККА, как Белорусский военный округ!

Побывав в марте 1935 г. в 27-й стрелковой дивизии БВО, заместитель начальника 2-го отдела штаба РККА С.Н. Богомягков тоже отметил, что «пехота вынуждена выращивать значительную часть среднего комсостава из состава младших командиров»⁹⁸. К январю 35-го немало бывших сверхсрочников влилось (вместе с одногодичниками) и в комсостав «ударной» 5-й стрелковой. А 1 июля 1935 г. масса бывших младших командиров пополнила комсостав и таких ударных соединений БВО, как 3-я и 4-я механизированные бригады и 1-й танковый полк – став там командирами танковых взводов (на эти же должности их назначали и в 5-й мехбригаде. А в 7-м механизированном полку 7-й кавалерийской дивизии в мае 35-го бывшие младшие командиры возглавили три из четырех взводов 2-й полковой школы, то есть учебного (!) подразделения…

Тогда же в комсостав танковых частей и соединений БВО влилась масса одногодичников. В 3-й и 5-й мехбригадах они составили значительную часть помощников начальников штабов танковых батальонов и комсостава артиллерийских подразделений, заняли ряд должностей техсостава, возглавили 3 из 18 танковых взводов 2-го и 3-го танковых батальонов 5-й мехбригады и все три взвода разведроты 3-й мехбригады. А трое сразу получили танковые роты – две во 2-м и одну в 3-м танковом батальоне 5-й мехбригады!

Бывало и еще хуже. В 29-й стрелковой дивизии БВО в том году должности среднего комсостава «весьма часто» замещали «лицами мл[адшего] нач[альствующего] состава», то есть лицами, не произведенными в командиры РККА и, следовательно, не имевшими никакого военного образования!⁹⁹ Просматривая приказы по 109-му стрелковому полку 37-й стрелковой дивизии (единственной стрелковой части БВО, от которой сохранились документы за 1935–1937 гг.), мы обнаруживаем, что на 29 июля 1935 г. военного образования там не имели:

– 16,6 % помощников командиров стрелковых и пулеметных рот (2 из 12),

– 20 % командиров стрелковых и пулеметных взводов (9 из 45),

– 25 % командиров батарей (1 из 4),

– 66,7 % командиров взводов связи (4 из 6)

– и единственный в полку помощник командира роты связи¹⁰⁰.

Правда, в сентябре все они должны были сдать испытания за курс нормальной военной школы, но для таких, как они, это было не так-то просто. В УВО весной 1935 г. держать испытания прибыли «совершенно неподготовленные» командиры; из 105 младших командиров Приморской группы ОКДВА, экзаменовавшихся в октябре 1935 г. по курсу нормальной школы или по программе подготовки командира запаса, испытания, «несмотря на слабые требования», выдержали только пятеро¹⁰¹.

Одну лишь полковую школу закончили и старший лейтенант А.С. Соколов – командовавший в 1935–1937 гг. одной из рот 11-го стрелкового Сычевского полка «ударной» 4-й стрелковой дивизии – и П.С. Никитин, назначенный в мае 1935 г. командиром взвода учебной (!) роты отдельного танкового батальона 37-й стрелковой дивизии. Это только то, что известно из немногих сохранившихся от «предрепрессионного» БВО приказов по округу о перемещениях комсостава…

Массовое пополнение комсостава «выдвинутыми из числа младших командиров» и призванными из запаса (то есть, как правило, тоже не кончавшими нормальной школы. – А.С.), «значительная часть» которых «представляет собой малоопытных, недостаточно подготовленных как в общеобразовательном отношении, так и по специальной подготовке командиров», – отметил и годовой отчет политуправления КВО от 4 октября 1936 г.¹⁰² Правда, в годовом отчете КВО от того же числа указано, что все произведенные в 36-м в лейтенанты сверхсрочники были пропущены через курсы¹⁰³, но толку от этого могло быть и немного. Как признал 13 октября 1936 г. на Военном совете при наркоме обороны замнаркома М.Н. Тухачевский, звание лейтенанта в 36-м получили и «многие» «недостаточно подготовленные» для этого младшие командиры¹⁰⁴…

В пехоте СКВО к осени 1936 г. военного образования не имели 30 % командиров рот и полурот – вышедшие из сверхсрочников и одногодичников¹⁰⁵.

«Наши кадры – особые», – внушал 9 ноября 1936 г. подчиненным командующий ОКДВА В.К. Блюхер¹⁰⁶. Однако в 63-м стрелковом полку его 21-й стрелковой дивизии – который как раз в том месяце начал по-настоящему воевать с японцами! – военного образования в объеме нормальной школы тоже не имела тогда как минимум треть командиров рот. Из 15 его рот (стрелковых, пулеметных и тяжелого оружия) 5 возглавляли лейтенанты и старшие лейтенанты, произведенные из младших командиров (а всего в полку таких выдвиженцев было тогда 19). Сформированные в 1936 г. роты тяжелого оружия в частях Приморской группы ОКДВА обычно вверяли младшим командирам; если так было и в 63-м полку, то тогда командиров рот без полноценного военного образования в нем насчитывалось и вовсе 50 %¹⁰⁷.

При этом некоторые такие комроты военного образования, возможно, не имели вообще! В 26-й стрелковой дивизии ОКДВА младший командир Коваленко (кстати, в армию пришедший «совершенно неграмотным») получил 2-ю стрелковую роту 78-го стрелкового полка – которому вскоре после этого, 1 февраля 1936 г., тоже пришлось столкнуться с японцами – просто после пяти лет сверхсрочной службы, без прохождения каких бы то ни было курсов¹⁰⁸. На помощь завязавшему бой батальону 78-го полка был выслан тогда сводный танковый взвод 2-й танковой роты 2-го танкового батальона 2-й механизированной бригады – и двумя из трех штатных танковых взводов в этой роте тогда тоже командовали выдвиженцы из младшего комсостава (Ф.П. Шнайдер и Бурдык) …

Ситуация, когда порядка 40–45 % комначсостава РККА не имело полноценного военного образования, сохранялась и в первой, «дорепрессионной» половине 1937 г. Так, в 40-й стрелковой дивизии ОКДВА весной 37-го такого образования не было у 40 % командиров и начальников (кстати, осенью 35-го – только у 25 %)¹⁰⁹. Правда, на февральско-мартовском (1937 г.) пленуме ЦК ВКП(б) К.Е. Ворошилов заявил, что среди командного состава законченного военного образования нет лишь у 10 %¹¹⁰, но это начисто не согласуется с тем, что еще осенью 36-го даже в приграничном КВО этот процент доходил (см. выше) до 38.

Показательны данные случайной выборки, образованной теми из стрелковых батальонов, признанных по итогам 1936/37 учебного года лучшими в своих округах или соединениях, по которым удалось найти хотя бы частичные сведения об их комсоставе. Таких батальонов два – и в обоих оказывается как минимум по одному командиру роты, не кончавшему нормальной школы (причем получившему роту еще до начала чистки РККА). Лучший комроты 1-го батальона 23-го стрелкового полка 8-й стрелковой дивизии БВО лейтенант И.Н. Хорошкевич окончил лишь курсы лейтенантов при 5-м стрелковом корпусе, а командир одной из рот 2-го батальона 146-го стрелкового полка 49-й стрелковой дивизии МВО – лишь «сокращенные» курсы при Нижегородской пехотной школе. То есть даже среди командиров рот в этих двух батальонах лица «без законченного военного образования» составляли как минимум 25 %. С учетом же и командиров взводов этот процент мог приближаться к тем же 38–40 и в любом случае намного превышал ворошиловские 10 %.

Что до прошедших ускоренный курс нормальной военной школы, то в последнем году, когда производились массовые ускоренные выпуски – 1932-м – «ускоренники» составили треть (32,9 %) выпущенных командиров пехоты, свыше трети (38,1 %) командиров артиллерии (без конной), более половины (58,2 %) командиров инженерных войск и абсолютное большинство (83,6 %) командиров-связистов¹¹¹. А окончившие в 1932–1933 гг. бронетанковые школы «ускоренниками» были поголовно (вместо 3-летнего курса они прошли 8-, 13- или 18-месячный). И, например, в ОКДВА в 1933–1937 гг. комсостав танковых частей «главным образом» из таких лиц – продукта «ускоренных выпусков из автомобильных и танковых школ в 1931—33 году» и переподготовки на 4—7-месячных курсах из пехотинцев, артиллеристов и конников – и состоял¹¹²…

Если учесть и «ускоренников», то полноценного военного образования не имело более 50 % комначсостава «предрепрессионной» РККА!

Вполне естественно, что (как отмечала, например, комиссия, инспектировавшая в июне 1932 г. Среднеазиатскую объединенную военную школу) ускоренные выпуски из нормальных школ приводили «к неполной отработке программ и к выпуску […] недостаточно квалифицированных командиров»¹¹³. «Ускоренниками» Горьковской бронетанковой школы, констатировали инспектировавшие ее в конце июня 1936 г. работники 3-го отдела АБТУ РККА, «курс основной машины усвоен недостаточно твердо вследствие ограниченного времени»¹¹⁴. То, что квалификация комначсостава, прошедшего лишь ускоренный курс бронетанковых и автомобильных школ, недостаточна, подчеркивал (в конце 1937-го) и начальник автобронетанковых войск ОКДВА комбриг М.Д. Соломатин…

Вполне естественно и то, что квалификация комсостава из сверхсрочных младших командиров была еще хуже, чем у «ускоренников». Мало того, что сверхсрочники отличались еще более низким общеобразовательным уровнем, к ним, указывал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, еще и предъявляли пониженные требования. «Дело с подготовкой лейтенантов из состава сверхсрочников», подчеркивал маршал, все еще обстоит «плохо»¹¹⁵. Характерна разница в квалификации лейтенантов-артиллеристов, служивших к октябрю 1936 г. в 37-й стрелковой дивизии БВО: если из тех, кто окончил нормальные школы, правила стрельбы нетвердо усвоила лишь часть, то из бывших сверхсрочников – все. То же самое отмечал и майор Н.А. Клич из УБП РККА, проверявший в июле 1936 г. 33-й артиллерийский полк 33-й стрелковой дивизии того же округа: «Теоретическая подготовка лейтенантов, окончивших окружные курсы комсостава, неудовлетворительна»¹¹⁶…

Что до бывших одногодичников, то, с одной стороны, высокий уровень общего образования облегчал им приобретение должной командирской квалификации, и многими из необходимых командиру умений и навыков они владели даже лучше выпускников «нормальных школ». «[…] В практической службе, в навыках стрельбы, в конной подготовке мы им намного уступали, – вспоминал о командирах из одногодичников И.А. Толконюк, выпущенный в декабре 1936 г. из 1-й Киевской артиллерийской школы в 74-й артиллерийский полк 74-й стрелковой дивизии СКВО. – […] Большинство из них было подлинными мастерами артиллерийского дела, подтверждением этому может служить, к примеру, выходец из одногодичников лейтенант Г. Полуместный. Выскочит он, скажем, при перемещении батареи, на высотку верхом на коне, бросит взгляд в сторону огневой позиции и на еле заметную впереди цель – и исходные данные для открытия огня готовы. Он это делал, не пользуясь ни картой, ни компасом, ни биноклем; буквально с хода подавал команды и вел пристрелку цели по наблюдениям знаков разрывов с невероятной точностью. […] Оказывается, по четкости тех или иных деталей местных предметов он безошибочно глазомерно определял расстояние до цели и огневой позиции, углы измерял по насечке делений угломера на нижнем срезе козырька фуражки, незаметной постороннему глазу; насечка ему заменяла бинокль. Вычисление исходных данных для стрельбы такой виртуоз производил устно с помощью выработанных практикой мнемонических правил. Одногодичники вначале превосходили нас и в вопросах полной подготовки данных, где использовались топокарты, планшеты, специальные масштабные линейки, циркули-измерители, брысовские целлулоидные артиллерийские круги и таблицы логарифмов. […] Но через три-четыре месяца командирской учебы многие из нас не только сравнялись с виртуозами, но и превзошли их»: в теоретическом отношении одногодичники «были значительно слабее» выпускников нормальных школ¹¹⁷. Должного знания теории стрельбы краткосрочные курсы дать не могли…

Еще в большей степени это относится к комначсоставу из командиров запаса, точнее, к тем из них, кто получил военные знания в гражданском вузе (и прошел затем лишь месячные сборы или созданные в 1936 г. 4-месячные курсы доподготовки). К чему могла сводиться подготовка командира запаса в гражданском вузе 20-х – 30-х гг., видно, например, из воспоминаний учившегося в 1929–1933 гг. в ленинградской Лесотехнической академии Б.Н. Соколова: «Без конца раскладывали польские карты и на них разыгрывали наступление на фольварк Попишки. По теории стрельбы всегда упражнялись в пятой задаче»¹¹⁸ – знания теории, как мы видели, вообще не требовавшей… Комначсостав запаса, подытоживал 8 декабря 1935 г., на Военном совете при наркоме обороны, начальник ПУ РККА Я.Б. Гамарник, в гражданских вузах готовят плохо. Командиры запаса из выпускников гражданских вузов, подчеркнул там же 9 декабря комвойсками БВО И.П. Уборевич, «в военном отношении никуда не годные», «наша переподготовка мало дает результатов» (призванных на переподготовку, подтвердил выступивший затем заместитель начальника Генштаба РККА комкор В.Н. Левичев, толком не учат)¹¹⁹.

То же самое констатировалось и в докладе М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА»: «подготовка командиров запаса организована неудовлетворительно», качество их обучения в гражданских вузах низкое¹²⁰. Красноречив и эпизод совещания политработников РККА 4 августа 1937 г. Когда начальник Управления по комначсоставу РККА армейский комиссар 2-го ранга А.С. Булин отметил, что подготовка комначсостава запаса «идет очень плохо», кто-то бросил реплику: «Она никак не идет». «И учат плохо», – тут же вставил другой («И учат плохо», – согласился Булин…) ¹²¹.

Что до квалификации выпускников командных курсов 1918–1923 гг., то, указывалось в докладе заместителя председателя Реввоенсовета республики Э.М. Склянского о состоянии РККА от 28 марта 1923 г., средний комсостав (состоявший в массе своей из питомцев «комкурсов». – А.С.), «по общим, единодушным заявлениям строевых начальников, еще весьма слабо подготовлен, и широко развитая сеть повторных школ, пропускающая ежегодно до трети всего комсостава, еще не успела внести крупного корректива в это дело […]»¹²². (Как видно из таблицы 4, несмотря на «широко развитую сеть», у известного процента комначсостава военное образование ограничивалось «комкурсами» еще и в середине 30-х).

Что же касается отсутствия у части советского комначсостава военного образования вообще, то, комментируя в 1934 г. этот факт, видный русский военный писатель полковник А.А. Зайцов отмечал, что за десять лет из такого командира может выработаться «хороший унтер-офицер и даже, с грехом пополам, сносный младший офицер», но что даже такой стаж практической работы «совершенно недостаточен, и в условиях современного развития военной техники никак не может заменить общей и специальной подготовки, необходимой офицеру, предназначенному для занятия ответственной должности, не говоря уже о высшем командном составе»¹²³. Мы видели, что в 109-м стрелковом полку в июле 1935 г. лица без военного образования командовали батареями – но, указывал еще в 1930 г. инспектор артиллерии РККА В.Д. Грендаль, выходцы из младшего комсостава могут справиться лишь с командованием огневым взводом (командир которого в значительной степени является лишь исполнителем приказов командира батареи. – А.С.). На должности командира батареи (который готовит данные для стрельбы. – А.С.) эта группа комсостава будет уже «очень слаба» – и, «за единичными исключениями», будет «совершенно не подготовлена для дальнейшего служебного продвижения»¹²⁴…

А у не имевших военного образования «младших офицеров» РККА отсутствовал и предписанный Зайцовым 10-летний командный стаж! «[…] Очень редко встречаешь в пехоте комвзводов и ком[андиров] рот с 2-х летним стажем», – подчеркнул 22 марта 1935 г., вернувшись из 27-й стрелковой дивизии БВО, заместитель начальника 2-го отдела Штаба РККА С.Н. Богомягков¹²⁵. В 43-й стрелковой дивизии БВО на 14 октября 1935 г. из 72 кадровых командиров взводов 50 состояли в этой должности всего год, 9 – два года, 9 – три года, 3 – четыре года и лишь 1 – пять лет; из 32 командиров рот у 17 был лишь годичный стаж пребывания в должности, а у 12 – лишь 2-годичный…¹²⁶

Не следует также преувеличивать значение того факта, что, например, в УВО к 1935 г. треть старшего и более чем две трети высшего комсостава, а в 96-й дивизии КВО к 1936 г. аж 95 % старших командиров закончили (см. табл. 4 и 5) курсы усовершенствования командного состава (КУКС) или даже военные академии. Зная о низком уровне общего образования советского комначсостава и о неполноценности полученного значительной его частью базового военного образования, можно было даже и без доступа к советским документам сделать тот вывод, который сделал в 1934 г. тот же полковник А.А. Зайцов: время, которое в других армиях «затрачивается на подобных курсах на приобретение новых знаний, в Красной Армии неизбежно уходит, в большей своей части, лишь на пополнение пробелов недостаточной основной подготовки»¹²⁷. О том же писал в 1935 г., в тезисах к докладу «О реализации постановления ЦИК СССР о высшей школе и ВВУЗ [высших военно-учебных заведениях. – А.С.] РККА», и помощник инспектора ВВУЗ РККА Г.Г. Невский: до вышедшего 16 сентября 1932 г. постановления из-за «очень слабой подготовки поступающего контингента» и «неудовлетворительной работы нормальных школ» «правильно обслужить обучаемых» военным академиям «не удавалось» и академии «в значительной мере снизились до уровня техникумов [выделено мной. – А.С.]»¹²⁸.

В самом деле, на 1 января 1929 г. 23,4 %, а спустя ровно год 17,8 % слушателей советских сухопутных военных академий вообще не имели военного образования, а еще соответственно 28,8 % и 25,6 % не кончали ни нормальной военной школы, ни военного училища русской армии. Иными словами, около половины слушателей пытались получить высшее военное образование, не имея среднего, а то и вообще никакого! К тому же на 1 января 1929 г. 38,4 % (на 1 декабря 1927 г. – 51,7 %) имели лишь низшее общее образование. На 1 января 1930 г. этот процент вырос до 44,4 (а еще 0,3 % были вообще без образования) и продолжал расти вплоть до 1932-го (так, среди принятых в Военную академию РККА имени М.В. Фрунзе в 1929-м лиц с низшим образованием было 56,6 %, а в приеме 1930-го – уже 81,5 %) ¹²⁹.

Что, кроме «уровня техникума», могла дать таким лицам академия? «Большим препятствием в их работе, – признавал, характеризуя советские военные академии периода 1924–1932 гг., начальник ГУ и ВУЗ РККА Б.М. Фельдман, – являлся недостаточный общеобразовательный уровень слушателей»¹³⁰…

Да и после 1932-го дела обстояли не лучше. «Основными недостатками при приеме в военные академии в 1933 г. и в Военную академию имени М.В. Фрунзе в 1934 г., – констатировал 2 июля 1934 г. тот же Б.М. Фельдман, – явились: недостаточная подготовленность кандидатов по общеобразовательным дисциплинам и, особенно, по математике для поступающих в специальные академии»¹³¹. Что, кроме «уровня техникума», могла дать поступившим на ее основной факультет в июне 1934 г. академия имени Фрунзе, если 41,4 % этих командиров получили на приемных экзаменах пять и более «неудов», 18,7 % – четыре, 36,1 % – от одного до трех и только 2,8 % были приняты без «неудов»? Если «Фрунзевка» и в 1934-м стояла перед «необходимостью доучивания командиров» даже по общеобразовательным дисциплинам и явно должна была доучивать их и по элементарной тактике (за которую 42,6 % поступивших в 1933-м получили на приемных экзаменах «неуд»)?¹³² Что, кроме «уровня техникума», могла дать своему приему 1934 года Военная академия механизации и моторизации РККА имени И.В. Сталина (ВАММ), если работнику 5-го отдела ПУ РККА Е.М. Борисову пришлось тогда потребовать «срочных и решительных мер» для того, чтобы оставить только тех из принятых, кто «по своей общеобразовательной подготовке и по способностям сможет обеспечивать нормальное прохождение учебной программы»?¹³³ Если принятые в 1933 г. на командный факультет ВАММ обладали «явно недостаточным общекультурным развитием»¹³⁴ и знаниями, о которых красноречиво свидетельствует таблица 6?

Таблица 6

Оценки, полученные на приемных экзаменах командирами, принятыми в 1933 г. на командный факультет Военной академии механизации и моторизации РККА (в %)¹³⁵

Примечание: н/д – нет данных.

В такой среде «массовым явлением» были «неумение работать над книгой», «огромная трата времени на неудачные записи», «беспомощность в пользовании справочником по физматовским предметам»… Однако, напоминал Е.М. Борисов, «попасть в академию легко, а вот «вылететь» за непригодность крайне трудно». В результате окончившие ВАММ инженеры – как показала предпринятая в 1934 г. проверка – «не владели математическими познаниями»¹³⁶, а многие из окончивших ВАММ помощников командиров танковых рот по технической части матчасть танкового вооружения еще и в 1935 г. «нередко» знали хуже, чем командир башни (то есть младший командир срочной службы)¹³⁷…

Начальник Артиллерийской академии РККА имени Ф.Э. Дзержинского комдив Д.Д. Тризна еще и 17 марта 1936 г. констатировал, что Красная Армия «не в состоянии обеспечить академию нужным контингентом». Даже при том, писал он, что прием 1935 года составил только 90 человек (в 1931-м – 252), «ко всем кандидатам-командирам мы вынуждены были предъявлять несколько пониженные требования»¹³⁸. «Хотя общеобразовательная подготовка слушателей Артиллерийской академии в среднем выше, чем у студентов наших гражданских втузов [высших технических учебных заведений. – А.С.], – писал в 1935 г. начальник учебного отдела академии Я.М. Шапиро, – все же недостатки этой подготовки сильно тормозили весь ход учебного процесса. Проведенная поголовная письменная проверка грамотности слушателей всех курсов по русскому языку и по элементарной математике показала неудовлетворительную грамотность известного числа слушателей». До 1934/35 учебного года «недостаточно твердые знания средней математики некоторыми слушателями [так в документе. – А.С.] не давали возможности последним слушать квалифицированную лекцию. Отсюда попытки превратить лекцию в диктовку и постоянные жалобы на быстрый темп лекции». Неудивительно, что впервые проведенные в 1934 г. на 3-м курсе переводные экзамены по высшей математике, физике и теоретической механике «выявили неумение значительного числа слушателей применять полученные теоретические знания к решению мало-мальски сложных задач»¹³⁹ и что инженеров Артиллерийская академия и к 1937-му выпускала, как мы видели выше, «еще недостаточно квалифицированных»…

Оценку советского академического образования 20—30-х гг., данную в 1934 г. белым полковником Зайцовым, подтвердил и сам К.Е. Ворошилов. «Беда заключается в том, – отметил он 9 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны, – что мы принимаем людей неподготовленных, что они не успевают переваривать то, что им дают. […] Наши слушатели всех академий воют, что им такими темпами преподают, что они не успевают воспринимать, и поэтому движение вперед идет на холостом ходу»¹⁴⁰.

Слушатель советских военных академий, добавлял в том же году помощник инспектора ВВУЗ РККА Г.Г. Невский, «не умеет планировать свое время», «не знает способов работы»; вообще, «борьба за качество учебы, за подготовку высококвалифицированного командира первоклассной армии мира, только еще начинается»¹⁴¹…

То же самое и с КУКС. Созданные в 1921 г. (под названием Военно-академических курсов высшего комсостава) Курсы усовершенствования высшего комсостава РККА (КУВК) прямо были призваны заниматься обучением лиц, «не получивших систематической военной подготовки», – и лишь с 1927/28 учебного года их задачей стало «регулярное освежение знаний высшего начсостава РККА»¹⁴². Что же касается КУКС в целом, то еще и в 1929/30 учебном году полноценное базовое военное образование имелось менее чем у половины их слушателей (нормальную военную школу окончили только 47,2 %; у 18,3 % за плечами были лишь командные курсы времен Гражданской войны, у 13,2 % – ускоренные курсы военных училищ и школ прапорщиков времен Первой мировой, у 14,3 % – такие курсы усовершенствования, которые не смогли восполнить нехватку базового военного образования, а у 6,6 % военного образования вообще не было). Мало того, у ¾ слушателей (у 73,5 %, а в 1927/28 учебном году – у 76,3 %) имелось лишь низшее общее образование¹⁴³. Вполне понятна поэтому ситуация, зафиксированная 25 марта 1930 г. начальником 3-го отдела УВУЗ ГУ РККА Рошковским: «Все КУКС отмечают, что к прохождению нормальных программ слушатели все же не подготовлены […]»¹⁴⁴.

Итог подвел 6 апреля 1937 г. начальник политотдела Артиллерийских курсов усовершенствования командного состава (АКУКС) дивизионный комиссар И.М. Вейнерович: «до сих пор» на АКУКС «значительные группы командиров» «приходилось доучивать простейшим вопросам, не выходящим из пределов теоретических сведений, даваемых нормальными школами [выделено мной. – А.С.]»¹⁴⁵.

То же и у танкистов. Поскольку, докладывал 7 марта 1934 г. инструктор культпросветотдела ПУ РККА Пухов, около половины слушателей Ленинградских бронетанковых курсов усовершенствования начальствующего состава РККА имени тов. Бубнова «не подготовлены к прохождению программы, по технике и огневому делу в первую очередь» и «не справляются с тем учебным материалом, который им преподносится», программы по огневому и техническому циклам необходимо упростить… То же самое впору было делать тогда и на Курсах усовершенствования старшего и среднего технического состава мотомеханизированных войск – где к апрелю 1934-го даже в техническом отношении («особенно по вопросам эксплуатации и ремонта») более 50 % слушателей были подготовлены неудовлетворительно, а тактику танковых войск слушатели знали на «неуд» поголовно («отдельные товарищи» с ней были «совсем не знакомы»). Это и понятно: на танковых техников большинство этих выходцев из пехоты и артиллерии были подготовлены на ускоренных курсах, а общеобразовательная их подготовка была просто несерьезной (30 % закончили лишь 4–5 классов, а 50 % – либо от 1 до 3, либо вообще никогда не учились в общеобразовательной школе. Не случайно до 60 % слушателей не умели ни читать карту, ни написать короткое донесение, ни отдать простейшее распоряжение…) ¹⁴⁶.

Кроме того (см. табл. 4), 5–6 % старших и 50 % высших командиров с академическим образованием и 30 % старших командиров, пропущенных к 1935 г. через КУКС – это для 30-х гг. ХХ века очень мало. Это означало, что в важнейшей стратегической группировке войск РККА через КУКС прошли далеко не все командиры стрелковых батальонов. А ведь получение командиром роты батальона требовало от него совсем другого уровня квалификации: оно превращало его из пехотного в общевойскового командира – в подчинении которого находятся уже и пехота, и артиллерия, и связисты и который должен уже организовывать взаимодействие с дивизионной артиллерией и танками! Не зря еще в марте 1924 г. подкомиссия по прохождению службы комсостава, созданная Революционным военным советом СССР (РВС СССР), считала, что комбатами можно назначать только окончивших «высшую школу своего рода войск»¹⁴⁷ (то есть те же КУКС)…

Среди командиров артиллерийских дивизионов Красной Армии через АКУКС еще к концу 1935 г. были пропущены лишь 40,5 %, а Артиллерийскую академию закончили всего 0,2 %; среди командиров артполков «академиков» было лишь 10,5 %, а 80,3 % (то есть даже не все остальные) закончили только АКУКС. Огласив 8 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны эти сведения, начальник ПУ РККА Я.Б. Гамарник с полным основанием заявил: «[…] Подготовка наших артиллерийских командиров недостаточна»¹⁴⁸…

Правда, сравнив данные таблиц 4 и 5, можно заключить, что с 1934-го по 1936 г. процент старших командиров, окончивших КУКС и академии, заметно повысился. Но, во-первых, экстраполировать цифры, содержащиеся в таблице 5, на всю РККА начала 1936 г. нельзя: эта таблица освещает не рядовые части и соединения, а приграничную и «ударную» дивизии важнейшего в стратегическом отношении округа и предназначенный для их поддержки полк тяжелой артиллерии. Во-вторых, даже и в таких соединениях и частях ситуация отнюдь не всегда изменялась в лучшую сторону. Как видно из тех же таблиц, в «ударной» (!) 24-й стрелковой дивизии доля выпускников КУКС в начале 1936-го оставалась точно такой же, что и полутора годами раньше во всем УВО. А в 17-м корпусном артполку картина была даже хуже, чем средняя по артиллерии РККА на конец 1935 г. Процент «академиков» среди старшего комсостава этой части равнялся не 10–11, а нулю, а АКУКС закончили не 40 % старших командиров, а лишь 33 %. И это в тяжелой артиллерии с ее повышенными требованиями к выучке комсостава…

Неполноценной была и подготовка, полученная значительной частью младшего комначсостава «предрепрессионной» РККА. В кадровых частях в 1935/36 учебном году его готовили в учебных батальонах и дивизионах, а до того и после того – в полковых, батальонных (в отдельных батальонах) и дивизионных (в отдельных дивизионах) школах. Курс этих учебных подразделений был 11-месячным – но в «предрепрессионный» период его очень часто сокращали. Так, в апреле – мае 1935 г. в младшие командиры в Красной Армии было произведено немало таких курсантов полковых школ, которые не успели даже пройти весь курс стрельб; в Особом стрелковом корпусе ОКДВА в том году младших командиров готовили всего 6 месяцев. А в 1936-м из-за серьезного увеличения численности РККА срок подготовки младшего комсостава пришлось сокращать уже до 3–4 месяцев! В докладе М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» указывалось, что так поступали лишь в отдельных случаях, но, согласно годовому отчету КВО от 4 октября 1936 г., даже в этом важнейшей группировке РККА количество «младшего комсостава с ускоренной подготовкой (3–4 месяца)» – обученного «далеко не достаточно» – было тогда «значительным»¹⁴⁹.

