Kitabı oxu: «Точка отсчета»

Все персонажи данной книги выдуманы автором.

Все совпадения с реальными лицами, местами, банками, телепроектами и любыми происходившими ранее или происходящими в настоящее время событиями – не более чем случайность. Ну а если нечто подобное случится в ближайшем будущем, то автор данной книги тоже будет ни при чем.

Глава 1

– Но ты все же подумай, – доброжелательно посоветовал Ровнину его собеседник и сделал еще один глоток виски. – Не, я понимаю, что тебе нельзя заниматься коммерческой деятельностью, поскольку уставы не велят. Хотя, если честно, ты тут прямо белая ворона. В смысле, из моих знакомых ментов ты чуть ли не единственный, который…

– Да понял, понял, – ответил Олег, который традиционно предпочел спиртному кофе. – Только давай так, Леш: если бы я был из тех твоих знакомых, о которых ты говоришь, прозвучало бы данное предложение? Или нет?

– Такое – нет. Другое – да. Но речь не о том. Вон плакат мой агитационный, на нем этот… Как его… А! Слоган. Вот прочти.

– «Надежный кандидат – спокойный город», – выполнил просьбу Олег. – Не очень оригинально, но звучно.

– Вот! – поднял вверх указательный палец Алексей Юрьевич Киселев, когда-то «браток», после бизнесмен, а теперь еще и кандидат в Мосгордуму. – Именно. Звучно! Людям такое нравится.

– Людям вообще много чего нравится, – философски заметил Ровнин, закидывая ногу на ногу. – В основном, правда, то, чего у них нет. Так уж человеки устроены.

В принципе, он еще до визита в офис давнего приятеля знал, в какую сторону тот гнуть разговор станет, потому был к подобному предложению готов. Другое дело, что пока еще не решил, соглашаться на то предложение, которое прозвучит, или нет.

В целом выходило, что разумнее сказать «да», поскольку такой ответ мог бы решить массу мелких проблем, которые если не с начала времен, то уж точно с начала перестройки преследовали отдел. Например, можно было бы за счет Москвы ремонт крыши сделать, которая в осенний и весенний период текла просто безбожно. Фонды на ее починку в родном министерстве сначала Францеву, а после и Морозову обещали выделить с завидной периодичностью, приговаривая при этом: «Непременно заложим в бюджет следующего года», но так ни разу этого и не сделали. Ровнин вообще подозревал, что для финуправления подобные посулы стали старой доброй традицией, нарушать которую они считают недоброй приметой.

Да и неприятностей никаких от того, что он окажется среди соратников новоявленного кандидата, ждать не приходилось. Ну да, в прошлом бизнесмена Киселева присутствует период, во время которого он отзывался на кличку «Ржавый», но, во-первых, когда это было? Во-вторых, ничего такого он за этот период не натворил (в основном или догонял, или убегал), ну и, в-третьих, если всех, кто пошел во власть, начать отмывать до белизны, то много чего интересного обнаружится. Такого, о чем и сто лет спустя лучше вслух не говорить.

А сейчас это законопослушный член общества, налогоплательщик и даже меценат. Причем не тот, что на бумаге или перед телекамерой, а настоящий. Олег пару лет назад из интереса проверил, в самом ли деле Алексей Юрьевич сначала арендовал у Москвы, а после восстановил совсем уж разваливающийся стадион на одной из окраин Москвы и спонсирует три десятка бывших ДЮСШ, а ныне просто секций, загибающихся от недостатка денег. Все оказалось именно так. Причем стадион оказался тем самым, где когда-то метал то ли молот, то ли диск давным-давно полегший в одной из разборок приятель господина Киселева, откликавшийся на погоняло «Селезень».

Кстати, у последнего, как оказалось, не только оно имелось. Олег узнал про это в прошлом, 2005 году, поскольку, начиная с него, Ржавый стал проводить детско-юношеские состязания по легкой атлетике, в которых главной наградой стал кубок имени Никиты Рябинина. Мероприятие это проходило в день города Москвы, то есть в первое воскресенье сентября, и Ровнин даже на нем присутствовал, причем в качестве почетного гостя. Более того, он небезосновательно подозревал, что данный статус им получен благодаря тому факту, что кроме него из окружения генерального спонсора непосредственно покойного атлета Рябинина больше никто и не знал, в силу того что до этого дня не дожил.

Впрочем, Олег о том, что отправился на соревнования, ни капли не пожалел. Его приятель все устроил лучшим образом, молодежь бегала, прыгала и метала, люди на трибунах болели за своих, девчонки из группы поддержки выдавали на-гора зажигательные танцы, спонсоры вручали призы, а под конец еще и концерт состоялся, причем с довольно известными артистами.

Мало того, репортаж об этом по телевизору показали, где Киселева назвали «патриотом города» и «настоящим гражданином». Может, после того, кстати, он и решил в депутаты баллотироваться.

А может, он на такой шаг решился от скуки. Бизнес у него шел в гору, к одному торговому центру еще четыре добавилось, да сеть автосалонов, да много чего еще по мелочи. Ясно, что не все было прямо его-его, за Ржавым как раньше, так и сейчас стояли какие-то люди, но многое ли это меняло?

Собственно, и офис, в котором происходил разговор, теперь не в торговом центре располагался, а в историческом центре города, на Кузнецком Мосту.

Да и со стороны руководства МВД, если вдруг до того дойдет весть о том, что некий капитан Ровнин вошел в команду одного из депутатов, неприятностей ждать не стоило. Партия, к которой относился будущий избранник народа, была правильной, той, за которой сила, лозунги он тоже верные в народ нес, а что бизнесмен, так сейчас это ненаказуемо. Опять же и персона Ровнин невеликая, если что не так, его с доски смахни – никто не заметит. И не заступится, поскольку заместитель министра, тот, что несколько раз Олега выручал, тоже ушел в политику и, соответственно, погоны с плеч снял. Ну а новому замминистра до капитана с Сухаревки, ясный пень, дела никакого не было. Хотя и старый о его карьере, само собой, тоже не особо пекся, просто несколько раз карта в пользу Ровнина ложилась, вот и все.

Так что по-любому выходило, что надо не чудачить и соглашаться. И все же никак Олег не мог себе ответить на один очень простой вопрос: а вот ему самому это надо или нет? За минувшее десятилетие он настолько врос в отдел, что иногда ловил себя на мысли, что в ряде моментов мерит все по определенной мерке, эдакому «сухаревскому стандарту».

Впрочем, на вопрос, хорошо это или нет, Ровнин, пожалуй, тоже ответить не смог бы просто в силу того, что никогда на эту тему не размышлял. Как, впрочем, и каждый человек, который доволен тем местом, что в этой жизни занял. Если все нормально, есть ли смысл в своем бытии копаться?

Но тут еще не стоило сбрасывать со счетов другой нюанс – начальство начальством, но все же могут найтись те, которые сочтут подобную инициативу не сильно правильной. Нет-нет, речь не о Машке Остапенко, которая из милиции никуда не ушла, разве что год назад сменила пост в «кадрах» на место в службе собственной безопасности. Тут другое. Кто знает, как отреагируют на подобную новость те, кто присылает в отдел новых сотрудников, после выдает им ножи и приходит на помощь тогда, когда все совсем плохо? И не спросишь же, потому что ни сам Ровнин, ни Баженов, ни Антонов понятия не имели, кто эти самые таинственные «они». Да что штатные сотрудники? Морозов и то знал лишь человека, который являлся первой ступенью лестницы – и только.

Может, тетя Паша могла бы кое-как прояснить данный момент, но она никогда не страдала излишней откровенностью. Подзатыльник или хлопок по заду половой тряпкой – это да, это из ее оперы.

Короче, не знал Олег, что ответить приятелю, а потому принял решение пока ничего не говорить.

– Тут да, тут само собой, всем надо всего, причем много, даром, и чтобы после ничего за это не было. – Киселев снова отпил виски. – Но я не про то. «Спокойный город», Олег. А кто лучше сможет символизировать это спокойствие, как не ты? Вот представь – плакат. Стою я, весь такой вызывающий доверие, слева Гриня с бородой и в белом халате, он у меня медицинским центром рулит, а справа – ты. Бизнес, правопорядок, медицина. Три гаранта людского спокойствия. Единственное, не в этом костюме, конечно, сниматься надо будет.

– А чем он плох? – удивился Ровнин, доставая сигареты. – Хороший же? Мне его Кристина на день рождения подарила.

– Знаю-знаю, ты его еще брать не хотел, мол, больно дорогой презент. Она мне жаловалась.

Последняя фраза Олега совершенно не удивила, поскольку он прекрасно знал, что ведьма и коммерсант друг с другом частенько общаются. Нет-нет, никакой лирики. Просто Киселев в свое время высоко оценил деловую хватку Кристины, а после с ней сдружился. В результате магазины ведьмы присутствовали во всех торговых центрах, которые ему принадлежали, а та, в свою очередь, охотно общалась с бывшим бандитом, время от времени давая ему весьма полезные советы.

– Тут беда в другом, – продолжил Алексей. – Ты в нем больше на бизнесмена или политика похож, чем я. А люди должны в тебе видеть представителя закона, причем такого, которому веришь. Потому наденешь форму, и будет само то! Опять же – ты не генерал какой-то, а капитан, то есть человек, который не в кабинете сидит и на город из окна глядит, а по его улицам ходит. Люди такое ценят. А! Еще и две медали у тебя вроде есть.

– Три, – поправил его Ровнин, щелкнув зажигалкой.

Вторую медаль, «За доблесть в службе», он получил два года назад за поимку наемного убийцы, который в девяностые положил четверть сотни человек, а после, когда времена больших разборок ушли в прошлое, предусмотрительно убрал своего координатора и осел в стремительно развивающемся ближнем Подмосковье, рассудив, что проще прятаться в густонаселенной местности, чем в краях, где новый человек у всех на виду будет. Мало того – жениться задумал с тем, чтобы взять фамилию жены и окончательно след запутать.

И ведь выгорел бы этот план, кабы не случайность. Ну или судьба, тут как поглядеть. Вышло так, что его дорожка пересеклась с перевертышем Топом, который накануне на амурной почве повздорил с прелестником и теперь небезосновательно опасался, чтобы тот его не сжег до того состояния, когда он сможет поместиться в спичечный коробок. Как следствие – Топ принял решение сменить облик, и ему глянулся облик этого самого бывшего стрелка, он на себя его и примерил. Этим детям Ночи кровь или слюна жертвы не нужна, волоска достаточно, а подобное добыть – невелик труд.

И вот тут-то самое интересное и случилось. Перевертыши вместе с образом получают еще часть воспоминаний оригинала. Не все, разумеется, и не слишком явные, скорее размытые образы, вроде тех снов, что приходят к людям на рассвете. У всех такое случается: ты что-то видел – яркое, интересное, увлекательное, но вот в деталях не вспомнишь. Сон же.

Но и этих мелочей Топу хватило для того, чтобы понять – не все с его донором ладно, явно у него очень непростое прошлое. Он еще покопался в воспоминаниях, после маленько поразмыслил да и направился к Ровнину, с которым свел знакомство зимой 2003 года. Он тогда одной девчонке очень здорово мозги закрутил, а после ее бросил, а та в результате чуть руки на себя не наложила. Обошлось, конечно, но в поле зрения отдела Топ попал, и Баженов, который очень не любил такие вещи, ему чуть голову не отрезал. Остановил его Олег, резонно заметив, что жертва, во-первых, осталась жива, во-вторых, сама надумала себя жизни лишить. Не тянет вина перевертыша на казнь никак. Наказание помягче надо применить, из запоминающихся и при этом соответствующих вине.

В результате все закончилось хорошо, а Топ, в качестве искупления два года проживший с той самой девушкой в состоянии абсолютной верности и после расставшийся с ней по-доброму, сохранил теплые воспоминания о справедливом сотруднике отдела. К нему он и пошел со своими сомнениями по поводу странного владельца его нового облика.

Две недели Олег провел в архивах, еще несколько раз встретился с Топом, заставляя того раз за разом копаться в памяти донора, а после повязал бывшего наемного убийцу. Как оказалось, на нем не только братки и коммерцы висели, а еще и три сотрудника милиции, которых он положил еще в далеком 1993, что здорово меняло дело.

Само собой, такое задержание не могло остаться незамеченным. Нет, интервью для новостей и газет давал не Ровнин, а совсем другие люди в более звездных погонах, но и ему жаловаться на судьбу было грех. Дали Олегу три оклада в качестве премии, красивую грамоту с гербовой печатью и в деревянной рамочке с позолотой, медаль «За доблесть в службе» и посулили «майорскую» звезду. С последней, правда, не сложилось, может, трудами Марии, может, еще почему.

Ну а третья медаль упала ему на грудь совсем недавно, в прошлом году, когда он на пару с огненно-рыжим и веснушчатым Сережкой Игумновым, занявшим в дежурке место погибшего Ольгина, поймал одну молодую, но довольно хитрую и ловкую ведьму в славном городе Самаре. Ту за немалую денежку наняли некоторые хитрые типы с тем, чтобы она отправила на тот свет с десяток казаков и рассорила местное отделение Волжского казачьего войска с тамошней братвой. Ведьму оперативники за несколько дней с помощью главы местного ковена выследили, поймали и прибили, после чего было собрались отправиться домой, но из-за случайности информация о произошедшем добралась до местного атамана, а тот, как водится у казаков, хоть волжских, хоть донских, хоть уральских, был невероятно радушен с друзьями и беспощаден с врагами. В результате следующие три дня ни Ровнин, ни Игумнов толком не запомнили, поскольку находились в состоянии перманентного веселья, сопровождавшегося выездом на плёсы, ловлей рыбы и пением казачьих песен. Плюс каждый из них получил по медали все того же Волжского казачьего войска «За заслуги», которые им вручали со всеми причитающимися ритуалами, вроде чарки водки, поставленной на лезвие шашки.

– Во! Три! – расплылся в улыбке Киселев. – Герой-милиционер. Такой молодой – а уже с правительственными наградами.

– Ведомственными, – поправил его Ровнин.

– Непринципиально, – отмахнулся бизнесмен. – Да и кто в этом разбирается-то? Медали и медали. Статный, молодой, красивый, русский. Не женат опять же, это тоже важно. Да все бабы от пятнадцати до девяноста нашими избирательницами автоматически станут.

– Леш, я подумаю, – улыбнулся Олег. – Даю слово.

– Вот-вот, подумай, – погрозил ему пальцем Киселев. – А меня ты знаешь, я не забуду. От спонсорской помощи отказался – понимаю, уважаю. Да и любят у вас собак потом повесить, мол, «если мимо руководства, то не помощь это, а мзда». Но тут все будет по бумагам проведено, как полагается, – государственной службе от государства. Отвечаю – ни одна канцелярская крыса не подкопается. А то на ваши колымаги смотреть страшно. Без обид, но ведь так же?

Это он имел в виду «Волгу», которую весной увидал. Увы и ах, это славное дитя отечественного автопрома выработало-таки весь свой ресурс, и даже слово «колымага», если честно, не отражало в полной мере реальное положение дел. Иногда Олегу казалось, что то пестрое чудище, на котором он в конце девяностых с Францевым катался, было куда более жизнеспособно.

– Сами пугаемся, – туша сигарету, вздохнул Ровнин, – но фондов нет.

– Ну да, нет, – хохотнул коммерсант. – Только ты забыл уточнить, на кого и на что.

– Ладно, поеду, – встал Олег с кресла. – Просьбу твою услышал, что смогу – сделаю. Но не обещаю, что прямо сразу. Тут надо связи подключать, а это не так просто.

– Про «бабки» говорить не стану, знаю, что не твой вариант, – допив виски, поднялся и Киселев.

– Не мой, – подтвердил Ровнин. – Слушай, а чего я-то? У тебя же наверняка есть те, кого напрячь можно. Там куда быстрее выйдет.

– Быстрее не значит лучше, – пояснил бизнесмен. – Там один другому команду отдаст, другой – третьему, и все будут с грифом «срочно». Вот исполнитель тяп-ляп и сделает, чтобы сверху проблем себе не огрести. И хоть не рассветай! А мне реально понять надо, откуда ветер дует, понимаешь? Может, все эти движения, что вокруг моего центра в Лианозово, случайность, а может, кто-то из серьезных дядь надумал его под себя подмять и сейчас плацдарм готовит. Если все так, мне надо знать заранее, чтобы подготовиться. Вывод – без тебя никак. Потому как ты разберешься, а не просто отсемафоришь.

– Тронут, – стер воображаемую слезинку из уголка глаза Олег. – Ну, я пошел. Будут новости – наберу.

На самом деле откладывать в дальний ящик то, о чем его попросил давний приятель, Ровнин не собирался, поскольку не сегодня-завтра тема, которую всю последнюю неделю разрабатывал Морозов, должна была войти в стадию реализации, а это означало только одно – времени на решение сторонних вопросов у него может попросту не быть. Нет, возможно, все закончится быстро и легко, но с учетом того, что гость в Москву пожаловал ох какой непростой, сильно надеяться на такое не стоило. Потому, выйдя из офиса Киселева, Олег неторопливо дошагал до дома, во дворе которого стоял памятник Воровскому, уселся на одну из скамеек, которая каким-то чудом не была занята бабулями, обсуждавшими сразу все на свете, от причудливых извивов судьбы героев сериала «Громовы» до зверств израильской военщины в Ливане.

Олег достал из кармана новенький «Sony Ericsson K800i» и не удержался от того, чтобы еще раз не полюбоваться на то, какой он компактный, добротный и красивый. В этот момент он понимал Баженова, который на теме мобильных маленько сбрендил. Это хорошо еще, что у него денег почти все время не было, а то бы он аппараты менял раз в неделю, если не чаще.