К апрелю 1937 г. младший комсостав «почти всех» батальонов связи стрелковых дивизий ОКДВА целиком состоял из выпущенных досрочно; в батальонах связи стрелковых корпусов ОКДВА он тоже был «в большинстве досрочных выпусков» (и, соответственно, «являлся неполноценным»). Только «очень ускоренную школу» прошел (оказавшись в результате «подготовленным неудовлетворительно») и весь младший комсостав, которым располагала той весной 59-я стрелковая дивизия Особой Дальневосточной¹⁵⁰…

«Следует прекратить практику досрочных выпусков курсантов [учебных подразделений. – А.С.] младшими командирами, – решительно заявил в октябре 1936 г., после ознакомления с 39-й стрелковой дивизией ОКДВА, комбриг К.Д. Голубев из УБП РККА, – так как они выходят неполноценными»¹⁵¹.

В территориальных же частях – где до 1936/37 учебного года курс полковых школ был не 11-, а 5—6-месячным – неполноценными младшие командиры оказывались по определению.

Недостаточная опытность командного состава

Еще одной особенностью комначсостава «предрепрессионной» РККА было чрезвычайно быстрое продвижение по служебной лестнице – и, соответственно, малый стаж пребывания в должности (а значит, и недостаточная опытность).

Эту особенность принято считать наследием 37-го года – но возникла она еще в 20-е. Так, в апреле 1925 г. 75 % комсостава Красной Армии состояло в занимаемой должности менее года (причем половина этого количества – менее полугода), а в 1926-м у 40,9 % командиров стаж пребывания в занимаемой должности составлял менее 2 лет¹⁵². Свыше 50 % командиров, выпущенных из нормальных военных школ в 1923 г., в 1927-м уже командовали ротами, то есть на должностях командира взвода и помощника командира роты находились не более, чем по два года. Еще 20 % в 1927-м были уже помощниками командира батальона, а 5,2 % командовали батальонами¹⁵³ (иными словами, пребывание на каждой из предшествующих командных должностей заняло у них не более, чем по году). В иностранных армиях даже до командира роты тогда надо было дослуживаться 6—12 лет; так, в Польше роту получали лишь на 10-м – 12-м году офицерской службы…

Встречались в 20-е гг. случаи и еще более стремительного служебного роста. И встречались довольно часто: знакомясь с биографиями ставших позднее известными командиров, мы то и дело натыкаемся на такие прецеденты. Так, И.Н. Руссиянов, будучи выпущен в 1924 г. из военной школы командиром взвода в 81-й стрелковый полк 27-й стрелковой дивизии Западного (с октября 1926 г. – Белорусский) военного округа,

– уже через несколько месяцев стал командиром роты,

– еще через несколько месяцев, в ноябре 1925 г. – помощником командира батальона (в 22-м стрелковом полку 8-й стрелковой дивизии того же округа),

– еще через год с небольшим (и менее чем через три года после производства в командиры РККА), в марте 1927-го, – командиром батальона (в том же 22-м полку),

– а еще через год, в марте 1928-го – помощником командира полка (24-го стрелкового в той же 8-й дивизии)!

Путь от комвзвода до комполка (в сентябре 1932 г. Руссиянов принял 10-й стрелковый полк 4-й стрелковой дивизии БВО) занял у него всего 8 лет! Еще один командир, служивший тогда в Западном/Белорусском округе, В.Н. Баерский, проделал этот путь за 7 лет: окончив военную школу в 1925 г., он уже в 1927-м стал командовать (в 37-й стрелковой дивизии) ротой, затем мгновенно прошел через должности помкомбата, комбата, помначштаба и начштаба полка – и в 1932 г. оказался исправляющим должность командира 80-го стрелкового полка 27-й стрелковой дивизии (каковым и оставался до 1934 г.). В каждой из должностей, на которых Баерский служил до этого, он задерживался не более года!

В артиллерии многие командиры, выпущенные из военных школ в 1923–1924 гг., в 1930-м командовали уже дивизионами¹⁵⁴, то есть пребывание на должностях командира взвода и командира батареи заняло у них всего по 2–3 года. «Продвижение комсостава на должность к[оманди] ра батареи, – подчеркивал 20 октября 1930 г. инспектор артиллерии РККА В.Д. Грендаль, – в настоящий момент не всегда обеспечивается достаточным пребыванием в должности командира взвода и необходимой тренировкой в командовании как огневым, так и взводом управления, что нередко отрицательно сказывается на работе молодых комбатров»¹⁵⁵. Так, И.Д. Черняховский – прокомандовавший перед тем, как принять в 1930 г. батарею 17-го корпусного артиллерийского полка УВО, взводом (да и то не линейным, а учебным) всего два года. В.А. Кардаков – принявший в 1930 г. батарею в 1-м Кавказском артиллерийском полку 1-й Кавказской стрелковой дивизии Краснознаменной Кавказской армии – вообще только за год до того окончил военную школу! С.С. Степанов до получения в мае 1928 г. батареи командовал огневым взводом всего четыре месяца (с апреля по август 1924 г.), а затем занимал должности адъютанта дивизиона, казначея дивизиона и начальника разведки батареи, то есть как стреляющий командир не рос…

Артиллерии РККА, напоминал Грендаль, на практические стрельбы и так отпускается меньше снарядов, чем в других армиях, а если учесть еще и «сроки пребывания в должностях офицерского состава царской и настоящих буржуазных армий и командного состава РККА (командир взвода – командир батареи), то количество стрельб, выпадающих на долю последних по сравнению с первыми, придется уменьшить не менее, чем на 50 %»¹⁵⁶. О последствиях этого для стрелково-артиллерийской выучки командиров говорить, думается, излишне…

Быстрые темпы служебного роста сохранялись и в первой половине 30-х. Так, в 1933 г. в должности было повышено больше командиров и начальников, чем в пресловутом 1937-м (когда армия была к тому же в полтора раза больше по численности)! Правда, сообщая это 29 ноября 1938 г. Военному совету при наркоме обороны, К.Е. Ворошилов и для 33-го и для 37-го привел приуменьшенные цифры (соответственно 28 363 и 26 000 назначений), но нам сейчас важны не сами числа, а соотношение между ними¹⁵⁷.

«За истекшие два года, – значилось в подписанной 2 января 1935 г. политхарактеристике 5-й стрелковой дивизии БВО, – начсостав как по возрасту, так и по стажу армейской работы, в результате перемещений и перебросок в технические части, значительно омолодился […] особенно категория командиров взводов»¹⁵⁸. Мы видели, что, докладывая 22 марта 1935 г. о результатах инспектирования им 27-й стрелковой дивизии БВО, заместитель начальника 2-го отдела Штаба РККА С.Н. Богомягков счел необходимым подчеркнуть, что в РККА вообще «очень редко встречаешь в пехоте комвзводов и ком[андиров] рот с 2-х летним стажем». «Эти важнейшие вопросы касаются всей армии», – пометил он 8 октября 1935 г. и на проекте приказа о результатах сентябрьского инспектирования 43-й стрелковой дивизии БВО – в котором также говорилось об «отсутствии опытного» среднего комсостава¹⁵⁹.

В самом деле, в 1936-м и первой половине 1937-го командиры рот в РККА практически никогда не имели звание выше старшего лейтенанта. А ведь даже тому, кто получил роту всего через 4 года после выпуска из военной школы (после 2 лет службы командиром взвода и 2 – помощником командира роты) и прокомандовал ротой только 2 года, – даже и такому комроты выпущенная в конце сентября 1935 г. инструкция по аттестации комсостава требовала уже присваивать звание «капитан»! Из той же инструкции явствует, что в 1935-м в РККА не редкостью были и командиры, получившие роту уже через 3 года после выпуска из военной школы.

Бывало и еще хуже. В.Н. Баскаков через три года после окончания в 1932-м военной школы командовал (в 13-й механизированной бригаде 5-го механизированного корпуса МВО) даже не ротой, а танковым батальоном, то есть отдельной частью! В 5-й механизированной бригаде БВО в том же 1935 г. на танковые роты ставили и таких лиц, которые не только были произведены в командиры РККА всего тремя годами ранее, но и никогда не командовали взводом. И это в приграничном округе…

В ХВО все те командиры рот, которые были подготовлены на 6—8-месячных курсах (и которые к концу 1935-го составляли в пехоте округа 75 % всех ротных), окончили эти курсы лишь в 1933–1934 гг.¹⁶⁰ Следовательно, к концу 1935 г. в пехоте ХВО – который еще в начале мая был частью приграничного УВО – 75 % командиров рот не просто находились в должности максимум 1–1,5 года, но и, вполне вероятно, получили роту, ни дня не прокомандовав взводом! А из:

– годового отчета УВО от 17 октября 1934 г. (в котором, кстати, прямо указывалось, что «недостаточный стаж и, следовательно, малоопытность» начсостава, «естественно, сказывались на темпах и качестве боевой подготовки»¹⁶¹),

– годового отчета ХВО от 5 октября 1935 г. (в котором – как и в аналогичном отчете МВО от 19 октября 1935 г. – также отмечалось, что, «как и в прошлом году, текучесть начсостава [результат слишком быстрого продвижения его по службе. – А.С.] явилась одной из причин, отрицательно влиявших на качество боевой подготовки»¹⁶²) – и

– выступлений 8 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны начальника ПУ РККА Я.Б. Гамарника (указавшего, как мы уже видели, что «служебный стаж» советских командиров-артиллеристов «недостаточен») и замкомвойсками МВО комкора Б.С. Горбачева – подчеркнувшего, что «особенностью» его округа является «исключительная молодость» комсостава», особенно в пехоте¹⁶³ —

видно, что еще накануне и в период проведения знаменитых Киевских маневров «малоопытностью» отличались отнюдь не только средние командиры РККА (см. табл. 7).

Таблица 7

Стаж в занимаемой должности комсостава некоторых соединений, округов и родов войск в 1934–1935 гг.¹⁶⁴

Ну а в 1936-м количество перемещенных на более высокую должность командиров и начальников и в абсолютных и в относительных цифрах опять оказалось выше, чем в году начала массовых репрессий – 1937-м (см. табл. 8)!

Таблица 8

Количество назначений комначсостава РККА на вышестоящие должности в 1935–1937 гг.¹⁶⁵

В результате в 1936-м батальонами и дивизионами в РККА кое-где командовали уже старшие лейтенанты, а полками – капитаны! (Подобную картину принято отождествлять исключительно с годами репрессий.) 1-й батальон 23-го стрелкового полка 8-й стрелковой дивизии БВО в мае 1936-го принял старший лейтенант П.И. Саранский (чей общий командирский стаж к тому времени составлял неполных 5 лет); командиром 1-го дивизиона 8-го конно-артиллерийского полка 8-й кавалерийской дивизии ОКДВА в ноябре 1936 г. был старший лейтенант Г.С. Владычек. 67-м кавалерийским Кавказским полком 12-й Кубанской казачьей кавалерийской дивизии СКВО в сентябре 1936 г. командовал капитан Г.Г. Скворцов, а во главе 198-го стрелкового полка 66-й стрелковой дивизии ОКДВА к декабрю того же года оказался капитан Р.А. Мордасевич (Мардосевич)…

Ротами же в 36-м сплошь и рядом стали командовать лейтенанты – в том числе и никогда не командовавшие ни взводами, ни введенными в том году полуротами.

В 21-й стрелковой дивизии ОКДВА к концу 1936 г. такие – поставленные на роту прямо «со школьной скамьи», «малоподготовленными» – лейтенанты составляли 70 % командиров рот! Их надо было, отмечал в апреле 1937-го комдив-21 комбриг И.В. Боряев, учить и «организации, и методам занятий» с ротой, и «вопросам планирования» этих занятий¹⁶⁶… Такая картина была тогда, по-видимому, типична для всей Особой Дальневосточной. «Ротами у нас руководят молодые лейтенанты, – указывал 26 апреля 1937 г. на партконференции 39-й стрелковой дивизии делегат 117-го стрелкового полка, – […] их надо учить». «Наши кадры молодые, – напоминал спустя день или два на партконференции 92-й стрелковой дивизии представитель 39-го корпусного артиллерийского полка, – на батареях у нас нет ни одного старшего лейтенанта [то есть одни лишь лейтенанты. – А.С.]»¹⁶⁷.

А сформированными в конце 1936 г. в стрелковых полках ОКДВА ротами тяжелого оружия в начале 1937-го командовали и вовсе младшие командиры!¹⁶⁸ Значит, на все вакансии командиров рот в Особой Дальневосточной тогда не хватало даже и новоиспеченных лейтенантов…

В другом важнейшем приграничном округе – БВО – «молодость значительного числа средних командиров» к началу 1937 г.¹⁶⁹ дошла до того, что, например, в батальоне упомянутого выше П.И. Саранского 2-й стрелковой ротой не позднее весны 1937 г. стал командовать лейтенант И.Н. Хорошкевич – произведенный в командиры РККА лишь в январе 1936-го. Еще лейтенантом и еще до мая 1937-го стал командовать танковой ротой (в 4-й механизированной бригаде БВО) и Д.Д. Погодин…

Вообще, в последние «предрепрессионные» месяцы во главе подразделений в РККА оказались еще менее опытные командиры, чем раньше. В пехоте ЛВО к осени 1936 г. менее, чем годичный стаж пребывания в должности имели уже не 20–30 %, а «большинство» командиров рот Еще хуже было в МВО. У нас, заявлял 14 октября 1936 г. на Военном совете при наркоме обороны командир 3-го стрелкового корпуса этого округа комкор Г.И. Кулик, хотя бы годичный стаж «вы очень редко найдете» не только у командиров рот, но и у комбатов. В 14-й стрелковой дивизии 3-го корпуса перед сентябрьскими маневрами 1936 года сменилось 50 % командиров батальонов!¹⁷⁰

То же и в главных группировках РККА. Комначсостав в полку «почти весь молодой», подчеркивал 13 мая 1937 г., на 1-й партконференции Приморской группы ОКДВА, командир 62-го стрелкового полка полковник И.В. Заикин. В таком же положении оказалась к началу 37-го и 4-я механизированная бригада БВО: «комсостав бригады, особенно звено комвзводов и мл[адших] командиров, был новый»¹⁷¹. В отдельных батальонах связи стрелковых дивизий ОКДВА в апреле 1937 г. «большинство» комсостава состояло из лейтенантов осеннего выпуска 1936 года, а в полках 34-й стрелковой дивизии той же армии (кроме 102-го стрелкового) исключительно лейтенантами выпуска 1936 г. пришлось укомплектовать даже подразделения, требовавшие особо опытного комсостава – полковые школы! «Неопытность» комсостава 40-го артиллерийского полка 40-й стрелковой дивизии ОКДВА московские инспектора отмечали еще в октябре 1936 г., а весной 1937-го «молодость командиров подразделений» была характерна и для стрелковых частей 40-й – настолько, что в ней даже видели главную причину «слабой подготовки рот»¹⁷². И действительно, к лету 1937 г. «омоложение (и разжижение) комначсостава» в 40-й дошло до того, что менее года в занимаемой должности там состояло уже 77 % (7 из 9) командиров батальонов, 67 % (30 из 45) командиров рот и 95 % (17 из 18) помощников начальников штабов полков и начальников штабов батальонов¹⁷³.

В единственном сохранившемся от «предрепрессионных» лет приказе по 156-му стрелковому полку 52-й стрелковой дивизии БВО – от 23 ноября 1936 г. – мы тоже находим констатацию того факта, что большое количество командиров не подготовлено к работе на занимаемых ими должностях. Тут, перечислял комполка майор К.А. Журавлев, и командиры полурот, и командиры пулеметных рот и рот тяжелого оружия, и работники батальонных и полкового штабов¹⁷⁴…

Еще красноречивее признание годового отчета самого мощного и передового из советских военных округов – КВО – от 4 октября 1936 г.: «На сегодняшний день у нас нет ни одного штаба, где основные работники были бы с двух-трехлетним стажем и обладали бы в полной мере практикой работы»¹⁷⁵.

Слишком быстрый служебный рост комначсостава имел и еще одно отрицательное для боевой выучки армии следствие. «В результате большой текучести», указывал в начале лета 1937 г. комдив-40 комбриг В.К. Васенцович, командиры не только «не успевают усвоить свои обязанности», но и проникаются «настроениями временного пребывания», что ведет к «процветанию обезлички и безответственности»¹⁷⁶. Если комвзвода находится в должности менее года, а комроты – менее 2 лет, подчеркивал в докладе «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» и начальник 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякин, реальной ответственности за состояние подразделения у них не будет¹⁷⁷.

Порочная методика тактической подготовки комсостава и младшего комсостава

Порочность этой методики определялась ее теоретическим уклоном, неумением привить обучаемым практические навыки вождения войск и штабной работы.

Этим теоретическим уклоном страдали еще командные курсы времен Гражданской войны; в результате, писал в 1932 г. начальник ГУ и ВУЗ РККА Б.М. Фельдман, «вся армия» «в один голос заявляла» о «практической неприспособленности» курсантов «к боевому руководству подразделениями»¹⁷⁸. В появившихся в 1921 г. нормальных военных школах тактику также преподавали не прикладным, а лекционным методом, а затем «лабораторным» – который (как отмечал 24 апреля 1929 г. начальник Среднеазиатских командных курсов востоковедения РККА Василевский), тоже «есть «книжное» изучение предмета и, по сути дела, умовое, пассивное восприятие этого предмета»¹⁷⁹.

Преподаватели и курсанты, сообщал, посетив в декабре 1929 г. пехотные школы в Москве и Харькове, германский полковник Х. Гальм, «довольствуются теоретическими знаниями, которые можно почерпнуть» из «уставов и книг», и «очень охотно избегают практических занятий» по тактике. А если учебный план и предусматривает такие занятия, то они «большей частью остаются в начальной стадии развития, чтобы не сказать: в детской»¹⁸⁰. Вместо погружения курсанта в условия «перманентной военной игры» – которая «включает элементы динамики и заставляет обучающегося постоянно учитывать давление обстановки, воли противника и противопоставлять свою волю, путем быстро принимаемых решений, маневрирования и проч.» – на «практических занятиях» ему давали лишь решать «тактические задачи», каждую из которых можно было «пережевывать месяцами»: ведь «противник» в ход решения не вмешивался, обстановка оставалась статичной¹⁸¹. Кроме того, от курсанта здесь требовалось лишь принять командирское решение; о выработке навыков претворения решения в жизнь (то есть навыков управления войсками) и речи не шло.

«Мы убедились по последним выпускам, – подытоживал 27 ноября 1928 г. на заседании РВС СССР командующий войсками ЛВО М.Н. Тухачевский, – что готовятся командиры, которые не умеют командовать и обращаться с тем взводом, который им поручен». «Отсутствие у выпускаемых курсантов командирских навыков» констатировал тогда и сам Реввоенсовет СССР¹⁸²…

В 1930 г., с приходом к руководству военно-учебными заведениями Б.М. Фельдмана, решили, наконец, перейти к «практически-прикладному» методу обучения тактике в полевых условиях. Однако эта «коренная», по утверждению Фельдмана, «перестройка»¹⁸³ была таковой только на бумаге…

Начать с того, что переход к «практически-прикладному» методу затянулся на годы. Ознакомившись осенью 1931 г. с 13 военными школами Москвы и Ленинграда (то есть почти с 30 % всех сухопутных школ РККА), начальник штаба ВУЗ РККА А.И. Тодорский убедился, что система преподавания тактики осталась прежней, что «вместо усвоения уставных положений чисто прикладным, практическим путем» – через погружение обучаемого в обстановку реального боя – преподаватель «просто пересказывает устав»¹⁸⁴. В Бакинской и Омской пехотных школах «словесность» (когда «учат не действием и показом, а рассказом»¹⁸⁵) была налицо еще и в марте 1932-го. Тогда же преемник Тодорского Е.С. Казанский констатировал, что лекционность и теоретичность в преподавании тактики процветают и в артиллерийских школах, а Фельдман в докладе Ворошилову от 11 января 1932 г. признал, что во всех школах, где был произведен спецнабор коммунистов (то есть в 50 % артиллерийских, в 40 % бронетанковых и в 33 % школ связи), тактике тоже учат лишь теоретически.

Правда, на Киевских объединенных курсах подготовки командиров РККА прикладной метод – с обучением показом, а не рассказом, с проведением курсантами 70 % времени, отведенного на изучение тактики, в поле, с тренировками на ящике с песком – к весне 1932-го утвердился прочно. Ленинградская пехотная школа (если верить докладу ее начальника на заседании РВС СССР 16 апреля 1932 г.) «словесность» к тому времени тоже «изжила полностью» и 70–80 % занятий по тактике проводила в поле. В Орловской бронетанковой школе к военным играм, ящику с песком и выходам в поле перешли к весне 1933-го. Но вот в Ульяновской бронетанковой «отрыв от поля» был налицо еще и в августе 1933-го; в Московской пехотной тактике и в январе 1934 г. учили путем «натаскивания курсанта к заучиванию голых уставных тактических формул, легко забываемых». А в июне 1934-го Е.С. Казанский выявил, что «поле и ящик с песком как лаборатории тактической подготовки» «не любят» и в находившейся в Московском Кремле Объединенной военной школе имени ВЦИК…

В 1-й Ленинградской артиллерийской школе лекциями по тактике – оставляя на практические занятия «крайне ограниченное время» – увлекались еще и зимой 1935-го; «теоретичность» тактической подготовки отметил и председательствовавший там в апреле 1936 г. в выпускной комиссии инспектор артиллерии корпуса ВУЗ МВО полковник В.Д. Внуковский. В том же апреле 1936-го выявили,

– что «выходов в поле и практики в решении письменных задач на карте» все еще «совершенно недостаточно» и в Киевской артиллерийской школе,

– что «выработкой практических навыков» командования взводом «недостаточно» занимаются и на артиллерийском отделении Среднеазиатской объединенной военной школы и

– что случаи, когда «при наличии ящика с песком и доски» «тактическую подготовку поверяют словесным опросом в классе», встречаются и во 2-й Ленинградской артиллерийской.

Мало практических занятий по тактике было тогда и в Горьковской бронетанковой школе, в Саратовской бронетанковой тактику тоже все еще изучали в классе (или на «пятачке в непосредственной близости от расквартирования»)…¹⁸⁶ То, что в военных школах «много зубрежки» (и, как следствие, «много примеров, когда молодой командир хорошо рассказует [так в тексте записи выступления. – А.С.] об обязанностях дежурного по связи, а решить задачу не может»), отмечал 7 апреля 1936 г. и новый начальник УВУЗ РККА армейский комиссар 2-го ранга И.Е. Славин¹⁸⁷.

В общем, подытоживал тот же Славин в октябре 1936 г., занятия по «практическому обучению тактике» и после 1930 года проводились «в очень недостаточном количестве». К тому же сводились они в основном к тренировкам на ящике с песком и к групповым упражнениям в классе, а «занятий в поле было очень мало». Да и там почти всегда занимались теми же групповыми упражнениями, а тактические учения «в строевом расчете» (с участием штатных подразделений) – занятия, на которых курсанты могли бы отрабатывать «фактические действия» командира в бою, – «почти не проводились, а в лучшем случае крайне редко. Двухсторонние учения» мелких подразделений, «то есть занятия, на которых, собственно, больше всего можно прививать практические навыки в боевой работе, воспитывать волю и инициативу обучаемых – совершенно не практиковались»¹⁸⁸.

В артиллерийских школах на полевые занятия по тактике выходили подчас… без орудий! Благие намерения затеявшего «коренную перестройку» Б.М. Фельдмана разбивались здесь о хозяйственность командиров учебных подразделений, которые, отвечая за материальную часть, старались выделять ее в распоряжение преподавателей тактики как можно реже… В бронетанковых школах в 1931–1932 гг. матчасти просто не хватало, и полевые тактические занятия часто проводились методом «пеший по-танковому» – когда вместо боевых машин по полю двигались их экипажи…

Внедрение «практически-прикладного» метода обучения тактике осложнялось и тем, что командование военных школ фактически вообще забывало, что должно готовить командиров (а не только образцовых бойцов)! В проекте доклада Б.М. Фельдмана на пленуме РВС СССР об итогах боевой подготовки военно-учебных заведений РККА за 1931/32 учебный год констатировалось, что «в школах прежде всего подходят в обучении к курсантскому составу как к [войсковой. – А.С.] части, требуя от нее всего того, что требуется от любого подразделения (например, слаженность батареи, четкость работы расчетов […]), тогда как это не является основным». Однако требование начальника ГУ и ВУЗ РККА делать особый упор «на командирскую подготовку курсантов на основе индивидуальной выучки»¹⁸⁹ командование школ проигнорировало! В следующем, 1932/33 учебном году оно злоупотребляло отрядными учениями – которые помогали отработать взаимодействие родов войск, но на которых курсанты выступали в роли рядовых бойцов (и лишь небольшая часть – в роли младших командиров). В Среднеазиатской объединенной, Омской пехотной и Томской артиллерийской школах, отмечал инспектировавший их летом 1933-го начальник УВУЗ ГУ РККА Е.С. Казанский, воспитание курсанта как командира вообще «ниже всякой критики», курсанта учат как бойца…¹⁹⁰

Ничего не изменилось здесь ни в 1934-м (25 декабря этого года Казанскому снова пришлось напомнить командирам корпусов ВУЗ военных округов и начальникам специальных военных школ, что тактическое сколачивание подразделений «не является основным в обучении школ и имеет подсобную роль»¹⁹¹), ни в 1935-м – когда подготовке курсанта как командира стали мешать уже штабы военных округов. Они, напоминал 7 июля 1935 г. командующим войсками округов начальник Штаба РККА А.И. Егоров, тоже «практикуют привлечение военных школ на различные маневры, тактические учения и т. д., рассматривая школы как строевые части. На маневрах и учениях курсанты действуют как бойцы, а специальные школы иногда используются просто как рабочая сила»¹⁹². Однако округам оказалось мало даже и предупреждения Егорова! В сентябре 1935 г. на Киевских маневрах на стороне «красных» действовали и такие «части», как Киевская пехотная и Киевская объединенная военная школа). А курсанты Киевской артиллерийской выступали в качестве простой «рабсилы», собирая парашюты, брошенные на месте приземления участниками знаменитого воздушного десанта…

Запретить привлекать курсантов 2-го и 3-го курсов на маневры в качестве рядовых бойцов УВУЗ РККА вынуждено было требовать еще в октябре 1936 г.

Начальник 1-й Ленинградской артиллерийской школы комбриг Н.Н. Воронов – оправдываясь перед Славиным за выявленную весной 1936 г. у выпускников нехватку практических навыков командования, – по существу, вообще отрицал факт проведения после 1930-го «коренной перестройки» обучения тактике и обвинял «старое руководство УВУЗ РККА» (то есть Фельдмана и Казанского) в том же самом, в чем Фельдман обвинял своих предшественников – в том, что старое руководство «считало необходимым возможно больше давать в школе теоретических знаний, изучать многие вопросы с целью общего развития курсанта, а необходимые практические навыки могли быть пополнены курсантами в весьма ограниченных объемах лишь в часы тренажа. Все остальное, считали, будет молодой командир получать по приходе в строевую часть». Желание очернить прежнее начальство в глазах нового сквозит здесь в каждом слове, но доля истины в жалобах Воронова на существовавшую и после 1930 г. «абстрактность программ, значительную их теоретичность и оторванность от круга необходимых практических знаний будущего молодого лейтенанта артиллерии»¹⁹³ все же была. Ведь на то, что «характер и расчет часов прежних программ» не способствовал развитию у курсантов «навыков в принятии решения и его осуществлении в конкретной боевой обстановке», в том же апреле 1936-го указала и выпускная комиссия Московской артиллерийской школы¹⁹⁴…

Так или иначе, затягивание перехода к «практически-прикладному» методу обучения тактике действительно мешало советским курсантам первой половины 30-х гг. овладеть навыками принятия решения в боевой обстановке. У будущих командиров, подводил 31 декабря 1933 г. итоги летней стажировки курсантов в войсковых частях врид начальника УВУЗ ГУ РККА С.А. Смирнов, «не выработано умение быстро принять решение и умело его провести в жизнь»¹⁹⁵. А инспектирующие и выпускные комиссии фиксировали это еще и в первой половине 1936-го:

– «теоретически уставные положения курсанты знают удовлетворительно, но их применение не всегда своевременно и правильно» (Горьковская бронетанковая школа, февраль – март 1936 г.);

– «у ряда курсантов нет навыков в принятии решения» (Московская артиллерийская школа, апрель 1936 г.);

– «курсант не способен быстро реагировать на создавшуюся обстановку» (артиллерийское отделение Объединенной военной школы имени ВЦИК, апрель 1936 г.);

– «нет навыков в вырабатывании своего решения на карте» (артиллерийское отделение Омской объединенной военной школы (бывшей пехотной), апрель 1936 г.).