Но этот телефон даже в целом равнодушного к техническим новинкам Олега зацепил, в первую очередь тем, что исполнил его давнюю мечту. В аппарате имелась просто роскошная камера, и теперь Ровнин абсолютно не зависел от экспертов и того, когда они соизволят направить ему снимки с места преступления. Пришел, сам пощелкал, на свой компьютер фотки перебросил – красота!

Плюс он наконец-то завел личный архив, о котором мечтал последние лет восемь, если не больше. Неофициальный, в запароленной и хорошо спрятанной на служебном компьютере папке. Само собой, на собственном ноутбуке подобную информацию хранить было бы еще лучше, но откуда взять деньги на такую роскошь? Удовольствие-то не из дешевых, а зарплата, увы, оставляла желать лучшего. Да и родителям надо было помогать, они все же не молодели. Ну а жить в кредит Олег не собирался, ибо являлся сторонником принципа: «Берешь чужое и на время, а отдаешь свое и навсегда».

Конечно, можно было не то что сказать, а просто намекнуть тому же Ржавому на то, что ему очень хочется заиметь подобный аппарат, и его доставили бы Олегу прямо домой, но… Тут ведь как в пословице про тысячу ли – все начинается с первого шага. В данном случае – с ноутбука.

Да и телефон, тот, который Олег сейчас держал в руках, он тоже себе позволить не мог. Хотя, даже если бы и смог, то все равно бы не купил, поскольку эта модель до России на сегодняшний день пока не доехала. Его ему Ленц подарил на день рождения, а где уж он его раздобыл – поди знай. И да, поначалу Ровнин, мигом смекнувший, сколько стоит этот аппарат, было заартачился, но хитрый вурдалак тут же объяснил ему, что он дарит Олегу не телефон, а инструмент, который будет очень полезен имениннику в его профессиональной деятельности. Кобуру же, что тоже была им подарена, он носит? Ну вот. А какая между ними разница? Да никакой!

– Алло, Анфиса? – произнес Олег. – Привет. Ты в Москве?

– Да, но имей в виду, что очень сильно уставшая. Сегодня утром вернулась из Абакана, мы там одного душегуба за горло взяли. У меня в ушах до сих пор вагонные колеса стучат и слегка пошатывает. А еще я о чае даже думать не могу. Столько его выпила – ужас!

– Из Абакана? Это ж вы три дня, выходит, ехали.

– Три с половиной, – поправила его девушка.

– А чего не самолетом? – удивился Ровнин. – Оно намного быстрее.

– Самолетом Верещагин улетел, он начальство, ему положено. А на нас с Моисеевым и Чистяковой в этом месяце лимитов не предусмотрено. Перерасход у бухгалтерии, вот и отправили нас поездом. Хорошо еще хоть в купе к нам никого не подсадили, втроем ехали. Но все равно ужас-ужас. Да еще вахтовики в Новокузнецке в вагон загрузились и всю дорогу барагозили… Ладно, чего хотел?

За несколько последних лет Анфиса из девочки-выпускницы, которую коллеги гоняли по принципу «подай-принеси», превратилась в сотрудника прокуратуры, который знает, что он хочет и что может. Нет, стержень у нее внутри был уже тогда, когда они с Олегом только познакомились, но годы работы бок о бок с тем самым Верещагиным, что улетел в Москву на самолете, здорово ускорили ее трансформацию из новичка в профессионала, потому что, когда ты учишься у настоящего мастера своего дела, это на тебя обязательно влияет. Ну, разумеется, если ты не круглый идиот. Верещагин же, при всей его излишней принципиальности и чрезмерном эгоцентризме, был мастером высшего класса, о чем знали и коллеги, и начальство. Первые его не любили, вторые же давали в работу самые непростые и резонансные дела, потому у Куваевой не только профессиональный рост прогрессировал, но и карьера. По сравнению с Олегом она буквально прыгала через ступеньки, потому сейчас уже носила погоны юриста второго класса и очень надеялась в следующем году добраться до первого.

Впрочем, в данной ситуации Олегу, кроме себя самого, винить было некого. Верещагин еще тогда, после дела «белого волка», предложил ему место в прокуратуре, причем хорошее, подле себя. Согласись Ровнин, перейди, и был бы он сейчас младшим советником юстиции. А то и не младшим, а просто советником. Кто знает?

Что до Анфисы – она его отказ восприняла нормально. Мало того, Олегу показалось, что девушка даже немного обрадовалась, узнав, что не быть им коллегами. Но оно и понятно, одно дело спать с опером-ментом, другое – с коллегой из собственного отдела, который тебе целый день глаза мозолит. Кто такое выдержит? А ведь если разругаетесь, то все равно друг от друга никуда не денетесь – отдел-то один. Вот где ужас-ужас, а не в поезде из Абакана.

Впрочем, роман оперативника и работника прокуратуры все равно через какое-то время подошел к концу. Без ругани, без взаимных обвинений, короче, без какой-либо нервотрепки. Просто у одного служба, на которой он пропадает, бывает, по несколько дней, у другой – командировки, когда на неделю, когда больше, то есть графики сильно не совпадают. Что тут построишь, какие отношения? В результате сели, выпили вина, поговорили и пришли к пониманию того, что все когда-то заканчивается. Хотя сказать, что общение сошло исключительно в деловую плоскость, тоже было нельзя, поскольку время от времени Олег с Анфисой нет-нет да и проводили ночь вместе. А в прошлом году даже на три дня в Сочи махнули, где очень недурственно отдохнули, попутно поразившись ценам на коньяк и шашлык, странному цвету домашнего вина, которое продавали таксисты, а также запредельному обилию армян. Их там было больше, чем даже, наверное, в Ереване.

Ну и время от времени помогали друг другу в служебном плане. Это только в сериалах вроде «Знатоков» опер и следак друзья-товарищи, которые друг за друга в огонь и в воду пойдут, а в жизни все обстоит сложнее и строится на личных связях, которых хватало у Олега и коими потихоньку обрастала Куваева, а также на сложной системе взаимных услуг и уступок.

– Да есть одна тема, хотел с тобой ее обсудить, – ответил девушке Ровнин. – Но, думаю, не сегодня. Ты сначала будешь в ванной отмокать, потом стирать, а после спать. Так же?

– Уже отмокла, – рассмеялась Анфиса. – Но в целом – да. Так что, если хочешь, заезжай вечером. Не настолько я спящая царевна.

Убрав телефон в карман, Олег еще пару минут посидел на лавочке, глядя на неяркое уже августовское небо, да и направился в сторону метро.

Отдел встретил его привычным гомоном. Сергей, тот, что пришел на место погибшего Сани, был человеком, к которому лучше всего подходил входящий в моду термин «гиперактивность». Он ничего не мог делать спокойно, а если уж складывалась ситуация из тех, в которой можно проявить какие-то эмоции, то о тишине вовсе следовало забыть. Вот и сейчас он в полный голос высказывал неудовольствие поведением Аникушки, который спер у него свежезапаренную китайскую лапшу со вкусом курицы. Отдельский домовой свою борьбу за здоровье сотрудников отдела не останавливал ни на минуту, потому стоило только кому-то зазеваться, как вместо вредной, но сытной и иногда даже вкусной вредной еды у него на столе появлялось блюдечко с сушками и конфетой «Озеро «Рица».

– Да когда это кончится! – вопил Игумнов, потрясая кулаками в воздухе и мотая головой так, что, казалось, веснушки с его лица вот-вот осыплются рыжим горохом на пол. – На последние деньги купил себе жратвы, дабы подбодрить угасающие силы, а у меня ее сперли! В отделении милиции сперли! Свои же!

– Так в большой семье хлебалом не щелкают, – заметила Галина, которая из любопытства спустилась вниз поглядеть, что там такое произошло. – Выходит – сам дурак.

Махова пришла на Сухаревку через три дня после того, как сотрудники отдела похоронили Ревину. Официальной причиной смерти Лены числилось заражение крови, но все знали, что на деле она так расплатилась за темный ритуал, проведенный за полгода до этого на поляне, где отдельские «белого волка» убивали. Если просишь помощи у мертвых – будь готов отдать долг тогда, когда тебе его предъявят, потому укус гуля, который невесть откуда взялся в самом обычном подвале самой обычной девятиэтажки, являлся только проформой. Ну да, эти твари, конечно, о зубной щетке понятия не имеют и жрут всякую дрянь, но кого они не кусали? На покойного Свешникова как-то раз эти поганцы вообще впятером навалились и, прежде чем Савва их упокоил, крепко его подрали, местами кожа на пару с одеждой клочьями висела.

А тут всего один укус, в ладонь. Ерунда же. Вот только Ленка за двадцать минут от него сгорела. За какие-то двадцать минут! Никто понять-то ничего не успел. Вернее, когда она упала в обморок, стало ясно – что-то не то происходит, но было уже поздно. Да и куда ее везти? В больницу? А чем они помогут? Тут разве что к кому-то из глав ковенов было впору обращаться или к ворожеям. Да и обратились бы, и цену, – ту, что назовут, – отдали бы, какой бы большой та ни оказалась, но для этого нужно время. А его просто не было. Нисколько.

Причем сначала никто не понял, что к чему, в чем корень случившейся беды, и только вечером тетя Паша напомнила им про летний ритуал и объяснила, что Смерть свои долги никогда никому не прощает. Не заражение крови Ленку убило, а то, что она туда, куда не следует, сунулась.

В ту ночь Морозов впервые на памяти Олега напился в хлам. Он винил в случившемся себя и больше никого, причем, возможно, отчасти небезосновательно. А еще Ровнин с удивлением узнал, что, оказывается, все эти годы Саша Ревину любил, безответно и безропотно, осознавая, что им никогда вместе не быть. И еще то, что с уходом Лены, похоже, начальник отдела никогда уже не станет прежним. Что-то в нем сломалось, причем навсегда.

Нет, жизнь шла дальше, работа работалась, на место Ревиной пришла Галя Махова, миниатюрная, стройная, глазастая и улыбчивая девчонка, только-только выпустившаяся из школы милиции. То есть все было как раньше, но все же слово «почти» в происходящем присутствовало. Морозов после смерти Лены приказом по отделу запретил проведение ритуалов, которые относятся к разряду «темные» и «запретные», причем под страхом увольнения. Как он это себе представлял, не знал никто, поскольку за всю историю отдела из него ни один сотрудник уволен не был, они из него, как правило, вперед ногами выходили, но Олег лично расписался на листке, где слово «увольнение» было выделено жирным шрифтом.

А еще Морозов с той поры начал крепко щемить всех тех, кто промышлял теми самыми темными знаниями, не делая различия между москвичами и гостями столицы. Причем настолько жестко, что Олег в какой-то момент даже собрался с ним на этот счет пообщаться, но вот все руки у него не доходили.

Ну а после в столицу пожаловал герр магистр Удо фон Рингхальс, и этот разговор волей-неволей пришлось перенести на более позднее время, потому что в данный момент он был не к месту.

– О, Олег! – заметила оперативника Махова. – Тебя Мороз искал. Ты бы зашел к нему, а то он сильно недоволен. Нет, так, как вот этот клоун, не орет и ногами не топает, но все же. А еще Баженов у него уже полчаса сидит, не меньше.

– Да? – одернул пиджак Ровнин. – Ну, раз недоволен, надо идти. А ты, Сережа, не буянь и кушай сушки. Считай это инициацией. Мы все через подобное прошли.

Глава 2

– Как есть английский лорд, – произнес Баженов, когда Олег зашел в кабинет начальника. – Слушай, ты чем дальше, тем меньше похож на оперативника. Вот ты в таком виде как в подвал полезешь? Или в склеп? Извозюкаешься же весь.

– Завидуй тише, – посоветовал ему Ровнин, усаживаясь на стул, и, поддернув брючину, закинул ногу на ногу. – Я же не виноват, что на тебе костюмы сидят как на корове седло?

– Ой, сострил, сострил! – Славян оттянул ворот своей черной футболки с надписью «Король и Шут». – Мне оно и не надо. Мне и так хорошо. Я то, что я есть.

– Ровно то же самое. – Олег достал из кармана пачку «Pall Mall». – Выходит, каждый при своих остался.

– Серьезно – тебе бы с твоими замашками к «фэбсам» податься. Там и костюмы к месту, твое умение ни слова в простоте не говорить.

– Позовут – подумаю.

– А еще не звали? Странно. Ты же у нас везде нарасхват.

– Еще чутка, и я решу, что ты в самом деле ему завидуешь, – без тени шутки в голосе произнес Морозов.

– Ой, еще ты туда же! – поморщился Баженов. – Нет, скучно стало в отделе жить, не то что раньше. Никто юмора не понимает. Ну, кроме Васяна. А так – ни выпить не с кем, ни поржать…

– Кстати! Антонов где?

– За дедушкой Шлюндтом приглядывает, где же еще? Меня сменил. Пост сдал – пост принял.

– А ты чего углядел за вчера? Что наш Карл Августович?

– Да ничего, – пожал плечами Баженов. – Все как всегда – кушает, гуляет… Антикварную лавку в Столешниковом посетил, провел там час, купил какую-то картину.

– А с фон Рингхальсом больше не встречался? – уточнил Александр Анатольевич.

– С позавчера – нет, – мотнул головой Славян.

Последние несколько лет Шлюндт в поле зрения отдела не попадал. Нет, забывать про него на Сухаревке не забывали, но причин для того, чтобы ставить за ним ноги или, более того, за что-то привлечь к ответственности, он не дал ни разу. Мало того – в какой-то момент он вообще на год с гаком из столицы куда-то отбыл и появился в ней снова только прошлым летом.

Но вот только две недели назад в город пожаловал магистр Удо фон Рингхальс, один из самых титулованных европейских чернокнижников, который чуть ли не прямо из аэропорта отправился прямиком на Волхонку, туда, где обитал хитроумный антиквар, и эта новость, разумеется, мигом заставила отдельских встать на дыбы.

Во-первых, визит такого гостя ничего хорошего им не предвещал. Особы подобного ранга просто так, без веского основания, сами никуда не ездят, у них достаточно слуг, которых можно гонять туда-сюда с незначительными поручениями. Значит, причина, по которой магистр прибыл в Москву, настолько весома, что он никому, кроме себя самого, доверять не может. Нет, чернокнижники, особенно из старых европейских фамилий, вообще крайне далеки от простых человеческих чувств вроде сентиментальности или благодушия, но все же у них всегда есть пара приближенных, допущенных в дела. Фон Рингхальс же прибыл в Москву один, без свиты, что наводило на определенные мысли.

Во-вторых, у Морозова и его подчиненных появился шанс прихватить Шлюндта за горло. Ясно, что магистр Удо пожаловал в город не за тем, чтобы посещать выставки концептуалистов, коих в столице за последние годы развелось огромное количество, и не на очередной юбилейный концерт Николая Баскова. Нет, у него есть весьма определенная цель, и она почти наверняка из тех, которые попадают в сферу ответственности отдела. И если антиквар решит помочь своему старому знакомцу (а факт их приятельства не вызывал ни у кого никакого сомнения), то, возможно, получится схомутать обоих на чем-то противозаконном.

Одно плохо – за две недели так и не появилось ни малейшего понимания о том, что именно нужно в Москве наследнику старинной фамилии, которая фигурировала в летописях с тринадцатого века и была в родстве почти со всеми не менее древними тевтонскими родами, такими как фон Книпроде, фон Плауэны и фон Валленроды. Сухопарый высокий старикан с резкими чертами лица бродил по бульварам и переулкам столицы, опираясь на свою черную трость с рукоятью в виде кабаньей морды (именно этот зверь красовался на гербе фон Рингхальсов), с интересом изучал здания и памятники, приговаривая «варварская архитектура», пил кофе на открытых верандах ресторанов, никогда не оставляя чаевые, и ничем себя не выдавал. Как, собственно, и его приятель Шлюндт, который никак не поменял свой образ жизни. Единственным исключением стали нечастые вечерние посиделки этой парочки на Волхонке, но их не то что противозаконными, но предосудительными никак назвать было нельзя. Мало ли кто к кому на чай вечерком захаживает?

И все же что-то назревало, это в отделе не вызывало сомнения ни у кого. Цель у фон Рингхальса есть, и она весьма конкретная, а то, что Морозов и его сотрудники пока ее не выявили, – это сугубо их недоработка.

– Теряем время, – хлопнул ладонью по столу Александр Анатольевич. – Я прямо физически это ощущаю. Еще день-два – и прохлопаем мы свой шанс. Сделает фон Рингхальс свое дело, улетит в Регенсбург – все, пиши пропало. Там его не достанешь.

– Срать ты хотел на этого Рингхальса, – хмыкнул Баженов, – и мы с Олежкой тоже. Нам всем Шлюндт нужен.

– Да, он, – признал Морозов. – И что меняется?

– Просто тогда не наводи тень на плетень. Ладно перед начальством, это понятно. Но здесь-то для чего театр устраивать?

– Мы не знаем, что ему нужно, – чуть подался вперед начальник. – Очень может быть, что это важнее и магистра Удо, и даже Карла. Нечто такое, чему место у нас в хранилище, а не в свободном обороте. Слава, это чернокнижник, ему полтораста лет, и минимум сотню из них он приплюсовал к своей жизни сильно противоестественным путем, через очень грязные сделки с не самыми светлыми существами и людские смерти, мучительные и кровавые. Как думаешь, он к нам, сюда, пожаловал за чем-то мягким и плюшевым? И если твоя точка такова, то у меня есть повод для грусти.

– Саш, вот только не начинай, – стал заводиться и Баженов. – Я так-то в отделе не первый день, и…

– Александр Анатольевич, а дай мне ключи от хранилища, – перебил его Ровнин и протянул руку вперед, – не сочти за труд.

– А тебе зачем? – удивился начальник отдела, отмахнувшись от насупившегося Славяна.