– «решения принимаются медленно, у курсантов не выработаны навыки в быстром усвоении и оценке обстановки» (Горьковская бронетанковая школа, июнь 1936 г.) ¹⁹⁶.

Свидетельство противоположного характера в сохранившихся от первой половины 30-х гг. материалах инспектирования военных школ обнаруживается лишь одно. Обследовав в апреле – мае 1934 г. Среднеазиатскую объединенную школу, комиссия Среднеазиатского военного округа (САВО) констатировала, что на 1-м курсе уделяют много внимания отработке курсантами оценки обстановки и принятия решений¹⁹⁷…

Изъяны были и у самого «практически-прикладного метода» обучения тактике, применявшегося в 1930–1936 гг.

Во-первых, он фактически не был прикладным и вырабатывал не командира, а все того же военного теоретика. Посетив осенью 1931 г. 13 военных школ Москвы и Ленинграда, А.И. Тодорский обнаружил, что на практических занятиях по тактике курсант ставится «в роль слушателя или ученика, а не командира» (которому в бою придется не рассказывать о своих действиях, а отдавать команды и распоряжения), что вместо кратких вводных, которыми преподаватель знакомит курсанта с обстановкой, и отдаваемых курсантом на основе анализа обстановки команд и распоряжений «имеют еще место длительные предварительные введения, вводные доклады и беседы»¹⁹⁸.

Как правило, так же практические занятия по тактике проводились и в последующие годы. «Такие занятия, – писал в октябре 1936 г. Славин, – проходили преимущественно путем вопросов преподавателя и ответов курсантов, носили характер многочисленных и длинных разговоров, в которых преподаватель почти всегда требовал объяснений – почему предпринимается то или иное действие, чем обосновать ту или иную команду и т. п. Короче – тактическое занятие мало приближалось к условиям боя, где исполнители, получив определенную задачу, командуют, распоряжаются, доносят и действуют; оно не являлось беспрерывной практикой действий, мало вырабатывало практических навыков по командованию и управлению, а имело характер школьного урока, где руководитель выступал как учитель, а курсант как ученик»¹⁹⁹. Если «командовать, распоряжаться, доносить и проч.» от курсантов и требовали, то (как, например, в Среднеазиатской объединенной школе в июле 1934 г.) «недостаточно жестко» – и курсанты опять начинали «больше разглагольствовать, нежели действовать и командовать»²⁰⁰…

В результате в первой половине 30-х гг. курсанты советских военных школ по-прежнему не обладали навыками управления войсками. О владении курсантами командным языком, констатировал, посетив осенью 1931-го занятия по тактике в 13 московских и ленинградских школах, Тодорский, не приходится и говорить²⁰¹. То же самое фиксируют и все затрагивающие этот вопрос материалы инспектирования военных школ, сохранившиеся от 1932 года:

– «в тактической подготовке недостаточно привиты командирские навыки» (Киевские объединенные курсы подготовки командиров РККА, февраль – март 1932 г.);

– «нет привычки командовать, приказывать, распоряжаться» (Ленинградская пехотная школа, февраль – март 1932 г.);

– даже у выпускников «нет достаточно четкого управления подразделением»; вместо громких, четких приказов – «разговорная форма» управления (Саратовская бронетанковая школа, июнь 1932 г.);

– не производится «привития курсантам командного языка, привития командных навыков в боевой работе»; «управление танковым взводом в бою отработано недостаточно, нет командного языка» (Орловская бронетанковая школа, май 1932 г.);

– у курсантов 2-го курса мало практики командования отделением, нет четкого командного языка, в составлении донесений натренированы недостаточно (Бакинская пехотная школа, март 1932 г.);

– «слабы навыки командного языка – все еще много рассуждений, предварительных вступлений вместо нужных команд и коротких распоряжений» (Рязанская пехотная школа, январь 1932 г.);

– «большинство курсантов командным языком не овладели, страдают многословием, общим рассуждением, а некоторые прямо не умеют не только приказывать, а даже разговаривать четким языком» (Омская пехотная школа, январь 1932 г.);

– «курсант все еще сбивается на рассказ своих действий, вместо коротких команд и распоряжений», а если и пытается отдавать эти последние, то отдает неуставные: «валяй», «езжай», «давай» (2-я Ленинградская артиллерийская школа, февраль 1932 г.)²⁰².

То же самое было и в 1933-м. Курсанты, стажировавшиеся летом этого года в войсках, подытоживал 31 декабря врид начальника УВУЗ ГУ РККА С.А. Смирнов, обнаружили «недостаток командирских навыков при проведении тактических занятий», «недостаточность навыков в командовании и управлении подразделением в бою и слабость командного языка». Это подтверждают и оба сохранившихся источника, характеризующие с этой стороны конкретные военные школы 1933 года. «Вопросы управления» являются «слабым местом» курсантов 2-го и даже 3-го курсов, указывалось в политхарактеристике Белорусской объединенной военной школы за зимний период 1932/33 учебного года. Курсанты 3-го курса «неумело управляют взводом; в них не вырабатывается четкость командного языка», – отметил, проинспектировав летом 1933-го Омскую пехотную и Томскую артиллерийскую школы, Казанский²⁰³.

Ничего не изменилось и в 1934-м. «Войсковые артиллерийские части, – констатировал 8 февраля 1935 г. Казанский, – давая отзывы на молодых командиров, обыкновенно указывают на недостаточность у них полевых практических навыков»²⁰⁴. О том же свидетельствуют и многие из сохранившихся от 1934 года материалов инспектирования военных школ и совещаний школьного комначсостава, в которых затрагиваются вопросы умения управлять войсками:

– «не вырабатывается в должной мере четкость и сжатость изложения мыслей и, особенно, навыки в формулировках распоряжений» (артиллерийское отделение Орджоникидзевской пехотной школы, январь 1934 г.);

– у курсантов «командный язык отсутствует вовсе» (Московская пехотная школа, январь 1934 г.);

– на тактических занятиях «командный язык не отработан, приказы нечеткие» (Орловская бронетанковая школа, март 1934 г.);

– стажировавшиеся в войсках курсанты обнаружили «неотработанность командирского языка» (Омская пехотная школа, июнь 1934 г.);

– «подаваемые команды многословны и часто неясны» (Московская пехотная школа, ноябрь 1934 г.)²⁰⁵.

Проверивший в марте 1934-го Киевскую объединенную военную школу начальник штаба боевой подготовки сухопутных сил РККА В.Н. Курдюмов отметил, что курсанты «умеют отдать все нужные распоряжения» – но сам же дезавуировал этот свой вывод, указав, что «в дальнейшем в тактической подготовке основное внимание необходимо сосредоточить» на… «умении подать быстро и правильно команду»²⁰⁶.

Правда, в акте инспекторской поверки Среднеазиатской объединенной военной школы в апреле – мае 1934 г. уже без всяких оговорок значится, что курсанты «достаточно четко» (правда, не в поле, а при упражнениях на ящике с песком) «распоряжались за комвзвода». А согласно актам проведенных в сентябре 1934-го инспекторских смотров боевой подготовки Белорусской и Татаро-Башкирской объединенных, Сумской артиллерийской и все тех же Московской и Орджоникидзевской пехотных школ, курсанты «четко и уверенно», «хорошо» или даже «отлично» «командовали и управляли взводом в бою» и проявляли «хорошие» «навыки в командовании по должностям среднего и мл[адшего] начсостава» (только в батарее «Татбашшколы» «отмечались неуставные команды»)²⁰⁷. Но здесь мы явно имеем дело либо с характерной для инспекторских смотров поверхностностью проверки, либо с результатами целенаправленного натаскивания курсантов, выделенных для «показа товара лицом» на плановом осеннем смотру. Ведь осуществленные в том же году внеплановые проверки двух из шести названных здесь школ (Среднеазиатской в июле и Московской в ноябре) дали (см. выше) прямо противоположные результаты!

В мнении о том, что указанные акты не отражали истинного положения дел с умением курсантов управлять войсками, нас укрепляет и то, что и в следующем году это положение оставалось точно таким же, что и в 1931—1933-м. Так, отчет УВУЗ РККА за 1934/35 учебный год прямо признал, что «выпускаемые из школ молодые командиры» по-прежнему отличались «очень незначительными и нетвердыми навыками в командовании и управлении подразделениями»²⁰⁸. О том же свидетельствуют и абсолютно все из тех сохранившихся от 1935-го материалов проверок военных школ и докладов командования школ, в которых обращалось внимание на вопросы управления войсками:

– «практические навыки в командовании, в боевой работе совершенно недостаточны. Курсанты сплошь и рядом, зная, что надо делать, не могут подать правильных команд, отдать ясный приказ»; «курсанты больше рассуждают, чем командуют, докладывают, действуют» (Школа червонных старшин, март 1935 г.);

– «командование неуверенное, нечеткое. Команды не отработаны» (Московская пехотная школа, июль 1935 г.);

– «распоряжения отдают тягуче, обдумывая каждое слово» (Рязанская пехотная школа, сентябрь 1935 г.);

– «курсанты слабо приучены к четкому командному языку, стремятся больше рассуждать» (Белорусская объединенная военная школа, март 1935 г.; как видим, утверждения актов осенних смотров 1934 года о «хорошем» и «четком» управлении подразделением московскими и белорусскими курсантами представляют собой явную «липу»);

– «на тактических занятиях от курсантов недостаточно требуют четкости в распоряжениях, приказаниях и действиях; наоборот, курсант […] рассуждает» (Томская артиллерийская школа, июль 1935 г.);

– командный язык нечеток, вместо подачи команд рассуждают, оценка обстановки, отдача приказа, постановка задачи звучат неясно (Киевская объединенная военная школа, март 1935 г.);

– «свое решение курсанты выражают рассказом, а не подачей соответствующих команд, служебных докладов и т. п.» (1-я Ленинградская артиллерийская школа, февраль 1935 г.);

– у курсантов надо «постоянно и неуклонно выправлять командный язык» (Одесская пехотная школа, апрель 1935 г.)²⁰⁹.

Такие же фразы читаем мы и в материалах проверки военных школ и актах выпускных испытаний, сохранившихся от первой половины 1936 года:

– налицо «недостаток у курсантов практических навыков в решении тактических задач и в отдаче устных распоряжений» (артиллерийское отделение Белорусской объединенной военной школы, апрель 1936 г.);

– курсант «недостаточно тренируется в отдаче устных приказаний и распоряжений, в результате чего не вырабатывается четкий командный язык» (Горьковская бронетанковая школа, июнь 1936 г.);

– «недостаточно отработан командный язык» (артиллерийское отделение Орджоникидзевской объединенной военной школы (бывшей пехотной); апрель 1936 г.);

– «слабо развит командный язык» (Сумская артиллерийская школа, апрель 1936 г.);

– налицо отсутствие командного языка» (1-я Ленинградская артиллерийская школа, апрель 1936 г.)²¹⁰.

На летних тактических сборах 1936 года у советских курсантов вновь «обнаружились слабые навыки в полевой работе»²¹¹…

Школьный, «вопросно-ответный» характер, который носили в 1930–1936 гг. «практические занятия» по тактике, мешал и выработке у курсантов навыков в принятии командирских решений. Ведь преподаватели во время этих занятий-«бесед» зачастую «мало давали самостоятельности курсанту, опекая его подсказками и навязывая свое решение»²¹².

Несомненно, именно это не позволило добиться здесь больших успехов даже школе, которая перешла к «практически-прикладному» методу раньше других – Киевской объединенной. Обследовавший ее в марте 1934 г., начальник штаба боевой подготовки сухопутных сил РККА В.Н. Курдюмов отметил, правда, что курсанты «быстро и правильно ориентируются в обстановке» и «вполне обоснованно принимают решение» – но тут же фактически перечеркнул сказанное, указав, что «в дальнейшем в тактической подготовке основное внимание необходимо сосредоточить» «на воспитании у курсантов» «тактической сметливости» и что «нужно научить схватывать в обстановке главное, а не пересказывать всего, что известно»²¹³. За нехваткой «тактической сметливости» так и видятся подсказки преподавателей, а за добросовестным «пересказом» курсантом всех мелочей обстановки (вместо краткого доклада о ее сущности) – фраза преподавателя: «Расскажите об обстановке»…

Второй изъян «практически-прикладного» метода обучения тактике, применявшегося в 1930–1936 гг., делал его не только не прикладным, но и не практическим. Он заключался в нежизненности (упрощенности и статичности) моделируемой на занятиях тактической обстановки.

Это, во-первых, приучало курсанта не учитывать в принимаемых решениях целого ряда присущих реальному бою особенностей – того, что войска не могут успешно продвигаться под огнем противника, что они несут потери, требуют снабжения боеприпасами и т. п. Например, в Орловской бронетанковой школе в мае 1932-го забывали о «сложности и насыщенности огня в современном бою»²¹⁴.

Сохранившиеся материалы инспектирования военных школ свидетельствуют, что это игнорирование реалий боя было распространено еще и в 1933–1935 гг.:

– «полевые занятия строятся так, что они искажают боевую действительность», «дают курсантам неправильную, ложную картину боя: без потерь, без трудностей и препятствий» – нет огня противника, потери и расход боеприпасов не учитываются (Омская пехотная, Томская артиллерийская и Среднеазиатская объединенная школы, лето 1933 г.);

– «командиры и руководители не умеют на тактических занятиях показать истинное лицо боя, его трудности» (Бакинская и Закавказская пехотные школы, март 1934 г.);

– «курсанты не воспитываются в ясном понимании трудностей боя, ими недооценивается значение огня своего и противника, расход огнеприпасов не учитывается и ведется безудержно; возможность больших потерь от огня курсантами не осознана, и потому каждое действие мелких подразделений всегда оканчивается успешно» (Среднеазиатская объединенная военная школа, июль 1934 г.);

– «занятия по тактике не реальны, далеки от действительной боевой обстановки; это приводит к тому, что курсант […] не обучается правильным действиям в бою»; «на занятиях – полное пренебрежение к огню противника, игнорирование вопроса учета расхода своих огнеприпасов и потерь и т. д.» (Объединенная военная школа имени ВЦИК, июнь 1934 г.);

– «в тактической подготовке не отражаются трудности боя» (Белорусская объединенная военная школа, март 1935 г.);

– «в тактической обстановке недостаточно отражены трудности боя» (Одесская пехотная школа, апрель 1935 г.);

– «тактическая подготовка проводится без должного учета трудностей […] боя» (Томская артиллерийская школа, июль 1935 г.)²¹⁵.

Во-вторых, курсант не учился реагировать на обычные для современного боя частые и внезапные изменения обстановки. Обстановка, в которую его погружали на практических занятиях по тактике, была статичной, не усложнялась неожиданными действиями противника – да и вообще не отличалась разнообразием. Иными словами, будущий командир натаскивался на немногих и притом простых тактических задачах. В результате он приучался действовать по шаблону, зазубривать стандартный набор команд и форм боевых приказов вместо того, чтобы учиться отдавать команды и распоряжения «под воздействием боевой обстановки»²¹⁶, не развивал в себе решительность, инициативность, и терялся, столкнувшись со сложной или непривычной обстановкой.

Вот что, к примеру, фиксировалось в тех из затрагивавших данный вопрос материалах инспектирования военных школ, которые сохранились от 1932 года:

– «совершенно слаба отработка инициативного, волевого командира. Сравнительно легкая, но не обычная шаблонная обстановка быстро выбивает курсанта из обычного равновесия: начинается преждевременное развертывание, стремление действовать очень осторожно и т. д. Нет боевой смелости, риска» (Рязанская пехотная школа, январь 1932 г.);

– «вся практическая работа в основном сводится к тренировке в простых, несложных условиях. Курсанту не представляется возможности принять инициативное волевое решение», даже «простая, но непривычная обстановка быстро сбивает курсанта на неправильные действия» (2-я Ленинградская артиллерийская школа, февраль 1932 г.);

– на тактических занятиях воспитывается тяга к схематизму в решениях, не вырабатываются решительность, инициатива, воля (Саратовская бронетанковая школа, июнь 1932 г.);

– «коренной недостаток методики – отсутствие четкого уклона на выработку волевого и инициативного командира» (Бакинская пехотная школа, апрель 1932 г.)²¹⁷.

«В тактической обстановке, – отмечалось в докладе Фельдмана об итогах боевой подготовки военных школ в 1932/33 учебном году, – основным недостатком продолжает оставаться некоторая шаблонность занятий, сравнительно спокойное развитие событий, гладкое течение и развитие боя, отсутствие быстрого изменения обстановки». Поэтому в более сложных условиях курсант «быстро теряется, как бы забывает все то, что он теоретически хорошо знает. Это обстоятельство […] воспитывает вялость, малоинициативность». «Для всех школ, – подтверждал начальник ГУ и ВУЗ РККА, выступая в конце 1933 г. на собрании комсостава, – является характерной тактическая тренировка курсантов в простейших несложных условиях. Наш курсант работает неплохо при несложной тактической обстановке», а в сложной «теряется»²¹⁸…

Ничего нового – как показывают абсолютно все сохранившиеся материалы инспектирования военных школ – не принес здесь и 1934 год:

– «тактические контрольные занятия проводятся в несложной обстановке» (Московская пехотная школа, январь 1934 г.);

– «занятия по тактике нереальны, далеки от действительной боевой обстановки; это приводит к тому, что курсант приучается к шаблону» (Объединенная военная школа имени ВЦИК, июнь 1934 г.);

– тактическая подготовка курсантов «ограничивается натаскиванием» их в решении задач, предусмотренных методическими указаниями по тактической подготовке пехоты (МТПП) – что «прививает курсантам шаблоны, не воспитывает волю и не расширяет тактического кругозора курсантов» (Татаро-Башкирская объединенная военная школа, январь 1934 г.);

– из-за подмены выработки «общего тактического развития» натаскиванием на задачах МТПП «в простейшей элементарной обстановке курсанты разбираются достаточно хорошо, но быстро теряются в условиях даже небольшой сложности в обстановке» (Ленинградская пехотная школа, август 1934 г.);

– «обстановка создается шаблонная, упрощенная, не способствующая выработке у курсантов: творческой инициативы на принятие смелых, нешаблонных решений, настойчивости […] предвидения и готовности к внезапным действиям со стороны пр[отивни] ка» (Омская пехотная школа, апрель 1934 г.);

– «тактическая обстановка, создаваемая руководителем каждому стреляющему, зачастую крайне громоздка, шаблонна и непоучительна; она, вместо воспитания у курсанта воли, решительности, инициативности, – приводит к трафарету» (1-я и 2-я Ленинградские артиллерийские школы, август 1934 г.);

– «слабо вырабатывается решительность и ответственность за инициативные действия» (Среднеазиатская объединенная военная школа, июль 1934 г.)²¹⁹.

Отчет УВУЗ РККА за 1934/35 учебный год тоже вынужден был признать, что «военные школы не сумели в тактической подготовке решить главной задачи – научить курсантов умелому и твердому управлению подразделениями во всякой обстановке современного боя [выделено мной. – А.С.]. Усилия преподавательского состава неправильно были направлены на заучивание курсантами схемы боя вообще и схемы управления [им. – А.С.], в частности, на заучивание шаблонов»²²⁰.

Подтверждением тому – постоянные замечания инспектировавших в 1935 г. военные школы о том, что:

– «тактика подменяется […] тренировкой на шаблонах», «отсутствует развитие волевых командирских качеств» (Татаро-Башкирская объединенная военная школа, январь 1935 г.);

– «в тактической подготовке до сего времени не изжита шаблонность», в результате «курсант в сложной обстановке медленно реагирует на быстро меняющийся ход событий, теряется […] и принимает решение по заученному шаблону» (там же, июль – август 1935 г.);

– «на занятиях по тактической подготовке курсант приучается к шаблону в действиях», курсанты «теряются при неожиданном изменении обстановки» (Белорусская объединенная военная школа, март 1935 г.);

– налицо «шаблонность и непоучительность тактической обстановки при постановке задач. Создаваемой обстановкой курсанту не прививается инициативность и решительность в решениях» (Школа червонных старшин, сентябрь 1935 г.);

– «тактическая подготовка курсантов проводится без должного учета […] неожиданностей боя; курсант приучается к шаблону» (Томская артиллерийская школа, июль 1935 г.);

– преподается «тактика, имеющая еще много шаблонности и трафаретности» (Сумская артиллерийская школа, начало 1935 г.);

– «тактическая обстановка на занятиях упрощается до голой схемы. Нет тренировки в преодолении трудностей, неизбежных в бою» (Объединенная военная школа имени ВЦИК, сентябрь 1935 г.);

– «преподаватели вдалбливают курсанту голую схему работы командира, для чего всячески упрощают обстановку»; в результате у курсантов «недостаточно навыков в решении более или менее сложных тактических задач» (Рязанская пехотная школа, сентябрь 1935 г.);

– «тактический фон и обстановка не способствует выработке волевых качеств, сообразительности, находчивости и скорее служит к натаскиванию в уставных действиях» (1-я Ленинградская артиллерийская школа, февраль 1935 г.);

– «мало критических моментов боя, требующих смелых, инициативных решений» (Московская пехотная школа, июль 1935 г.);

– курсантов не воспитывают на умении преодолевать неожиданности боя (Омская пехотная школа, июль 1935 г.);

– надо обратить особое внимание на тренировку в принятии решений в сложных условиях (Одесская пехотная школа, апрель 1935 г.);

– в тактической подготовке все еще не добились, «чтобы молодой командир не терялся при появлении авиации и мотомехчастей и вообще в разнообразных трудностях боевой деятельности» (Орджоникидзевская пехотная школа, март – апрель 1935 г.);

– волевые качества, которые надо проявлять в усложненной, быстро меняющейся обстановке, у курсантов не на высоте (Киевская объединенная военная школа, апрель 1935 г.)²²¹.

То же самое мы читаем и в аналогичных материалах, сохранившихся от первой половины 1936-го (когда, как заключил 13 мая И.Е. Славин, курсанты по-прежнему не ставились на тактических занятиях «в острые, сложные и быстро меняющиеся условия»):

– преподавание тактики «вырабатывает схематизм и сводит тактику действий мелких подразделений к строго ограниченному количеству приемов» (Саратовская бронетанковая школа, июнь 1936 г.);

– тактические летучки проводятся «в чрезвычайно упрощенной, элементарной обстановке» – а в результате «теоретически уставные положения курсанты знают удовлетворительно, но их применение не всегда своевременно и правильно»; в напряженной обстановке действия «нечетки и медленны» (Горьковская бронетанковая школа, февраль – март 1936 г.);

– курсант «теряется в сложной обстановке» (там же, июнь 1936 г.);

– «курсанты не умеют быстро реагировать на изменяющуюся обстановку» (артиллерийское отделение Орджоникидзевской объединенной военной школы, апрель 1936 г.);

– «курсант хорошо знает уставные положения, но не способен быстро реагировать на создавшуюся коротенькую обстановку; в несколько усложненной обстановке теряется» (артиллерийское отделение Объединенной военной школы имени ВЦИК, апрель 1936 г.);

– «курсанты не умеют быстро принять самостоятельное решение, в зависимости от обстановки» (артиллерийское отделение Среднеазиатской объединенной военной школы, апрель 1936 г.) ²²².

Ни одного свидетельства противоположного характера сохранившиеся от 1931 – первой половины 1936 гг. материалы инспектирования военных школ не содержат!

Таким образом, затеянная в 1930 г. «коренная перестройка» обучения будущих командиров тактике ничего не дала – внедрявшийся ею «практически-прикладной» метод не был, по существу, ни практическим, ни прикладным, да и внедрить его толком не сумели. «При существующих методах обучения тактике, – подытоживал в своем докладе от 7 октября 1936 г. Славин, – работа в значительной мере идет вхолостую»²²³… «Слабое» умение выпускников военных школ применять свои «теоретические знания при практическом командовании подразделениями» – охарактеризованное в марте 1932 г. тогдашним начальником штаба ВУЗ ГУ РККА А.И. Тодорским как «основная беда наших школ»²²⁴ – сохранялось и в последнем перед началом чистки РККА году. «У нас стремятся тактику дать в книжном знании […], – отмечал, выступая 10 апреля 1936 г. на совещании комначсостава одесских военных школ, Славин. – Если […] так вести дело, мы будем выпускать не лейтенантов, а гимназистов, которые знают все по книгам, а в поле теряются»²²⁵. О том же он говорил и в докладе от 7 октября: выпускавшиеся до последнего времени курсанты могли лишь «рассказать, что такое наступательный, оборонительный, встречный бой, как надо в этом бою действовать. Практическое же уменье выполнять ту или иную обязанность, уменье командовать и управлять своим подразделением в этом бою – курсанты приобретали весьма и весьма недостаточно»²²⁶.

Бывало и хуже: примитивное понимание сущности «практически-прикладного» метода приводило к тому, что преподаватели тактики начинали игнорировать необходимость изучения теории. Подобное «увлечение»²²⁷ «практически-прикладным» методом было распространено, по крайней мере, в 1931/32 и 1933/34 учебных годах. Так, проинспектировав в январе 1934 г. Татаро-Башкирскую объединенную военную школу, врид начальника УВУЗ ГУ РККА С.А. Смирнов обнаружил, что обучение тактике там «ограничивается натаскиванием в задачах МТПП» – из-за чего «тактические знания курсантов» «недостаточно прочны и высоки» даже и «с теоретической точки зрения». То же самое увидел в июне 1934 г. в Объединенной военной школе имени ВЦИК Казанский: «МТПП из методического пособия, как это должно было бы быть, превратилось в догму, а потому необходимость теоретических знаний недопонимается […]»²²⁸. А так как натаскивание на задачах МТПП действовать в реальном бою тоже не учило, курсанты не получали ни теоретических, ни практических знаний!

Летом 1936 г. Славин предпринял попытку сделать методику обучения курсантов тактике действительно практической и прикладной.

«Голого зазубривания уставов» (не говоря уже об учебниках) отныне предлагалось не допускать, знание уставов проверять «преимущественно и главным образом» на практике (по тому, как курсант решает тактические задачи и действует в поле), центр тяжести практических занятий решительно перенести в поле, а полевые занятия максимально приблизить к обстановке реального боя. Групповые упражнения, занятия на ящике с песком и даже односторонние тактические учения на местности объявлялись лишь подготовительными этапами изучения тактики, а основным этапом – действия на двусторонних полевых учениях, в которых участвуют штатные войсковые подразделения и на которых воссоздана обстановка реального боя. «На всех учениях курсант прежде всего должен действовать, командовать, управлять и распоряжаться, а не рассказывать, что и как он должен был бы делать, и отвечать на вопросы руководителя»²²⁹.

В докладе от 7 октября Славин указал, что к концу лета 1936 г. обучать курсантов тактике во всех школах стали в поле, в реальных условиях боя. Однако этот переход к практически-прикладному методу образца 1936 года был формальным, проводившимся по пословице «Заставь дурака Богу молиться, так он и лоб расшибет».

Так, в проверенных в первой половине 1937 г. УВУЗ РККА Татаро-Башкирской пехотной (бывшей объединенной), Московской пехотной школе, Рязанском, Минском (бывшая Белорусская объединенная военная школа) и Одесском пехотных училищах (16 марта 1937 г. военные школы переименовали в училища) курсантов выводили на полевое учение в строевом расчете, не отработав с ними предварительно «все вопросы, связанные с организацией боя и техникой управления подразделением в бою», на групповых упражнениях и/или на ящике с песком. «Преподавательский состав, – отметил проверявший «Татбашшколу» начальник 1-го отдела УВУЗ РККА комбриг С.А. Смирнов, – в своей работе переключился на практический метод преподавания, но этим методом по-надлежащему еще не владеет», и курсант по-прежнему «не получает должных практических знаний»²³⁰.

В самом деле, при полном отказе от групповых упражнений и тренировок на ящике с песком в пользу полевых учений в строевом расчете действия командира в бою могли отрабатывать лишь те курсанты, которые на учении выступали в роли командиров – а остальные этих действий «не осваивали совершенно», так как по строевому расчету им доставалась роль рядовых бойцов. Но и работавшие за командиров – из-за того, что вышли на учение без предварительной тренировки в групповых упражнениях и на ящике с песком – действовали «неосознанно, безграмотно» и правильных навыков организации и управления боем тоже не приобретали! Один-единственный руководитель всех их поправить не мог… «Курсанты, – отмечал 7 июня 1937 г. проверявший Минское училище помощник начальника 1-го отдела УВУЗ РККА майор А.Г. Самохин, – выглядят неплохими практиками в выполнении отдельных [выделено мной. – А.С.] тактических элементов, но даже на 3 курсе общий тактический кругозор курсантов не превышает кругозора младшего командира». Вообще, писал он еще 19 апреля, занятия в поле при такой организации «превращаются в пустое препровождение времени, в лучшем случае позволяющее отработать красноармейца, но отнюдь не командира»²³¹…

В Московской пехотной школе не только спешили вытолкнуть не натренированных на ящике с песком курсантов на полевые учения, но и отрабатывали на этих учениях не то, что требовалось! Налицо, констатировал заместитель начальника УВУЗ РККА комдив Н.Ф. Артеменко, «выхолащивание из задач тактического элемента и замена его управлением огнем, да и то не продуманным до конца, а сводящимся к технике подачи команд на открытие огня»²³²… Вообще, над смыслом практически-прикладного метода командование школы не задумывалось совершенно: планируя учения, оно исходило не из необходимости отработать тот или иной вид боя, а из последовательности изложения тем в программе (так же поступали и в Минском училище). В результате в течение всего зимнего периода обучения 1936/37 учебного года школа не могла выполнить одно из основных требований УВУЗ РККА – заканчивать изучение каждого вида боя двусторонними тактическими учениями.

Не проводили таких учений и в Рязанском училище – сталкивая выведенных в поле курсантов не с реальным, а лишь с обозначенным противником (такое «практическое» обучение, замечал А.Г. Самохин, приносит один вред…).

Как явствует из письма И.Е. Славина командованию Школы червонных старшин от 19 января 1937 г., плохо, «по старинке», тактическую подготовку планировали тогда и в этой школе. Кроме того (как выявил присутствовавший там 2 января на тактических учениях помощник начальника 1-го отдела УВУЗ РККА майор А.Г. Онацевич), у преподавателей еще и отсутствовали «прочные навыки обучения мелких подразделений прикладным методом» и в занятиях было поэтому «мало целеустремленности»²³³.

А в Одесском училище все никак не могли отрешиться от взгляда на военную школу как на строевую часть (а не учебное заведение для подготовки командиров). Методику тактической подготовки там использовали «компромиссную», направленную не то на выработку командира, не то на сколачивание курсантских подразделений (в итоге, замечал проверявший училище 7—14 июня 1937 г. А.Г. Самохин, не достигали ни той, ни другой цели)²³⁴…

Словом, переход всех перечисленных выше школ/училищ к практически-прикладному методу образца 1936 года можно было считать состоявшимся лишь условно.

Ну а в Омском военном училище к практически-прикладному методу образца 1936 года не перешли и формально. В мае 1937 г. комбриг С.А. Смирнов обнаружил, что курсантам там вообще не дают самостоятельно решать какие бы то ни было тактические задачи! По крайней мере, до конца 1936-го на новый метод не перешли и 1-я и 2-я Ленинградские артиллерийские школы. Проверивший их в декабре помощник начальника 2-го отдела УВУЗ РККА капитан Колодочкин выявил, что и занятия на ящике с песком и групповые упражнения на карте все еще похожи на школьный урок – где даже обстановку на карту наносят только по особому распоряжению руководителя…

Из-за формальности (а то и саботажа) перехода к практически-прикладному методу образца 1936 года улучшения тактической подготовки курсантов до начала чистки РККА так и не произошло. В сохранившихся от конца 1936 – первой половины 1937 г. материалах инспектирования военных школ/училищ мы читаем те же самые фразы о нехватке у будущих командиров практических навыков организации и управления боем, что и в аналогичных документах 1931 – первой половины 1936 гг. Вот, например, как обстояло дело с навыками принятия решения в боевой обстановке:

– «по сравнению с майским выпуском 1936 г. заметен рост в отношении подготовки курсантов в принятии решения», но «рост этот сам по себе еще недостаточен» (Московская артиллерийская школа, октябрь 1936 г.);

– тактические решения курсантами «принимаются правильно и осмысленно, но медленно» (2-я Ленинградская артиллерийская школа, октябрь 1936 г.);

– «даже курсанты 3 курса не владеют еще по-надлежащему методами оценки обстановки, методами расчетов», необходимых для принятия решения (Татаро-Башкирская пехотная школа, февраль 1937 г.);

– тактические летучки, «даже в простейших условиях обстановки – решались курсантами с большим трудом»; «курсант в своих действиях неуверен, медлителен» (Омское военное училище, май 1937 г.)²³⁵.

То же и с навыками управления войсками:

– «распоряжения и приказания» курсанты-выпускники «отдают посредственно» (Томская артиллерийская школа, октябрь 1936 г.);

– «особо необходимо подчеркнуть нечеткость и неконкретность распоряжений» курсантов-выпускников (Московская артиллерийская школа, октябрь 1936 г.);

– у выпускников «еще недостаточно выработанный командный язык, как в донесениях, так и в распоряжениях» (1-я Ленинградская артиллерийская школа, октябрь 1936 г.);

– «распоряжения страдают многословием», «командный язык у значительной части курсантов недоработан» (2-я Ленинградская артиллерийская школа, октябрь 1936 г.);

– уставные команды курсанты подменяют «разговорами на тактические темы», повествовательными предложениями вроде: «Я посылаю разведчика», «Отдаю распоряжение поставить наблюдателя» и т. п. (приказ по 1-й Ленинградской артиллерийской школе № 150 от 28 ноября 1936 г.);

– командный язык у курсантов не отработан; доводимую до них обстановку они не отображают графически на карте, а записывают – из-за чего им потом не хватает времени для быстрого принятия решения (Татаро-Башкирская пехотная школа, декабрь 1936 г.);

– курсанты «распоряжаются недостаточно уверенно» (там же, февраль 1937 г.);

– «доклады, донесения и распоряжения отдаются и делаются неумело» (Омское военное училище, май 1937 г.);

– «у курсантов командный язык отсутствует, отсутствуют командирские навыки ориентировать коротко и четко в конкретной обстановке, сформулировать отдельное распоряжение, предварительное распоряжение или приказ в той форме, какая им присуща» (Одесское пехотное училище, начало июня 1937 г.)²³⁶.

Некоторого прогресса добились лишь некоторые артиллерийские школы – например, Сумская (где усиленные полевые тренировки лета 1936-го привели к тому, что курсанты, выпускавшиеся в октябре, с тактическим использованием «мелких артиллерийских подразделений, за отдельными исключениями, справлялись»²³⁷) или Московская (давшая, как уже отмечалось, «некоторый рост в отношении подготовки курсантов в принятии решения»). Правда, в ней, подчеркивал в том же октябре 1936 г. помощник начальника 2-го отдела УВУЗ РККА майор С.Б. Софронин, «решения часто принимаются шаблонно», без учета «конкретной обстановки, местности»²³⁸…

Таким образом, до самого начала массовых репрессий в РККА советские военные школы/училища так и не смогли освоить методику подготовки командира, который не только обладает теоретическими знаниями в области тактики, но и умеет применять эти знания на практике, владеет практическими навыками организации и управления боем.

Не смогли этого сделать и военные академии. «При всех хороших технических знаниях» преподавателей «и при всей прилежности и основательности обучения», заключал, ознакомившись 5—26 октября 1929 г. с Военной академией имени М.В. Фрунзе, германский полковник Х. Гальм, «все-таки практики здесь слишком мало». К примеру, на военных играх в масштабе дивизии и корпуса руководство игры:

– не только не требовало от участников прорабатывать все «мелкие действия» (достаточно было лишь упомянуть «в общих чертах, что должно произойти»),

– не только не требовало учитывать, принимая решения, такие факторы, как пространство и время,

– не только не требовало составлять письменные приказы или хотя бы распоряжения,

– но и вообще подменяло участников: «как только положение становилось критическим», соединениями начинали непосредственно руководить «самые высшие инстанции».

А на военных играх, проведенных во «Фрунзевке» 7 и 8 марта 1930 г., Гальм (ставший уже генерал-майором) наблюдал, как у участников не только не воспитывают, но прямо-таки отбивают навыки самостоятельного вождения войск. Руководитель игры лишь в редких случаях позволял ей развиваться в соответствии с решениями и приказами играющих, обычно же он, заранее «составив себе предвзятую картину» того, «каким должен быть ход вещей», заставлял участников действовать «по предписанному образцу»²³⁹…

Поэтому, писал 2 ноября 1929 г. Гальм, хотя теоретические знания «в области тактики» в академии «усваиваются вполне удовлетворительно», «сверх этих теоретических знаний пока мало что достигается. Все, что» связано с практическим применением теории для решения конкретной тактической задачи, является «мало удовлетворительным», и слушатель «выпускается из Академии с большими теоретическими знаниями, но вряд ли уходит в армию с натренированными способностями командира.

Этим самым, кажется, не выполнена самая основная задача Академии в настоящее время»²⁴⁰.

Спустя пять лет точно такую же картину фиксировал и помощник начальника Военной академии имени М.В. Фрунзе по политической части Е.А. Щаденко. «Основным недочетом» тактической подготовки слушателей, констатировал он в политдонесении начальнику ПУ РККА от 22 июня 1934 г., является «неумение применить уставные положения к конкретной обстановке и правильно оформить свое решение»²³³.

О неспособности академии научить практическому управлению соединениями, технике управления говорил еще три года спустя, на собрании актива Наркомата обороны 13 марта 1937 г., и слушатель «Фрунзевки» С.Н. Переверткин – летом 1936-го стажировавшийся в качестве начальника 1-й (оперативной) части штаба 44-й стрелковой дивизии КВО. «В стенах академии, – подчеркивал он, – я совершенно не видел того, с чем я столкнулся в штабе дивизии. Я не видел в академии бланка приказов или бланка полевой разведки и проч. […] Когда встречаешься с определенной документацией штаба дивизии или штаба полка, то иногда просто, если не теряешься, то с большой осторожностью подходишь к составлению этого документа»²³⁴.

Порочность методики оперативно-тактической подготовки, использовавшейся в «дорепрессионной» академии имени Фрунзе, особенно бросается в глаза при сравнении ее с методикой, применявшейся в германской военной академии. Если будущий советский штабист не видел в академии даже бланка приказов, то немецкий постоянно практиковался в «штабных упражнениях», раскрывавших перед ним полную и подробную «картину штабной службы». «Усвоение техники отдачи распоряжений для всех родов войск» было для него «одной из важнейших задач»²⁴³; на это еженедельно отводилось целых два часа. Вообще, в немецкой академии прикладной метод – нацеленный на выработку практических навыков командования и штабной службы и постоянно погружавший обучаемого в конкретную (и притом постоянно изменяющуюся) тактическую обстановку – был доведен до совершенства. «Во всех занятиях, – отмечали побывавшие там осенью 1933 г. заместитель командующего войсками УВО И.Н. Дубовой и начальник штаба ЛВО С.П. Урицкий, – особый упор берется на принятие решения, его формулировку и передачу войскам»; «выработка командного языка, анализ обстановки, ясность в постановке задач – стержень учебы, а воспитание волевых качеств через систему воздействия на слушателя путем ряда искусных вводных отмечает каждое тактическое занятие». Тягу к шаблону в немецкой академии не прививали, а уничтожали: «проявление инициативы, мы бы сказали, военной хитрости, особенно культивируется»; идея победы «за счет искусного маневра», «за счет смелого и неожиданного решения» «проходит красной нитью через академический курс».

Если, заключали Дубовой и Урицкий, «иметь в виду подготовку командиров штаба» (а немецкая академия была ориентирована именно на это. – А.С.), то «большее преимущество надо отдать немецкой академии.

Содержание занятий в немецкой академии обеспечивает подготовку вышколенных офицеров, в совершенстве владеющих:

а) методом оперативно-тактического расчета;

б) методом сбора, обработки и подготовки материала для решения;

в) уменьем обеспечить передачу решения и поверку его исполнения»²⁴⁴.

Тот факт, писал 2 ноября 1929 г. полковник Х. Гальм, что среди преподавательского состава советской академии имени Фрунзе «находятся отдельные личности, которые как писатели по военным вопросам создали себе имя и за границей, и что во главе Генерального штаба [Штаба РККА. – А.С.], как и Академии, стоят два умных и энергичных человека [Б.М. Шапошников и Р.П. Эйдеман. – А.С.], по-видимому, со здоровой военной закваской, не должен отвлечь внимания от тех недостатков, которые имеются у основной части пед[агогического. – А.С.] состава, у руководителей и педагогов, в области тактики.

Чтобы дать Красной Армии тактически хорошо подготовленного офицера отряда [работника общевойскового штаба. – А.С.] и высшее руководство, надо было бы вести прежде всего подготовку руководителей по другому [практически-прикладному. – А.С.] руслу»²⁴⁵.

Тем, кто судит о «предрепрессионной» академии имени Фрунзе по созвездию преподававших там видных ученых и драматизирует репрессии командиров с академическим образованием, следует обратить внимание на эти слова немецкого штабиста.

Навыки, не привитые военными школами и академиями, могли бы быть получены на командирских тактических занятиях, проводившихся в войсках в ходе командирской подготовки. Однако еще и в «предрепрессионный» период (1935 – июнь 1937 г.) эти занятия страдали теми же методическими пороками, что и школьные и академические.

Во-первых, участников военных игр и выходов в поле там точно так же не погружали в обстановку реального боя — и прежде всего не приучали реагировать на действия противника и обусловленные ими внезапные изменения обстановки.

Так, инспектирование 2-м отделом Штаба РККА в марте – апреле 1935 г. войск ЛВО, МВО, БВО, УВО, СКВО и СибВО (Сибирского военного округа) показало, что методика занятий со старшим и высшим комсоставом и штабистами «только в отдельных соединениях поставлена в соответствии с требованиями» наркома обороны об учебе на сложных, кризисных ситуациях, «в большинстве же соединений» она неудовлетворительна²⁴⁶. Так значилось в написанном начальником 2-го отдела А.И. Седякиным докладе начальника Штаба РККА А.И. Егорова К.Е. Ворошилову от 4 мая 1935 г., – а из подготовленного на основе этого доклада приказа наркома (подписанного Ворошиловым 17 мая) можно заключить, что так же строилась и командирская подготовка среднего комсостава. Ведь фразу «Тактику большинство все еще изучает по старинке, избегая острых и сложных положений в завязке и развертывании боевых действий» составители приказа отнесли ко всему комсоставу, а правивший текст Седякин никаких уточнений здесь не внес²⁴⁷…

В 8-й стрелковой дивизии БВО на военных играх не только не моделировали кризисную обстановку, но и заранее объявляли участникам тему игры – давая им тем самым куда больше, чем на войне, времени на выработку решения и организацию проведения его в жизнь. А в 17-м стрелковом корпусе УВО (как и в проверенной в мае Е.С. Казанским 51-й стрелковой дивизии КВО) выходы в поле вообще не приносили никакой пользы: ход «боя» там разворачивался вне всякой зависимости от решений и действий участников, по сценарию, придуманному организаторами занятия и подробно расписывавшему все тактические эпизоды!

Не лучше было и к концу 35-го. Даже в передовом КВО (и даже согласно его сильно «отлакированному» годовому отчету от 11 октября 1935 г.) «значительная часть» руководителей занятий «не владела еще в полной мере» методикой – отчего «в значительном количестве частей» качество проведения командирских занятий по-прежнему было «недостаточно высоким»²⁴⁸. В чем это прежде всего выражалось, можно, думается, судить по уже цитировавшемуся нами письму командира 1-го стрелкового корпуса ЛВО комдива В.Н. Курдюмова от 2 февраля 1936 г. Вместо того, чтобы учить «на фоне кризисной обстановки», напоминал подчиненным этот бывший начальник штаба боевой подготовки сухопутных сил РККА, «мы стараемся […] в командирские занятия внести схему, статику» (то есть игнорируем наличие на войне противника. – А.С.).

То же самое было тогда и в СКВО (тактическая подготовка среднего комсостава, признавалось в его отчете за 1935 год, проводится «главным образом в упрощенной обстановке боя»²⁴⁹), и в Приморской группе ОКДВА. Проведенная в этой последней 1–5 января 1936 г. проверка показала, что на занятиях со средним комсоставом «нет динамики боя», «создаваемая обстановка не требует от командира быстрых и решительных действий, вводные данные не воспитывают у командира способности не теряться в самые сложные и критические периоды боя», на военных играх «нервная обстановка для играющих создается редко: обходы, охваты и неожиданность практикуются слабо»²⁵⁰.

Тот же методический порок сохранялся в войсках и в 36-м. Приказ наркома обороны № 0106 от 3 ноября 1936 г. был вынужден еще раз потребовать «на всех командирских тактических занятиях наибольшее время и внимание отводить на обучение и тренировку управлению в динамике боя»²⁵¹. Ведь этого не делали тогда даже в передовом КВО: в годовом отчете этого округа от 4 октября 1936 г. и то признавалось:

– что «некоторая часть старших командиров еще не в полной мере владеет методикой» проведения военных игр, выходов в поле и других видов командирских занятий,

– что командирские тактические занятия недостаточно поэтому поучительны,

– что необходимость отводить 85–90 % времени занятия «исключительно динамике боя с целью воспитания у командиров воли, решительности, инициативы и для тренировки в гибкости управления» еще не понята²⁵².

Реальную тактическую обстановку – на которую влияет и воля противника – на командирских занятиях не создавали тогда и в передовом же БВО. «Обстановка далека от реальности», – отмечал, побывав в конце марта 1936 г. на занятиях с комсоставом 129-го стрелкового полка 43-й стрелковой дивизии, начальник 3-го отделения 2-го отдела Генштаба РККА комбриг П.Д. Мамонов. Так же оценил он и военную игру, которую проводил с начальниками штабов полков помощник комдива-43 полковник Д.Д. Том: «не создается кризисных положений, противник пассивен». А на выходе в поле с участием командира 48-й стрелковой дивизии и штабов ее 143-го стрелкового полка в апреле 1936 г. все действия противника «с начала и до конца учения» были известны заранее!²⁵³

Такой же характер командирские тактические занятия носили и в 109-м стрелковом и 37-м артиллерийском полках 37-й стрелковой дивизии: проведенная там 3–5 января 1937 г. проверка показала, что «в процессе занятий со средним комсоставом не вырабатываются у него волевые качества, решительность и храбрость»²⁵⁴.

То же и в танковых частях ОКДВА: отметив обычное там в 1936-м неумение методически правильно организовать командирские занятия, майор Г.Е. Прейсман из штаба ОКДВА порекомендовал тренировать комсостав в проявлении инициативы и находчивости при резких изменениях обстановки…

Ничего не изменилось и в первой, «дорепрессионной» половине 1937-го. «Тактике учат на простой обстановке, не воспроизводящей действительную картину боя и его резких изменений, – констатировалось в подводившем итоги зимнего периода обучения директивном письме начальника Генштаба А.И. Егорова командующим войсками округов от 27 июня 1937 г. – Занятия проводятся так, что у командира не вырабатывается навыков к принятию и проведению умелых и инициативных решений. […] Методика штабных занятий в поле по своему характеру не создает условий, близких к действительной боевой обстановке»²⁵⁵.

Занятия с комсоставом, подтверждалось в приказе нового комвойсками КВО И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г., «в большинстве случаев методически строятся неправильно и поэтому прививают командирам схему и шаблон в действиях вместо воспитания их в духе инициативы, решительности, смелости»²⁵⁶. Согласно «Краткому отчету по итогам боевой подготовки войск ОКДВА за период декабрь 1936 – апрель 1937 учебного года (от 18 мая 1937 г.; в дальнейшем – отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.) и июльскому приказу В.К. Блюхера об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года, так же обстояли дела и у дальневосточников: «Обстановка для тактических занятий создается некризисная, неинтересная. Очень мало встречается тактических занятий, в процессе которых командиру прививались бы смелость и разумная дерзость при решении задач и напористость при их выполнении»²⁵⁷.

Из еще одного аналитического документа, подготовленного в штабе ОКДВА в начале 1937 г., видно, что командирские тактические занятия там вообще сводились к «бесконечной потере времени при отработке задач методом «МТПП»²⁵⁸. Методические указания по тактической подготовке пехоты (МТПП) касались лишь тактического сколачивания подразделений и для отработки действий командира в динамике боя не годились по определению!

Другим пороком командирских тактических занятий «предрепрессионных» лет – тоже знакомым нам по военным школам и академиям – было невнимание к выработке практических навыков командования и управления войсками.

Так, штаб 17-го стрелкового корпуса УВО на выходах в поле весной 1935 г. работал без штатных средств связи – не тренируясь, следовательно, в доведении приказов до войск и поддержании контроля за ходом боя. В 27-й стрелковой дивизии БВО, докладывал 22 марта 1935 г. А.И. Егорову и И.П. Уборевичу заместитель начальника 2-го отдела Штаба РККА С.Н. Богомягков, обучение командиров взводов и рот управлению огнем и движением ведут «главным образом на ящике с песком, там это проходит хорошо, но поле и живые люди предъявляют совершенно другие требования к управлению. Необходимо больше учений с живыми людьми в поле»²⁵⁹. То же было тогда и в 21-й стрелковой дивизии ОКДВА («метод подготовки начальствующего состава преобладает ящик с песком, а не поле»²⁶⁰), а в 78-м стрелковом полку 26-й стрелковой – одном из трех стрелковых полков ОКДВА, от которых сохранились документы «предрепрессионных» лет, затрагивающие боевую подготовку – комсостав учили так еще и два года спустя. «У нас учебу больше стремятся проводить в классе, а не в поле, как указал наш командарм», – отмечал 16 февраля 1937 г. на полковом партсобрании начальник штаба полка капитан С.К. Буняченко²⁶¹.

Впрочем, зимой и весной 37-го тактические командирские занятия в Красной Армии проводились так повсюду. «Метод занятий» с командирами, констатировалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. об итогах зимнего периода – «групповой и в классе, а не в поле», «тренировочные занятия по отработке штабного командира» тоже «велись не в поле, а почти исключительно на картах и в классах. Умение работать в поле слабое»²⁶².

В Приморской группе ОКДВА в начале января 1936 г. командиры – опять-таки подобно курсантам – на занятиях еще и не командовали, а рассказывали о том, что они будут делать в бою: «характер занятий, как правило, повествовательный»²⁶³. Не столько бой, сколько школьный урок моделировался и на командирских занятиях, проводившихся летом 1936 г. во 2-й стрелковой дивизии БВО. «Методика занятий неправильна: в поле выносится словесность», – отметила в начале июля проверявшая эту дивизию комиссия заместителя начальника УБП РККА комкора Л.Я. Угрюмова²⁶⁴…

В 96-й стрелковой дивизии УВО/КВО прививать командиру практические навыки управления войсками даже и не пытались! Проверив там весной 1935 г. командирскую подготовку штабистов, 2-й отдел Штаба РККА выявил, что выходы в поле со штабами вообще не проводились. В начале 1936 г. в 286-м и 288-м стрелковых полках и в отдельном танковом батальоне 96-й дивизии комсостав не учили даже на ящике с песком (сводя командирские тактические занятия к инструктажу методом «рассказа в канцелярии»); в 96-м артиллерийском полку еще и в январе 1937-го «вместо проработки динамики боя» на командирских занятиях изучали устав²⁶⁵…

По-видимому, чисто лекционный характер носили и те командирские тактические занятия, которые еще перед самым началом чистки РККА проводились со штабистами 1-й тяжелой танковой бригады БВО. Ведь работавшая там 29 июня – 4 июля 1937 г. комиссия врид начальника 1-го отделения 1-го отдела АБТУ РККА майора В.П. Пуганова констатировала, что «подготовка штабов бригады и батальонов как органа управления в бою фактически не производится. Не прививаются навыки в составлении основных оперативных документов (приказ, опер[ативная] и разведсводка, таблицы, расчеты и т. п.)»²⁶⁶.

Из процитированного выше доклада А.И. Егорова К.Е. Ворошилову от 4 мая 1935 г. видно, что оба описанных нами методических порока тактических занятий с комсоставом были характерны и для более раннего периода (во всяком случае, для первой половины 30-х гг.). Ведь прежде, чем охарактеризовать проводившиеся весной 1935-го командирские тактические занятия как методически ущербные, автор доклада А.И. Седякин отметил, что они «проводятся «по старинке» [выделено мной. – А.С.]²⁶⁷.

А в 1936 – первой половине 1937 г. даже и таких – методически ущербных, но все же нацеленных на тренировку командира в вождении войск – занятий проводили слишком мало. Командирские занятия, констатировал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» замнаркома обороны М.Н. Тухачевский, «носят слишком общий характер и не всегда являются практической подготовкой командира к предстоящим учениям с частью»²⁶⁸. Так, в плане командирской подготовки, действовавшем к июлю 1936-го в 1-й тяжелой танковой бригаде БВО, на тактику отводилось… 3 % общего количества занятий, а на службу штабов – 5 %²⁶⁹.

Приказ наркома обороны № 0106 от 3 ноября 1936 г. специально потребовал нацелить командирскую подготовку на тренировку в умении обучать свои войска и командовать ими – а не сводить ее ко всевозможным сборам, семинарам, инструктажам и т. п. (то есть к «накачиванию» информацией. – А.С.). Однако, во всяком случае, в такой крупной группировке войск РККА, как ОКДВА, это не выполнялось. Командира, констатировал 27 марта 1937 г. помощник начальника 2-го отдела штаба ОКДВА майор В. Нестеров, «как школьника, таскают по занятиям, где нудно долбятся азбучные истины»²⁷⁰, а отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. уточнял, что долбежка этих истин – которые командир может уяснить и самостоятельно! – является сущностью командирской подготовки в 5 из 13 стрелковых дивизий армии (в 32-й, 35-й, 59-й, 66-й и 69-й) … В 69-м артиллерийском полку 69-й дивизии и в 18-м корпусном артиллерийском на огневую и тактическую подготовку комсостава вместо 18–20 часов в месяц отводили тогда всего 5–7 (максимум 10–12): всегда находились вопросы, казавшиеся более актуальными, нежели тактика²⁷¹…

Стрелковые части Красной Армии – как доложил 13 июня 1937 г. А.И. Егорову врид инспектора пехоты РККА комдив Ж.К. Блюмберг – вообще «не имели четких планов подготовки командного состава»²⁷².

Как ни удивительно, в сохранившихся от «предрепрессионного» периода документах трех крупнейших военных округов и УБП РККА нет практически никаких конкретных сведений о методике тактической подготовки младшего комсостава. Единственное исключение – свидетельство приказа по 44-й стрелковой дивизии КВО № 016 от 25 января 1936 г. об итогах проверки боевой подготовки отдельного разведывательного дивизиона: «Методика подготовки младшего н[ач] с[оста]ва слаба. Не учат младших командиров так, как это ему придется делать в поле. Все построено на разговорах, а не на приказаниях и распоряжениях»²⁷³.

Как видим, перед нами тот же самый порок, которым отличалась принятая тогда методика тактической подготовки средних командиров – лекции вместо погружения в обстановку боя, невнимание к выработке практических навыков командования… Вполне естественно, что комсостав учил будущих младших командиров так же, как учили его самого – и поэтому можно считать, что описанная выше горе-методика тактической подготовки младшего комсостава была типичной для всей «предрепрессионной» РККА. На это указывают и то, что «теоретический уклон обучения в ущерб привитию курсантам практических навыков и знаний» для полковых школ РККА был характерен еще в 1928 г.²⁷⁴, и то, что еще зимой и весной 1937 г. (как констатировалось в директивном письме начальника Генштаба РККА А.И Егорова от 27 июня 1937 г.), «навыки командира» курсантам полковых школ «прививались слабо»²⁷⁵.

А приказ наркома обороны № 0106 от 3 ноября 1936 г. позволяет нам предположить, что «предрепрессионная» методика тактической подготовки младшего комсостава страдала и другим пороком той, по которой готовили средних командиров, – обучением на упрощенной и статичной обстановке. Приказ подчеркнул, что «подготовленность младших командиров должна быть поднята на высшую ступень» и что, «в частности, отделенные командиры должны быть воспитаны в духе инициативы и самостоятельности при наступлении и особенно в период борьбы внутри оборонительного порядка противника»²⁷⁶. А, как мы видели выше, отсутствие у командира инициативы и самостоятельности – это результат не только нехватки общего развития, но и неприученности к особенностям реального боя – в котором постоянно сталкиваются с противодействием противника и изменениями обстановки. И особенно как раз при перемещении боя в глубину обороны противника: именно тогда последний начинает предпринимать контратаки и другие меры по выправлению своего пошатнувшегося положения…

Явно связаны друг с другом и два факта, отмеченных начальником 3-го отдела УБП РККА комдивом М.А. Рейтером при проверке им между 6 и 20 июня 1937 г. полковых школ 6-й стрелковой дивизии МВО: «Методика обучения находится на низком уровне» и «Инициатива, сообразительность […] в такой степени, как это требует приказ НКО 0106—36 г., еще не привиты»²⁷⁷…

В 1935/36 учебном году привитию правильной методики тактической подготовки младшего комсостава мешало еще и перенесение подготовки младших командиров пехоты и артиллерии из полковых школ в учебные батальоны и дивизионы – которыми стали 1-е батальоны стрелковых и 1-е дивизионы артиллерийских полков. При этом от функций линейных подразделений их не освободили, то есть их комсостав должен был заниматься и подготовкой младших командиров и сколачиванием подразделений (предполагавшим тренировку большинства курсантов в роли рядовых бойцов). Понятно, что командиры предпочитали вторую, более легкую задачу… «Мы готовим курсантов как красноармейцев», – констатировал, например, на партсобрании 14 мая 1936 г. комвзвода 21-го артиллерийского полка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА Гринько²⁷⁸. То же обнаружил в начале октября 1936 г. и инспектировавший 39-ю и 40-ю стрелковые дивизии ОКДВА комбриг К.Д. Голубев из УБП РККА: «курсанты учебных батальонов подготовлены только как красноармейцы»; курсанты учебных артдивизионов «к выполнению обязанностей младших командиров подготовлены слабо»²⁷⁹…

«Подготовка мл[адших] командиров в номерных подразделениях, – подвел 7 октября 1936 г. итоги эксперимента М.Н. Тухачевский, – влечет за собой узкую специализацию курсанта (как рядового бойца) и не обеспечивает всесторонней подготовки мл[адшего] командира»²⁸⁰.