– Хочу там перстенек взять, что мы в июне у жены директора рынка изъяли, – пояснил Олег. – Ну, с проклятием, тот, который раньше подружке Распутина принадлежал.

– А, – кивнул Морозов, – понял. Этой… Как ее… Вырубовой.

– В девичестве Танеевой, – добавил Ровнин, который в процессе расследования с интересом изучил биографию любимой фрейлины последней русской императрицы.

Что до перстня – история с ним вышла весьма типовая, но при этом разновидность лежащего на украшении проклятия была крайне редкая.

Обычное вещное проклятие накрывает любого нового владельца вещи, не признавая вообще никаких различий. Выборочное может доставить неприятности лицам лишь определенного пола, или реже – возраста. А вот направленное активируется лишь при соблюдении сразу нескольких условий, причем зачастую крайне редких.

Но тут именно так и случилось. Перстень, о котором шла речь, отобрали у Вырубовой в Петропавловской крепости, куда ее отправили после революции как приспешницу старого режима, особу, приближенную к царской фамилии, и отчего-то шпионку. Какую и чью – неизвестно, но тем не менее. И вот там-то начальник караула, темпераментный усатый грузин, снял у нее с пальца этот самый перстень, причем сделал это довольно грубо, да еще и добавил что-то вроде: «Тебе теперь не надо, а Тамарико рада будет и мне приятно делать станет».

Измученная допросами, болью, которая терзала ее поврежденную много лет назад ногу, а также неизвестностью, Вырубова противостоять экспрессивному горцу, конечно, не смогла, но искренне пожелала, чтобы и он, и его Тамарико в аду горели. Ну или что-то в этом роде.

Так оно и вышло. Разумеется, подробности того, что случилось конкретно с подругой предприимчивого начальника караула, скрыли пески времени, а вот Тамаре Зурабовне, жене директора рынка, расположенного на одной из окраин Москвы, мало не показалось. Сработало проклятие. Ей этот перстень подарил муж, Анзор Леванович, причем получил он его, скорее всего, не самым благовидным путем. Может, купил за бесценок, воспользовавшись чьим-то тяжелым положением, может, отнял или в карты выиграл – поди знай. Но факт есть факт, звезды сошлись. Украшение, добытое не добром, попало к грузинке по имени Тамара от мужа-грузина же.

За две недели женщина потеряла сорок килограмм живого веса, чуть не тронулась умом и попыталась прибить мужа. Вот так ее достали сны, в которых являлась изможденная женщина с тросточкой и забинтованными ногами, которая стыдила ее всяко, а после еще и к тому, чтобы мужа убить, начала склонять.

До греха не дошло, вмешались отдельские, случайно проведавшие об этой истории. Они расспросили Тамару Зурабовну, дошедшую к тому моменту до крайней степени отчаяния, что к чему, – услышали от нее о том, как Анзорчик ей сказал: «Эту цацку фрейлина царицы носила, ва! Ее сам Распутин драл», – изъяли перстень, а после отправили его в хранилище, на полку, где уже лежало несколько артефактов, так или иначе связанных с именем великого старца. Не секрет, что Григорий Ефимович Вырубовой крайне благоволил и даже жил в ее доме, тем самым, возможно, передав ей часть своей силы. Да, мизерную, но достаточную для того, чтобы в момент ожесточения наложить на предмет долгоиграющее проклятие, что, собственно, и случилось.

– А тебе он для чего? – продолжил выяснять Морозов.

– Так Славян же Столешников упомянул, – пояснил Ровнин. – Антикварных лавок там не то чтобы много, а из тех, что толковые, вообще только одна. Пойду пообщаюсь с ее владельцами, попробую узнать, что за картину Шлюндт у них прикупил. Вряд ли, конечно, от этого прок будет, скорее всего, Карл Августович просто произвел очередное капиталовложение или прикупил нечто для своего обменного фонда, но отработать эту версию надо. Ну а с пустыми руками не пойдешь. Тамошние хозяева люди очень умные и не менее самолюбивые, если к ним заявиться просто так, ничего они не скажут. Или, того хуже, только запутают, просто из вредности. А тут все чисто – перстень старый, с именем, с историей. Пришел про него узнать, что и как.

– Лучше что-то, чем ничего, – согласился с ним начальник, достал из сейфа ключи и протянул их подчиненному: – Давай.

– Слушай, это ты говоришь про ту лавку, в которой тогда, в двухтысячных, бабками разжился? – оживился Баженов. – Да?

– Про нее.

– Так если они этот перстень купить захотят, может, ты им его и того? Нет, серьезно. Ну да, вещичка с проклятием, но таким, что оно раз в век срабатывает. Или даже реже. А нам ездить вообще не на чем уже. И перспектив на обновление парка ноль.

– Баженов, ты реально задрал! – не выдержал Морозов. – Какая муха тебя сегодня укусила?

– Бюджетная, – вполне серьезно ответил ему Славян. – Саш, ведь живем – как не живем. Все уже на нормальные машины пересели, кроме нас. Я тут в Мещанском ОВД был, у них парк такой, что у меня слюни до колен отвисли. А на той неделе в спецбат к «дворянам» заезжал, со знакомым одним перетереть понадобилось, так там вообще чуть в обморок не упал. Еще пять лет назад они только что на телегах не ездили, а сейчас там всё по такой красоте – мама моя. И только мы системе не как родные, а как приемные. Ну разве это честно? Мы что, меньше других работаем? Или хуже? А головы свои вообще чаще, чем кто-то еще, подставляем. И все на подсосе сидим.

– Есть правила, – выдохнув, чтобы успокоиться, произнес Морозов, – и тебе они известны.

– Саш, время стало совсем другое, – неожиданно мягко сообщил ему Баженов. – Настолько, что правила эти, может, стоит и… Не отменить, конечно, но отчасти пересмотреть. Что при царях, что при Советах про отдел не забывали, мы всегда были псами государевыми, неспроста же нас в Ночи «гончими» называют. Но тогда этих псов кормили. Да, скудно, иногда по остаточному принципу, но кормили. А сейчас мы существуем по правилу «не сдохли – и слава богу». Про нас просто забыли. И если нам что-то перепадает, то только потому, что удача нет-нет да улыбается, как тогда с твоей «Волгой», которая, кстати, с того момента весь свой ресурс выработала и вот-вот развалится. Или вон, как Олежке, который с начальством время от времени общается. Бог с ней, с зарплатой, это ладно. Но насколько нас вообще еще хватит? В бытовом смысле имеется в виду. Машинам кранты, крыша течет, трубы сгнили… Сколько раз они этой зимой рвались? Девять? Десять? Галку чуть кипятком тогда не обварило. Это – нормально?

– Нет, – признал Морозов, – ненормально. Но торговать артефактами еще ненормальнее.

– Олег, а ты что молчишь? – глянул на коллегу Баженов. – Ты же знаешь, что я прав?

– Что времена изменились – да, – подбросил на ладони ключи Ровнин. – За триста лет работы отдела таких, как теперь, пожалуй что, не было ни разу. Ну, разве что в революционные годы что-то подобное творилось, но их можно в расчет не брать, тогда везде хреново жилось. Но и то, что ты предлагаешь, не вариант.

– Почему?

– Потому что мы не перстень или там аграф какой продадим. Мы свою суть на деньги променяем. А без нее долго мы проработаем? Пусть даже в отремонтированном здании и на хороших машинах?

– Ой, кто бы вел такие разговоры! – усмехнулся Баженов. – Моралист. Костюм, что на тебе, сколько стоит? И телефон в кармане у тебя лежит такой, которого в Москве еще даже в продаже нет.

– И? – холодно глянул на него Олег, потушив сигарету в пепельнице.

– И все. – Баженов поднялся с кресла. – Что хотел – то сказал.

– А я услышал, – сделал то же самое Ровнин, – не сомневайся.

Славян вышел из кабинета, не грохнув, правда, дверью, на что он вообще-то был большой мастер.

– Ему бы в отпуск съездить, – глянул вслед коллеге Олег, – совсем озверел.

– Да мы все тут, знаешь ли… – потер лоб Морозов. – По сути-то он прав. Как там… Живем – как не живем. Знаешь, мне иногда кажется, что… Не знаю даже, как сказать… Что наше время прошло. Мое, его… Мы осколки прошлого, понимаешь? Махова, Игумнов, Антонов – они из настоящего. А мы с ним – нет.

– Ну а я из какого времени? – поинтересовался Олег, снова усаживаясь на стул.

– И ты из настоящего, – ответил Саша. – Даже, может, больше, чем наш молодняк. Странно – но факт. Вон Славка все над твоим костюмом смеется, над тем, что ты свою базу данных завел, с досье, с фотографиями… Что ты на меня смотришь? Думал, я не знаю? Знаю. Мне Аникушка когда еще про это рассказал. Ну а я с Баженовым поделился.

– Так это тоже нарушение уложений, – заметил Ровнин. – Есть ведь неписаное правило. Чего же не пресек?

– Не пресек и не пресек, – усмехнулся начальник отдела. – Не счел это за нарушение. Так что ты из сегодня. А мы – из вчера. Я – потому что вместо того, чтобы гибкость и податливость в общении с руководством проявлять, молчать предпочитаю. Баженов – потому что пускает в ход методы, которые тогда были необходимы и даже приветствовались, а теперь могут его на скамью подсудимых привести. Только за этот год пять раз его отмазывать пришлось, а тот только-только за середину перевалил.

– Ну, насчет гибкости все относительно…

– Да прекрати ты, Олег, – поморщился Александр Анатольевич. – Нет тут ничего относительного, все просто и понятно. Нужны показатели, графики и планы, из которых следует, что кривая преступности пошла вниз. Ну, график мне Галка нарисует в ее экселе, а показатели я где возьму? Напишу, что мы уничтожили группу вурдалаков из Набережных Челнов, задержали нелегального артефактора и нейтрализовали полуденницу в торговом центре?

– Ну, такое, конечно, писать не стоит.

– А больше нечего. Вот и получается, что мы пожизненно отстающие, потому и на раздаче последние. Мы вообще позор местного УВД, мне так недавно и сказали. Ничего не раскрываем, ничего в суд не передаем, нас вообще будто нет.

– А? – Палец Ровнина показал на потолок, который в последний раз белили накануне московской Олимпиады.

– Им по барабану, – развел руки в стороны его начальник. – За последние два года трижды общался и понял – мы нужны только нам и более никому. Приказы, указания, циркуляры – да, без них не обойдется. А вот помощи можно не ждать.

– Прискорбно.

– Не то слово. Не поверишь, когда мне подполковника присвоили, то возникло дикое желание попросить, чтобы вместо новых погон нам ксерокс и коробку бумаги выписали. Или две. От звезды проку ноль, мне что звание, что выслуга лет как шла, так и ехала, на пенсию все одно не выйду, потому что помру раньше, а от ксерокса толку сильно много.

– Ну, ты уж совсем-то не перегибай, – попросил друга Олег. – Как по мне, тебе новое звание здорово задержали.

– Да и ладно, – вздохнул начальник отдела и потянулся за сигаретой. – Или вот по теме, которую Славян поднял. Не поверишь, его отбриваю, а у самого в голове мысль вертится насчет коробки, что на пятом стеллаже стоит.

– А что там? – заинтересовался Олег.

– Склад, – пояснил Морозов. – Как в девяностых бог весть что началось, Францев в нее начал складывать вещички, которые навредить никому не могут и в музей не сдашь, потому что утащат или продадут. Они же, по сути, ничьи, по бумагам не проходят. А если и проходят, то пофигу. Ты же помнишь, как тогда все происходило?

– Помню.

– Ясно, что не везде так было, но Аркадий Николаевич, после того как пару раз напоролся на то, что его обманули, никому уже не верил. Ну вот и валяется с тех пор в той коробке кое-какой антиквариат. Геммы, пяток перстней, серьги, медальоны, разная другая мелочевка. Так вот – я Баженову высказываю, а сам думаю, что те же геммы у тебя антиквары, к которым ты собрался, наверняка с дорогой душой купят. Восемнадцатый век ведь, работа Эгера.

– А это кто? – мигом осведомился Ровнин.

– Немецкий мастер времен Екатерины Второй, один из самых серьезных мастеров того времени, – пояснил Морозов. – Что ты глазами хлопаешь? Мне про него Францев рассказывал, он тогда про эти геммы справки навел и со мной информацией поделился. Они, может, из личной коллекции императрицы, Екатерина Алексеевна до них большой охотницей была. Так вот если это милоту продать, мы и машины купим, и ксерокс новый, и крышу отремонтируем. А главное, вроде все же правильно. Предметы чистые, хозяева их давно мертвы, мы ничего не нарушаем… И – не могу. Верно ты все сказал: вроде как себя предам. Да хрен с ним, себя – это еще ладно. Я же всех, кто до меня тут службу нес, за пять копеек сдам. Ну, не за пять, за большие тысячи, но что это меняет? Тогда, в девяносто четвертом, еще хуже все обстояло, иной раз жратву было не на что купить, а Аркадий Николаевич такое делать не стал, хотя и мог.

– Значит, и нечего на эту тему думать, – твердо сказал Олег. – И вообще себя поедом есть. Саш, выше головы не прыгнешь, ниже жопы не сядешь, что можешь – то делаешь, а себя ломать… Ну, такое это… До добра не доведет. А Баженов – так ему всегда чего-то не хватает. Человек он такой. Ты его первый день знаешь, что ли?

– Не первый. Только люди с годами умнеют, а этот, похоже, наоборот, дуреет. Причем чем дальше, тем сильнее.

– Ты про его «романтик»? – лицо Олега расплылось в улыбке. – Да ладно тебе. Ну да, разница в возрасте у них, конечно, есть, но не прямо ужас-ужас какая. Ну и потом – Аглая девчонка сильно умная, такой мозги не запорошишь. Так что если она с ним любовь крутит, то исключительно по доброй воле.

– Тебе легко говорить, а у меня от этой лирики только дополнительная головная боль. И без того мы с медиумами не сильно ладим, а тут еще наш Ромео отметился.

Речь шла про стремительно разворачивающийся роман Баженова и Аглаи, доброй и милой девушки, которая приходилась дочерью Анне Алексеевне Рощиной, одному из трех обитающих в Москве истинных медиумов. Истинному – то есть не тому, который по телевизору руками водит, перемежая сие действо воплями вроде «зрю», а настоящему, способному видеть прошлое и даже будущее.

Аглая из сначала неуклюжего подростка, а после привлекательной барышни к восемнадцати годам превратилась в ослепительную красавицу из числа тех, про которых говорят «глаз не отвести». Впрочем, помимо этого, она еще и в профессиональном плане подавала огромные надежды – по крайней мере, ее мама была уверена, что со временем талант дочери превзойдет ее собственный.

И все бы ничего, но Баженов, который на Аглаю глаз положил с давних времен после того, как та миновала совершеннолетие, принялся за ней ухаживать. Причем не в своей привычной манере, той, которая укладывалась в формулу «ну чего, пивка и ко мне», а красиво, с цветами, походами в кино и прогулками по Москве. Сначала Олег все это серьезно не воспринимал, разумеется, но после того, как Славян начал менять футболки каждый день, а не носить их неделями, и верной «косухе» предпочел пристойную и даже нигде не заляпанную кетчупом или чьей-то кровью куртку, всерьез проникся ситуацией, поверив, что его давний друг, похоже, всерьез влюбился.

Опять же – да и ладно. Раз хорошо людям друг с другом, так и славно. Но тут в дело вмешалась мама Аглаи, которой не очень понравилось, что ее дочь всерьез увлеклась Баженовым. Привязанность ее дочери к Славяну, та, что когда-то ей воспринималась как юношеская блажь, сейчас начала принимать вполне реальную форму, ведущую к весьма неприятным последствиям, и дело тут было даже не в возрастной разнице, в мире Ночи это вообще величина относительная. Все знали историю о том, как вурдалак Аристарх, который Ивана Грозного помнил, в девятнадцатом веке с одной юной ведьмой амуры крутил, причем с его стороны все было вполне серьезно. С ее, правда, не очень, отчего в результате обескровленный труп юной и, увы, легкомысленной прелестницы был обнаружен городовыми на берегу Яузы.

Нет, Анну Алексеевну не устраивало то, кем работает избранник ее дочери. Она прекрасно знала, кто такие милиционеры с Сухаревки и чем они занимаются, потому прекрасно осознавала, как именно эти отношения могут кончиться. Добро еще, если смертью Славяна и разбитым сердцем Аглаи, – это ладно. Но ведь может быть и хуже, может выйти так, что его через нее захотят прижать.

Да и финансово потенциальный зять был, мягко говоря, не сильно обеспечен, не говоря уж о том, что у него отсутствует личная жилплощадь.

Вот какой матери такое счастье надо?

Отношения с Анной Алексеевной стремительно ухудшались, а с учетом того, что два других медиума отдельских на нюх не переносили, Морозов и компания в ближайшем времени могли потерять один из своих рабочих инструментов. Да, не самый важный и эффективный, но все же? Опять же, по городу могли поползти неприятные слухи, а они никому никогда не нужны.

– Саш, пусть это будет нашей самой большой проблемой, – произнес Ровнин, снова вставая со стула. – Да и потом – от встреч под луной до ЗАГСа дорога длинная. Да и не слыхал я о том, чтобы сотрудники отдела на подопечных женились, и приказы руководства, думаю, тут ни при чем. Есть у меня ощущение, что такие браки некто другой останавливает.

– Чего?

– Того! – И Ровнин опять ткнул указательным пальцем руки в направлении потолка. – Тот, кто за нами присматривает.

– Было такое, – возразил Морозов. – В девятнадцатом веке один из наших на ведьме женился. Она силу свою в гвоздь загнала, и ее после этого из ковена выгнали. И в двадцатых годах один парень с волкодлачкой законным браком сочетался, мне тетя Паша рассказывала. Но там все плохо кончилось, парень «ходоком» оказался, вскорости с какой-то девкой жене изменил, та их застукала, плюнула на мнение товарища Коллонтай о том, что свободная любовь есть достижение революции, обоих порвала на лоскуты и из города сбежала.