Как и в случае с комсоставом, тактическая квалификация младшего комсостава должна была совершенствоваться на командирских занятиях в войсках. Однако, докладывал еще 13 июня 1937 г. А.И. Егорову врид инспектора пехоты РККА Ж.К. Блюмберг, в пехоте «эта подготовка не обеспечена ни планами, ни соответствующими учебниками»²⁸¹. Поэтому в частях обычно поступали так же, как в 44-й стрелковой дивизии КВО в декабре 1936 г., то есть шли по пути наименьшего сопротивления и вместо тактических занятий, на которых «вырабатывается младший командир, способный решать боевые задачи в любой сложной обстановке», проводили с командирами отделений занятия (а точнее, инструктаж) по методике боевой подготовки бойца²⁸². «Подготовка младшего командира, – констатировалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., – хотя и налажена, но часто носит форму инструктажа»²⁸³.

Отдав планирование занятий с младшим комсоставом на откуп командирам частей и подразделений, УБП РККА сделало также возможной ситуацию, когда даже и проводившиеся занятия по тактике не имели четких учебных задач.

Именно такая ситуация сложилась к январю 1937 г. в ОКДВА (не во всех дивизиях которой имелись программы занятий с младшими командирами), и неудивительно, что, по заключению начальника штаба армии комкора С.Н. Богомягкова, качество тактических занятий с младшим комсоставом было тогда «невысоко»²⁸⁴. Ведь отсутствие четких задач (например, «дать практику в командовании отделением в динамике боя на местности») позволяло проводившему занятие со спокойной душой сбиваться на те же ущербные методы обучения тактике, которыми учили когда-то его самого, – разрешать рассказывать о своих действиях вместо того, чтобы командовать и докладывать, а то и вообще заменять практическое занятие лекцией. Именно так поступали еще в январе 1935 г. в 40-й стрелковой дивизии – не давали младшим командирам стрелково-тактических задач «с требованиями немедленного действия и внедрения уставных команд». Младший комсостав батальонной, полковой и противотанковой артиллерии Приморской группы «к самостоятельным действиям» в бою не готовили и два года спустя²⁸⁵. А командир 3-й стрелковой роты 6-го Хабаровского отдельного стрелкового полка старший лейтенант Л.В. Симонов пещерную методику командирской подготовки применял еще и 13 мая 1937 г. Вместо краткой постановки младшим командирам задачи на рекогносцировку местности он 21 минуту (!) объяснял им, что от них требуется, а саму задачу упростил, дав ее вне тактической обстановки.

В общем, отмечал 10 ноября 1936 г. начальник политуправления передового (!) КВО армейский комиссар 2-го ранга М.П. Амелин, «работа наша с уже выпущенным из школ младшим комсоставом» «поставлена у нас малоудовлетворительно»²⁸⁶; то же можно сказать и обо всей «предрепрессионной» РККА.

Нехватка инструкторскометодических навыков у комсостава и младшего комсостава

До сих пор речь шла о причинах слабой подготовленности командиров и штабов «предрепрессионной» РККА. Низкий же уровень выучки ее войск в значительной степени объяснялся тем, что командиры и младшие командиры РККА не владели как следует методикой обучения одиночного бойца и подразделений.

В сохранившихся от «предрепрессионных» лет документах трех самых крупных военных округов нам встретилось лишь два указания на хорошую методическую грамотность командиров. Командующий Приморской группой ОКДВА И.Ф. Федько в начале мая 1935 г. отметил наличие таковой у среднего комсостава отдельного танкового батальона 21-й стрелковой дивизии, а майор Н.А. Клич из УБП РККА, в июле 1936 г., – у командиров батарей и дивизионов 33-го артиллерийского полка 33-й стрелковой дивизии БВО.

Свидетельств противоположного характера – на порядок больше. Так, в КВО весной 1935 г. «методика тактической подготовки на низком уровне» была даже в ударных частях и подразделениях «ударной» 44-й стрелковой дивизии (в ее отдельном танковом батальоне и в танкетном батальоне ее 132-го стрелкового полка) и в таком ударном соединении, как 45-й механизированный корпус. А «в методике огневого дела», признали даже составители «отлакированного» годового отчета КВО от 11 октября 1935 г., «достаточных навыков» «еще нет» у командиров-танкистов всего округа²⁸⁷. Комсостав отдельного саперного батальона все той же 44-й дивизии методически был недостаточно подготовлен еще и в июне 1936-го, а комсостав стрелковых полков (как пехотинцы, так и связисты) и отдельного батальона связи приграничной 96-й стрелковой дивизии – еще и в начале июня 1937-го…

В БВО, отметил в своем приказе № 04 от 12 января 1936 г. комвойсками этого округа И.П. Уборевич, «в 1935 году […] значительная часть ротных и эскадронных командиров была не на высоте методических и организационных навыков в деле подготовки бойца к ближнему бою, хитрой тактике мелких подразделений, в деле боевого воспитания бойца»²⁸. В 4-й механизированной бригаде – как выявил весной 1935-го 2-й отдел Штаба РККА – методические навыки в области тактической подготовки у комсостава всех уровней вообще отсутствовали…

Что до огневого дела, то известно, что в августе 1935 г. «методика стрелковой подготовки в подразделениях» 109-го стрелкового полка 37-й стрелковой дивизии (единственного в БВО, от которого сохранились документы за тот год) «стояла на очень низком уровне», и виноват в этом был не только младший, но и средний и старший комсостав. Ведь еще 13 июля 1937 г. в приказе по полку подчеркивалось, что в 1-м батальоне командиры рот и комбат «по-прежнему» (выделено мной. – А.С.) «не учат людей» стрелковому делу²⁸⁹. По аналогии с 37-й можно заключить, что, объясняя в сентябре 1935 г. плохую стрельбу пулеметчиков 43-й стрелковой дивизии БВО «отсутствием опытного и подготовленного среднего начальствующего состава»²⁹⁰, помощник начальника 3-го отделения 2-го отдела Штаба РККА И.П. Хориков тоже имел в виду отсутствие у средних командиров инструкторско-методических навыков.

В танковых частях БВО – как и у танкистов КВО – в области методики огневой подготовки долгое время вообще наблюдался полный провал. Даже безудержно приукрашивавшие действительность составители годового отчета политуправления БВО от 21 октября 1935 г. вынуждены были признать, что «настоящей стрелковой методики» в этих частях «еще нет» (выступая 8 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны, начальник Генштаба РККА А.И. Егоров признал, что «достаточных навыков в методике огневого дела» у командиров-танкистов нет повсеместно…)²⁹¹. Побывав в начале апреля 1936 г. в 18-й механизированной бригаде, ставший майором И.П. Хориков и его непосредственный начальник комбриг П.Д. Мамонов обнаружили, что у молодых командиров «в особенности слабы методические навыки, а у некоторых замечается полная методическая беспомощность»²⁹²…

Командующий ОКДВА В.К. Блюхер еще и в мае 1937 г. констатировал (в письме командующему Приморской группой, командирам корпусов и начальникам родов войск и служб), что в его армии «особенно отстает» «методическая подготовка командного и начальствующего состава всех степеней»²⁹³. Сохранились и аналогичные свидетельства по ряду конкретных частей и соединений – 2-й особой стрелковой дивизии (методику обучения тактике и огневому делу часть средних командиров знает неудовлетворительно; апрель 1936 г.), 21-й (командиров рот приходилось «учить по организации и методам занятий»), 40-й («младший и средний начсостав слаб методически») и 92-й (в методике «слабы» даже командиры батальонов и дивизионов) стрелковым дивизиям и 103-му стрелковому полку 35-й стрелковой дивизии (по своей «методической подготовленности командный состав в своей значительной массе подготовлен неудовлетворительно»; последние четыре свидетельства относятся к зиме – весне 1937 г.)²⁹⁴…

Показательна и картина, вскрытая в обеих проверенных в первой половине июня 1937 г. дивизиях МВО. В 6-й стрелковой (как заключил наблюдавший за ее учениями врид командира 49-й стрелковой дивизии полковник П.И. Воробьев) методика учения «отсутствовала». В 55-й стрелковой Курской дивизии имени К.Е. Ворошилова, констатировал помощник начальника 3-го отдела УБП РККА полковник Свечин, кадровые «командиры подразделений как организаторы боевой подготовки и методисты с этой работой справляются не совсем удовлетворительно и нуждаются в повседневной помощи и руководстве»²⁹⁵…

«Организация и методика занятий усвоены командным составом нетвердо, – подытоживалось в директивном письме А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. о результатах проверки частей ряда округов в зимний период обучения 1936/37 учебного года. – […] Навыки практической работы среднего и младшего командира по обучению бойцов и подразделений не вполне освоены […]»²⁹⁶.

Не имея должных инструкторско-методических навыков, комсостав не мог, естественно, и привить их младшему комсоставу – тем, кто играл главную роль в обучении одиночного бойца, отделения, танкового экипажа и орудийного расчета, а также помогал комсоставу готовить новых младших командиров. Инструкторско-методическая немощь комсостава «предрепрессионной» РККА была такой, что хороших инструкторов и методистов не хватало даже для учебных подразделений!

Исключением здесь не был даже такой передовой и стратегически важный военный округ, как Киевский. Вопрос об укомплектовании полковых школ средним и младшим комсоставом, способным «обучить и воспитать» будущего младшего командира, констатировал 10 ноября 1936 г. начальник политуправления КВО армейский комиссар 2-го ранга М.П. Амелин, «поставлен малоудовлетворительно и требует решительных мер»²⁹⁷.

И действительно, младшими командирами, «которые не умеют хорошо провести урок», в КВО еще к маю 1936-го была укомплектована даже школа 70-го стрелкового полка – входившего в «ударную» 24-ю стрелковую дивизию²⁹⁸. В 24-м артиллерийском полку той же дивизии (а также в находившихся тогда вместе с ним на Юзвинском лагерном сборе 96-м артполку 96-й стрелковой дивизии и 17-м корпусном артиллерийском) «инструкторско-методические занятия с курсантами полковых школ не на должной высоте» проводились еще и перед самым началом чистки РККА – 31 мая и 1 июня 1937 г.²⁹⁹ Такие же горе-методисты служили, похоже, и в учебном дивизионе 65-го корпусного тяжелого артиллерийского полка 15-го стрелкового корпуса – одной из двух частей «предрепрессионного» КВО, от которых сохранились акты выпускных испытаний курсантов учебных подразделений. Ведь у проэкзаменованных там 22–23 декабря 1936 г. кандидатов в младшие командиры оказались «не развиты инструкторские навыки в передаче знаний»³⁰⁰.

Не лучше обстояли дела и в уже начинавшей воевать ОКДВА. Курсанты полковых школ, отмечалось в докладе врид начальника штаба этой армии комбрига Э.Я. Магона о состоянии боевой подготовки в мае – июне 1937-го (от 15 июля 1937 г.), «по всем видам подготовки» не получают методических навыков «вследствие отсутствия их у младших командиров»³⁰¹.

Последнее вполне понятно, ибо этими навыками не обладал даже и комсостав школ. Согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., проведенный 20–28 апреля сбор начальников полковых школ показал, что, «благодаря утере интереса к боевой подготовке за предыдущие годы строительного периода армии», они «потеряли самое ценное качество для командира-воспитателя – методические навыки». Для того, чтобы «вернуть сознание начальников школ к пониманию основных принципов в методике проведения занятий – личная самоподготовка и показ», – «потребовались специальные меры»³⁰². Но можно ли допустить, чтобы отвлечение внимания комсостава на строительство могло привести к забвению им даже самих принципов методики обучения бойца? Скорее всего, начальники школ этих принципов не знали (или не понимали) изначально… Таким же был и подчиненный им комсостав: хотя, указывал 26 мая 1937 г. на 3-й партконференции ОКДВА заместитель командующего армией комкор М.В. Сангурский, полковые школы укомплектованы лучшими командирами, эти лучшие «еще явно не овладели методическими навыками»³⁰³.

«Готовим мы младших командиров очень плохо […] показать и методически правильно провести занятия еще не умеем», – признал на полковом партсобрании 9 мая 1937 г. и один из адресатов критики – командир школы 62-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии Шаров³⁰⁴…

Примерно такая же картина была тогда и в том единственном соединении МВО, по которому удалось обнаружить соответствующую информацию – 6-й стрелковой дивизии. Начальники полковых школ там были подготовлены «вполне удовлетворительно» (непонятно, правда, распространялась ли эта оценка и на инструкторско-методические знания и навыки), но у подчиненных им младших командиров «методические навыки» были развиты «слабо» – и, заключал проверявший между 6 и 20 июня 1937 г. боевую подготовку дивизии начальник 3-го отдела УБП РККА комдив М.А. Рейтер, «методика обучения» в полковых школах «находится на низком уровне»³⁰⁵…

То же было и в других округах. Подводя в директивном письме от 27 июня 1937 г. итоги зимнего периода обучения 1936/37 учебного года, начальник Генерального штаба РККА А.И. Егоров констатировал, что «навыки учителя» курсанту полковых школ «прививаются слабо»³⁰⁶. Больше того, инструкторско-методический аспект подготовки младшего командира был самым провальным. «Подготовку курсантов полковых школ необходимо резко улучшить, особенно [выделено мной. – А.С.] в части привития им командирских и методических навыков», – писал 28 августа 1937 г. начальнику УБП РККА врид инспектора пехоты РККА комдив Ж.К. Блюмберг³⁰⁷.

(Кстати, УБП тоже способствовало складыванию такой ситуации: как отмечал 13 июня 1937 г. тот же Блюмберг, «требования учебного плана для подготовки курсантов полковых школ не обеспечивают привития курсантам необходимых им методических навыков и приемов: по плану привитие инструкторских навыков курсантам отнесено на четвертый период обучения»³⁰⁸.)

Инструкторско-методическая немощь комсостава «дорепрессионной» РККА не позволяла и доподготовить младшего командира как инструктора уже после выпуска его из учебного подразделения – на ежедневных инструктажах, где средний или старший командир проверял, подготовлен ли младший к проведению назначенного на следующий день занятия с бойцами.

Отметив в январе 1937 г. в своих «Кратких выводах о развернутости и состоянии боевой подготовки в частях ОКДВА», что качество этих инструктажей разное, начальник штаба ОКДВА комкор С.Н. Богомягков тут же подчеркнул: то, что «качество проводимых с красноармейцами занятий крайне не высоко» и «доходит до безответственного кустарничества» – это «результат плохого инструктажа» (а также «небрежной организации занятий»). В докладе, составленном им в апреле, Богомягков повторил: «к учебной несамостоятельности (доходящей до полной беспомощности) младшего командира» привели именно низкое качество занятий с младшим комсоставом и неполноценность помощи, оказываемой ему в проведении занятий с бойцами³⁰⁹.

«Все штабные командиры армии, поверявшие боевую подготовку, – подтверждал 27 марта 1937 г. помощник начальника 2-го отдела штаба ОКДВА майор В. Нестеров, – пишут одно и то же»:

– в отдельном батальоне связи 66-й стрелковой дивизии качество инструктажей «невысокое»,

– во 2-м мотопонтонном полку «инструктаж младшего командира к предстоящим занятиям не дает должного эффекта»,

– в 115-м стрелковом полку 39-й стрелковой дивизии младший комсостав инструктируют командиры и полурот и рот, но он все равно «не усвоил методику занятий»

– и т. п. Та же картина была в ОКДВА и непосредственно перед началом ее чистки, в мае – июне 1937-го. «В большинстве» проверенных тогда частей инструктаж младших командиров проводили неудовлетворительно³¹⁰…

Мы начали с ОКДВА, так как по ней сохранились материалы аналитического характера. Но, судя по тем соединениям, от которых остались более или менее значительные комплексы документов за 1936 и/или первую половину 1937 г. (17-му стрелковому корпусу и 44-й и 45-й стрелковым дивизиям), та же картина была тогда и в КВО.

Так, в 132-м стрелковом полку 44-й дивизии в феврале и в 45-й дивизии в августе 1936 г. инструктаж младших командиров не содержал конкретных указаний. (Плохо подготовленный методически комсостав их дать и не мог; кстати, о «сплошной болтовне» вместо инструктажа говорил – в конце апреля 1937 г., на дивизионной партконференции – и командир 276-го стрелкового полка 92-й стрелковой дивизии ОКДВА майор М.И. Витушкин³¹¹).

Столь же поверхностным инструктаж был и в проверенном в конце июня 1936 г. 44-м саперном батальоне 44-й дивизии. В 17-м корпусе младших командиров плохо инструктировали еще и в начале января 1937 г. (когда штаб корпуса проверил ход боевой подготовки в 24-м артполку 24-й стрелковой дивизии и 286-м и 288-м стрелковых и 96-м артиллерийском полках 96-й стрелковой дивизии), а в 131-м стрелковом полку 44-й дивизии – еще и в мае. В 286-м полку «некоторые командиры подразделений» за один час ухитрялись «проинструктировать по 3—4-м предметам»³¹² (то есть опять-таки сводили инструктаж к поверхностной болтовне. – А.С.).

Указание на то, что «качество проводимых занятий с красноармейцами низко, благодаря плохому инструктажу» младшего комсостава, мы находим и среди немногих сохранившихся документов еще одной части «предрепрессионного» КВО – в протоколе партсобрания 15-го отдельного корпусного зенитно-артиллерийского дивизиона от 9 января 1937 г.³¹³…

Не является исключением и единственное соединение БВО, от которого сохранилась документация за первую половину 1937 г. – 23-й стрелковый корпус. Проверка хода боевой подготовки, осуществленная 3–5 января 1937 г. комкором-23 в 109-м стрелковом и 37-м артиллерийском полках 37-й стрелковой дивизии, показала, что «методика обучения бойца по стрелковой подготовке» с младшими командирами «не отработана»³¹⁴. А в одной из трех дивизий МВО, сведениями о боевой подготовке которых в первой половине 37-го мы располагаем – 6-й стрелковой – инструктаж младшего комсостава еще и 10–13 июня 1937 г. сводился к… оглашению расписания занятий на следующий день…

Подобная ситуация возникла, безусловно, не в 36-м. В единственной части БВО, освещаемой с этой стороны документами предыдущего года (в 22-м стрелковом полку 8-й стрелковой дивизии), «плохой инструктаж в занятиях с младшим начсоставом» 2-й отдел Штаба РККА зафиксировал и весной 1935-го; в единственной дивизии ОКДВА, от которой сохранились приказы за тот же год (40-й стрелковой) «слабый инструктаж младшего начсостава» отмечался и в конце июня 1935-го³¹⁵…

В итоге указания на инструкторско-методическую немощь младших командиров «предрепрессионной» РККА в источниках являются общим местом.

Для младшего комсостава, отмечал, например, в докладе «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» (от 1 декабря 1935 г.) начальник 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякин, характерна «нетвердость» «инструкторских навыков»³¹⁶. «Мл[адший] командир, особенно срочной службы, является плохим инструктором в деле специальной и тактической подготовки», – констатировал год спустя, в докладе «О боевой подготовке РККА» (от 7 октября 1936 г.) замнаркома обороны М.Н. Тухачевский³¹⁷. Директивное письмо начальника Генштаба РККА от 27 июня 1937 г., свидетельствовавшее, что «навыки практической работы по обучению бойцов и подразделений» младшим комсоставом РККА были «не вполне освоены» еще и перед самым началом чистки армии, нами уже цитировалось…

О том же говорят и документы, освещающие состояние наиболее крупных военных округов. «[…] Еще мало младших командиров – полноценных учителей по стрелковому делу и еще меньше их как учителей своих подразделений по тактике», – признавалось в годовом отчете КВО от 11 октября 1935 г. Как установил 2-й отдел Штаба РККА, весной 35-го «в методике подготовки» младший комсостав был «слаб» даже в танковых частях и подразделениях «ударной» 44-й стрелковой дивизии КВО (в ее отдельном танковом батальоне и в танкетном батальоне ее 132-го стрелкового полка)³¹⁸…

Следующий годовой отчет КВО – от 4 октября 1936 г. – содержал несколько менее тревожную формулировку: «[…] Мы в ряде мест не имеем еще полноценного младшего командира, на которого можно полностью положиться в вопросах обучения и воспитания бойцов»³¹⁹. Однако мы видели, что по уровню лакировки действительности отчет 1936 года превосходит предыдущий; о том, насколько длинен был «ряд мест», можно судить по тому, что среди них опять оказалась даже элитная 44-я дивизия. «У нас нет средних командиров, некому учить бойцов», – заявил 6 августа 1936 г. на полковом комсомольском собрании представитель 4-й стрелковой роты ее 130-го стрелкового полка³²⁰. Выходит, младшие командиры обучить бойца были не в состоянии… «Слабо подготовлен для проведения занятий» с бойцами оказался и младший комсостав 44-го саперного батальона 44-й дивизии – проверенный в конце июня 36-го комиссией начальника штаба 8-го стрелкового корпуса комбрига И.Д. Кособуцкого³²¹.

А в марте 1937 г. недостаточная методическая подготовка младшего комсостава была выявлена (инструкторской группой начальника 1-го отделения 1-го отдела АБТУ РККА полковника Л.А. Книжникова) и в таком ударном соединении КВО, как 4-я тяжелая танковая бригада.

Общие сборы территориальных стрелковых частей БВО в 1935 г. показали, что у младших командиров слаба методическая подготовка»; о «слабой подготовке» их «к ведению стрелковой учебы» доложил 19 сентября 1935 г. и проинспектировавший 43-ю стрелковую дивизию БВО работник 2-го отдела Штаба РККА И.П. Хориков³²²…

В июле 1936-го комкор Л.Я. Угрюмов и майор Н.А. Клич из УБП РККА оценили методические навыки младшего комсостава в проверенных ими 2-й и 33-й стрелковых дивизиях БВО как удовлетворительные. Однако признать эту оценку типичной для всего округа нам не позволяют отданный еще 23 ноября 1936 г. приказ командира 156-го стрелкового полка 52-й стрелковой дивизии майора К.А. Журавлева (согласно которому, у младших командиров еще только предстояло «выработать методические навыки и умение проводить высококачественное занятие с бойцами отделения и взвода»³²³) и приводимые нами ниже многочисленные факты инструкторско-методической неграмотности младшего комсостава частей 37-й и 52-й стрелковых дивизий и 1-й тяжелой танковой бригады в начале 1937 г.

Отчеты ОКДВА, ее Приморской группы и главных сил ее Приамурской группы (18-го стрелкового корпуса) за 1935 год об уровне инструкторско-методической подготовки младшего комсостава ничего не сообщают, но единственный сохранившийся из годовых отчетов ее дивизий (отчет 34-й стрелковой дивизии от 6 октября 1935 г.) признал, что «недостаточно твердо подготовлены младшие командиры методически»³²⁴.

То же выявила и проведенная 28 марта – 5 апреля 1936 г. 2-м отделом штаба ОКДВА проверка Особого стрелкового корпуса. Младшему комсоставу 1-й особой стрелковой дивизии, отметил начальник отдела полковник А.В. Сухомлин, надо дать больше инструкторских навыков; во 2-й особой, прямо указали помощники Сухомлина В.В. Баланцев и Г.П. Панков, «в большинстве младшие к[оманди] ры не владеют методикой обучения бойцов»³²⁵.

Вне всякого сомнения, так же обстояли тогда дела и во всей ОКДВА. Ведь еще и в последние «предрепрессионные» месяцы, зимой – весной 1937 г., уровень инструкторско-методической подготовки младшего комсостава там был одинаковым – крайне низким. «Методическая подготовленность младшего командира невысока», – констатировал в январе 37-го начштаба ОКДВА С.Н. Богомягков. Младший командир, повторил он в марте, «слаб методически». А в апреле, как мы видели, заявил уже об «учебной несамостоятельности (доходящей до полной беспомощности) младшего командира» – «непосредственно отражающейся на степени подготовки бойца и мелких подразделений»³²⁶… Эти оценки подтверждают и свидетельства, относящиеся к конкретным частям и соединениям:

– «методическая подготовка младшего командира низкая» (материалы проверки штабом армии 2-го мотопонтонного полка, зима или март 1937 г.);

– у младшего комсостава «слабы знания» по методике проведения занятий, «особенно по огневой и тактической подготовке» (материалы проверки штабом армии 115-го стрелкового полка 39-й стрелковой дивизии, зима или март 1937 г.);

– младший комсостав сверхсрочной (! – А.С.) службы «как инструкторы совершенно не подготовлен» (приказ командира 2-й механизированной бригады полковника В.Г. Буркова об итогах проверки им ее 1-го танкового батальона 10 апреля 1937 г.);

– «методическая подготовка» младшего комсостава «слаба» (выступление командира 59-й стрелковой дивизии комбрига М.Д. Соломатина на дивизионной партконференции 21 апреля 1937 г.);

– методика обучения бойцов младшим комсоставом плоха (выступление командира штаба 92-й стрелковой дивизии В.В. Ионова на дивпартконференции 27 апреля 1937 г.);

– у младшего комсостава почти всех отдельных батальонов связи стрелковых дивизий зимой 1937 года были «особенно слабы методические навыки» (отчет войск связи Приморской группы ОКДВА за зимний период обучения 1936/37 учебного года от 24 апреля 1937 г.);

– в методическом отношении младший командир в течение всего года был подготовлен слабо (отчет 18-го стрелкового корпуса за 1936/37 учебный год) ³²⁷.

И только лишь в 7-м отдельном батальоне связи младший комсостав (согласно упомянутому выше отчету войск связи Примгруппы от 24 апреля 1937 г.) методически был подготовлен удовлетворительно (младшие комвзводы даже хорошо) …

То же и в МВО. На маневрах, отмечал в сентябре 1935 г. помполит 3-го стрелкового корпуса этого округа Т.К. Говорухин, приказано отрабатывать и индивидуальную подготовку бойца, «но это в жизнь не проводится […] главным образом потому, что младший командир, который это должен вести, еще к этому недостаточно подготовлен»³²⁸…

В чем же конкретно проявлялась инструкторско-методическая немощь комсостава и младшего комсостава «предрепрессионной» РККА? Какие конкретные ошибки допускали они при обучении бойцов, младших командиров и подразделений?

Прежде всего комсостав не умел толком это обучение спланировать. Зачастую он даже не представлял толком, чего он, собственно, хочет добиться, какова конкретная цель того или иного занятия или даже боевой подготовки вообще!

«Твердо продуманных планов учебы в частях нет», все бездумно копируют данный лишь для ориентировки примерный план – такая практика еще к началу 1937 г. господствовала даже в передовом БВО³²⁹. Так, в его 1-й тяжелой танковой бригаде в июле 1936 г. тактическую подготовку планировали в соответствии с программой, принятой ранее для всех танковых войск – хотя она не учитывала особенности боевого применения отсутствовавших тогда средних танков Т-28, которыми была оснащена бригада. А обучение командиров башен Т-28 вообще граничило с идиотизмом: вместо рассказа о свойствах снарядов и действенности огня их пичкали информацией о… телефонных двуколках, артиллерийских батареях и обязанностях орудийного расчета в артиллерии! В 8-й механизированной бригаде КВО в марте 1937 г. членов экипажа Т-26 точно так же бездумно заставляли «прорабатывать» то, что было нужно не им, а старшему и высшему комсоставу – действия мехбригады в составе группы танков дальнего действия, организацию обороны пехотного полка иностранной армии и т. п.

О целях боевой подготовки начисто не думали и те, кто планировал ее для подразделений связи 44-го артполка 44-й стрелковой дивизии КВО. Согласно этим действовавшим еще в январе 1936 г. планам, связисты должны были чистить лошадей (которым им по штату не полагалось!), изучать конное и даже… ветеринарное дело – а вот подготовкой по специальности на протяжении 1-й и 2-й ступеней обучения заниматься на 32 часа меньше, чем требовала программа. В составленном 9 января 1936 г. расписании занятий радиовзвода батареи управления на подготовку по радиоделу вообще не отводилось ни одного часа! Непродуманность планов боевой подготовки еще в начале 1937 г. была распространенным явлением и в ОКДВА.

То же и с целями конкретных занятий. Документы, освещающие ход боевой подготовки в конкретных частях и соединениях крупнейших военных округов в 1935 – первой половине 1937 г., постоянно отмечают отсутствие в ротных и батальонных расписаниях занятий конкретных целевых установок, точных и определенных учебных задач. Так было и в батальонах 4-й механизированной бригады БВО в марте 1935-го, и в частях и подразделениях «ударной» 44-й стрелковой дивизии КВО (в 130-м стрелковом и 44-м артиллерийском полках и в полковой артиллерии 132-го стрелкового) на протяжении всего 1936 года, и в 3-й механизированной бригаде БВО и 3-м стрелковом полку «образцово-показательной» 1-й стрелковой дивизии МВО весной 1937 г., и в 55-й стрелковой дивизии МВО и 2-м стрелково-пулеметном батальоне 135-й стрелково-пулеметной бригады 45-го механизированного корпуса КВО в мае и начале июня 1937 г., и в 288-м стрелковом полку 96-й стрелковой дивизии КВО в середине июня того же года… На прошедшем в первой половине июня 1937-го учебном сборе 6-й стрелковой дивизии МВО обнаружилось, что кадровый комсостав не умеет составить задание на боевую стрельбу, а в 23-м стрелковом корпусе (единственном в БВО, от которого сохранились приказы за конец 1936 и первую половину 1937 г.) отсутствие конкретных целевых установок штакор фиксировал тогда постоянно и повсюду – и в 109-м и 110-м стрелковых и 37-м артиллерийском полках 37-й стрелковой дивизии, и во всех полках и отдельных разведывательном и саперном батальонах 52-й стрелковой дивизии…

Общим явлением было это тогда и в ОКДВА. Ротные расписания занятий не содержат целевых установок, констатировал в январе 1937 г. начштаба Особой Дальневосточной С.Н. Богомягков; то же самое отмечал он, разбирая «основные причины отставания в тактической подготовке одиночного бойца-специалиста, мелких подразделений», и в марте: «Учебные задачи для мл[адшего] командира и красноармейца обобщены и неконкретны»³³⁰…

Отсутствие в расписаниях занятий четких (а то и вообще каких бы то ни было) формулировок учебных целей и задач означало, что занятия (как отмечалось в приказе по 154-му стрелковому полку № 08 от 2 января 1937 г.) проводятся «по принципу «занимаемся», а не «изучаем», не «отрабатываем», не «усваиваем»³³¹. В условиях, когда младший комсостав методически был подготовлен еще хуже, чем комсостав, плохо инструктировался перед занятием с бойцами и руководствовался фактически только расписанием занятий, отсутствие в этом расписании четких целевых установок приводило к откровенно анекдотичным ситуациям, к превращению боевой учебы в чудовищную пародию на саму себя.

Так, в проверенных 26 мая 1937 г. подразделениях пулеметного батальона того же 154-го стрелкового полка 52-й стрелковой дивизии БВО никто из проводивших занятия младших командиров «не дал ясных ответов, чем они занимаются»³³². Не исключено, что занимались они тем же, чем их коллеги из 92-й стрелковой дивизии ОКДВА. «Младший командир, – констатировал в конце апреля 1937 г. на дивпартконференции командир этого соединения комбриг Л.М. Гавро, – на занятиях изо дня в день говорит об одном и том же и каждый раз старается охватить все дисциплины и все то, что знает сам и чему его учили в школах и в части, и сразу всему научить старается бойца, а поэтому занятие проходит неинтересно и на низком уровне»³³³. Последний вывод представляется слишком мягким: описанная ситуация находится просто за гранью здравого смысла.

Бессмыслица часто получалась и в тех случаях, когда командиры рот и батальонов не копировали примерный план, а пытались планировать боевую подготовку самостоятельно. Упоминаний о низком качестве, а то и полной безграмотности расписаний занятий в материалах проверок частей и соединений «предрепрессионных» КВО, БВО и ОКДВА лишь немногим меньше, чем указаний на отсутствие в расписаниях четких формулировок целей и задач занятий. Безграмотность ротных расписаний отмечалась даже в упомянутых нами выше ударных соединениях передовых БВО и КВО – в батальонах 4-й мехбригады в марте 1935 г., в объявленном осенью 1936 г. лучшим в КВО 1-м батальоне 132-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии (в мае 1936-го это признал сам комбат-1 капитан К.П. Трощий), во 2-м стрелково-пулеметном батальоне 135-й стрелково-пулеметной бригады в мае – июне 1937-го…

На типичность этого явленияи для ОКДВА в январе 1937 г. указал сам начальник штаба этой последней С.Н. Богомягков. Изданный чуть ранее, 15 декабря 1936 г., приказ В.К. Блюхера № 0658 тоже констатировал, что, за исключением первых батальонов полков 21-й, 39-й и 66-й стрелковых дивизий и одного пулеметного батальона в 92-й стрелковой, ротные и батарейные расписания занятий во всей ОКДВА по своему объему и содержанию нереальны, что встречается среди них и откровенная бессмыслица.

Примером такой бессмыслицы может служить расписание занятий на неделю, составленное в середине июня 1937 г. командиром 5-й стрелковой роты 288-го стрелкового полка 96-й стрелковой дивизии КВО. За шесть дней комроты, игнорируя и глубину и последовательность изучения тем, собирался отработать действия одиночного бойца и в наступлении, и в обороне, и в разведке, и в охранении, и в ближнем бою! В 33-й стрелковой дивизии БВО в июле 1936 г. чрезмерное нагромождение учебных целей допускали даже в плане одного занятия, а в 3-й механизированной бригаде того же округа в начале 1937 г. еще и совершенно произвольно, без всякой логики и последовательности, чередовали темы в планах огневой подготовки). «Планирование боевой подготовки крайне низкое», – признал в мае 1937 г., на 1-й партконференции Приморской группы ОКДВА, даже полковник И.В. Заикин – командир 62-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии (в которой, как мы видели, положение было лучше, чем в большинстве других³³⁴.

В сообщении приказа В.К. Блюхера № 0658 о том, что командиры батальонов утверждают даже явно бессмысленные планы, представленные им ротными, можно усмотреть свидетельство как безразличного отношения комбатов к службе (именно такой вывод делает приказ), так и их собственной безграмотности в вопросах планирования боевой учебы. Командир 92-й стрелковой дивизии ОКДВА комбриг Л.М. Гавро, выступая в конце апреля 1937 г., на дивпартконференции, на эту безграмотность указал прямо; тогда же о плохом планировании боевой учебы в батальонах говорили и в 4-й мехбригаде БВО, а летом 1936 г. планирование «хромало здорово» и в учебном дивизионе 21-го артполка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА³³⁵.

Что эта безграмотность в «предрепрессионной» РККА встречалась отнюдь не только на ротном уровне, видно и из нагромождения учебных целей на зимних отрядных учениях 1937 года в ОКДВА, и из вскрытой в начале 1936 г. проверяющими нереальности плана боевой подготовки 111-го артиллерийского полка РГК (ЛВО), и из заявления командира 33-й стрелковой дивизии БВО комбрига Ф.А. Толкачева на партсобрании в его 99-м стрелковом полку 28 ноября 1935 г.: «План занятий в полку – белиберда»³³⁶…

Безграмотность планирования чаще всего выражалась в неумении обеспечить систематичность в изучении дисциплин.

Особенно это касалось огневой подготовки. Даже комвойсками передового КВО командарм 1-го ранга И.Э. Якир вынужден был разразиться в своем приказе № 050 от 27 марта 1936 г. резкой тирадой: «Я требую от всех командиров частей такого планирования огневой подготовки, которое обеспечивало бы равномерный темп, высокое качество и рост огневой подготовки, чтобы нигде не было нужды прибегать к «штурмовщине» в середине или в конце летнего периода перед инспекторскими смотрами»³³⁷. Однако в 51-й стрелковой дивизии еще и месяц спустя продолжали заниматься огневой подготовкой бессистемно, периодами. В итоге многие хорошие стрелки успели дисквалифицироваться и первую задачу курса стрельб той весной 51-я из всех видов оружия выполнила на «неуд»… В отдельном танковом батальоне 24-й стрелковой дивизии из-за порочного планирования в течение всей зимы 1937-го вообще не стреляли…

Отсутствие системы в огневой подготовке фиксируют и документы того единственного из «предрепрессионных» корпусов БВО (23-го стрелкового), от которого они сохранились, и документы обеих стрелковых дивизий ОКДВА, с которыми (ввиду участия их в пограничных конфликтах) мы ознакомились подробнее, чем с другими – 40-й (где «отсутствие систематической стрелковой тренировки» отмечали в июне 1935 г.) и 21-й (где «системы и методичности» не было еще и зимой 1937-го)³³⁸…

То же и у танкистов ОКДВА. «Стреляем с большими перерывами, отстреляли задачу и два м[еся]ца не стреляем», – отмечал 19 апреля 1937 г. на бригадной партконференции командир 2-й механизированной бригады полковник В.Г. Бурков. «Начинается март месяц, и у нас огневая горячка, а результаты от этой горячки плохие», – вторил ему неделю спустя на аналогичном мероприятии, командир роты 1-го танкового батальона 23-й механизированной бригады старший лейтенант Мажников³³⁹.

Согласно планам, составлявшимся зимой 1937 г. командирами рот 21-й стрелковой дивизии ОКДВА, непоследовательно, «рывками, большими кусками, с большими перерывами» должно было проходить изучение не только огневого дела, но и других дисциплин³⁴⁰ (понятно, что твердого усвоения при такой учебе ожидать не приходилось). Можно полагать, что так же было и во многих других соединениях: просто повседневная жизнь 21-й (благодаря сохранности большего количества разнообразных источников) известна нам лучше всего. Бессистемной была и техническая подготовка танкистов, проводившаяся весной 1935 г. в частях 45-го механизированного корпуса УВО.

Еще одним типичным пороком планирования боевой подготовки было неумение грамотно спланировать ход конкретного занятия.

Надо «особенно следить, – предупреждал, например, в своем изданном в первые дни января 1937 г. приказе комвойсками БВО И.П. Уборевич, – чтобы 8-ми часовой учебный день не превращался бы в 2½ – 3 часа учебы, остальное уходу, хождению, ожиданию и прочую [так в документе. – А.С.] нашу неорганизованность»³⁴¹. В самом деле, летом 1936 г. «бесконечные хождения» в учебное время были характерны даже для такого ударного соединения БВО, как 1-я тяжелая танковая бригада (в учебе там вообще было «много бесплановости»), а в 4-й механизированной планирование хода занятия хромало и после выхода процитированного выше приказа. «Теряешь много времени и гоняешь напрасно материальную часть», – подытоживал 21 апреля 1937 г. на партсобрании один из лейтенантов разведроты этой бригады³³⁴…

То же и в КВО. В 1-м батальоне 130-го и 2-м батальоне 132-го стрелковых полков 44-й стрелковой дивизии в конце июня 1936 г. бойцы после прихода на стрельбище по 40–60 минут ждали начала занятия, а само занятие строилось так, что, по словам проверявших из штаба 8-го стрелкового корпуса, «бойцы буквально пролеживают в течение 3-х часов на животах, не спеша щелкая затворами»³⁴³. В проверенной 20–23 июня 1937 г. штабом 17-го стрелкового корпуса 96-й стрелковой дивизии на это «щелкание затворами или бесцельное стояние в ожидании очереди поверки прицеливания младшим командиром» и т. п. уходило 15–20 % времени, отведенного на огневую подготовку, а в 45-й стрелковой летом 1936 г. – до 35–40 %³⁴⁴.

Бывало, что те или иные темы в план боевой подготовки вообще не включали. Так, проверяя в октябре 1936 г. артвооружение 59-й стрелковой дивизии, артиллерийский отдел Приморской группы ОКДВА обнаружил, что в пулеметных подразделениях учебных батальонов не предусмотрены занятия по осмотру оружия и подготовке его к стрельбе. В 313-м стрелковом полку 105-й стрелковой дивизии ОКДВА зимой 1936/37 гг. из плана выбросили штыковой бой – хотя подразделения полка входили тогда в состав частей поддержки пограничников и со дня на день могли вступить в бой с японцами, которые постоянно стремились довести дело до удара в штыки. Многие из убитых и раненых в конфликтах той зимы пограничников и красноармейцев были поражены именно штыком…

Вторым методическим пороком комсостава и младшего комсостава «предрепрессионной» РККА была склонность к нарушению принципа последовательности обучения («от простого – к сложному»). Часто практиковали «перепрыгивание» через одну, а то и несколько учебных задач и начинали отрабатывать с бойцами и подразделениями сложные, не отработав подготавливающие к их выполнению простые.

В огневой подготовке это вообще было повсеместным явлением. Так, бойцов сплошь и рядом выводили на стрельбище, не изучив предварительно с ними теорию стрелкового дела – не объяснив, например, когда и зачем надо выносить точку прицеливания влево или вправо от цели (в 1-м батальоне 109-го стрелкового полка 37-й стрелковой дивизии – осенью, кстати, объявленном лучшим батальоном БВО! – так было еще и к лету 1937 г.). В результате стрелявшие могли и точно ставить прицел, и точно подводить мушку, и плавно нажимать на спуск – но, если дул боковой ветер или если цель двигалась, все их усилия сводились на нет. Их снова выводили на стрельбище – но теорию опять не объясняли…

«Этот вид подготовки, – подытожил 22 декабря 1936 г. начальник штаба 15-го стрелкового корпуса этого округа полковник П.И. Ляпин, – раньше базировался на количестве патронов, сейчас нужно вложить фундамент – теорию»³⁴⁵.

Осуществленная в начале февраля 1936-го проверка боевой подготовки 132-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии показала, что теорию при обучении стрельбе игнорируют даже в нем – считавшемся тогда лучшим в КВО. В ОКДВА «пренебрежение в [так в документе. – А.С.] изучении теоретических основ стрельбы» выявили во всех пяти батальонах, проверенных в начале мая 1936 г. в 1-й Тихоокеанской, 21-й, 26-й, 32-й и 40-й стрелковых дивизиях (из состава 3-го Верхнеудинского, 61-го, 78-го, 95-го и 120-го стрелковых полков)³⁴⁶. А ведь все они были учебными – учить в которых должны были образцово! Тому, что в начале 1936-го теорию стрелкового дела бойцам не давали и в 1-й колхозной стрелковой дивизии, удивляться уже не приходится; в 66-й стрелковой дивизии (бывшей 2-й колхозной) так было еще и год спустя. У нас, отмечал в конце апреля 1937 г. начальник штаба 66-й полковник А.С. Ксенофонтов, «есть отдельные роты, израсходовавшие 12 000 патрон, а в результате поверки имеем «0»³⁴⁷; такой результат можно было получить лишь при условии игнорирования «фундамента» огневой подготовки – теории стрелкового дела…

Не были исключением и командиры-танкисты. Так, в ОКДВА они весь 1935 год никак не могли увязать отработку стрелковых упражнений с изучением баллистики танкового оружия, а в 1-й тяжелой танковой бригаде БВО (где теорией огневого дела при обучении бойцов пренебрегали с момента сформирования) это часто не умели обеспечить даже и в конце июня 1937-го. Так же обстояли тогда дела и в 22-й механизированной бригаде КВО (ее проверяли уже после начала чистки РККА, в конце августа 1937 г., но теория должна была проходиться еще в зимний период обучения).

Бойцов, далее, торопились вывести на стрельбище, не отработав с ними подготовительные упражнения, обеспечивавшие твердое владение техникой заряжания, изготовки к стрельбе, прикладки, прицеливания и спуска. Не имея твердых навыков всего этого, боец не только не мог попасть в цель, но и не имел возможности отслеживать появление и перемещение целей. Ведь все его внимание оказывалось сосредоточено на том, чтобы правильно зарядить оружие, правильно принять положение для стрельбы и т. п. – на том, что должно было выполняться им автоматически.

Если судить по замечаниям проверяющих, то отработку подготовительных упражнений командиры и младшие командиры игнорировали еще чаще, чем ознакомление бойцов с теорией стрелкового дела. Так, в Приморской группе ОКДВА в 1935 г. «основные требования курса стрельб в отношении последовательности отработки подготовительных упражнений» из-за «недооценки значения элементарной техники владения оружием» (то есть из-за элементарной методической неграмотности. – А.С.) «не выполнялись» повсеместно³⁴⁸. В результате бойцы почти весь учебный год не могли выполнить первые две задачи курса стрельб… Согласно отчету штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., еще и тогда во многих стрелковых дивизиях этой армии – 21-й, 35-й, 40-й, 59-й, 66-й, 69-й – комсостав не понимал значения тщательной отработки техники изготовки к стрельбе. В 61-м стрелковом полку 21-й при отработке второй задачи курса стрельб вообще «перепрыгнули» через подготовительные упражнения, а в 40-й эти упражнения «обошли» во всем курсе огневой подготовки³⁴⁹… Последние перед началом чистки РККА проверки частей и соединений ОКДВА (май – начало июня 1937 г.) тоже показали, что «у значительного числа командиров при проработке задач курса стрельб есть тенденция к форсированному подходу к зачетному упражнению в ущерб качеству отработки подготовительных упражнений. Вследствие этого основные практические навыки при стрельбе из оружия красноармейцами усваиваются нетвердо, поверхностно»³⁵⁰.

В танковых частях «предрепрессионной» ОКДВА тоже спешили провести стрельбу боевым патроном без подготовительных упражнений – «без надлежащей тренировки на приборах и оружии без стрельбы»³⁵¹.

Распространенность пренебрежения подготовительными упражнениями в КВО видна уже из того, что оно бытовало там и в отстающей территориальной 7-й стрелковой дивизии и в «ударной» кадровой 44-й. «Перед стрельбой никакой подготовки не проводится, часто идут на стрельбище для того, чтоб только отстреляться, а не выполнить упражнение», – жаловался 22 марта 1935 г. на заседании бюро ВЛКСМ 19-го Нежинского стрелкового полка 7-й дивизии комсомолец Годына³⁵². В 132-м стрелковом полку 44-й дивизии отрабатывать подготовительные упражнения не требовали и в феврале 1936-го, а в 288-м стрелковом полку 96-й дивизии этим пренебрегали и в начале июня 1937-го…

Что до БВО, то показательно, что в единственном стрелковом полку этого округа, от которого остался комплект приказов за «предрепрессионные» годы (109-м полку 37-й стрелковой дивизии) подготовительные упражнения игнорировали и в августе 35-го, и весной 37-го (в первом случае это показала проверка 3-й пулеметной роты, а во втором – осуществленная 9 июля 1937 г. проверка того самого 1-го батальона, который три месяца спустя был признан лучшим батальоном округа…). В том танковом соединении «предрепрессионного» БВО, которое источники освещают лучше других – 4-й механизированной бригаде – «перепрыгивание» через задачи в процессе огневой подготовки также отмечалось и в марте 35-го, и весной 37-го (когда там не упражнялись в заряжании и наводке танковой пушки на тренажерах)…

В тактической подготовке игнорирование принципа последовательности обучения выражалось в переходе к сколачиванию более крупных подразделений до завершения сколачивания мелких – а то и до завершения подготовки одиночного бойца!

О распространенности такой практики в КВО и БВО говорит уже то, что ее фиксируют документы двух из трех «предрепрессионных» стрелковых дивизий и механизированных бригад этих округов, от которых документация сохранилась в относительно большом объеме (таковы 44-я и 45-я дивизии КВО и 4-я мехбригада БВО). «Берут сразу взвод или роту и без одиночной и экипажной подготовки прорабатывали сразу взвод или роту», – констатировал в своем докладе к бригадному партсобранию 21 апреля 1937 г. политотдел 4-й мехбригады³⁵³. «Недоработка в одиночной выучке, при переходе к сколачиванию отделений, взводов, рот и батальонов, – будет все время нас тянуть назад», – предупреждал в своем приказе № 0308 от 17 декабря 1936 г. командующий 44-й стрелковой дивизией полковник С.М. Кондрусев³⁵⁴; значит, через одиночную подготовку норовили «перепрыгивать» и в этой «ударной» дивизии.

Еще в начале 1937 г. то же самое творилось и в другом ударном соединении КВО – 4-й тяжелой танковой бригаде. Еще не сколотив экипаж танка Т-28, там начинали сколачивать роту и даже батальон.

От ОКДВА таких документов сохранилось гораздо больше. «В ряде частей, – читаем мы в приказании командующего ее Приморской группой И.Ф. Федько № 04 от 8 января 1936 г., – обнаружен форсированный переход к сколачиванию подразделений. Пренебрегают элементарными понятиями методики и, не научив одиночного бойца, начинают учить отделение и взвод»³⁵⁵. «Основным видом боевой подготовки зимнего периода» была одиночная – но следующей зимой вместо нее в ОКДВА опять стали сколачивать подразделения (и не отделения и взводы, а батальоны) и даже части! Так, в 12-й стрелковой дивизии 60 % времени, положенного по плану на сколачивание подразделений, отвели на батальонные и полковые учения, а почти все оставшееся – на ротные (но опять-таки не взводные). Боевые стрельбы батальонов там также провели, не натренировав в этом ни отделения, ни взводы…

Правда, делалось это с тем, чтобы выполнить требование командования ОКДВА о быстрейшем сколачивании подразделений и частей: оно было необходимо для проведения запланированных на март дивизионных и корпусных учений. Однако отступление от «элементарных понятий методики» оставалось отступлением; стремление повысить боеготовности армии «шло за счет одиночной подготовки»³⁵⁶, и боеспособность наспех натасканных подразделений и частей все равно не могла быть поэтому высокой. Прошедшие полковые и дивизионные учения, признал в марте 1937 г. начштаба ОКДВА С.Н. Богомягков, «в основном научили (и неплохо) много ходить (по дорогам, целиной), но мало и плохо драться»³⁵⁷…

Впрочем, хорош был и средний и старший комсостав. Это по его вине в ряде соединений ОКДВА «тенденции к скорейшему переходу к слаживанию подразделений в ущерб одиночной подготовке бойца» той зимой 1937 г. стали доходить уже до откровенного идиотизма. К примеру, в 39-м артиллерийском полку 39-й стрелковой дивизии огневые взводы и батареи сколачивали, не только не сколотив орудийные расчеты, но и не научив ничему одиночного бойца! «В результате орудийный расчет, за исключением наводчиков, не имеет самых элементарных и необходимейших знаний для работы у орудий. Случайное выбытие наводчика в этом случае делает небоеспособным все орудие»³⁵⁸.

Источники упоминают и о других формах игнорирования принципа последовательности обучения в тактической подготовке.

Так, в ОКДВА той же зимой 1936/37 гг. комсостав «перепрыгивал» и через необходимость предварять практические, полевые занятия сообщением бойцу теоретических сведений о его обязанностях в бою и в полевой службе вообще – «забывал» знакомить бойцов с соответствующими положениями уставов. В 21-й стрелковой дивизии этой армии весной 1937 г. не отрабатывали перед тактическими занятиями отдельные элементы действий бойца в ближнем бою, а в 3-й механизированной бригаде БВО нарушали последовательность отработки тактических тем.

Часто точно так же проводили и физическую подготовку. Так, в ОКДВА зимой и весной 1937 г., в 24-м, 44-м и 96-м артполках (соответственно 24-й, 44-й и 96-й стрелковых дивизий) и 17-м корпусном артполку КВО (в 44-м – в январе 1936 г., а в остальных – в мае 1937 г.), в 154-м стрелковом полку 52-й стрелковой дивизии БВО в декабре 1936 г. и в 3-м стрелковом полку 1-й стрелковой дивизии МВО в марте 1937 г. вместо последовательной отработки элементов упражнения бойцов сразу заставляли выполнять его в целом («хватаются за все, а не отрабатывают по элементам, ничего не проработано, всего понемногу и плохо»³⁵⁹).

Принцип последовательности обучения нарушался и при подготовке механиков-водителей танков. Тренировка в вождении не предварялась в должном объеме изучением теории вождения и материальной части танка. «Имеются случаи, – отмечал в политдонесении от 25 мая 1936 г. начальник политотдела 5-й механизированной бригады БВО дивизионный комиссар А.Г. Дракохруст, – когда при обучении мехводителей в частях идет погоня, чтобы наездить больше моточасов, и мало обращается внимания на техническую учебу». В итоге механик-водитель 1-го танкового батальона Урбан, имея целых 210 часов наезда, все-таки попал, преодолевая препятствие, в аварию, которая «могла не быть, если бы Урбан знал теорию вождения»³⁶⁰… Строить дом с крыши начинали тогда и в танковых частях ОКДВА. «Оценка качества механика-водителя, – констатировалось в приказе командующего Приморской группой ОКДВА И.Ф. Федько № 00144 от 23 марта 1936 г., – производится главным образом по количеству наезженных часов, несмотря на недостаточную подготовку техническую (неумение быстро находить и устранять неисправности в полевых условиях, [осуществлять. – А.С.] предупреждение неисправностей»³⁶¹.

Следующий методический порок, характерный для комсостава и младшего комсостава «предрепрессионной» РККА, заключался в пренебрежении индивидуальным обучением бойца.

Он проявлялся прежде всего в огневой подготовке – когда правила обращения с оружием разъясняли не каждому бойцу в отдельности, а сразу целой группе и не указывали стрелявшему на его индивидуальные ошибки, чтобы он мог их исправить. Так, в отдельном саперном батальоне 52-й стрелковой дивизии БВО в ноябре 1936 г. лейтенант Архипенко объяснял устройство винтовки сразу 24 бойцам, а в полковой школе 62-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА весной 1937 г. правила заряжания винтовки средний командир растолковывал сразу шеренге из 30 человек… «Факт шереножного обучения изготовке к заряжанию» был зафиксирован и при проверке в начале февраля 1936 г. лучшего в КВО (!) 132-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии, а в приказе командующего 44-й полковника С.М. Кондрусева № 0308 от 17 декабря 1936 г. о «недопущении шеренг при обучении» предупреждался комсостав уже всей этой элитной дивизии!³⁶²

В 40-й стрелковой дивизии ОКДВА зимой 1937 г. командиры не утруждали себя поиском и устранением причин, по которым боец не сумел выполнить зачетное стрелковое упражнение, а просто заставляли его отстреляться еще раз. В 61-м стрелковом полку той же 21-й дивизии пренебрежение индивидуальными занятиями с каждым стрелком доходило до того, что на стрельбу там выводились совершенно неподготовленные бойцы…

Прочитав в сентябре 1935 г. в докладе об итогах инспектирования 43-й стрелковой дивизии БВО, что там надо улучшить методику огневой подготовки, «всячески поощряя индивидуальный подход при обучении к одиночному бойцу», замначальника 2-го отдела Штаба РККА С.Н. Богомягков отметил, что этот и другие поставленные в докладе «важнейшие вопросы касаются всей армии»³⁶³. И действительно, в том же БВО отсутствие индивидуального подхода при обучении стрелковому делу отмечалось в пяти из восьми (2-й, 27-й, 29-й, 33-й, 37-й, 43-й, 52-й и 81-й), а в КВО – в двух из пяти (24-й, 44-й, 45-й, 51-й и 96-й) стрелковых дивизий, по которым сохранились материалы проверок боевой подготовки за 1935 – первую половину 1937 г. В БВО, кроме 43-й и (см. выше) 52-й, это были 37-я (в 109-м стрелковом полку которой в начале января 1937 г. младшие командиры не отрабатывали «с каждым бойцом в отдельности» приемы обращения с оружием), 33-я и даже «ударная» 2-я (комиссия УБП РККА в июле 1936 г. не только зафиксировала во 2-й и 33-й «полное отсутствие индивидуального учета» успехов и ошибок бойцов, но и сочла это одной из двух причин неудовлетворительности огневой выучки 2-й дивизии). А в КВО, кроме 44-й (см. выше), – 45-я (начальник штаба которой полковник А.И. Кудряшев деликатно отметил 13 августа 1936 г., что в частях «недостаточно поставлена индивидуальная подготовка бойца» по огневому делу).

Уже в августе 1937 г. обнаружилось, что «отсутствие индивидуального обучения» огневому делу еще до начала массовых репрессий отличало в КВО и 22-ю механизированную бригаду³⁶⁴.

ОКДВА «отсутствием кропотливой и углубленной работы с каждым бойцом» при обучении стрельбе отличалась еще и в мае – июне 1937 г. – когда этот порок был зафиксирован во всех проверенных тогда штабом армии соединениях³⁶⁵.

По крайней мере, в ОКДВА (как выявила проверявшая в марте 1936 г. танковые части ее Приморской группы комиссия командующего группой И.Ф. Федько и начальника АБТУ РККА командарма 2-го ранга И.А. Халепского), дифференцированного, с учетом индивидуальных особенностей каждого обучаемого, подхода не проявляли и при обучении вождению танка. Вполне возможно, что этим пороком страдала там и тактическая подготовка – а также и специальная подготовка артиллерии, инженерных войск и войск связи. Ведь, критикуя в справке «Общие условия и анализ боевой подготовки войск ОКДВА за ноябрь 1936 – апрель 1937 г.» (от 18 мая 1937 г.; не путать с подписанным им в тот же день отчетом штаба за тот же период) практиковавшиеся в армии В.К. Блюхера «массовые методы обучения», врид начальника 2-го отдела штаба ОКДВА комдив Б.К. Колчигин отнюдь не оговорил, что имеет в виду только огневую подготовку³⁶⁶.

Не сделал такой оговорки и старший лейтенант Е.А. Дортгольц из 62-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии; на полковом партсобрании 9 мая 1937 г. он заявил буквально следующее: причина всех (sic! – А.С.) многочисленных провалов в боевой подготовке полка заключается в том, что «мы индивидуально с каждым бойцом не работаем. Надо индивидуально учить и знать недостатки каждого»³⁶⁷…

То, что отсутствие индивидуального подхода при обучении отнюдь не ограничивалось огневой (а также, как будет показано ниже, строевой) подготовкой, можно вывести и из формулировки приказа командира 44-й стрелковой дивизии КВО Д.Т. Козлова № 10 от 17 января 1936 г.: «В одиночной подготовке бойцов еще преобладает групповое обучение»³⁶⁸. Вид подготовки, как видим, снова не конкретизирован.

Но самым, по-видимому, характерным проявлением методической немощи комсостава и младшего комсостава «предрепрессионной» РККА было несоблюдение принципа наглядности обучения («учить показом, а не рассказом»), лекционно-теоретический уклон в обучении.