– Не знал, – впечатлился услышанным Олег, – но интересно.

– Чего ж тут интересного? Этот засранец и сам погиб, и девку какую-то под смерть подвел, и с волкодлаками отношения наверняка здорово испортил. Ясно же, что вожак стаи озверел после случившегося.

– Сам факт любопытен. Ладно, пойду. Если что новое узнаю – позвоню.

– Ключи вернуть не забудь! – рявкнул Морозов. – Где взял – туда положь! И перстень потом тоже.

В антикварной лавке, как всегда, было тихо, мирно и покойно. Олегу вообще тут очень нравилось именно поэтому. За окнами шумел мир, в котором все ежеминутно менялось, а тут время остановилось, казалось, навсегда. Кстати, возможно, именно поэтому, приходя сюда, Ровнин всякий раз ощущал себя тем самым юношей, который тут впервые оказался уже почти десять лет назад. Там, за дверью, он тот, которым стал, а здесь – тот, которым когда-то был.

– Мишенька, у нас гость, – выглянув в торговый зал, произнес сухенький старичок в очках на носу. – Да какой! Добрый день, Олег!

– Да уж скоро вечер, – широко улыбнувшись, возразил оперативник, подходя к антиквару, который, кстати, тоже совершенно не изменился за прошедшие годы. – Приветствую вас, Вениамин Ильич. И вам, Михаил Игнатьевич, мое почтение.

– А мы как раз чайком решили побаловаться, – сообщил ему второй антиквар, щекастый и пузатый. – Как знали! Надеюсь, ты разделишь с нами трапезу?

– Почту за честь, – мигом ответил Ровнин. – Тем более что я сегодня не обедал.

Что Олегу еще нравилось в этом месте, так это умение его хозяев переходить от «тэйбл-тока», сиречь «застольной беседы», к тому делу, за которым посетитель пришел. Казалось бы, пустяк, а на практике данный талант далеко не всякому дан.

– Так чем ты нас сегодня порадуешь? – допивая вторую чашку, поинтересовался у оперативника Вениамин Ильич. – Скажу честно – через наши руки проходит много забавных вещичек, но самые любопытные из них сюда приносишь именно ты.

– Да вот, перстенек, – достал Ровнин из кармана означенный предмет. – Уверен, что за ним стоит любопытная история.

– Ну-ка, ну-ка! – Михаил Игнатьевич забрал у него украшение и повертел его перед глазами. – Так-с. Работа немецких мастеров девятнадцатого века. Не потоковое изделие, но и не шедевр.

– Не ошибусь, если скажу, что это дело рук Гайса или кого-то из его ближних подмастерьев, – перехватил перстень совладелец лавки. – Иллюзорная громоздкость композиции и непременные листья аканта в орнаменте. Он такое творил с той поры, как начал работать с королевским чугунным заводом. Основательный был господин, ничего не скажешь.

– В приданном покойной императрицы Александры Федоровны имелось немало украшений той поры, – заметил толстячок. – Будь на месте нашего юного друга кто-то другой, я бы не задумался о подобном, но зная его… Венечка, а не глянуть ли нам на список украшений, которые прибыли в Россию с тогда еще Викторией Алисой Еленой Луизой Беатрисой Гессен-Дармштадтской?

– А у вас и такой есть? – изумился Олег.

– Разумеется! – расплылся в улыбке Михаил Игнатьевич. – А как же!

– Надо же!

На самом же деле Ровнин удивлен не был, а задумался он о том, что проницательность этой парочки вполне предсказуема. Эти двое профессионалы высшей марки, потому наверняка уже поняли, что именно держат в руках. А вот откуда директор рынка Анзорик узнал о том, что это украшение когда-то принадлежало фрейлине императорского двора, да еще настолько предметно, – это вопрос, которым тогда никто не задался, а зря. Не исключено, что не случайно к нему этот перстенек попал, а вполне даже целенаправленно, что здорово меняет дело. Ну да, недосуг было, да и завал по делам присутствовал, но ведь у них всегда все так.

Нет, покопаться, конечно, и сейчас можно, но на это нужно время, которого вечно не хватает.

– Как вообще дела, мой юный друг? – подливая Ровнину чай, осведомился у него антиквар.

– Обычно, – улыбнулся Олег. – Служба, служба и еще раз служба. Света белого не вижу.

– История моей молодости, – печально констатировал Михаил Игнатьевич. – Я бы сказал тебе что-то вроде «не повторяй моих ошибок», но не буду. И я не хочу выглядеть ментором, и ты меня все равно не послушаешь.

– Почему? – удивился Ровнин. – Когда совет дает мудрый человек, я всегда его рад выслушать. Тем более что в Москве людей, чье мнение для меня является абсолютным, не так и много живет. Вы, Вениамин Ильич, Аристарх… Ну и, наверное, Карл Августович Шлюндт.

– Да, Карл знает толк в этой жизни, – согласился с ним толстячок.

– Кстати, видел его буквально накануне, – Олег отпил чаю из чашки. – С картиной в руках. Хотел было догнать, спросить, что он приобрел, да как-то постеснялся. А жаль. Кто-кто, а он умеет находить то, что упустили все.

Глава 3

– А я не знал, что ты знаком со Шлюндтом, – удивился антиквар, – да и с Аристархом тоже. Надо же!

– Ну, с патриархом вурдалаков лично не общался, врать не стану, просто наслышан о его мудрости сверх меры. А вот с Карлом Августовичем доводилось беседы вести. В первый раз на похоронах Францева, да и после несколько раз мы пересекались на разных мероприятиях.

Причем Ровнин своему собеседнику не лгал, все так и было. Другое дело, что и чистой правдой сказанное назвать было никак нельзя. Одним из мероприятий, упомянутых Олегом, была операция по захвату весьма нахальных «черных» торговцев антиквариатом, в которой Шлюндт выступал свидетелем. Просто доказать факт того, что хитрый старичок скупал ценности у этих ребят, не удалось, как, собственно, и то, что именно он навел бандитов на пару квартир, из которых умыкнули весьма и весьма ценное имущество. Взятые на горячем злодеи все брали на себя, наотрез отказываясь признавать, что за ними стоял кто-то еще.

Ну а второй раз Ровнину удалось побеседовать с Карлом Августовичем в прошлом сентябре, когда его занесло на второй Международный салон изящных искусств, состоявшийся в Манеже. Несмотря на то что за прошедшие годы Олег изрядно поднабрался знаний в самых разных областях, включая живопись, скульптуру и ювелирное дело, он себя к любителям, а уж тем более к знатокам этих самых изящных искусств никак не относил и потому, скорее всего, даже не знал бы, что подобное мероприятие в Москве проходит. И если бы не Кристина, которая, в свою очередь, как раз любила подобные забавы, не попросила Олега стать ее кавалером на этот вечер, там бы и не оказался. Кому-кому, а ей он отказать никак не мог, особенно после фразы: «Стареющей женщине всегда приятно, когда ее сопровождает молодой красавчик, это тешит ее самолюбие». Слова «что ты мелешь, Крис» тут не сработали бы, потому несколько часов подряд Олегу пришлось созерцать предметы искусств, созданные человечеством за всю его историю, от древнегреческих амфор и византийских икон до картин Уорхола и Шагала. Не сказать, что данное занятие являлось скучным, но все же Ровнин его с огромной охотой променял бы на поездку в Люблино, где его коллеги гонялись в это время за сворой упырей, которые, потеряв всякий страх, за неделю пять алкашей покусали, а двух бомжей так и вовсе выпили почти досуха.

У творений вышеупомянутого Шагала, кстати, Ровнин и столкнулся с Карлом Августовичем, который, заметив оперативника, вежливо раскланялся с ним, а после завел беседу о том, что период «кубизма» в творчестве Марка Захаровича, конечно же, является отдельным видом прекрасного. Так сказать, «великое в великом», эдакая кристаллизация стиля.

Олег, что скрывать, не разбирался в том, какие именно периоды существовали в творчестве именитого художника, но с видом знатока кивал в такт словами антиквара, подносил правую руку к подбородку и взглядом настоящего ценителя прекрасного изучал картину, на которой бесформенный мужик серо-зеленого цвета стоял на треугольнике, напоминавшем осколок разбитого зеркала. Ну а сам в это время думал о том, случайна эта встреча или нет. С одной стороны – почему нет? Господин Шлюндт промышляет всем тем, что тут представлено, по сути, это его работа. Он, может, и в город-то недавно вернулся как раз за тем, чтобы на этом салоне побывать.

С другой – не факт, что все обстоит именно так. Фамилия Шлюндт и слово «случайность» в одном предложении могут оказаться только у тех людей, которые не знают, о ком именно сейчас идет речь.

Под конец антиквар попросил Олега передать привет Александру Анатольевичу, а после позвал в гости. Так и сказал, мол, будете на Волхонке – милости просим. По-простому, без повода, без церемоний, как водится между людьми.

Поклон Ровнин начальнику передал, выслушал его удивленное: «Ну до чего борзый, а!», – после внес в ежедневник пометку о том, что у него есть официальное право заявиться к Карлу Августовичу в гости тогда, когда захочется, и на какое-то время о произошедшем забыл.

– Ну да, Карлуша известный любитель светского образа жизни, – подтвердил Михаил Игнатьевич.

– Это вторично, – заметил Ровнин. – В первую очередь он не просто ценитель, а большой знаток искусства. В том году на одном мероприятии он мне прочел потрясающую мини-лекцию о периоде кубизма Шагала.

– Шагал как художник мне не очень интересен, – сообщил ему собеседник. – Я, знаешь ли, сторонник старых русских мастеров, без всех этих новомодных выкрутасов. Но продается он замечательно! Даже наброски уходят за прекрасную цену. Эх, кабы тогда знать…

Под «тогда», надо понимать, имелось в виду то время, когда упомянутый художник еще не снискал славу гения и ходил в молодых-недопонятых.

– Что до Карла, так он прикупил у нас полотно одного немецкого художника семнадцатого века, – продолжил Михаил Игнатьевич. – Вряд ли тебе его имя что-то скажет. Нет, в свое время он был весьма известен, но сейчас его знают в основном коллекционеры, да и то лишь те, кто собирает картины на батальные темы. Хотя, ради правды, в Эрмитаже есть несколько его полотен. Да и в частных музеях тоже.

– И все же? Ну, если это, конечно, не коммерческий секрет.

– Разумеется, нет, – пожал плечами антиквар. – Георг Филипп Ругендас. Повторюсь – неплохой мастер и, к слову, весьма предприимчивый человек. Еще на старте своей карьеры живописца он весьма предусмотрительно породнился с семейством Хайдов, женившись на одной из дочерей старого Фрица.

– А Хайды – они кто? – почуяв, что собеседник ждет от него этот вопрос, спросил Олег.

– Хайды! – даже причмокнул Михаил Игнатьевич. – Это, мой юный друг, очень непростое семейство. Очень! Я бы даже сказал – клан. Среди немецких ювелиров семнадцатого века они были лучшими из лучших. Породниться с ними тогда – это все одно что сегодня жениться на дочке Карла Альбрехта или, к примеру, этого, как его… Вот в его программе мы на компьютере работаем?

– Билла Гейтса? – предположил оперативник.

– Да-да, о нем речь. Само собой, финансовые проблемы у Ругендаса пропали сами собой, а после и карьера пошла в гору. Для понимания – через каких-то тринадцать лет он стал директором Императорской городской художественной академии. А это серьезный пост, поверь. Впрочем, талант это никак не умаляет, ибо картины, выходившие из-под кисти Георга Филиппа, были очень даже хороши.

– А какую именно Карл Августович купил?

– «Гибель всадника». Работа из раннего периода, ориентировочно датирована 1696–1697 годом. Немцы, конечно, жуткие педанты, но художники остаются художниками даже в этом случае. Если серьезные каталожные полотна, особенно из тех, что писались на заказ или приобретались частными лицами, так или иначе привязаны к определенным датам, которые можно выяснить через денежные обязательства или расписки, то вещи, созданные для души или просто от нечего делать, увы, не всегда возможно идентифицировать в полной мере.

– От нечего делать? – удивился Олег. – Нет, в наше время таким никого не удивишь, но тогда?

– Если у тебя жена из рода Хайдов, то возможно и такое, – улыбнулся антиквар. – Хотя в целом, конечно, немецким художникам бездельничать было особо некогда. То эпидемия, то война, то еще какая напасть. Или, чего доброго, тебя природа наградила двухметровым ростом, и тут же появляются вербовщики в гвардию какого-нибудь курфюрста, которых совершенно не волнует, хочешь ты того или нет. Так что Ругендас выбрал самый лучший вариант из всех возможных. Хотя в теории у него был еще один, которым тоже многие немецкие живописцы пользовались.

– Какой?

– Поехать в Россию. Она, конечно, в Европе проходила под грифом «дикая страна», но молодой государь Петр покровительствовал представителям творческих профессий и платил за их работу полновесным золотом. Да и его наследники тоже. Стали бы Йоганн Детерс, Даниэль Вухтерс, Петер Энгельс в родных краях теми, кем стали тут? Не знаю. Может, да, может, нет. А так – классики, в музеях висят.

– Века идут, а ничего не меняется, – усмехнулся Ровнин. – О, Вениамин Ильич!

– Все как мы и думали, – сообщил сотрапезникам старичок, ставя на столик раскрытый ноутбук. – Это перстень из фамильной шкатулки последней императрицы. Более того, вещичка оказалась с весьма любопытной историей. Александра Федоровна, как известно, была женщиной весьма открытой, сердечной, склонной к импульсивным поступкам, потому одаривала своих ближних как знаками приязни, так и душевным холодом в равной степени часто. Ну а свои симпатии по старой доброй «романовской» традиции она чаще всего выражала в материальном виде, то есть они принимали вид табакерок, брошей, перстней. И вот конкретно этот она преподнесла одной из своих любимиц Анне Александровне Вырубовой, в девичестве Танеевой, в постриге сестре Марии.

– Мммм, как любопытно! – Михаил Игнатьевич снова взял перстень со стола и осмотрел его повнимательнее. – И тому есть прямые свидетельства?

– Да-с! – с невероятно довольным видом заверил его компаньон. – Спасибо императору Николаю Александровичу и его хобби.

– Вот сейчас снова не очень понятно, – влез в беседу Олег.

– Дело в том, что последний из Романовых, помимо всего прочего, увлекался фотографией, – пояснил Вениамин Ильич. – В то время это была уже не совсем уж новомодная забава, но и до массового увлечения данному промыслу было еще далековато. Оборудование недешевое, реактивы тоже, да и в целом тогда не то что сейчас – щелкнул и пошел. Но император себе такое хобби позволить мог.

– А двор, как водится, ему подражал, – перехватил инициативу Михаил Игнатьевич. – Оно ведь как устроено с начала времен? Первое лицо увлекается лошадьми – все придворные выписывают себе арабских жеребцов; любит на звезды смотреть – все на своих особняках устанавливают телескопы; дзюдо уважает – кимоно поверх костюмов надевают. Традиция-с.

– Ну да. Так вот один из них, думаю, кто-то из ближнего круга барона Фредерикса, запечатлел Анну Александровну. А вот теперь, Олег, посмотри сюда.

Вениамин Ильич развернул ноутбук экраном к оперативнику, и тот увидел старинный снимок, с которого ему грустно улыбалась немного уставшая, но при этом весьма очаровательная женщина.

– Не на лицо смотри, – посоветовал антиквар, – на руки. Дай-ка приближу.

И верно – на безымянном пальце любимой фрейлины императрицы красовалось именно это украшение.

– Великое дело интернет, – удовлетворенно произнес Вениамин Ильич и погладил ноутбук по крышке, точно котенка. – В нашем ремесле от него пользы огромное множество. Столько всего добыть можно – нет слов.

– Мы с Венечкой в нем много времени проводим, – пояснил Михаил Игнатьевич. – Раньше-то там в основном находились фотографии голых прелестниц и прочая разная чепуха, а вот в последние годы и полезные вещички появляться стали, в том числе разные архивы былых лет – и документы, и снимки. Их люди… Как это слово-то…

– О-циф-ро-вы-ва-ют, – по складам произнес его напарник.

– Вот-вот. А мы их из интернета извлекаем и по разным папочкам складываем. Художники, ювелиры, монархи, придворные. И наши, и не наши. Все в дело пойдет, все сгодится.

– Да и просто такое времяпровождение очень увлекательно, – добавил сухенький антиквар, – чем-то сродни рыбалке. Забрасываешь удочку и ждешь, кто клюнет.

– Создаете базу знаний, – непритворно проникся смыслом происходящего Олег.

– Хорошее название, – глянул на компаньона Вениамин Ильич. – Очень точное. Что же до перстня – славная вещичка, и деньги за нее очень неплохие можно получить.

– Истинно так. История у него прямая, точно железная дорога от Москвы до Санкт-Петербурга. Ювелир, что его сделал, известен, принадлежность к приданому принцессы Виктории Гессен-Дармштадтской закреплена в списке, факт дарения пусть документально и не зафиксирован, но не вызывает сомнения, ибо его подтверждает этот снимок. Кстати, Венечка, каким годом фото датировано?

– Тысяча девятьсот десятым.

– Очень хорошо. Распутин как раз находился в столице, он из нее в Иерусалим, если мне не изменяет память, только в тысяча девятьсот одиннадцатом отправился, после того как с Гермогеном и Митей Козельским повздорил.

– К нему как раз в тот год дочери приехали, – добавил Вениамин Ильич. – Но идея так себе, его к этому перстню никак не прикрутишь. Только хуже можно сделать.

– Ну да, ну да… А жаль. Хотя все равно охотников на вещь, официально связанную с домом Романовых и непосредственно с последней императрицей будет предостаточно.

– Мишенька, ты слишком разошелся, – рассмеялся старичок. – Начнем с того, что наш юный друг, скорее всего, и не собирается это украшение продавать.

– Увы, но все так, – вздохнул Ровнин. – Нет, будь он лично моим, я бы сейчас же отдал его вам, без расписок и чего-то подобного, поскольку точно знаю две вещи. Первое – кому-кому, а вам можно доверять во всем. Второе – дороже, чем вы, его не продаст никто. Даже господин Шлюндт этого сделать не сможет. Но это казенное имущество, и потому я не вправе им распоряжаться.

– Экая досада! – опечалился Михаил Игнатьевич. – А я уж начал прикидывать, кому позвонить.

– Но, если вдруг выйдет так, что этот перстень понадобится превратить в деньги – я принесу его к вам, – продолжил Олег. – Даю в том свое слово.

– Что лучше, чем ничего, – чуть приободрился толстячок. – Ладно, пойду подогрею чайник!

Выйдя из лавки, Ровнин глянул на часы, поразмыслил немного и двинулся в сторону Тверского бульвара. День, конечно, уже перешел в вечер, но он все же решил довести до ума то, что было начато. Не исключено, что задумка, возникшая в голове после беседы со старичками-антикварами, сущая пустышка, но отработать эту версию стоило.

Тем более что и идти по московским меркам надо было не сильно далеко, минут двадцать – двадцать пять неторопливым шагом. Более того, ранним вечером позднего лета такая прогулка не столь утомительна, сколь приятна. Сначала бульвар, об эту пору тенистый и прохладный, а потом тонкая вязь кривых старых московских переулков, среди которых находился Хлебный, тот, что Олегу сейчас и был нужен. Именно там находилась маленькая реставрационная мастерская с давней историей, пережившая все треволнения века минувшего и благополучно вошедшая в новое тысячелетие. Мало того – через революцию, войны и перестройку прошла не только сама мастерская, но и те, кто в ней работал. Нет, конечно, сами люди менялись, ибо человек смертен, но на место ушедших на покой мастеров приходили их дети, а после и внуки.

Олег проведал это место пару лет назад, когда шел по следу одной картины, из-за которой пролилось немало крови. В результате, правда, оказалось, что никакого проклятия на ней нет и дело только в немалой цене этого полотна, но его данный факт совершенно не расстроил. В конце концов все же закончилось хорошо, а раз так, то и печалиться не о чем.

Падчерица бизнесмена, который сдуру решил вложить деньги в очень недешевое произведение живописи и тем самым подписал приговор и себе, и жене, и законному наследнику, вместе со своим подельником отправились кто куда – он в «Матроску», она в «Печатники». Морозов записал на счет отдела громкое раскрытие, чем чуть-чуть подправил показатели, а Олег свел знакомство с Ефимом Михайловичем Бергом и Ольгой Алексеевной Кузнецовой, двумя мастерами-реставраторами. Впрочем, это название не отражало их истинной сущности. На деле эти двое были одними из лучших в Москве, а может, и в России, знатоками антиквариата во всех его проявлениях. Даже старички-боровички из Столешникова в сравнении с этой парочкой, пожалуй, проигрывали. Кстати, возможно, именно потому Вениамин Ильич и Михаил Игнатьевич Берга и Кузнецову на нюх не переносили. Тут давало о себе знать и тщеславие, и то, что реставраторы в свое время, плюнув на возможные прибыли, не пожелали давать им наводки на наиболее интересные предметы. Мало того – на дверь им указали, даже не выслушав до конца, как, кстати, некогда и их отцы поступили.

Олег про эту историю узнал из третьих рук, потому никогда не упоминал в разговорах с обитателями Столешникова о мастерах с Хлебного и наоборот. А зачем?

Как Ровнин и полагал, мастерская, незаметно притулившаяся между продуктовым магазином, около которого околачивались подростки, употреблявшие газировку «Восток», декларируемую немецким производителем как эксклюзивную новинку, но на поверку оказавшуюся старым добрым «Байкалом», а также цветочным магазином, где бородатый продавец гортанно говорил тщедушному мужчине: «Розы надо брать, брат, отвечаю», еще функционировала.

Внутри это заведение было тоже не сильно велико по метражу. Маленькая приемная, в которой три человека уже за толпу сойдут, да пара внутренних помещений, где располагались собственно мастерская и кухонька, в которую еле-еле влезли небольшой столик и пара стульев. И тем не менее сюда, в эту крохотную мастерскую, стекались со всей Москвы вещи, которые вызвали бы огромный интерес на многих мировых аукционах. Других, собственно, тут почти и не бывало, ибо про это место знали только те, кому следует знать. Нет, иногда могла случайно заглянуть девушка, говорившая что-то вроде: «Ой, у меня у сережки застежка сломалась», или старушка со сломанными часиками, сделанными с полвека назад фирмой «Полет», но это были исключения из правил. Впрочем, Ефим Михайлович, суровый внешне, но добрый сердцем, всякий раз помогал случайным посетителям и даже денег с них частенько не брал, говоря: «Да что тут работы».

Но зато с других клиентов, тех, кто приходил с серьгами, вышедшими из мастерских тех же Хайдов, часами Буре или полотнами кисти Ван Дейка мастера с Хлебного брали немалые деньги. Но зато и работа их была такова, что ювелиры, часовщики и художники, некогда создавшие свои шедевры, в жизни не догадались бы, что их кто-то чинил, правил и реставрировал.

– Я тебе говорил, Оленька, что надо закрываться и уходить, – произнес пожилой еврей с седой кудрявой головой, когда увидел Ровнина, вошедшего в мастерскую. – А теперь все. Теперь этот молодой человек, как обычно, начнет нам в очередной раз морочить голову разными всякостями. Добрый вечер, Олег Георгиевич. Сказал бы, что рад вас видеть, но мама учила меня не врать, потому что это грех. Я ей верил тогда и верю сейчас, так зачем мне на старости лет проблемы, которые…

– Ой, Фима, прекрати свой бубнеж! – рассмеялась немолодая, немного грузная и румяная женщина с короткой стрижкой. – Я к нему привыкла и уже не слышу, вроде как сверчка в доме, а наш гость такого иммунитета не имеет. Привет, Олег.

– Мое почтение, уважаемые мастера, – улыбнулся Ровнин, и не ждавший другого приема. Просто в последний раз он принес сюда на экспертизу картину Нила Гоголинского, подозревая, что на ней лежит проклятие, правда, ошибся, такового на ней не оказалось. Но зато позже выяснилось, что она уже лет десять как числится в розыске как похищенная из частной коллекции, после чего Бергу и Кузнецовой пришлось несколько раз давать показания в милиции. – Как здоровье, Ефим Михайлович? Как колени?

– На удивление лучше, – пробубнил еврей, не отрывая взгляда от медальона, который он держал в руке. – Я думал, что та вонючая мазь, что вы мне принесли, сделает так, что у меня вовсе ноги ходить не станут, но нет. Танцевать не могу, но на работу теперь хожу пешком.

– Ты танцевать никогда и не умел! – снова искристо рассмеялась его коллега. – Мне Фая рассказывала, как ты ей все ноги оттоптал на ваших первых танцах. Так, что она даже на вашей свадьбе с тобой танцевать не стала.

– Все правильно, первых и последних, – добавил мастер, вставляя в глаз монокуляр. – Нет ничего глупее пустого дрыгоножества. Все, не беспокойте меня. Это финифть хоть и не работы самого Мусикийского, но к ней явно приложил руку кто-то из его учеников, потому к сему медальону надо относиться с очень большим уважением.

– Пошли на кухню, – предложила оперативнику Ольга Алексеевна. – Пусть он тут один сидит и не знает, с чем ты к нам пожаловал.

– Не очень-то и хотелось, – пробубнил Ефим Захарович. – Мне старых неприятностей хватило, новых не надо.

Олег, заметим, тоже совершенно не расстроился, узнав, что Берг с ним не желает общаться, просто в силу того, что ему была нужнее беседа с его коллегой. В этом дуэте именно она отвечала за реставрацию картин и потому являлась отличным экспертом в области живописи.

– Итак, – налив чаю Олегу, женщина уселась за стол и подперла подбородок пухлой рукой, – рассказывай.

– Георг Филипп Ругендас, – произнес Ровнин.

– Немецкий мастер семнадцатого века, – в тон ему ответила Ольга Алексеевна. – Из семьи потомственных художников, «баталист». Не гений, но и не ремесленник, дело свое знал хорошо. В Эрмитаже шесть его картин висит, еще пять, насколько мне известно, разбросаны по частным коллекциям. Что еще? Сыновья у него были очень толковые, много новаций в техники офорта, акватинты и меццо-тинто привнесли.

– Это все?

– Олег, ты говоришь слишком мало для того, чтобы я поняла, что ты хочешь от меня узнать.

– Может, есть нечто такое, что может заинтересовать мое ведомство?

– А, вот ты о чем, – кивнула женщина. – Ясно.

Что она, что ее напарник знали о том, кем на самом деле является их гость. И не только это, они были осведомлены о том, что некоторые обитатели Москвы слово «ночь» пишут с большой буквы. Но оно и не странно. Эти двое работали с вещами, которые прошли сквозь время, а за старым золотом очень часто стоит старая кровь. Она пролилась не вчера, все так, но кровь есть кровь, и по ее следу даже века спустя могут прийти те, кто захочет отомстить за чью-то смерть или забрать то, что по праву считает своим.

Да, эти мастера были вроде того пианиста на Диком Западе, в которого нельзя стрелять, потому что он играет как умеет, но это останавливало не всех и не всегда. Да и люди, живущие здесь и сейчас, тоже нет-нет да и создавали проблемы обитателям Хлебного переулка, вроде как та парочка с картиной Маковского, которая решила убрать и тех, кто отреставрировал полотно, поврежденное ими во время бойни в квартире, когда они убивали несговорчивую родню. И не подоспей Олег вовремя, кто знает, чем бы все кончилось?

Впрочем, эти двое, зная многое о многом, в отличие от антикваров из Столешникова все же предпочитали ходить по самому краю неведомого, не залезая глубоко в дебри ночной Москвы. Им было важнее делать то дело, которое нравится, чем пытаться как можно больше заработать и узнать то, что им не нужно.

– Пару недель назад к нам заглядывал Север, – помолчав, произнесла Кузнецова. – Ты же его знаешь?

– Конечно, – кивнул Олег, – известный персонаж.

Как на самом деле звали коренастого мужичка ростом в полтора метра, с носом-картошкой, пудовыми кулаками и глазами-бусинками, не знал никто. Как, собственно, и о том, кто он такой есть вообще. Единственные три вещи, которые о нем были доподлинно известны, – это то, что прибыл в Москву он откуда-то из Восточной Сибири, что никому никогда не прощает своих обид, и то, что у него есть талант находить старинные вещи из числа тех, которые принято называть «артефактами». Он не являлся Хранителем кладов, вроде погибшего в прошлом веке Митрохина, спрятанные в земле или иных местах сокровища ему не повиновались, и он их не слышал, но отыскать некий предмет, если тот находился, скажем так, в свободном обороте, мог. И, разумеется, не за так, а за хорошие деньги, до которых был очень жаден.

Кстати, некто Леха Птицын, обладавший тем же даром и до явления Севера народу являвшийся единственным на весь город и область специалистом подобного профиля, отталкиваясь от внешности и алчности конкурента, утверждал, что в том течет кровь подземных карликов вроде гномов, которые обитают под Баргузинским хребтом, как раз в Восточной Сибири и расположенном. Мол, спуталась его мамаша с одним из них, причем, возможно, не просто так, а за денежку. Правда это была или нет, никто не знал, но все заинтересованные лица были в курсе, что, во-первых, доходы Птицына после появления конкурента здорово упали, а во-вторых, о том, что в одну недобрую для Лехи ночь он у своего подъезда встретил Севера, после чего две недели провел в травматологии Первой Градской больницы. По природной сути своей Птицын вообще-то был не человек, а перевертыш, но даже у них нос, челюсть и ребра срастаются не сразу.

Впрочем, больше ничем криминальным Север не отметился, по крайней мере так, чтобы у отдела появились к нему вопросы, требующие ответа, потому и в поле его зрения он особо не попадал. Хотя, конечно, тот же Ровнин все же держал его на карандаше, предполагая, что рано или поздно этот карлик с пучками рыжих волос, торчащими из ушей, ему все же для чего-то понадобится. Кстати, именно потому он тогда использовал кое-какие свои связи и спустил дело об избиении Птицына на тормозах, при этом сделав так, чтобы Север про это непременно узнал. Нарушить он при этом ничего не нарушил, это были внутренние разборки тех, кто живет под Луной, да и, правды ради, не прав был Леха. Вот какое ему дело, с кем именно согрешила мама конкурента? Это дело семейное, в него посторонним нос совать не следует, так что Север был полностью в своем праве.

– Так вот мне рассказывали, что он тоже интересуется картинами Ругендаса, – продолжила Ольга Алексеевна. – Вернее, двумя из них.

– Двумя? – насторожился Олег. – Одну я вам, пожалуй, прямо сейчас назову. Это «Гибель всадника». Так же? А вторая какая?

– «Всадник на закате», – ответила ему женщина. – Это единственные парные полотна, нарисованные данным мастером. В принципе, в те времена подобное не являлось редкостью, много кто и из немцев, и из голландцев, и из фламандцев рисовал парные картины. Вельможи любили вешать их друг напротив друга в своих домах, находя в подобном какой-то особенный шик. Но непосредственно Ругендас ни до, ни после этого не делал. Да и эти он не очень жаловал, потому продал их за бесценок какому-то купцу из числа тех, что ездили по провинциальным городкам и скупали живопись для перепродажи в других странах. Шведы, датчане, да и наши предки охотно приобретали рисунки европейских художников, особенно если те шли по сходной цене.

– Но мне кажется, это не все, Ольга Алексеевна, – глянул на собеседницу Ровнин. – Есть еще что-то. Так же?

– Есть. Но сразу скажу – ранее я излагала факты, которые не вызывают сомнения, поскольку подтверждены документально, а теперь ухожу в плоскость легенд и преданий.

– Уходите, – мигом согласился оперативник. – Главное, меня с собой прихватите.

– Младший сын Ругендаса Иеремия, будучи уже стариком, как-то рассказал о разговоре с отцом, который у них случился незадолго до того, как Георг Филипп скончался от инсульта. Так вот вроде бы тот рассказал ему, как перед свадьбой съездил в Шварцвальд. Слышал о таком месте?

– Ну, так, – Ровнин покрутил пальцами в воздухе. – Гауф, «Холодное сердце». Михель, Стеклянный человечек, все такое…

– Именно. Это очень непростое место, в котором со времен римлян пролилось немало крови. Кстати, почти два века леса и горы Шварвальда стояли почти безлюдные, их опустошила сначала чума, а после большая резня тысяча пятьсот двадцать пятого года. Можно было идти несколько дней и встречать только оленей и медведей. И только в семнадцатом веке там более-менее снова появились селения. Правда, люди все равно не отходили далеко от своих домов и без нужды не шастали по лесам, боясь потерять не столько жизнь, сколько душу. Особенно же они избегали появляться в окрестностях горы Шписсхорн, на вершине которой, по слухам, обитал какой-то могущественный колдун.

– И наш художник поперся именно туда? – предположил Олег.

– Нет, – с легкой ехидцей произнесла женщина, – не угадал. Но он оказался неподалеку от этих мест. Дело в том, что в Шварцвальд он прибыл не просто так, его нанял какой-то местный богатей, пожелавший, чтобы его портрет написал мастер, который обучался своему ремеслу в Риме. Ну вот считал этот человек, что свои так, как итальянцы, не смогут нарисовать, но при этом являясь патриотом, не желал отдавать свои деньги какому-то иностранцу. А Ругендас был именно тот художник, который нужен, – сам немец, но учился в Италии.

– И что случилось дальше?

– Дальше? – Ольга Алексеевна отпила чуть остывшего чаю. – А дальше вышла очень интересная история.

Глава 4

– Умеете вы интригу нагнать! – рассмеялся Олег. – У меня даже мурашки по спине побежали.

– Вот и Георг Филипп, если верить тому, что рассказывал его сын, испытал нечто подобное. Хотя нет, твои мурашки по сравнению с его испугом – так, мелочь.

– Ну не томите!

– Ладно, – улыбнулась Кузнецова. – Не поладил Ругендас с тем богатеем, вот какая штука. Такое, пусть и нечасто, но в те времена в Европе случалось.

– А почему нечасто?

– Потому что выражение «художник должен быть голодным» придумали в относительно сытом конце девятнадцатого века, когда все более-менее пристойные художники жили вполне себе ничего, а если и голодали, то только по причине собственной лени и чрезмерного эгоизма. Но вот веком ранее принцип «как потопаешь – так и полопаешь» в этой среде работал точно часы, потому ответ «да» был единственно верным, что бы тебе ни предложили изобразить. Причем исключений не существовало. Вот, например, Жан-Антуан Ватто. Мастер из мастеров, создал стиль рококо, ломал каноны, соединял живопись с театром, авторитетов не признавал, никого не слушал, эдакий бунтарь галантной эпохи, но от частных заказов все же не отказывался. Нонконформизм нонконформизмом, а кушать все хотят. Так он француз, то есть по умолчанию ветреная особа, а мы говорим о немце, который уважение к деньгам приобретает еще в утробе матери.

– Ну да, все так.

– Короче, – не знаю уж, что выступило причиной, в цене ли стороны не сошлись или в Ругендасе по молодости лет все же взыграло самолюбие художника, которому предложили нечто порочащее цеховые основы, но факт остается фактом – выставили нашего творца за пределы поместья, причем вечернею порой. Может, еще и прощальный пинок напоследок отвесили. И скажу тебе так – он легко отделался. Могли и собак спустить.