Источники, освещающие ход боевой подготовки в трех самых крупных военных округах, сообщают здесь одно и то же; вот, например, выдержки из указаний командующего Приморской группы ОКДВА И.Ф. Федько.

«Во всех проводимых занятиях, – значится в его приказании № 04 от 8 января 1936 г., – очень много ненужной словесности. [Учебные. – А.С.] приборы, экспонаты целиком не используются. Живой показ зачастую отсутствует […]».

Необходимо, указывал Федько командирам соединений и отдельных частей Примгруппы 5 октября 1936 г., добиться «выработки хорошо теоретически и практически подготовленных младших командиров, могущих учить подчиненных не рассказом, а образцовым показом».

«Общепризнанный метод личного показа далеко еще не является ведущим методом во всей системе боевой подготовки», – значится и в приказе Федько № 0658 от 15 декабря 1936 г.³⁶⁹ А в январе 1937-го вывод об отсутствии в частях «живого практического урока», о подмене его читками, лекциями и разговорами сделал и начальник штаба ОКДВА С.Н. Богомягков³⁷⁰.

О том же свидетельствуют и документы соединений этой армии.

«Главным недочетом является еще низкое качество занятий, – указывалось, например, в политдонесении начальника политотдела 40-й стрелковой дивизии дивизионного комиссара К.Г. Руденко от 10 марта 1937 г., – до сего времени в системе многих командиров преобладает «разговор» вместо практического показа»³⁷¹… «Сильно сказывается недостаточная методическая подготовка командного и начальствующего состава, – докладывал 31 декабря 1936 г. врид начальника политотдела 23-й механизированной бригады полковой комиссар В. Резепов, – на занятиях много словесности и мало показа […]»³⁷². Документы 21-й стрелковой дивизии пестрят жалобами на недостаточное использование учебных пособий (то есть на нарушение все того же принципа наглядности обучения) …

От «предрепрессионных» КВО и БВО приказов, анализирующих ход боевой подготовки войск округа, не сохранилось, но в тех их соединениях, которые весной 1935 г. проинспектировал 2-й отдел Штаба РККА, было зафиксировано то же самое: «Словесность имеет еще большое место во многих частях»³⁷³. Правда, в скобках после этой фразы указаны части лишь трех соединений – 8-й стрелковой дивизии БВО и 80-й и 96-й – УВО (80-я после разделения УВО на КВО и ХВО оказалась в составе ХВО). Однако, например, из приказов по 44-й стрелковой дивизии – которой в этом перечне нет – видно, что даже год спустя «словесность» цвела пышным цветом и там…

Частые жалобы на лекционно-теоретический уклон в обучении мы находим и в документах всех стрелковых соединений КВО и БВО, от которых остались комплекты приказов или протоколов партсобраний за «предрепрессионный» период.

В КВО это 17-й стрелковый корпус (приказы по которому еще и в мае и начале июня 1937 г. фиксировали «словесность» и в 70-м стрелковом и 24-м артиллерийских полках «ударной» (!) 24-й стрелковой дивизии, и в 96-й стрелковой дивизии, и в 17-м корпусном артиллерийском полку), 45-я стрелковая дивизия (где в 1936-м упорно не использовали учебные приборы), и даже «ударная» 44-я стрелковая!

«Очень много словесного пояснения и мало практической тренировки», – значится в приказе комдива-44 Д.Т. Козлова № 10 от 17 января 1936 г. В 44-м отдельном саперном батальоне, 44-м отдельном батальоне связи и в ротах связи 130-го и 132-го стрелковых полков личный показ при инструктаже младшего комсостава недостаточно или вовсе не применялся и в конце июня 1936-го, а в ряде этих же и других частей – и в декабре. «Методически уроки продумываются недостаточно – преобладает рассказ, – отмечалось в приказе по 44-й дивизии № 0308 от 17 декабря 1936 г., – наглядные и учебные пособия младшим комсоставом используются недостаточно (132 с[трелковый] п[олк]); в преподавании уставов преобладает словесность и читка (44 а[ртиллерийский] п[олк])»; инструктаж младшего комсостава «в большинстве случаев» тоже проводится «рассказом, а не показом»³⁷⁴…

Приказы по 23-му стрелковому корпусу БВО фиксируют лекционно-теоретический уклон в обучении и в проверенных в декабре 1936 г. 155-м и 156-м стрелковых и 52-м артиллерийском полках 52-й стрелковой дивизии (занятия «сугубо теоретические», «нет практического показа»), и в обследованных в начале января 1937 г. 109-м стрелковом и 37-м артиллерийском полках 37-й стрелковой дивизии, и в проверенной в конце апреля ее отдельной саперной роте. То же самое читаем мы и в приказе по 154-му стрелковому полку 52-й дивизии № 8 от 2 января 1937 г.: «Тактическая подготовка качественно низка […] много болтовни, мало показа и практики»³⁷⁵…

Комиссии АБТУ РККА, обследовавшие в марте – июне 1937 г. ряд танковых частей и соединений КВО и БВО, отметили тот же уклон и в 1-й и 4-й тяжелых танковых бригадах, и в 3-й, 8-й и 133-й механизированных. «Чрезмерное увлечение занятиями в классе, теорией вопроса […]», – значится, например, в акте проверки 8-й мехбригады КВО 15–17 марта 1937 г. «[…] Как полевые, так и классные занятия страдают излишней теоретичностью […]», – читаем мы в составленном месяц спустя той же комиссией докладе о результатах проверки 3-й мехбригады БВО³⁷⁶.

То, что в обучении бойца и младшего командира Красной Армии «преобладает рассказ», констатировал – в директивном письме от 27 июня 1937 г. – и сам начальник Генштаба РККА А.И. Егоров³⁷⁷.

Трудно даже представить, до чего доходило в «предрепрессионной» РККА игнорирование принципа наглядности обучения»! Тут:

– и обучение устройству винтовки и правилам ее сбережения и чистки без винтовки, без наглядных пособий и без ружейной принадлежности (52-й артиллерийский полк 52-й стрелковой дивизии БВО, декабрь 1936 г.; 6-я стрелковая рота 3-го стрелкового полка 1-й стрелковой дивизии МВО, апрель 1937 г.; в остальных ротах целому взводу все это показывали на одной винтовке),

– и объяснение взаимодействия частей пулемета не на пулемете или наглядном пособии, а посредством читки наставления (77-й стрелковый полк 26-й стрелковой дивизии ОКДВА, весна 1937 г.),

– и обучение технике заряжания и разряжания винтовки без патронов (3-й стрелковый полк 1-й стрелковой дивизии МВО, апрель 1937 г.), без патронов и подсумков, а то и без патронов, и без подсумков, и без винтовок (1-я пулеметная рота 62-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА, 5-я стрелковая рота 197-го и 7-я стрелковая рота 198-го стрелкового полка 66-й стрелковой дивизии той же армии, декабрь 1936 г.),

– и обучение колке чучел без чучел, с нанесением ударов штыком «в воздух» (77-й стрелковый полк 26-й стрелковой дивизии ОКДВА, весна 1937 г.),

– и обучение ориентированию по компасу и местным предметам без компаса и не на местности, а в классе и без наглядных пособий (105-й стрелковый полк 35-й стрелковой дивизии ОКДВА, рубеж 1936 и 1937 гг.),

– и обучение действиям в поле и в бою путем читки устава или «разговоров», без показа и практической тренировки (ОКДВА, декабрь 1936 – январь 1937 г.),

– и объяснение правил подгонки снаряжения и наматывания обмоток без показа на самих снаряжении и обмотках (3-й стрелковый полк 1-й стрелковой дивизии МВО, где в апреле 1937 г. командир 3-й стрелковой роты, «расхаживая перед выстроенной ротой, 15 мин[ут] объяснял словесно намотку портянок»; в результате «на подгонку снаряжения потратили 2 ч[аса], а снаряжение осталось неподогнанным»: ранцевые ремни не подогнаны к поясным, «обмотки намотаны кому как в голову пришло, котелки в разные стороны, из-под гимнастерок у бойцов видны рубашки»³⁷⁸),

– и объяснение правил подготовки к маршу и сбережения ног на марше путем читки наставления, а не показа на предметах обмундирования и снаряжения (76-й и/или 77-й стрелковые полки 26-й стрелковой дивизии ОКДВА, декабрь 1935 г.; 2-й батальон 116-го стрелкового полка 39-й стрелковой и 3-й батальон 198-го стрелкового полка 66-й стрелковой дивизии той же армии, декабрь 1936 г.),

– и объяснение устройства материальной части танка и бронеавтомобиля, правил ухода за ней и устранения неисправностей без показа на самой матчасти, «лекционным» методом (танковые войска ОКДВА, декабрь 1936 – март 1937 гг., отдельный разведывательный батальон 52-й стрелковой дивизии БВО, декабрь 1936 г.),

– и объяснение устройства зажигания двигателя не на двигателе, а «на пальцах» (отдельный танковый батальон 26-й стрелковой дивизии ОКДВА, начало 1937 г.),

– и объяснение устройства телефона, телеграфного аппарата и радиостанции и правил работы на них не на телефоне, аппарате и станции, а при помощи теоретической беседы (войска связи ОКДВА, 1935 г.; взвод связи 3-го батальона 109-го стрелкового полка 37-й стрелковой дивизии БВО, август 1935 г.; отдельный батальон связи 44-й стрелковой дивизии КВО и роты связи ее 130-го и 132-го стрелковых полков, июнь 1936 г.),

– и объяснение правил подготовки телефона и катушки с проводом к выходу в поле не на телефоне и катушке и не на наглядных пособиях, а путем читки наставления (штабная батарея 52-го артполка 52-й стрелковой дивизии БВО, ноябрь 1936 г.) …

В отдельной саперной роте 37-й стрелковой дивизии БВО зимой и весной 1937 г. даже саперное дело изучали «преимущественно теоретически, в классе, а не практически», в поле. А в 70-м стрелковом полку «ударной» 24-й стрелковой дивизии КВО в середине мая 1937 г. ухитрялись вносить элемент «лекционности» и в полевые тактические занятия («занятия в поле приближают к классным занятиям») ³⁷⁹.

Комсостав и младший комсостав «предрепрессионной» РККА с каким-то патологическим упорством не использовал имевшиеся в частях учебные приборы и наглядные пособия. Так, в 3-й пулеметной роте 155-го стрелкового полка 52-й стрелковой дивизии БВО в декабре 1936 г. устройство винтовки изучали только на боевом оружии – хотя в роте имелись разрезы винтовки, на которых были лучше видны и детали и взаимодействие их при выстреле. В 8-й механизированной бригаде КВО в марте 1937 г. располагая учебными приборами наблюдения и стрельбы, стрелковую тренировку все равно сводили к… теоретическому решению стрелковых задач в классе. В 3-м стрелковом полку 1-й стрелковой дивизии МВО в апреле 1937 г., имея ящики с песком, все-таки не использовали их для объяснения бойцам перед тактическим занятием задачи, поставленной подразделению, и пусть схематического, но все же показа их, бойцов, действий в бою…

Кроме этих частей и соединений, игнорирование имеющихся учебных приборов (в первую очередь стрелковых) и наглядных пособий в БВО отмечалось и в 8-й стрелковой дивизии в марте 1935 г., и в 1-й тяжелой танковой бригаде в июле 36-го и июне 37-го, и в 109-м стрелковом полку 37-й стрелковой дивизии в январе 37-го, и в 3-й механизированной бригаде в апреле 37-го. В КВО (недостаточное использование учебных пособий и приборов в котором признал даже его отчет за 1935 год) – и в 45-й стрелковой дивизии в августе 36-го и в 4-й тяжелой танковой и 133-й механизированной бригадах в марте 37-го. А в ОКДВА – и в 21-й стрелковой дивизии в мае 35-го и в начале 37-го, и во всей Приморской группе в январе 36-го, и в танковых частях Примгруппы в марте 36-го (неиспользование тренажеров для обучения вождению), и в 62-м стрелковом полку 21-й стрелковой, 103-м и 105-м стрелковых полках 35-й стрелковой и 274-м стрелковом полку 92-й стрелковой дивизии в конце 36-го – начале 37-го (правда, в большинстве частей ОКДВА учебных пособий тогда вообще не было) …

Встречалась и другая крайность – приводившая, однако, к тому же результату, то есть к плохой выучке бойцов. В 8-й и 27-й стрелковых дивизиях БВО в марте 1935 г. учебными стрелковыми приборами пользовались, но неумело, а в 1-й тяжелой танковой бригаде того же округа в конце июня 1937 г. эти приборы использовали (если вообще использовали) чисто формально, с нарушением правил – из-за чего использование теряло всякий смысл. В танкетном батальоне 132-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии УВО весной 1935 г. пошли в этой бездумности еще дальше и ничтоже сумняшеся обучали бойцов на… неисправных стрелковых приборах («Калечат, а не обучают», – в сердцах выразились во 2-м отделе Штаба РККА³⁸⁰).

Недостаточное знание комсоставом службы младшего командира и бойца и младшим комсоставом – службы бойца

На выучке одиночного бойца в «предрепрессионной» РККА сказывалось и то, что комсостав и младший комсостав часто не владели не только умением передать знания и привить навыки, но и самими знаниями и навыками, которые следовало передать бойцу. Так было даже перед самым началом чистки армии. «Навыки практической работы среднего и младшего командира по обучению бойцов и подразделений не вполне освоены, и зачастую они не могут лично показать бойцу прием или действие», – значилось в посвященном итогам зимних и весенних проверок войск ряда округов директивном письме начальника Генштаба РККА А.И. Егорова от 27 июня 1937 г. А в подведшем итоги майских и июньских проверок июльском приказе командующего ОКДВА В.К. Блюхера прямо добавлялось: не могут потому, что и сами не знают, как это делается!³⁸¹

Из письма Егорова следует, что показать «прием или действие» не умели даже тем, кто сам скоро должен был показывать это бойцу – курсантам полковых школ. Ведь в их навыках зимой и весной 1937-го были те же самые пробелы, что и в навыках бойцов линейных подразделений (и те и другие плохо отработали перебежки, переползание, выбор места для стрельбы и наблюдения, маскировку, самоокапывание «и проч.»)³⁸².

Как это было уже не раз, наше предположение подтверждают документы того из трех подробно исследуемых нами военных округов, от которого их сохранилось больше всего – ОКДВА. «По всем видам подготовки», указывалось в подведшей итоги майских и июньских проверок справке «Состояние боевой подготовки войск ОКДВА к 15 июля 1937 г.», курсанты полковых школ «не получают достаточных знаний вследствие отсутствия их у младших командиров». Проведенный в конце апреля 37-го в ОКДВА сбор начальников полковых школ показал, что таких знаний не хватало и им – продемонстрировавшим «неумение замечать недочеты» и «неумение глубоко и детально отрабатывать мелочи тактических действий одиночного бойца и отделения»³⁸³.

В итоге получалась ситуация, обрисованная в той же справке о состоянии ОКДВА к 15 июля 1937 г.: «Младший командир по своей подготовке и практическим навыкам во владении оружием и исполнении приемов физической и строевой подготовки не являет собой образцового примера для бойца». Или в выступлении на рабочем совещании 18 мая 1936 г. политрука 70-го стрелкового полка «ударной» (!) 24-й стрелковой дивизии КВО Цыпрыса: подготовка младших командиров «иногда слабее подготовки многих курсантов» полковой школы³⁸⁴…

Младшего командира пехоты, констатировал в своем докладе от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год…» начальник 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякин, отличают «недостаточное знание «мелочей» походно-боевой, внутренней и караульной службы и уменье хорошо их налаживать в обучении подчиненных. И эти «мелочи» пока еще ложатся всей своей тяжестью на среднего командира»³⁸⁵.

Но, как мы уже видели, службу рядового бойца как следует не знал и этот последний! «Вследствие невысокого качества занятий со средним звеном командного состава и невысокого уровня его одиночной подготовки [здесь: подготовки в объеме требований к одиночному бойцу. – А.С.] в области тактики, стрельбы и знания техники, – прямо указывалось в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г., – занятия по одиночной подготовке с красноармейцами тоже носят неконкретный, поверхностный характер и, как результат этого, не дают должного эффекта»³⁸⁶.

То же и со знанием службы младшего командира. Старшие и средние командиры полковых школ, подчеркнул 26 мая 1937 г. на 3-й партконференции ОКДВА заместитель командующего Особой Дальневосточной комкор М.В. Сангурский, «не знают мелких, небольших, но чрезвычайно важных навыков, которым надо учить мл[адшего] командира. Они не являются, если можно так выразиться, […] образцами мл[адшего] командира по своим знаниям […]»³⁸⁷.

Особенно часты в источниках указания на незнание комсоставом и младшим комсоставом стрелкового дела – устройства оружия, правил ухода за ним и стрельбы из него.

В пехоте «младший н[ач] с[остав] слабо знает порученное ему вооружение, – отмечалось, например, в приказе командующего Приморской группой ОКДВА И.Ф. Федько № 0640 от 4 декабря 1936 г., – допускает целый ряд недопустимых ошибок по вопросам чистки и сбережения»³⁸⁸. Начальник штаба 61-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии этой группы майор П.М. Донской тот факт, что «младшие командиры плохо знают свое оружие», вынужден был констатировать еще и 4 марта 1937 г.³⁸⁹. В проверенных в августе 1936-го артотделом Примгруппы 59-й и 66-й стрелковых дивизиях матчасть стрелкового оружия и подготовку его к стрельбе слабо знали как младшие, так и средние командиры, а из отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. следует, что еще полгода спустя так было во всей этой армии (приходится, указывалось в отчете, ликвидировать «отсутствие у командного состава» «знания состоящей на вооружении подразделения матчасти»³⁹⁰)…

То же и в БВО. Проверки ряда частей, значилось в приказе И.П. Уборевича № 07 от 15 января 1936 г., показали, что устройство оружия недостаточно знает и командный состав; «во многих частях» он не смог наладить и «правильную чистку» оружия³⁹¹. Плохое знание комсоставом матчасти своего вооружения зафиксировали и в одном из трех полков, проверенных в мае – августе 36-го артотделом БВО – во 2-м батальоне 10-го стрелкового полка 4-й стрелковой дивизии. А в одной из двух стрелковых дивизий БВО, чье «предрепрессионное» состояние источники освещают довольно подробно – 37-й – та же картина была еще и в январе 1937 г. Комсостав ее 109-го стрелкового полка названия частей оружия использовал «в большинстве неуставные», а из 28 средних и старших и 14 младших командиров, проверенных в 110-м стрелковом, соответственно 29 % и 72 % матчасть винтовок и пулеметов вообще знали слабо³⁹². В ряде случаев комсостав 37-й слабо знал и правила чистки оружия.

В передовом КВО возглавивший его 11 мая 1937 г. командарм 2-го ранга И.Ф. Федько вскрыл и вовсе невероятные вещи. «[…] Было обнаружено в частях, – сообщил он 21 ноября 1937 г. на Военном совете при наркоме обороны, – что командиры отделений, взводов и рот не умеют заряжать винтовки. Когда был проверен старший командный состав, то получили такую же картину. Отсюда […] комсостав учит не показом, а рассказом»³⁹³. (Впрочем, старший и высший комсостав возглавлявшейся ранее Федько Приморской группы ОКДВА на проведенный 25 июля – 12 августа 1937 г. новым командующим командармом 2-го ранга М.К. Левандовским тактико-технический и огневой сбор тоже «пришел с ограниченным уровнем огневой подготовки»³⁹⁴…).

Еще в марте 1937 г. правила сбережения оружия нетвердо знал и младший комсостав такой элитной части как 3-й стрелковый полк 1-й стрелковой дивизии МВО.

Что до правил стрельбы, то в том же КВО еще в 1936-м – как признали даже составители «отлакированного» годового отчета этого округа – «вполне сознательного и самостоятельного стрелка» не удалось выработать именно из-за «нетвердого» знания комсоставом пехоты правил ведения огня. («Командный состав еще нетвердо усвоил существо упражнения», – подтверждал, выступая 21 мая 1936 г. на партсобрании штаба 45-й стрелковой дивизии, начальник штаба 8-го стрелкового корпуса КВО комбриг И.С. Кособуцкий; налицо «незнание того, над чем работаем»…)³⁹⁵.

В ОКДВА комсостав не мог образцово показать бойцу приемы занятия положения для стрельбы и изготовки к стрельбе еще и весной 1937-го; младшие комвзводы 4-й стрелковой роты 115-го стрелкового полка 39-й стрелковой дивизии не знали тогда, что такое угол прицеливания, линия прицеливания, угол выстрела, не умели найти в таблице величину выноса точки прицеливания при стрельбе по движущейся цели…

В 109-м стрелковом полку одной из двух подробно освещаемых источниками стрелковых дивизий «предрепрессионного» БВО (37-й) в августе 1935 г. «во всех подразделениях» младшие и часть средних командиров не умели правильно прицеливаться³⁹⁶. А в пулеметном батальоне 154-го стрелкового полка второй такой дивизии (52-й) еще 26 мая 1937 г. нашелся и такой младший командир, который со спокойной душой обучал бойцов наводке на станковом пулемете, наклоненном… набок (одно колесо выше другого)! Иными словами, он не понимал даже основ стрельбы – не представлял, как летит пуля…

Не лучше были подготовлены здесь и командиры-танкисты. Так, годовой отчет автобронетанковых войск ОКДВА от 19 октября 1935 г. тот факт, что в изучении младшим комсоставом (командирами танков и командирами башен) правил стрельбы из пушки и пулемета и «сведений из баллистики» достигнуты лишь «малозаметные сдвиги», объяснял недостаточным знанием этого и самими обучающими – «командным составом»³⁹⁷. А в одном из двух танковых соединений БВО, от которых сохранились приказы за «предрепрессионный» период – 4-й механизированной бригаде – комсостав еще и в марте 1937-го недостаточно знал устройство винтовки и танкового пулемета ДТ…

Комсостав не владел и навыками осмотра оружия – а ведь он должен был привить их младшим командирам, которым надлежало проверять состояние оружия в своем подразделении…

Практические навыки по осмотру, указывалось в приказе комвойсками БВО № 07 от 15 января 1936 г., у комсостава стрелковых и артиллерийских частей «почти вовсе отсутствуют»³⁹⁸; то же самое констатировалось и в приказе № 092 от 31 мая того же года; так же охарактеризовал в своем приказе № 021 от 22 марта 1937 г. большинство своего комсостава и командир 4-й механизированной бригады БВО полковник В.И. Чуйков. В проверенной в январе 1937 г. на предмет состояния вооружения 37-й стрелковой дивизии БВО комсостав правила и технику осмотра оружия знал слабо, а в пяти из шести проверенных 13 января подразделений 154-го и 155-го стрелковых полков 52-й стрелковой дивизии и вообще не знал. Из шести проверенных в 155-м полку лейтенантов осмотр ручного пулемета не умел произвести никто, а технику осмотра винтовки и станкового пулемета удовлетворительно знал лишь один… По-видимому, не лучше был подготовлен здесь и комсостав ОКДВА: ведь обученный им младший командир (как отметил в том же январе 1937-го начштаба Особой Дальневосточной С.Н. Богомягков) технику осмотра оружия «твердо не знал»³⁹⁹ (29 марта точно такую же оценку своему младшему комсоставу дал и командир 3-го стрелкового полка 1-й стрелковой дивизии МВО).

Пехотный комсостав «предрепрессионной» РККА не владел также техникой штыкового боя. «Почему у нас ни один командир не считает своей обязанностью знать рукопашный бой? – возмущался 23 ноября 1937 г. на Военном совете при наркоме обороны инспектор физподготовки и спорта РККА дивизионный комиссар А.А. Тарасов. – […] Он не обеспечивает рукопашный бой только потому, что боится винтовку взять, потому что она валится у него из рук. Он не натренирован и образцом до сих пор [выделено мной. – А.С.], к сожалению, служить не может». Двумя днями раньше Маршал Советского Союза С.М. Буденный поведал тому же совету, как ему, после назначения его в мае 1937-го командующим войсками МВО, пришлось учить штыковому бою даже начальников полковых школ. «А ведь это начальник полковой школы, – подчеркнул он. – Раньше он мог вот так стоять перед подчиненными и рассказывать, а сам показать не мог, не знал». При этих словах в зале раздались голоса: «Правильно. Правильно, Семен Михайлович»⁴⁰⁰…

Заявления Тарасова и Буденного подтверждают отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. («подготовка командного […] состава по штыковому бою совершенно неудовлетворительная») и приказ командира 23-го стрелкового корпуса БВО комдива К.П. Подласа № 021 от 16 мая 1937 г.: «Проверенный мной командный состав 156 с[трелкового] п[олка] штыком владеть не умеет»⁴⁰¹…

Отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. признал, что у пехотных командиров Особой Дальневосточной «совершенно отсутствуют» «навыки и практические сноровки в искусстве ближнего боя» и что необходима «ликвидация отсутствия у командного состава тех[нических] знаний и навыков» по физической подготовке⁴⁰². Показать бойцу, как нужно выполнить упражнение, не умели тогда и в 3-м стрелковом полку 1-й стрелковой дивизии МВО…

Из отчета начальника 3-го отдела УБП РККА комдива М.А. Рейтера о проверке им 6—20 июня 1937 г. боевой подготовки 6-й стрелковой дивизии МВО видно, что младший комсостав тамошних полковых школ не знал и техники действий бойца в бою – перебежек, самоокапывания и маскировки.

На то, что незнание младшим комсоставом пехоты тактики одиночного бойца было распространено и в других округах, указывает, в частности, выступление командира 32-й стрелковой дивизии ОКДВА полковника Н.В. Смирнова на 1-й партконференции Приморской группы ОКДВА 13 или 14 мая 1937 г.: «Особенно слабо знают уставы младшие командиры и старшины. На нашем стрельбище и на занятиях можно найти целый ряд отступлений от уставных положений»⁴⁰³. В 156-м стрелковом полку 52-й стрелковой дивизии, докладывал 4 декабря 1936 г. майор Пешков из штаба 23-го стрелкового корпуса БВО, командиры отделений уставы знают слабо и ответы бойцов на занятиях «поверяют, будучи сами не уверены в правильности этих ответов»⁴⁰⁴. Не исключено, что и здесь имелись в виду и занятия по тактике.

В танковых войсках командиры недостаточно (а то и просто плохо) знали и все то, чему должны были обучать механиков-водителей – и материальную часть танка, и правила ухода за ней, и правила ее эксплуатации.

Количество и объем источников, освещающих выучку войск связи «предрепрессионной» РККА, незначительны – но и в них зафиксированы факты незнания комсоставом того, чему он должен был обучать бойца. В первой же части войск связи БВО, чей комсостав проверило летом 1936 г. УБП РККА (отдельном батальоне связи 2-й стрелковой дивизии) «у преобладающего большинства» командиров оказались слабы знания по электротехнике и радиотехнике. «При указанном положении, – подчеркнули проверявшие, – комсостав вести подготовку своих подчиненных должным образом, конечно, не может, а отсюда – кустарничает»⁴⁰⁵. Больше того, он не владел и навыками, необходимыми рядовому связисту: не умел сноровисто подготовить к работе рацию (не говоря уже о самой работе на ней) и плохо умел работать на телеграфных аппаратах Морзе. И это, напомним, в «ударной» дивизии…

Впрочем, во всех (sic!) отдельных батальонах связи стрелковых дивизий Приморской группы ОКДВА комсостав еще зимой 37-го «слабо» работал и на телеграфных аппаратах и на рациях. Это признал отчет самих же войск связи Примгруппы за зимний период обучения 1936/37 учебного года (от 24 апреля 1937 г.) ⁴⁰⁶.

Низкий уровень дисциплины

На протяжении последних ста лет в отечественных уставах дисциплина трактуется как точное и строгое соблюдение военнослужащими порядка и правил, установленных законами и воинскими уставами. Это предполагает, в частности, точное выполнение приказов начальников и добросовестное выполнение служебных обязанностей.

Между тем характерной чертой «предрепрессионной» РККА было халатное выполнение, а то и невыполнение комначсоставом требований, предъявлявшихся вышестоящими инстанциями (в уставах и наставлениях, приказах, указаниях, планах и т. п.) к содержанию, организации и качеству боевой подготовки. «[…] Вы знаете, что одно дело требовать, а другое дело – выполнять на практике», – кратко охарактеризовал 4 августа 1937 г. на совещании политработников РККА эту особенность Красной Армии член Военного совета КВО корпусной комиссар Е.А. Щаденко⁴⁰⁷. «Посмотрите, какое у нас отношение к приказу, – призывал 24 сентября 1935 г. на разборе маневров начальник политуправления СКВО А.Л. Шифрес. – Возьмем любую часть и проверим, какое количество приказов наркома и наших не выполнено. У нас есть такое отношение к приказу, что его можно не выполнять или наполовину выполнять, а можно брать только в основном»⁴⁰⁸…

Нарушать дисциплину здесь побуждала элементарная лень, стремление облегчить себе жизнь (комбриг К.Д. Голубев из УБП РККА смотрел в корень, когда писал в докладе об итогах инспектирования в октябре 1936 г. 59-й стрелковой дивизии ОКДВА, что, нарушая требования курса стрельб, комсостав создает «более легкие условия» прежде всего себе⁴⁰⁹). «Принцип делать «как легче», а не как требуют уставы, наставления, инструкции и приказы, к сожалению, имеет очень большое распространение», – подтверждалось в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.⁴¹⁰

О том, насколько часто возникал соблазн «делать, как легче», можно судить и по немногим сохранившимся документам «предрепрессионной» 100-й стрелковой дивизии УВО/КВО (все они относятся к 1934–1935 гг.). Из 32 лиц комначсостава и младшего комсостава, привлеченных в первом квартале 1935 года дивизионной парткомиссией к партийной ответственности, 13 (10 командиров и 3 политработника) пострадали за халатное отношение к служебным обязанностям. В их числе оказались даже командир 100-го артиллерийского полка Андреев и его помощник Спалит – которые «благодаря своей халатности и безответственности допустили срыв учебных планов 1-й ступени обучения». Из пяти командиров и младших командиров, чьи дела парткомиссия рассмотрела на заседании 22 ноября 1934 г. (единственном, от которого сохранился протокол), четверо обвинялись в халатном отношении к боевой подготовке (у врид командира 2-го батальона 299-го стрелкового полка Н.Ф. Жарова оно привело к тому, что «в 2-х ротах б[атальо]на отмечался стрелковый прорыв»)⁴¹¹…

О распространенности стремления «делать «как легче» говорят и многочисленные указания источников на такое прямое следствие этого стремления, как низкая требовательность комначсостава к подчиненным.