– Могли, – снова не стал спорить Ровнин, который, благодаря одной давней беседе в Ленцем, бывавшим в Германии приблизительно в то время, о котором шла речь, имел некоторое представление о тогдашних временах и нравах.

– В результате пришлось бедняге Георгу Филиппу возвращаться в город одному, ночью и пешком. И лично мне неизвестно, какое из этих трех обстоятельств печалило его более всего. Начнем с того, что расстояние от поместья, из которого его на ночь глядя попросили, до ближайшего городка, а может, и просто селения, было весьма изрядное. Не стану врать, названия его не знаю, но, если верить рассказу сына, километров под сорок пути предстояло проделать. Это и днем немало, а уж в темноте да через лес, причем такой, о котором даже при солнечном свете шепотом говорят… И самое главное – словом не с кем перекинуться. Когда человеку страшно, это ведь очень важно, чтобы кто-то был рядом. Тогда не так поджилки трясутся.

– Так а чего он неподалеку от усадьбы не заночевал? – удивился Олег. – Не под забором, разумеется, но где-то поблизости. Сел под куст, дождался рассвета, да и пошел по солнышку.

– Не знаю. Но, думаю, на то имелась причина, причем веская. Так или иначе, двинулся художник в путь, благо дорога имелась, причем такая, которую и в темноте видно. Не тропинка какая-нибудь. И все бы ничего, но в одном из месте проходила она аккурат поблизости от упомянутой мной ранее горы.

– Где, по слухам, жил колдун, – в тон рассказчице добавил Ровнин.

– Именно. И надо же было такому случиться, чтобы в ту ночь там начало твориться нечто непонятное и недоброе, причем как раз в то время, когда Георг Филипп оказался рядом с поворотом на Шписсхорн. Сначала мимо него проскакал всадник, погонявший лошадь, а следом за ним мчались преследователи, все как один в черных масках, скрывавших лица.

– Судя по названию второй картины, эти ребята всадника догнать сумели, – предположил оперативник.

– А как же! И догнали, и убили. Причем не просто так. Они его длинными железными гвоздями к дереву прибили, глаза выжгли, а в сердце загнали осиновый кол.

– Классика жанра, – кивнул Ровнин. – По три гвоздя в ступни, чтобы после смерти ходить не мог, по три в руки, чтобы исцелить себя не смог, пепел можжевельника в глазницы, чтобы его душа не смогла найти своих убийц и так далее. Все как положено при уничтожении чернокнижников. Кстати, полная чушь. Ну, кроме гвоздей в ноги, это работает. Не совсем так, но работает.

– Это ты знаешь, что чушь, а они в то, что делали, верили. Впрочем, не это главное. Ругендас, невольно ставший свидетелем происходящего, дождался, когда убийцы, убедившись в том, что их жертва окончательно и бесповоротно мертва, покинули место преступления, и потихоньку двинулся вслед за ними, поскольку дорога имелась только одна, а в лес он бы и под страхом обезглавливания не сунулся. Ближе к полудню бедолага добрался до заветного селения, где в первой же попавшейся харчевне добросовестно надрался до потери пульса.

– Но это же не конец истории?

– Конечно нет. Наутро Георг Филипп проснулся в арендованной им комнате, и первое, что увидел, так это две картины. На одной из них всадник галопом летел по вечернему лесу, а на втором он же лежал убитым около огромного дуба, очень похожего на тот, к которому накануне ночью неизвестные злодеи приколотили гвоздями нагнанную жертву. Руку свою Ругендас, разумеется, ни с чем спутать не мог, но как он эти две картины рисовал, не помнил совершенно.

– Ну, с учетом того, что товарищ надрался до поросячьего визга…

– Понятное дело, – согласилась с ним женщина. – Но все равно эти две работы являлись для Ругендаса чем-то вроде нежеланного ребенка от нелюбимой женщины. Вроде бы твоя плоть и кровь, но никакой радости от их существования у художника в помине не было. Скорее наоборот, они его жутко раздражали, напоминая о той недоброй ночи и собственном страхе. Вы, мужчины, многое из памяти выкидываете, и плохое, и хорошее, но те случаи, в которых вы проявили слабость или откровенно струсили, всю жизнь забыть не можете. Такова ваша природа.

– Не задумывался на эту тему, – признался Олег.

– Значит, ты счастливый человек. А Ругендас для себя этот вопрос решил просто. Он уже через неделю обе картины продал заезжему голландскому купцу по десять нидерландских талеров за каждую. Кстати, весьма неплохая цена. В Германии тогда бушевал денежный кризис, единой валюты не было, потому всякий властитель чеканил свою монету, в которой серебра, случалось, вовсе не имелось. Голландцы же, хоть тоже и мудрили иногда, все же старались лишний раз в данной связи черту не переходить, потому что о репутации своей пеклись.

– Ясно. И отправились картины гулять по белу свету.

– Именно. Причем Георг Филипп настолько эти работы недолюбливал, что ни в заметках своих, ни где-то еще об их существовании даже не вспоминал. И если бы не рассказ, который сначала выслушал, а после записал его сын, так бы и числились в каталогах «Всадник на закате» и «Гибель всадника» как «рисунки неизвестного европейского мастера, предположительно семнадцатый век». Стиль Ругендаса можно смело называть классическим, в такой манере тогда работала масса художников, а каких-то индивидуальных штрихов, свойственных только ему, Георг Филипп не имел. Еще, пожалуй, стоит добавить, что он никогда больше не наведывался в Шварцвальд, даже тогда, когда вошел в чины немалые и его к тому долг принуждал. Ему было проще сложить с себя обязанности, чем туда отправиться. Ну что, интересную историю я тебе рассказала?

– Более чем, – кивнул Ровнин. – Как минимум познавательную.

– Радостно слышать. Кипяточку в чашку подлить?

– Пожалуй, нет, – отказался оперативник. – Но есть еще один вопрос.

– Да хоть два.

– Скажи, Север справки наводил о какой из картин? Той, которая «Гибель»?

– Как раз нет. – Ольга Алексеевна хрустнула сушкой. – О другой, которая «Всадник на закате».

– Любопытно, – медленно произнес оперативник. – Хм. И что, вы ему помогли?

– Я – нет, – качнула головой реставраторша. – И Фима тоже. Хотя нет, не так. Я сказала, что эта картина два года назад точно находилась в Москве. Просто мне довелось ее видеть лично в коллекции одного собирателя. Но тут вот какая штука – человек этот год назад, увы, скончался, а его единственная доченька не собиралась продолжать дело батюшки и сразу после вступления в права наследства быстренько его галерею распродала.

– Как водится, за копейки?

– Да сейчас! – фыркнула его собеседница. – Такие дуры да дураки где-то в девяностых остались. Нет, теперь народ поумнел. Конкретно эта обзавелась неплохим консультантом, причем не из наших, московских, а питерцем, сформировала картины в очень грамотные лоты по принципу «немного хлама, немного середнячков и пара стоящих полотен», довольно шустро расторговалась, после продала отцовскую квартиру и свалила то ли в Швецию, то ли в Чехию. Я точно не помню. Так вот «Всадник» наверняка находился в одном из лотов, некуда ему было деваться больше. Не того калибра картина и автор, чтобы за него, как за серьезный шедевр, кто-то боролся.

Выйдя из мастерской, Олег неторопливо двинулся в направлении Малого Ржевского переулка, а после добрался и до его старшего брата, Большого Ржевского. Впрочем, данные частности он не фиксировал, просто шел себе и шел, раз за разом прогоняя услышанное от Кузнецовой и подставляя кое-какие детали в помаленьку возникающую в его голове картину происходящего. Да, лакун в ней хватало, но тот хвостик, ухватившись за который можно потихоньку начать разматывать клубок, он, похоже, отыскал. Оставалось только заполнить пустоты фактами.

Выйдя на Новый Арбат, Ровнин глянул на часы, поморщился, вздохнул, достал мобильный телефон и набрал номер Баженова. Шансов на то, что Славян ему ответит, почти не имелось, он наверняка сейчас проводит время с Аглаей и точно не захочет менять это во всех смыслах увлекательное занятие на общение с коллегой. Последнее, кстати, некоторым образом характеризовало его с положительной стороны, ибо раньше, выбирая между женщиной и работой, Славян всегда отдавал предпочтение последней, а тут вон стал ценить каждое мгновение, проведенное с красавицей-медиумом. То есть серьезно к отношениям относится. Изменился, выходит, лихой гуляка Баженов.

Как друга Олега эта трансформация радовала, а вот как коллегу – нет, потому что нужная ему информация будет получена не сейчас, а завтра. Понятно, что временной разрыв невелик, но ко времени Ровнин с годами привык относиться с немалым почтением. Не было в его лексиконе фраз вроде «днем раньше, днем позже», потому что он знал, что этот потерянный день отделу после может очень дорого обойтись.

Впрочем, и лошадей гнать, не разбирая дороги, он тоже привычки не имел. Скажем так, теперешний Олег тому пареньку, что когда-то давно в Саратове ринулся задерживать иномарку с «братками», скорее всего, уши бы надрал, да настолько сильно, что Чебурашка последствиям подобной трепки позавидует.

Что до текущей ситуации, то, в принципе, еще есть Антонов, который за господином магистром тоже следил, но Васек может рассказать только о том, что видел сам, а Славян владеет всей информацией. Ясно, что половина лучше, чем ничего, но…

– Чего тебе? – раздался в трубке недовольный голос Баженова.

– Есть пара вопросов, – не выдал своего удивления Олег.

– А до завтра они не подождут?

– Подождут. Но мне бы сегодня.

– Олежка, мы в кино собрались, – проворчал коллега. – Побойся бога! Ну или кого ты там опасаешься еще?

– А сеанс на столько? – уточнил Ровнин.

– На девять. Вот сейчас Аглая мороженку доест, после мы еще немножко в кафе посидим и отправимся смотреть на новые приключения Джека Воробья.

– Капитана Джека Воробья, – услышал Олег девичий голос.

– Ах да, извини. Капитана Джека Воробья.

– А в каком кинотеатре вы собираетесь на них глядеть? – уточнил оперативник.

– В «Художественном».

– Замечательно! – обрадовался Ровнин. – Это значит, вы в кафе у «Арбатской» обосновались? Слева от метро, под навесом?

– Ну да.

– Все, сидите там. Через семь минут буду. И скажи Аглае, что еще одна порция мороженого с меня.

– Не хватало еще. Я ей сам еще одну порцию куплю!

Те времена, когда Олегу была нужна карта, чтобы добраться по городу от одной точки к другой, давно ушли в прошлое, теперь он, пожалуй, с иными москвичами мог поспорить в вопросах знания топографии столицы. Одно дело ездить год за годом одними и теми же маршрутами, что, собственно, и делают горожане в массе своей, и совсем другое – обойти своими собственными ногами все уголки столицы, от центральных площадей до самых глухих и вонючих закоулков, таких, куда даже бомжи не рискуют забираться.

– Привет! – помахала рукой оперативнику девушка, сидящая за столиком и с аппетитом уплетающая мороженое из креманки. – Рада тебя видеть.

– Ровнин пришел ровно через семь минут, – глянул на часы Баженов. – Если к твоей правильности и занудности добавится еще и пунктуальность, то в один прекрасный момент я выстрелю тебе в спину.

– Чего это? – полюбопытствовал Олег.

– Потому что с тобой тогда станет совсем невозможно работать.

– Ты не сможешь, – рассмеялась его спутница.

– С ним таким работать? Разумеется, не смогу.

– Выстрелить в спину, – пояснила Аглая. – Да и в лицо тоже. Он же твой друг.

– Который нахально этим пользуется, – гротескно сдвинул брови Баженов. – Прямо на шею садится. Вот у меня свидание с девушкой, о которой я всю жизнь мечтал. И чего? Приперся, сейчас начнет свое фирменное «бу-бу-бу» делать и все испортит.

– И еще мороженое у тебя отожму, – невозмутимо подтвердил Ровнин и тут же подкрепил слово делом. – Ты языком метешь, а оно тает. Да, Аглая, прости, не поздоровался. Просто на меня твой спутник сразу так набросился, что я дар речи потерял. Нет слов – буду мороженое есть. А он пусть говорит.

Аглая снова рассмеялась, и Олег поневоле ей залюбовался.

«Красивая девчонка выросла», – сказала про нее тетя Паша, когда девушка-медиум пару месяцев назад заглянула в отдел. Кстати, нужный дом в переулках Сухаревки она отыскала без особых проблем, что о многом говорило. Впрочем, не исключено, что и здание просто выбросило белый флаг перед этой молодой совсем барышней.

При этом в чем ее красота, Ровнин, пожалуй, сказать и не смог бы. Бывают женщины, рожденные завоевывать мужчин, с точеными фигурами, длинными ногами, с безукоризненными чертами лица, эдакие женщины-победители, судьба которых дарить миру себя как эталон. Тут же ничего такого вроде и не было, девушка как девушка. И уши у нее чуть-чуть оттопырены, и не блондинка она, что нынче в моде, и идеальных пропорций нет, однако же глянув на Аглаю всего-то один раз, мужчина волей-неволей попадал под ее… Не очарование, нет. Тут нечто большее. Аглая была как летний рассвет, обещающий славный теплый денек, или цветущий луг, напоенный ароматом цветов, или короткий майский дождь, который не бесит тем, что он тебя намочил, а, наоборот, радует своей свежестью и тем, что зима теперь уже точно надолго ушла. В ней было нечто такое, что даже в душе очень плохого человека способно вызвать какое-то доброе воспоминание. Может, конечно, когда эта свежесть юности из нее уйдет, а это случится непременно, ибо время есть Великий Уравнитель, все будет обстоять иначе, но сейчас…

Сейчас Олег прекрасно понимал Баженова, который как-то сказал, что он за нее любого убьет. За такую девушку – можно. Главное, чтобы она потом про это не узнала, потому что подобная информация стала бы даже не началом конца, а, собственно, финалом отношений. С миром Аглая покуда пребывала в блаженно-романтических отношениях, то есть верила в то, что хороших людей больше, чем плохих, в то, что каждый имеет право на второй шанс, что даже гули не такие уж хищники, просто так судьба распорядилась, и в тому подобную небывальщину.

– Спрашивай, – демонстративно глянул на часы Баженов. – У нас скоро «Черная Жемчужина» паруса поднимать начнет. Не думаю, что вторая часть будет лучше первой, потому что куда уж лучше, но вдруг?

– Йо-хо-хо и бутылка рому! – облизав ложечку, пропел Ровнин. – Ладно, ты мне вот что скажи – наш фон-барон по музеям ходил?

– В Третьяковке был разок, – подтвердил Славян. – Факт. Еще в Манеж наведался, там выставка икон с весны идет. Вроде все. А тебе это зачем?

– Есть у меня одна мыслишка, – задумчиво произнес Олег, – пока из разряда «а вдруг».

– Если ты из-за меня говорить не хочешь, я могу отойти, – сказала Аглая, причем в данном случае ни о какой обиде вроде «Я, выходит, тут лишняя» речь не шла. Ее слова были именно тем, чем и казались, она просто хотела облегчить жизнь своим соседям по столику.

– Да чур тебя! – чуть смутился Ровнин. – Даже не думал ни о чем таком. Просто правда пока у меня идея даже не на стадии полуфабриката. Так, тень, отблеск, утренний туман.

– Вот видишь, душа моя, как ты действуешь на окружающих? – хохотнул Баженов. – Уж на что наш Олежка на работе свихнулся, а с тобой вон снова на человека становится похож. «Отблеск», «утренний туман». Еще чутка – стихи писать начнет.

– Не начну, – заверил его коллега. – Не выдали мне при рождении такой талант. Как, кстати, и вокальные данные.

– Это да, – подтвердил Баженов. – Мы когда с ним вместе жили, он как-то раз в ванной решил спеть про зиму и холода, так я за пистолет схватился. Подумал, что его кто-то душит.

– А вы с ним вместе жили? – удивилась девушка.

– Сильно давно, когда у обоих еще были дыры в кармане и блохи на аркане. Ты тогда, наверное, еще класс в третий ходила. А, блин, извини. Опять забыл!

Ну да, их собеседница ни в третий, ни в первый, ни в десятый класс никогда не ходила. Олег в свое время был очень удивлен, узнав от Францева, что все истинные медиумы ни читать, ни писать не умеют. Что они бывают только женского пола – это ладно. Что ни одна из них не знает, кто был ее отец, – тоже понять можно. Но вот как им удается без навыков письма и чтения жить в сегодняшнем высокотехнологичном мире, ему по сей день было не очень ясно.

Но тем не менее и Аглая, и ее матушка, и другие московские медиумы, вопреки теориям Олега, без знания «а» и «б» жили-поживали да добра наживали. Причем, заметим, немало так наживали, поскольку все реалии советской эпохи вместе с историческим материализмом и запретом на незаконное частное обогащение ушли в прошлое, а интерес народонаселения ко всему мистическому и потустороннему значительно возрос.

– Слава, а фон-барон, про которого вы говорите, это тот старик? – спросила у Баженова девушка. – Да? Ну, ты мне еще рассказывал, что он откуда-то из-за границы приехал?

Славян бросил быстрый взгляд на Ровнина, прекрасно понимая, что по простоте душевной спутница его только что сдала со всеми потрохами. Нет, никто в отделе никаких бумаг о неразглашении не подписывал, но при этом каждый сотрудник понимал, что подобное обеспечено самим содержанием их работы. Особенно если речь идет об особе, которая хоть вроде и человек, но все же такой, который наполовину обитает в Ночи. Да, Аглая смертная, да, в венах ее течет обычная кровь, но это ничего не меняет. Хранитель кладов тоже был человеком, но тех, кто его убил, очень активно искали существа, к роду людскому не относящиеся. И найди они этих лиходеев первыми, те бы умирали долго-долго, мучительно-мучительно.

Так что накосорезил Баженов со своими откровениями очень сильно, можно сказать, недопустимо.

– Я что-то не то сказала? – переводя взгляд с одного оперативника на другого, произнесла расстроенно Аглая. – Да?

– Да как тебе сказать… – промычал Славян.

– А если тот, то что? – поинтересовался у девушки Ровнин, давая понять приятелю, что тема закрыта и он ничего не слышал.

– Он черный, – ответила ему Аглая. – Знаешь, иногда бывает суть человека черная, мысли черные, душа черная. Ну, что-то одно или в паре… А этот – весь. Он сам по себе чернота. Я точнее описать не могу, потому что его не видела, но, когда Слава приходил ко мне после того, как за этим человеком ходил, я так ощущала. Оставался след, совсем слабый, еле заметный, но – черный.

Это был один из талантов девушки – ощущать слепок сути человека даже на уровне ментальных следов. Медиумы вообще являлись одним из самых загадочных для Олега проявлений Ночи, в первую очередь за счет того, что он по сей день в полней мере не очень понимал, на что они способны. Перевертыши принимали облик разных людей, прелестники огуливали чужих жен, сноходцы шастали по людским сновидениям, а медиумы… Они видели души умерших, но не могли их отпустить или усмирить, как, например, Ходящие близ Смерти. Их предел был просто поговорить. Они могли видеть прошлое и будущее, но кусками, разрозненно, часто хаотично. Они могли распознать суть человека, но, например, отыскать его в городе были неспособны.

У них было всего понемногу, но в глобальном смысле, выходит, совсем немного. И тем не менее их «немного» было достаточно для того, чтобы вокруг них водили хороводы и простые люди, ищущие общения с мертвыми, да и те, кто обитает в сумерках.

– Так чернокнижник же? – чуть облегченно выдохнул Баженов. – Да еще с таким стажем. Откуда там чему светлому взяться?

– Наверное, – согласилась с ним девушка и зябко повела плечами. – Хотя один раз я еще хуже него человека видела, чуть в обморок тогда не упала. Даже вспоминать не хочется!

– Так и не надо. – Славян снова глянул на часы. – Ладно, пошли уже. А то корабль уплывет без нас!

– Приятного просмотра, – пожелал им Ровнин. – Только скажи мне – вы же документировали адреса, куда этот черный тип ходил? Или так, все на память?

– Блин, как же ты… – Баженов глянул на свою спутницу, пощелкал пальцами и продолжил: – Какой же ты скрупулёзный. Да, документировали. Верхний ящик моего стола.

– Пока-пока! – помахал им рукой Олег.

Парочка двинулась в сторону кинотеатра, он проводил их взглядом, выскреб из емкости остаток мороженого, а после, постукивая пальцами по столу, снова начал прогонять в голове все, что узнал за этот длинный день о художниках, картинах и чернокнижниках.

– Простите, вы еще что-то заказывать будете? – прозвенел девичий голос. – Просто если нет, то…

Рядом со столом стояла парочка, держащая в руках креманки, подобные тем, что находились перед ним.

Ну да. Вечер, тепло, что еще людям делать? Гулять по городу, есть мороженое, говорить о разных глупостях и не думать о завтрашнем дне. Короче – жить свою молодую жизнь.

Странно, но в этот момент Олег ощутил укол зависти. Может, потому что он по какой-то причине ничем подобным давным-давно не занимался, а может, потому что осознавал, что уже и не будет этого делать. Ушел поезд под названием «юношеские страсти» в депо, не догонишь его теперь.

– Ухожу-ухожу, – улыбнувшись, сообщил он ребятам, которые мигом заулыбались. – Извините.

В этот самый момент в кармане затрезвонил мобильный телефон. Оказалось, это Анфиса про него вспомнила.

– Ровнин, так ты приедешь? – осведомилась она. – Или как?

– Уже в пути, – заверил собеседницу Олег.

– Тогда поесть чего-нибудь купи по дороге. Слу-у-ушай, у нас рядом с метро кур-гриль продают в лаваше. Захвати парочку, ладно? А с меня стол, тарелки и вилки.

Ровнин еще раз глянул на парочку, которая уже беззаботно щебетала о чем-то таком, что Славян называл в свое время «розовыми соплями», и заверил любовницу, что все понял.

Может, оно так и должно быть. Да и если совсем по чести, то курица-гриль и компания следачки ему на самом деле ближе, чем любование звездами и разговоры ни о чем.

Но, прежде чем зайти в метро, он все же сделал еще один звонок.

– Север? Добрый вечер. Это тебя Ровнин с Сухаревки беспокоит.

– Вот тебе и раз! – просипел оперативнику в ухо вызываемый абонент. – Не ждал, не гадал.

Голос у собеседника Олега был под стать его внешности и более всего напоминал скрежет пенопласта, когда тем водят по стеклу.

– Город не так велик, как может показаться, так что рано или поздно все в нем друг с другом сталкиваются.

– Не знаю. Мне с тобой лишний раз видеться не особо охота.

– Так вроде мы друг другу на пятки-то пока не наступали. Так с чего нам не ладить?

– Да понял, понял я! – сип сменился на подобие хриплого рыка. – Есть за мной долг. Говори, чего хотел?

– Не люблю вопросы обсуждать на ходу, – возразил Ровнин, – ни простые, ни сложные. Давай завтра часиков в одиннадцать пересечемся да и поболтаем. Ты же все еще на Башиловке обитаешь?

– На ней.

– Там, на пересечении с Писцовой, недалеко от школы, пельменная была. Не знаешь, не закрылась она еще?

– Стоит.

– Вот в ней завтра потрещим о том и сем. Хорошая еда, хорошая компания – чего еще желать? Плачу, само собой, я.

– Еда-то да, а вот компания…

– Ну, не будь настолько самокритичным, – попросил Севера Олег. – На фоне иных прочих ты не собеседник, а клад. Давай, до завтра!

Он сбросил звонок, усмехнулся и направился в метро.

Что командировка и дорога Анфисе дались нелегко, Ровнин понял сразу, как только ее увидел. Тени под глазами, чуть мешковато сидящий спортивный костюм, который еще месяц назад был ей в «облипочку», и та усталость в глазах, которую человек не из Системы, скорее всего, даже не заметит. Это то же самое, что и, например, у врачей – только свой по движению рук и потиранию лба сразу поймет, сколько времени конкретно этот хирург недавно провел у операционного стола.

Потому Олег мигом убрал в дальний ящик свои планы по Ржавому, рассудив, что дружба дружбой, а выжигать мозг этой вымотанной вусмерть девчонке он своими проблемами сейчас не станет. Нет, она, конечно, его выслушает и возьмется помочь, но неправильно это как-то. Пусть маленько отойдет, а там видно будет.

Причем Анфиса, похоже, что-то такое поняла и, без сомнений, оценила, что было ясно по той части, которая случилась после поедания кур, но еще до того, как они оба уснули. Все та же Система, конечно, уже ее под себя крепко подмяла, убирая из души кое-какие прекрасные порывы, но пока не все.

Будить любовницу Ровнин утром не стал, рассудив, что и сам прекрасно справится с захлопыванием двери, после чего отправился на Сухаревку, поскольку без того списка, о котором он вчера Баженова спрашивал, разговор с Севером не имел смысла. Вернее, он не был бы результативен в полной мере. Да и сводки следовало просмотреть, а то уже два дня он этого не делал. В свое время Павла Никитична сказала, что со временем это войдет у него в привычку, и не ошиблась: с какого-то момента Олег начал ощущать дискомфорт, когда больше двух дней не просматривал данные по городу, выискивая среди происшествий сообщения о найденных неопознанных трупах. Пустяковый, вроде маленького камушка в ботинке, но при этом постоянный. Одно плохо – то тело, что было нужно им, так и не всплыло. В переносном смысле, разумеется.

Хотя, может, и в буквальном. Поди знай, как им тогда распорядились. На Калужском шоссе и водоемов тоже хватает.

Но ровно в одиннадцать он сидел в маленькой закусочной, которая тут находилась еще чуть ли не с советских времен, с аппетитом поглощал ушастые пельмени, щедро приправленные сметаной, и не обращал ни малейшего внимания на недоуменные взгляды похмеляющихся местных завсегдатаев, которые явно не понимали, каким ветром сюда занесло пижона в костюме и для чего он набрал себе столько еды. Две полных тарелки пельменей – не многовато ли?

Впрочем, «статус-кво» вернул Север, который выглядел так, как надо, то есть был одет в мятую майку, чуть драные джинсы и сандалии на босу ногу. Впрочем, заросшему шерстью карлику, как и оперативнику, было плевать на чужое мнение. Его больше интересовало то, о чем обитатель Сухаревки с ним собирается разговоры разговаривать.

– Ну? – прохрипел он. – Спрашивай.

Ровнин промокнул уголки губ салфеткой, улыбнулся и пододвинул к нему ту самую вторую тарелку с пельменями.

Глава 5

Отчего-то Олег был уверен в том, что Север станет есть жадно, глотая пищу не пережевывая, разбрызгивая при этом сметану и даже, возможно, чавкая. Но – ничего подобного. Карлик, конечно, был далек от великосветских манер, но и форменного свинства себе не позволил.

– А пиво? – буркнул он тогда, когда тарелка наполовину опустела. – Я соки-воды не люблю, чай тоже, а так, на всухую, пельмени не идут.

– Не вопрос, – покладисто согласился Олег, сходил к прилавку, за котором маячила плечисто-грудастая дама без возраста, которая, возможно, работала здесь еще с тех времен, когда на Первое мая по улицам таскали плакаты с изображенными на них членами Политбюро, приобрел у нее пару бутылок «Балтики» и вернулся за стол.

– Ты ж на службе? – удивился Север. – Не положено вроде? Или вам, «сухаревским», закон не писан?

– Обе твои, – поставил бутылки и пластиковый стакан перед мужичком Ровнин. – Одной наверняка же мало будет. Сам к полумерам не приучен, и других к ним не принуждаю.

– Диплома-а-ат, – протянул его сотрапезник, свернул толстыми пальцами крышку с бутылки, припал к ее горлышку и перелил в себя одним мощным глотком пенный напиток.

– Надо было три брать, – констатировал оперативник.

– Так еще не поздно, – выдохнул Север и вытер рот. – Если денег на меня не жалко.

– Денег всегда жалко, но Покон есть Покон, – произнес Олег. – Я тебя сюда позвал, обещал трапезу, потому мой долг сделать так, чтобы ты вышел из-за стола сытый и умеренно пьяный.

– Почему умеренно?

– Чтобы после мне тебя в ближайшее отделение не пришлось транспортировать, после того как ты драку устроишь. Покон Поконом, а закон законом.

– С трех бутылок пива? – хохотнул Север. – Совсем ты меня ни в грош не ставишь, мент. Я ящик выкушать могу, и то мне мало будет. Если в кармане пусто, так и скажи, я пойму.

Ровнин на этот выпад отвечать не стал, а вместо этого сходил и купил еще одну бутылку пива.

– Ладно, сойдет, – проворчал карлик и снова принялся за еду.

Олег сначала молча ждал, пока его сотрапезник опустошит тарелку с пельменями, после смотрел, как он одну за другой выдул обе бутылки, и только после этого спокойно осведомился:

– Теперь пообщаемся?

– Если тебе кого сдать надо, то сразу нет, – косо глянул на него Север. – Я хоть и одиночка, но такое не по мне. Спору нет, в этой вашей Москве сволочь на сволочи сидит и сволочью погоняет, только все одно иди в жопу.

– Уважаю позицию, – кивнул Ровнин. – Больше скажу – где-то ее разделяю. Но у меня к тебе другой разговор, не связанный с тем, что кто-то где-то что-то не то сделал. Мой интерес лежит в твоей профессиональной плоскости.

– Чего найти надо? – уточнил карлик. – Извини, но за еду не работаю. Хочешь меня нанять – плати как все. Ну, единственное, из уважения могу тебе скидку сделать в пятнадцать процентов. Нет, пятнадцать много. В десять!

– Ну и жаден же ты! – в результате все же не выдержал Олег. – Видал я скобарей, но таких…

– Это ого-го сколько! – возмутился Север, причем в этот момент волосы на его ушах встали дыбом. – Чтобы ты знал, я вообще никогда и никому скидок не делаю. Ты первый!

– Приятно хоть у кого-то стать первым, – усмехнулся Ровнин. – И если расклад таков, то спасибо, оценил. Но снова мимо. Мне не нужно ничего искать. Мне надо узнать кое-что о предмете, который ты добыл для другого своего клиента.

– Тоже нет, – насупился коротышка, которому очень сильно не понравилась как первая часть предыдущей реплики собеседника, так и вторая. – У меня есть принципы. И еще профессиональная этика.

Олег еле удержался от того, чтобы не засмеяться. Просто очень уж услышанное не совпадало с той картиной, что он созерцал: лишними для фразы «профессиональная этика» являлись драные портки, жеваная майка и трехдневная щетина. Это все равно что настоящий коньяк «Курвуазье» распивать по зиме на черном ходу подъезда, закусывая его солеными огурцами. То есть в принципе можно и так, почему нет, но это оскорбляет и элитное спиртное, и огурцы, и даже, возможно, мироощущение распивающих.

– Понимаю, – добавил уважения в голос оперативник. – Тоже в ряде вопросов могу пойти на принцип, даже в убыток себе, ибо нет ничего хуже, чем потерять самоуважение. Но тут вот какая штука – я назову тебе имя заказчика и даже предмет, который ты для него искал. Мне надо лишь знать, нашел ли ты его, и если да, то где, как, когда. Ну, может, пару кое-каких дополнительных моментов прояснить. Да и то не факт.

– Н-да, – поскреб ухо Север. – Не знаю, не знаю…

– А что тут знать? – удивился Ровнин. – Принципы не нарушены, а ты, с какой точки ни посмотри, в выигрыше.

– Каком же?

– Прямом. И в первую очередь в том, что долг передо мной закроешь. Я же знаю, что ты из тех натур, кому жить взаймы хуже, чем вообще не жить. Сам такой.

– Так я вроде у тебя никогда ничего не просил.

– Вроде бы да, но вот только по факту все равно тебя цепляет та история с Птицыным, верно? Ну, если честно? Заметим – я сам тебя среди тех, кто мне чем-то обязан, не держу. Правда, правда. Просто очень уж ты независим и самолюбив, Север, потому мне даже делать ничего не надо, ты сам на себя этот долг повесил. И я сейчас даю тебе шанс от него избавиться, причем вчистую. Не придется тебе себя ломать.

– Все выглядит так красиво, что как-то сразу, начальник, не верится, – осклабился карлик, развалившись на стуле. – Да и слухи про тебя разные ходят, знаешь ли.

– Даже интересно, какой из них ты сейчас в виду имеешь, – заинтересовался Олег, причем непритворно. – А ну-ка?

В том, что обитатели Ночи про сотрудников отдела время от времени сочиняли разные байки, ничего удивительного не было. Более того, подобное скорее являлось старой доброй традицией, ибо первые небылицы начали ползать по городу почти сразу после того, как Яков Вилимович Брюс за свой счет построил на Сухаревке здание, где обосновались первый начальник особого приказа, а именно отличившийся в Азовских походах и в них же раненый так, что о военной службе далее думать даже не следовало, капитан Алексей Иванович Ерохин, два «преображенца», чем-то не потрафивших Меншикову и его трудами чуть не вылетевших из гвардии, один «семеновец», которого из-за высокоумности и нелюбви к спиртному все офицеры полка стороной обходили, мастер заплечных дел, приданный особому приказу князем-кесарем Ромодановским на предмет задушевных бесед с особо упорными татями, да дьякон Никанор, которого на сию секретную службу незадолго до смерти благословил сам патриарх Адриан. Эта компания, которая и дружной стала не сильно сразу и, понятное дело, совсем не моментально поняла, каким именно манером им следует нести новую службу, со временем окрепла, вот тогда-то и пополз по первопрестольной самый первый слух, звучавший как: «А Ерохин-то царю сродственником по линии Лопухиных приходится, потому его и поставили за нами надзирать». Ну а сколько всего про, например, Францева рассказывали, даже можно не упоминать. Причем после смерти Аркадия Николаевича историй стало еще больше.

Так что подобные байки работников отдела не вызывали у них совершено никакого неудовольствия, напротив, их наличие свидетельствовало о том, что все сотрудник делает правильно, так, как должно. Они были чем-то сродни полученной медали, которой нужно гордиться. Что же до Олега, то первая байка, которую он о себе услышал, ему крайне польстила, поскольку из нее следовало, что он, Ровнин, является внебрачным сыном Францева, потому и хваткий такой.

– Говорят, что Ровнин стелет очень ровно, но при этом есть шанс вовсе сон потерять.

– Все верно, – помедлив немного, подтвердил Олег. – Но хоть кто-то из тех, с кем ты общался, упоминал о том, что я нарушаю данное слово или не плачу по своим счетам?

– Не льсти себе, начальник, – ухмыльнулся Север. – Вот мне делать больше нечего, как только о тебе с кем-то лясы точить!

– И тем не менее?

– Нет, – признал коротышка, – о таком никто не упоминал.

– Потому что я на самом деле что говорю, то и делаю, – Ровнин погладил себя по голове. – Вот такой я правильный и хороший.

– Сам себя не похвалишь – никто не похвалит, – скривил рот карлик.

– Увы и ах, – снова не стал с ним спорить оперативник. – Ладно, тратим время. Если тебя устраивает то, что я предложил, – общаемся. Если нет, то разбегаемся каждый по своим делам. Да, и сразу скажу – никакого долга за тобой я по-прежнему не числю, можешь спать спокойно.