В пехоте «вредительство в боевой подготовке шло по линии: а) низкой требовательности […]», – прямо отмечалось, например, в докладе политуправления КВО от 31 июля 1937 г.⁴¹², и это отнюдь не было натяжкой, призванной еще сильнее очернить «врага народа Якира». О том, что «низка еще требовательность начсостава к своим подчиненным», говорилось и в вышедшей еще при И.Э. Якире директиве начальника политуправления КВО армейского комиссара 2-го ранга М.П. Амелина от 23 июля 1936 г.⁴¹³ Она, правда, была посвящена вопросам сбережения техники и снижения аварийности в танковых частях, но другие документы «предрепрессионного» КВО свидеельствуют, что так было и в других родах войск.

Таков, например, доклад начальника политотдела 7-й стрелковой дивизии бригадного комиссара А.М. Подзюнского от 26 января 1936 г. – отметивший «наличие у значительной части мл[адших] командиров элементов панибратства, недостаточной требовательности, стремления казаться крас[ноармей]цам своим человеком». Это, уточнял начподив, «исходит в большей мере из факта землячества (подавляющее большинство младших командиров из тех же районов и сел, откуда красноармейцы)»⁴¹⁴, но схожая картина фиксировалась и в частях, не являвшихся территориальными. В 24-й и 58-й стрелковых дивизиях, докладывал 11 февраля 1936 г. И.Э. Якиру помощник командира 17-го стрелкового корпуса по политической части дивизионный комиссар И.В. Сафронов, «очень низкая требовательность во время учебы, я бы прямо сказал, существует либеральное отношение к недочетам в учебе»⁴¹⁵. Проверяя в июне 36-го боевую подготовку 44-й стрелковой дивизии, комиссия начальника штаба 8-го стрелкового корпуса комбрига И.С. Кособуцкого вскрыла «слабую требовательность» младшего комсостава 44-го отдельного саперного батальона, а штабисты 15-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона 9 января 1937 г. и сами отмечали на партсобрании, что в их части «слаба требовательность младшего к[ом] состава к себе и к подчиненным»⁴¹⁶.

На партсобрании, прошедшем 8 июня 1937 г. во 2-м стрелково-пулеметном батальоне 135-й стрелково-пулеметной бригады, то же самое говорилось уже о средних и старших командирах («отсутствует требовательность со стороны ком[андного] состава»); в директиве начальника политуправления КВО дивизионного комиссара И.М. Горностаева от 1 августа 1937 г. отмечалось, что в 15-м артиллерийском полку 15-й стрелковой дивизии «продолжает [выделено мной. – А.С.] существовать и культивироваться низкая требовательность в боевой и политической учебе»⁴¹⁷…

А вот протокол общего собрания комначсостава частей 45-й стрелковой дивизии, стоявших в Новоград-Волынске, 27 марта 1937 г. «У нас получается в полку так: если командир требовательный к подчиненным, то его старшие начальники не поддерживают», – заявил командир батальона 133-го стрелкового полка капитан А.Д. Шеменков. «[…] Требовательность у нас еще недостаточна», – заметил вслед за ним командир батареи 45-го артиллерийского полка Бростерман, а затем в нетребовательности сознался и сам командир дивизии комдив Г.М. Зусманович: «Моя вина в том, что я в каждом случае щадил людей. Вот в артполку много недостатков […] нужно было бы с [командиром 45-го артполка полковником. – А.С.] Барсуковым резче поговорить»)⁴¹⁸.

То, что атмосфера, царившая в 45-й дивизии, царила и в «дорепрессионном» БВО, признал сам комвойсками последнего И.П. Уборевич. «Нужно повысить требовательность высшего и старшего командного состава, – заявил он 9 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны. – […] А часто у нас в полку «шляпы». Благодаря этому бывает отставание»⁴¹⁹.

Впрочем, недостаток требовательности в БВО явно был характерен и для средних командиров. Так, из приказа по 109-му стрелковому полку 37-й стрелковой дивизии № 44 от 20 апреля 1935 г. видно, что нетребовательностью, «мягкотелостью» в нем отличались и командиры рот; обследовавший 5-ю механизированную бригаду старший инструктор ПУ РККА Э.М. Ханин доложил 5 марта 1935 г., что у командиров танков из числа среднего комсостава «требовательности мало»⁴²⁰. Инструкторская группа начальника 1-го отделения 1-го отдела АБТУ РККА полковника Л.А. Книжникова, работавшая в апреле 1937 г. в 3-й мехбригаде, отметила «низкую требовательность всех звеньев командиров»; командир 23-го стрелкового корпуса комдив К.П. Подлас, констатировав после проведенного им 7—13 мая 1937 г. смотра боевой подготовки 111-го и 156-го стрелковых полков (соответственно 37-й и 52-й стрелковых дивизий) отсутствие в этих частях требовательности, также не оговорил, что это относится только к старшему комсоставу⁴²¹…

Для третьего из крупнейших военных округов – ОКДВА – недостаток у комсостава и младшего комсостава требовательности устанавливается (в силу лучшей сохранности документации) еще определеннее. Изданный в ноябре 1936 г. приказ по ОКДВА № 0302 об итогах осуществленной штабом армии проверки боевой подготовки 18-го стрелкового корпуса, помимо прочего, потребовал «не допускать послабления требований в боевой подготовке», а помощник начальника 2-го отдела штаба армии майор В. Нестеров 27 марта 1937 г. в качестве второй из четырех «основных причин неудовлетворительной одиночной подготовки бойца в частях ОКДВА» назвал «совершенно неудовлетворительную требовательность со стороны всех ступеней командования и штабов»⁴²².

«Командный язык и требовательность у младших командиров неудовлетворительны», отмечалось и в обобщавшей результаты майских и июньских проверок справке «Состояние боевой подготовки войск ОКДВА к 15 июля 1937 г.»; у среднего комсостава требовательность тоже низка⁴²³… И появилась эта проблема там не в 36-м: мы сталкиваемся с ней в документах первого же взятого нами соединения ОКДВА за 1935 год. «Нет […] повышенных требований со стороны старшего начсостава […]», – значится в приказе по 40-й стрелковой дивизии № 062 от 1 июля 1935 г.; несколькими строками ниже вновь говорится, что старшие командиры «мало требуют»⁴²⁴…

В 6-й стрелковой дивизии МВО – одной из двух, проверенных в этом округе в конце апреля – начале июня 1937 г. комиссией начальника 3-го отдела УБП РККА комдива М.А. Рейтера – требовательность была «слабо привита» даже у младшего комсостава полковых школ⁴²⁵ – у тех, кто готовил главных учителей бойца! (Это, впрочем, встречалось не только в МВО. «Требовательности нет и к командирам даже полк[овой] школы, нет требовательности со стороны нач[альника] школы», – читаем мы в протоколе партсобрания 62-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА от 9 мая 1937 г.⁴²⁶)

Стремление «делать «как легче» проявлялось прежде всего в самовольном упрощении содержания боевой подготовки, а именно в игнорировании тех требований приказов, уставов и т. п., которые предписывали ставить бойца и войска в целом в условия, максимально приближенные к боевым. Ведь для создания таких условий нужно было приложить особенно большие усилия!

«Первые же уроки тактики, – подчеркивалось в приложении к директиве начальника Штаба РККА А.И. Егорова от 29 декабря 1934 г. об организации, планировании и методике боевой подготовки РККА в 1935 году, – должны ставить бойца перед лицом живого, активного противника, а не манекена, действующего лишь в соответствии с нашими желаниями. Элементы внезапности, военной хитрости, неустойчивости достигнутых в бою результатов должны уясняться бойцами на практике с первых же уроков». Того же требовал в своем приказе № 03 от 6 января 1935 г. и комвойсками БВО И.П. Уборевич: «Характер всех занятий – маневр, внезапность, неожиданный, исключительно активный противник. […] Тематику тактической подготовки разнообразить частными случаями, особенно требующими самостоятельных действий бойцов и мелких подразделений»⁴²⁷.

А как были выполнены эти распоряжения? «В тактике мелких подразделений, – констатировали работники 2-го отдела Штаба РККА, инспектировавшие весной 1935 г. войска БВО и УВО, – практикуется преимущественно механическая тренировка в технике действий. Нет ежедневного обучения на острых и наглядных положениях. Нет упора на развитие инициативы и сообразительности бойцов. Элементы внезапности отрабатываются только случайно. Мало двусторонних занятий»⁴²⁸…

То же самое было и в 1936-м. Необходимо, значилось в утвержденных 20 января 1936 г. «Указаниях начальника Генерального штаба РККА по методике боевой подготовке», «ведение всего обучения (даже одиночного бойца и отделения) всегда на фоне кризисной обстановки, требующей быстрого, ясного и короткого решения от каждого бойца и командира. С самого начала полевой подготовки – ведение двусторонних занятий или [хотя бы занятий. – А.С.] с обозначенным противником»; «противник» должен демонстрировать «активность, изобретательность, стойкость, подвижность и хитрость»⁴²⁹.

Однако еще в июне 36-го стажировавшийся в 3-м танковом полку МВО японский майор Суми констатировал, что в танковых войсках РККА «тема учений и обстановка выбираются крайне простые»⁴³⁰. В 133-й механизированной бригаде КВО «всякое учение репетировали и проводили по разработанной и проигранной схеме»⁴³¹, то есть все действия «противника» были известны заранее и «кризисной обстановки» создать не могли… Из доклада замнаркома обороны М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» видно, что «по разработанной и проигранной схеме» часто проводились и батальонные учения в стрелковых войсках – а на крупных учениях 1936 года (корпусных и окружных) так поступали еще чаще. Войска на них очень часто заранее знали, когда, где и в какую именно «кризисную ситуацию» они попадут и как будут в ней действовать – а то и репетировали эти свои действия.

В докладе Тухачевского от 7 октября значилось, что «опасная тенденция репетировать предстоящие действия» «в подготовке больших тактических учений» «наблюдается» лишь «иногда»⁴³², но резкий тон дававшего указания по боевой подготовке на следующий год приказа наркома обороны № 0106 от 3 ноября 1936 г. свидетельствует о куда большей распространенности этого явления. «Категорически воспрещаю, – подчеркивалось в приказе, – всякого рода «показные» учения с репетициями, проводимыми по расписанию. Равно категорически воспрещаю в какой бы то ни было форме репетиции учений и маневров […]»⁴³³.

И снова: должного действия не возымели ни этот запрет, ни вновь выдвинутое приказом № 0106 требование учить бойца и войска на сложных, «кризисных ситуациях». По тактике «все занятия проводились в легких условиях» – эта оценка, данная врид начальника 2-го отдела УБП РККА полковником А.К. Меднисом на партсобрании УБП и инспекций пехоты, физподготовки и Осоавиахима 28 июня 1937 г.⁴³⁴, отнюдь не может быть сочтена преувеличением, призванным опорочить курировавшего ранее боевую подготовку М.Н. Тухачевского. То же самое значилось и в подведшем итоги зимних и весенних проверок ряда округов директивном письме начальника Генштаба РККА А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.: «Подготовка бойцов и подразделений проводится в облегченных тактических условиях, не вырабатываются смелость, решительность и инициатива». То же самое значилось и в посвященном итогам проверок частей ОКДВА в мае и июне 37-го июльском приказе В.К. Блюхера: «Тактическая подготовка бойца проходит в обстановке, не вырабатывающей у него ценных боевых качеств, то есть смелости, упорства, мужества, находчивости и дерзости. Сплошь и рядом тактические занятия с бойцами проводятся без мешающего воздействия огня и живой силы противника, а в большинстве своем сводятся к бессмысленному хождению, к малопоучительным перебежкам и к ничего не дающим атакам обороняющегося противника»⁴³⁵.

Нельзя считать натяжкой и сообщение годового отчета БВО от 15 октября 1937 г. о том, что при подготовке весной и в начале лета мелких подразделений «обучение велось на фоне упрощенной тактической обстановки и не способствовало привитию навыков хитрости, инициативы, дерзости». «Допускаются условности в тактической обстановке на занятиях на местности», «обозначенный противник пассивен», – читаем мы и в изданных еще до ареста И.П. Уборевича приказах командира 23-го стрелкового корпуса БВО К.П. Подласа № 04 от 15 января и № 021 от 16 мая 1937 г. (об итогах проверки боевой подготовки соответственно 109-го и 111-го стрелковых полков 37-й стрелковой дивизии)⁴³⁶…

А вот лишь три сообщения о том, как организовывались еще в первой декаде июня 37-го тактические занятия в КВО и МВО:

– «Вместо сложной тактической обстановки и напряженного проведения хода занятий дается простая обстановка» (287-й стрелковый полк 96-й стрелковой дивизии КВО);

– «Занятия проходят в медленных темпах без острых кризисных положений. Допускаются условности там, где они могли бы не иметь места» (55-я стрелковая дивизия МВО);

– «На тактических учениях, вопреки приказу НКО [№ 0] 106 [19] 36 г., допускается масса условностей. Не учитываются потери и реальная обстановка. Раз по плану положено наступать, то тут никакой огонь и контрдействия противника помешать не могут» (6-я стрелковая дивизия МВО)⁴³⁷…

Что же до запрета на репетиции учений, то выделенный для участия в тактическом учении батальон 76-го стрелкового полка 26-й стрелковой дивизии репетировал свои действия еще и в мае 1937 г. («Правда, говорили в прошлом году, что не нужно такого тренированного учения», – как-то меланхолически-безнадежно завершил свой рассказ об этом на 3-й партконференции ОКДВА заместитель начальника политуправления ОКДВА дивизионный комиссар И.Д. Вайнерос⁴³⁸…)

Комсоставу явно не хотелось возиться и с организацией учений в таких сложных условиях, как ночные. Директива начальника Штаба РККА об организации, планировании и методике боевой подготовки РККА в 1935 году (от 29 декабря 1934 г.) требовала проводить ночью не менее четверти, а в ОКДВА треть всех тактических занятий. Однако составителям приказа наркома обороны о ходе боевой подготовки РККА в зимнем периоде 1934/35 учебного года (подписанного К.Е. Ворошиловым 17 мая 1935 г.) пришлось констатировать, что ночные учения практически не проводятся. И даже в конце 1935-го 2-й отдел Штаба РККА вынужден был заключить, что «тренировке войск ночью и в особенности технической выучке командиров и мелких подразделений уделялось совершенно недостаточно внимания»⁴³⁹…

Указания по боевой подготовке танковых войск ОКДВА на зимний период 1936/37 учебного года требовали отводить на ночные занятия не менее 15 % учебного времени в декабре – феврале и не менее 30 % – в марте – мае, а после успешной ночной атаки японцев в конфликте у Турьего Рога 26–27 ноября 1936 г. В.К. Блюхер приказал резко усилить подготовку войск ОКДВА к действиям ночью⁴⁴⁰. Однако принявший в апреле 1937 г. одну из двух дальневосточных механизированных бригад (2-ю) полковник В.Г. Бурков обнаружил иное: «Мы имели полное игнорирование ночной подготовки» (кстати, то, что командиры «мало учат и тренируют для действий в ночных условиях», отмечали в те же самые дни и в 4-й мехбригаде БВО) ⁴⁴¹. А проверив в марте 37-го 103-й стрелковый полк 35-й стрелковой дивизии, заместитель Блюхера комбриг Э.Я. Магон выявил, что указания командарма там выполняют чисто формально – и вместо тактических занятий проводят по ночам… политические, строевые и занятия по изучению материальной части оружия! «Задачи ночной подготовки не поняты», – заключал, докладывая об этом Блюхеру, Магон⁴⁴², но здесь явно сказалось другое – желание «делать «как легче»…

Сказывалось оно и при решении такой сложной задачи, как организация совместных учений разных родов войск. Так, утвержденные 6 января 1936 г. начальником Генштаба РККА «Указания по боевой подготовке автобронетанковых войск РККА» требовали «широко внедрить практику проведения боевых стрельб танков совместно с боевой стрельбой пехоты (конницы), артиллерии и авиации»⁴⁴³. Однако подведший итоги 1935/36 учебного года приказ наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. констатировал, что участие танков и артиллерии в совместных с пехотой занятиях было недостаточным. При этом в ОКДВА «тренировка танковых частей во взаимодействии с другими родами войск» в 36-м оказалась «совершенно недостаточной», а японский майор Суми, закончив в июне 1936 г. стажировку в 3-м танковом полку МВО, отметил, что совместные учения с пехотой, артиллерией и авиацией танкистами, несмотря на имеющиеся возможности, вообще не проводятся (отчего создается «разрыв между тактическими взглядами, принятыми для танковых частей в РККА, и их фактическим состоянием») ⁴⁴⁴…

Приказ № 00105 потребовал «поставить боевую подготовку, воспитание, тактическую и специальную выучку пехоты во взаимодействии с другими родами войск» «в центре внимания» и «увеличить число ротных, батальонных и полковых учений с артиллерией и танками» – но еще 26 марта 1937 г. начальник штаба ОКДВА комкор С.Н. Богомягков докладывал В.К. Блюхеру, что «до сих пор КОЛИЧЕСТВО СОВМЕСТНЫХ ЗАНЯТИЙ ПЕХОТЫ С ТАНКАМИ И АРТИЛЛЕРИЕЙ еще недостаточно»⁴⁴⁵. А в 96-й стрелковой дивизии КВО стрелковые полки (хотя условия им это позволяли) до самого начала чистки РККА вообще не провели ни одного совместного занятия с другими родами войск…

Именно лень комсостава «предрепрессионной» РККА превращала в откровенную профанацию боевые стрельбы – учения, «венчающие всю боевую подготовку» пехотных и танковых подразделений⁴⁴⁶, учения, на которых бойцу и подразделениям приходилось, как в настоящем бою, демонстрировать и огневую, и тактическую, и элементы инженерной выучки, а командирам – управлять и огнем и движением подразделений. Стремясь «делать «как легче», командиры часто «ограничивались требованиями только отличного поражения цели», а не «искусного маневра в строгом сочетании с огнем», заботились «главным образом о числе пораженных мишеней, в ущерб боевой стрелково-тактической подготовке подразделений»⁴⁴⁷.

В 6-й стрелковой дивизии МВО 10 июня 1937 г. пренебрежение к тактической составляющей боевых стрельб дошло до того, что перед броском в атаку взвод или роту… останавливали, отбирали у бойцов (чтобы они случайно не подстрелили кого-нибудь во время атаки) боевые патроны – и после этой 20—30-минутной остановки как ни в чем не бывало продолжали наступление! Нам, правда, удалось обнаружить лишь три упоминания о подобных упрощениях, но хронологический и географический разброс этих трех случаев так велик (тут и 5-я стрелковая дивизия БВО в сентябре 1935-го и танковые части ОКДВА в мае – июне 1937-го, и 6-я стрелковая дивизия МВО в начале июня 1937-го), что у нас нет сомнений в широкой распространенности этого пренебрежения тактической подготовкой в условиях, максимально приближенных к боевым. В 5-й дивизии проигнорировали даже прямое требование приказа комвойсками БВО № 03 от 6 января 1935 г. «резко насытить» «стрелковую подготовку войск» «тактическим содержанием»⁴⁴⁸…

Впрочем, стремление комсостава «делать «как легче» сводило на нет пользу и огневой составляющей боевых стрельб. «Эти стрельбы, – признавал 8 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны начальник Генштаба РККА А.И. Егоров, – проводились еще в большинстве в полигонных условиях на знакомой местности, в условиях, когда расстояния известны, когда ряд других моментов, сопровождавших стрельбу, начсоставу тоже известен. Это облегчало повышение результатов выполнения стрельб. Поэтому и задача – крепко освоить сложные, высшие формы огневого дела – осталась нерешенной. Она дала сдвиг в некоторых округах и частях, где боевые стрельбы начали выносить на незнакомую местность […] но это только отдельные случаи, а в основном» боевые стрельбы проводились в «облегченных условиях»⁴⁴⁹.

Приказ наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. потребовал «увеличить» число ротных, батальонных и полковых боевых стрельб «на незнакомой местности», а изданный в один день с ним и конкретизировавший его установки приказ № 0106 – проводить боевые стрельбы стрелковых батальонов «по возможности» на такой местности⁴⁵⁰. Однако ничего не изменилось и в первой половине 37-го! «Каждый из нас знает, – напоминал 21 декабря 1937 г. Военному совету при наркоме обороны комвойсками КВО командарм 2-го ранга И.Ф. Федько, – что по боевой стрельбе войска всегда дают хорошие и отличные результаты»: ведь противник на этих стрельбах расположен не так, «как он будет расположен в боевой обстановке», блиндажи и мишени не замаскированы, и стреляющим частям даже незачем организовывать наблюдение за полем боя⁴⁵¹…

По замыслу Штаба РККА, комплексной проверкой выучки и одиночного бойца и войск должны были являться и маневры. Одиночный боец и подразделения на них должны были действовать как в настоящем бою (за исключением лишь стрельбы боевыми патронами). Однако, констатировалось в составленном в ПУ РККА обзоре партполитработы на маневрах 1935 года, «ни средний, ни младший командир не научились еще каждый шаг бойца, каждое действие подразделения использовать для поднятия боевой выучки красноармейцев. Редкий случай, чтобы от бойца требовали правильно применяться к местности, определять дистанцию до цели, ставить нужный прицел, чтобы осознанно стрелять. В танке, например, командир башни, как правило, бездействует, а командир машины не ставит ему огневой задачи, увязанной с тактической обстановкой». «И чем крупнее учения, – подчеркивалось в составленном в том же ПУ РККА обзоре политико-морального состояния РККА в 1935 г., – тем меньше на этих учениях командир занимается учебой одиночного бойца и даже низовых подразделений (отделение, взвод)»⁴⁵².

На маневрах, подтверждал в сентябре 1935 г. помощник командира 3-го стрелкового корпуса МВО по политической части Т.К. Говорухин, боец «главным образом маневрирует, то есть ходит. Отработка его как активного и подготовленного в тактическом отношении бойца не проводится» – и из-за недостаточной методической подготовленности его непосредственных учителей (младших командиров), и из-за «недооценки» названной задачи старшим комсоставом⁴⁵³.

«Недооценка» прямых указаний Штаба РККА может быть квалифицирована только как недисциплинированность. Этим же словом следует заменить и деликатные замечания политработников о том, что командиры и младшие командиры «не научились» выполнять эти указания. Ведь на маневрах бойцу уже не надо было что-либо показывать, от него теперь надо было только требовать – применяться к местности, ставить прицел и т. п. И, если этого не делали, то явно в силу того же нежелания перегружать себя, что и на боевых стрельбах (только там игнорировали тактику, а здесь огневое дело) …

Нежелание комсостава перегружать себя на учениях приводило и к игнорированию им инженерной подготовки бойца и подразделений пехоты. «Элементы инженерных работ на текущих тактических учениях, – отмечалось в годовом отчете «инжвойск» ОКДВА (характеризовавшем также инженерную подготовку других родов войск этой армии) от 8 октября 1935 г., – вносятся условно и фактического выполнения не находят»⁴⁵⁴.

«В подготовке обозов и тыловых учреждений, – требовали указания начальника Генштаба РККА на 1935/36 учебный год от 6 января 1936 г., – тренировать личный состав в работе, которую ему придется выполнять в боевой обстановке»⁴⁵⁵. Однако в конце года, 7 октября, замнаркома обороны М.Н. Тухачевский вынужден был констатировать, что «практическая тренировка в этой области [служба тыла. – А.С.] совершенно недостаточна», в частности, холостые боеприпасы на всех учениях расходовались «без учета подвоза и подноса». Известно также заключение майора Г.Е. Прейсмана из штаба ОКДВА, согласно которому в танковых частях этой армии «тренировка тыловых подразделений по обеспечению действий своих частей» была в 36-м «совершенно недостаточной»⁴⁵⁶.

Одной из самых типичных черт «предрепрессионной» РККА было самовольное упрощение командирами содержания индивидуальной огневой подготовки бойца-пехотинца. Из 8 стрелковых дивизий и бригад «предрепрессионного» КВО, боевая подготовка которых освещается документами «для внутреннего пользования» (приказы, протоколы партийных и комсомольских собраний и собраний комначсостава и т. п.), занижение требований к огневой выучке бойца пехоты этими документами фиксируется в 5 (в 24-й, 44-й, 45-й и 96-й стрелковых дивизиях и 135-й стрелково-пулеметной бригаде). При этом по шестому соединению – 58-й стрелковой дивизии – названные документы представлены только одним протоколом партсобрания полка, по седьмому – 7-й стрелковой дивизии – только протоколами комсомольских собраний, где выступали в основном бойцы и младшие командиры, то есть лица, стрельб не организовывавшие и с правилами их проведения не знакомые, а для восьмого – 100-й стрелковой дивизии – занижение требований устанавливается по другим источникам.

Недостаток «требовательности в рамках требований КС [курса стрельб. – А.С.] к бойцам со стороны начальствующего состава», «послабления в условиях стрельб»⁴⁵⁷ были выявлены и в 2 из 3 проверенных осенью 1935 г. 2-м отделом Штаба РККА стрелковых дивизий БВО (в 5-й и 29-й). Освещающие боевую подготовку документы «для внутреннего пользования» сохранились лишь по одному из шести стрелковых корпусов «предрепрессионного» БВО (23-му) – но из 6 его стрелковых полков занижение требований к стреляющему они фиксируют в 3. Комсостав, читаем мы в приказе командира 109-го стрелкового полка 37-й стрелковой дивизии М.А. Сиряченко № 44 от 20 апреля 1935 г., «допускает мягкотелость, послабления и отступления от требования КС-35 [курса стрельб 1935 года. – А.С.]»⁴⁵⁸. На инспекторском смотру боевой подготовки 111-го и 156-го стрелковых полков в мае 1937 г. комкор-23 К.П. Подлас обнаружил, что некоторые мишени чрезмерно приподняты над землей…

В ОКДВА из 6 проверенных в мае – июле 1936 г. штабом армии учебных батальонов шести разных стрелковых дивизий (1-й Тихоокеанской, 21-й, 26-й, 32-й, 40-й и 105-й) упрощение условий выполнения стрелковых задач было выявлено во всех 6. Из 5 стрелковых дивизий, проинспектированных в октябре 1936 г. Москвой (39-й, 40-й, 59-й, 66-й и 92-й) – в двух (39-й и 59-й), но, как позволяют заключить другие источники, оно имело место не менее, чем в 4. «От работы некоторых средних командиров, – докладывал, проверив 13 августа 1936 г. огневую подготовку учебного батальона и 3-й пулеметной роты 198-го стрелкового полка 66-й дивизии, майор С.С. Зайковский из штаба ОКДВА, – осталось впечатление, что вместо продумывания наиболее трудных вопросов огневой подготовки и направления на это усилий всего состава в боевой подготовке допускались послабления в требовательности […]»⁴⁵⁹. Не могло их тогда не быть и в 40-й дивизии: ведь они бытовали там и (см. выше) в мае 36-го и в начале 37-го («[…] Занижаются требования при проведении стрельб самими командирами», – отметил в своем политдонесении от 10 марта 1937 г. начальник политотдела 40-й дивизии дивизионный комиссар К.Г. Руденко⁴⁶⁰). Кроме того, точно известно, что в 1936 г. требования к стреляющему занижали еще и в 69-й дивизии, а в первой половине 1937-го, предположительно – и в 35-й (справка «Состояние боевой подготовки войск ОКДВА к 15 июля 1937 г.» – отметившая, что в ряде частей занижали требования курса стрельб – основывалась в том числе и на результатах июньской проверки 35-й дивизии). Таким образом, эта практика бытовала не менее, чем в 9—10 из 14 стрелковых дивизий «предрепрессионной» ОКДВА.

Одним из самых распространенных упрощений требований курса стрельб было увеличение степени заметности мишени. С этой целью мишени:

– красили вместо защитного в черный цвет (21-я стрелковая дивизия ОКДВА, май 1935 г.; 1-я особая стрелковая дивизия ОКДВА, апрель 1936 г.; 60-я стрелковая дивизия и другие стрелковые соединения КВО, первая половина 1937 г.),