– Сказал бы я тебе, что о тебе сейчас думаю, да нельзя, – проворчал Север, – вроде как неправильно выйдет. Ты меня накормил, говорил уважительно, вон лишнего на меня не навесил. А ведь хочется! Очень уж ты, мент, хитровыдуманный. Не люблю таких.

– Знаешь, Север, иногда огурец – это просто огурец. И не более того.

– Ты о чем? Какой огурец?

– Среднеплодный, – вздохнул Олег. – Сорт «ранний фрейдовский». Короче – общаемся или нет? Мне на самом деле уже идти надо.

– Ладно, спрашивай, – без особой охоты разрешил Север. – Кто, что?

– Ты не так давно искал картины Георга Филиппа Ругендаса. Было?

– Было.

– Нашел?

– Нашел. Но только одну из двух, что мне заказали. Со второй не сложилось.

– И какую нашел? «Всадник на закате»?

– Не, – мотнул головой карлик, – «Гибель всадника». Ее два те старых хрена продавали, что в Столешниковом сидят. Поначалу ерепенились, мол, у нас ее нет, но меня не проведешь, я точно знал, что она у них, меня мое чутье никогда не подводит. Сказал заказчику, тот с ними сам пообщался и в результате ее приобрел. Думаю, за немалые деньги.

– Вот как? – дослушав его, произнес Олег. – Понятно.

На самом деле понятного ничего не было, наоборот, услышанное ситуацию дополнительно запутало. Оперативник был уверен, что Север разыскивал «Всадника на закате», что он его нашел и отдал Шлюндту. В этом случае выстроенная им теория обретала стройность и оставалось только понять, для чего эти картины понадобились гостю столицы и антиквару с Волхонки. Впрочем, и на этот счет у Ровнина уже имелись кое-какие догадки.

И тут – нате вам. Оказывается, Шлюндта в Столешников этот любитель пива и снарядил.

– А «Всадник на закате»? – немного равнодушно уточнил Олег. – С ним что?

– Пока ничего, – насупился Север. – Он точно в Москве, меня не обманешь. Но детально не скажу.

– Ой ли?

– Где-то в центре эта картина обретается, в районе Тверской, я там ее учуял, – выдавил из себя карлик, – но на зов не отозвалась. Молчит. Но это понятно, она же не бесхозная, за нее кто-то заплатил и владеет по праву. Такие вещи не разговоришь.

– Тверская большая, – произнес Ровнин. – От «Белорусской» до Кремля, почитай.

– Книжный знаешь?

– «Москву»? Конечно.

– Вот там я что-то такое ощутил. В тех краях.

– А чего дальше рыть не стал? Походил бы, побродил, глядишь, по ниточке, по ниточке, да и добрался бы до полотна?

– Так заказчик «отбой» скомандовал, – пояснил Север. – Сказал, что всё, мои услуги больше не требуются, после расплатился честь по чести. А мне что? Нет так нет. Оно даже лучше, хлопот меньше.

– Да и Шлюндт не самый приятный заказчик, – в тон ему добавил Ровнин. – Тоже хитровыдуманный, вроде меня. Так же?

– Да нет, тебе до него далеко, – с усмешкой сказал карлик. – А может, и никогда не дотянешься до таких высот. Разные у вас весовые категории, мент, и возможности разные.

– Ну, не тебе о моих возможностях судить, – уже чуть резче заметил оперативник.

– С чего бы? Кто мне запретит? О чем хочу, о том и сужу. А ты не обижайся, я правду сказал. Шлюндт, конечно, тот еще тип, с ним лучше лишний раз не связываться, но у него есть то, чего у тебя нет, и я его за это уважаю.

– Что же?

– Свобода, – распрямился Север. – Причем какая мало у кого в этом мире вообще есть. Тебе, начальник, такая и не снилась. Тот закон, который ты защищаешь, что пес, он тебя цепями опутал, влево-вправо не шагнешь, даже если захочешь. Шиш, нельзя, держат цепуры-то. А Шлюндт – он по-настоящему свободен.

– Ой ли?

– Ой, ой. Этот старый хрыч живет так, как сам считает нужным, воспринимая происходящее как естественный ход событий. В этом и заключена истинная свобода. Шлюнд за право существовать по своим правилам не борется, понимаешь? Мы все – да, а он – нет. Не нужно ему никому ничего доказывать, он сам про себя все знает, а остальных в виду имел. Хотел бы я так же, как он, хотел бы. Только хрен, кишка тонка. Вот потому он живет, а мы все лямку тянем, пока не сдохнем.

– Интересная теория.

– Какая есть, другой нет. У тебя ко мне все?

– В целом да, – кивнул Олег. – Единственное…

– Что еще?

– Кто-то, кроме Шлюндта, картины Ругендаса отыскать пытался? Ничего про это не слышал? Москва – город хоть и большой, но маленький. А такие, как ты, по ней одними тропами ходят.

– Я до того, как заказ получил, про такого художника даже не ведал, – заявил Север. – И после тоже никто ничего не спрашивал. Что до остальных – я ни с кем без нужды не общаюсь. Я этот… Как его… А, вот. Социопат я.

– Кто?

– Термин такой научный есть. Короче, не люблю людей, причем всех сразу. И нелюдей тоже не люблю. Да вообще никого не люблю! И если бы деньги не были нужны, ввек бы ни с кем не общался, понял? Уехал в такую глушь, куда даже волки срать не бегают, и там спокойно жил-поживал. Раз в год в город выбрался, соли купил, со шлюхами поелозил и снова в дикие места, от вас всех подальше.

– Н-да, – проникся услышанным Олег. – Интересный ты тип, Север. Необычный. Но рад был с тобой пообщаться.

– Не могу сказать того же. Все, я пошел?

– Конечно, – изобразил изумление на лице оперативник. – Тебя никто не держит.

– Вот и ладно, – хрипло буркнул карлик, встал со стула и покинул пельменную, причем даже не попрощавшись.

– Хам, но забавный, – пробормотал себе под нос Ровнин, после чего посидел еще пару минут, отнес пустую посуду на специальный стол, для того предназначенный, и тоже направился к выходу.

В отделе царила тишина. Даже Галки, которая обычно сидела в своем кабинете, изучая материалы былых лет, или возилась с каким-то артефактом, и то не было. Впрочем, Олега отсутствие коллег не столько расстроило, сколько порадовало, поскольку теперь можно было, ни на что не отвлекаясь, спокойно поразмыслить над собранной информацией.

Проверив наскоро сводки, Олег выдвинул на середину «оперской» белую доску, которую давным-давно купил за свои собственные деньги, взял черный фломастер и начал рисовать овалы, при этом последовательно присваивая им имена. Надписи «Шлюндт», «фон Рингхальс», «Полотно № 1», «Полотно № 2» одна за другой занимали свои места и попутно обрастали стрелками, которые их соединяли между собой.

Вот только все равно картину целиком Олег так и не смог увидеть. Нет, то, что Морозов, который господина Шлюндта органически не переваривал, на этот раз не на воду подул, ему уже было ясно. Тут явно затевалось что-то серьезное, но вот только что? Кое-какие версии, разумеется, у Олега возникли, некоторые побредовее, некоторые порациональнее, но к делу их пока не пристегнуть.

Еще ему был предельно ясен один факт – Морозов прав, что бы там ни затевалось, оно случится совсем скоро. Раз Шлюндт отказался от услуг Севера, то он либо знает, где вторая картина, либо уже прибрал ее к рукам. И это означает, что развеселая парочка близка к своей цели, которая, увы, пока ему, Ровнину, неизвестна.

А знать надо бы, поскольку на обоих фигурантах клейма ставить негде, потому и ничего хорошего от них ждать не приходится. Нет, конечно, существовал еще вариант, в котором чернокнижник прибыл в Москву с вполне мирной целью – а именно отыскать осевшие в ней два полотна немецкого мастера и вернуть их на историческую родину, но это было слишком хорошо для того, чтобы оказаться правдой. Не может отделу так повезти.

И вот что они затеяли? Может, ритуал? Если да – то какой?

Поломав голову, Олег понял, что ему, увы, снова не обойтись без посторонней помощи. Тут нужен тот, кто хорошо знает как традиции старого немецкого колдовства, так и историю Шварцвальда, который во всей этой круговерти не случайно фигурирует. Более того, именно гора Шписсхорн и убитый рядом с ней человек являются той точкой, от которой следует отталкиваться. Станет ясно, кем был тот бедолага, которого гвоздями прибили к дереву, а после появится и понимание того, куда двигаться дальше.

Вот только знатоков тех мест и тех времен поди отыщи, причем даже в Москве, где, казалось, можно обнаружить что угодно. Есть, конечно, тетя Паша, она с товарищами вроде фон Рингхальса и до войны, и во время нее сталкивалась не раз, причем шла на стык кость в кость, но вряд ли ее боевой опыт чем-то мог помочь ему в решении теперешней загадки. Плюс закрытая дверь каптерки, где обитала Веретенникова, а также немытая лестница говорили о том, что старейший работник отдела нынче не в духе. Вернее, не в форме, что куда печальнее. Увы и ах, с Павлой Никитичной в последнее время подобное происходило чем дальше, тем чаще. Говорить с ней на эту тему было бессмысленно, потому как кроме фразы «без сопливых разберемся» ничего больше ждать не приходилось, но проблема имелась, и с ней что-то следовало делать. А что именно – неясно. Вот как объяснить человеку, что не стоит себя винить за случившееся четыре года назад в Брянске? И что будь она там, на той проклятой поляне, все равно все закончилось бы так же?

А тут еще и упрямство, о которое в свое время расшиблась куча народу куда более зубастого и упертого, чем Морозов и Ровнин. С год назад Олегу довелось увидеть ее фотоальбом, так он все равно что документальный цикл про двадцатые-тридцатые поглядел. Что ни снимок, то человек, фамилия которого намертво связана со страной. И все эти люди тоже что-то от Веретенниковой хотели – кто услугу, кто информацию, кто любви, вот только каждый получал не больше того, чем она сама хотела им дать.

Так что не прав Север. Не один Шлюндт в Москве по-настоящему свободен, есть как минимум еще один такой человек. Вот только он свободен от всего, кроме себя самого.

Следовательно, придется вновь зачерпывать из колодца, в который и без того часто Олегу приходилось лазать то с кружкой, а то и с ведром. А что делать, если больше стукнуться не к кому? Отечественные колдуны немецких чернокнижников со времен Тевтонского ордена терпеть не могли, потому без матюков о них не вспоминали; ведьмы к этому вопросу вообще никаким краем не относились; ведьмаки, скорее всего, попросту не поняли бы, чего Ровнин от них в данной связи хочет, ну а о леших и водяниках даже и вспоминать не стоит.

Потому выходит, что, если кто и мог ему помочь, так это вурдалаки, которых смело можно называть гражданами мира, ибо для них границ, сословных различий и прочих препятствий, придуманных людьми, попросту не существовало. Как, впрочем, и временных рамок.

– Арвид, привет! – произнес Олег в трубку. – Ты как, еще ко сну не отошел? Что? Занят? Экая досада! А? Что? Ну да, собирался заскочить к тебе в гости, кое о чем поболтать. Просто рядом оказался, вот и… Да, конечно, подожду.

Олег глянул в окно, за которым на синее с утра небо начали наползать облачка, и вздохнул. Лето кончается, скоро осень с извечной сыростью и грязью. Жаль.

– Приезжай, – снова раздался в трубке голос Арвида. – Жду.

– Ага, хорошо. Скоро буду!

Ну а к кому еще ему идти? Тем более что Ленц в Германии бывал не раз, много чего про нее знает и может рассказать. Меньше, чем Шлюндт, но больше, чем кто-либо другой из его круга общения. Ну или дать наводку на кого-то, кто сможет помочь. А то и разузнать полезную информацию у кого-то из своих сородичей, тех, что живут там, в Шварцвальде или его окрестностях.

Другое плохо. Такое уже не под грифом «дружеская помощь» проходит, это пусть маленький, но заем. А Ровнин чем дальше, тем больше стремился обзавестись максимально большим количеством тех, кто должен ему, но при этом сам никому ничем обязан быть не хотел. Кроме разве тех случаев, когда он сознательно шел на такой шаг. Жизнь исключительно разнообразна, нет-нет да и такое случалось. Когда кто-то уверен, что ты у него в руках, то он рано или поздно начинает верить в свою неуязвимость и перестает ждать удара. И вот тут важно не упустить нужный момент.

Да, Ленц никогда ему про данную услугу не напомнит, тем более что те отношения, которые за годы сложились у оперативника и вурдалака, являлись если и не дружескими, то близкими к тому. Другое дело, что даже если он этого не сделает, то сам Олег про случившееся не забудет.

Но и отказываться от задуманного Ровнин не собирался. Внутренний зуд, поселившийся в нем со вчерашнего дня, не даст ему этого сделать. В текущем деле, непонятном и на первый взгляд странноватом, для него теперь смешались и интерес, и азарт, и, что самое важное, возможность прихватить на горячем Карла Августовича Шлюндта, повинного в смерти Францева. Если поначалу, еще тогда, в «нулевом», он находился ближе к позициям Баженова и Антонова, которые считали, что антиквар с Волхонки, скорее всего, тут не при делах, то сейчас твердо прописался на стороне Морозова и тети Паши, не усомнившихся в его причастности к расстрелу Аркадия Николаевича ни на секунду. Да и других грехов на душе этого благообразного старичка имелось без счета. И ведь что характерно – доказать ни один возможным не представлялось, поскольку он всегда, в любом деле, находился где-то с краю, то есть вроде как ни при чем.

Нет, в том, что в самый эпицентр событий Шлюндт не полезет, Олег не сомневался, но если фон Рингхальс устроит нечто выходящее за рамки закона, то ушлого старичка можно попробовать взять за жабры как соучастника. Да, это мелочь, но она лучше, чем ничего.

Опять же, может, он тогда снова на время смоется из столицы, дабы сберечь свою репутацию, что тоже неплохо. А там, глядишь, и труп давным-давно всеми, кроме сотрудников отдела, позабытого Фомы обнаружится, от которого, как от печки, можно по-новой начинать плясать.

Как бы ни было жалко денег, но в клуб к Арвиду Олег поехал на такси. Было сказано что? «Я рядом, я скоро». А на метро выходило, увы, долго, даже с учетом того, что пришлось в пробках, которые становились подлинным транспортным бичом Москвы, постоять.

Впрочем, Ровнина это не сильно опечалило, ибо всю дорогу он снова изучал записки Баженова и Антонова, те, в которых они фиксировали передвижения фон Рингхальса по столице. Просто теперь у Олега имелась четкая привязка к району, и он мог прикинуть, какое именно место вызвало у него наибольший интерес. Ясно, что Тверская в районе «Москвы» по своей сути если и не сердце города, то как минимум его легкие, поскольку там про почти каждое здание можно сказать, что оно «с историей». И за ними стоит прошлое, пахнущее не только розами и французскими булками, а кровью, местью, алчностью и смертью.

И все же так проще. Просто, потому что можно сбросить со счетов десятка два мест, не менее Тверской запятнанных разным и всяким, таких, как, например, Арбат, обе Никитские улицы, Кузнецкий мост или Ордынку.

Впрочем, даже с учетом сужения района поисков Олегу стало не сильно проще. Обладающий обилием времени гость побывал в указанном месте не раз и не два, попутно пройдясь по всем прилегающим к Тверской в этом районе переулкам и улочкам, не пропустив ничего. Он побывал и в Газетном, и на Камергерском, и в Вознесенском, и даже в ничем таким не славящемся Тверском проезде. Причем обязательно куда-то заходил, что-то смотрел, фотографировал, покупал, при этом ни логики, ни системы в его скитаниях Олег пока не усматривал. Ладно, к примеру, Глинищевский переулок, там есть антикварная лавка и пара «ювелирок». Но что ему, например, понадобилось в жилом доме, что располагался в ранее упомянутом Тверском проезде? «Зашел в подъезд, через четыре минуты вышел».

Что можно успеть за четыре минуты? Нет, конечно, много, но это при условии, что он, к примеру, шпион и забирал из тайника информацию, оставленную там резидентом. Но фон Рингхальс точно не он. Чернокнижники шпионами вообще не бывают, равно как и ведьмы, и колдуны, и все остальные. Ну да, во время Великой Отечественной, конечно, и с той, и с другой стороны много кто бился, но это все же другое. Там настоящая война шла, за передел мирового порядка, та, в которой либо нас, либо мы, по-другому никак. Вон тетя Паша рассказывала, как ведьмы московские осенью сорок первого к ним на Сухаревку пачками диверсантов таскали, причем просто так, из патриотических соображений. А вот в начавшейся следом «холодной войне» никто из обитателей Ночи участия не принимал, причем принципиально, поскольку подобное ими было сочтено людской блажью. И с тех пор ничего не изменилось.

В результате убрал Олег бумаги в карман пиджака, поняв, что, похоже, придется пробивать каждый адрес по отдельности. А как по-другому? Да, иногда, чтобы найти золотую чешуйку, надо прежде пуд пустой породы перелопатить.

Что до клуба Ленца, то он, скажем прямо, процветал. Взятый на заре «нулевых» курс на помпезность и элитарность в полной мере принес свои плоды, выражавшиеся в безудержном желании представителей московского гламура хотя бы раз в неделю побывать тут и, само собой, оставить много денег. Там, где когда-то веселилась под ритмы «индастриала» беззаботная молодежь и тогда еще не очень понимавший, что происходит вокруг него, Олег пил коктейли с юной и очень хорошенькой Яной, теперь творились совсем другие действа. Стены этого клуба видели и фонтаны из шампанского, и мировых звезд, и вечеринки, поражающие воображение публики. Чего стоила только ночь а-ля «Титаник», для которой Арвид заказывал специальные декорации и выписывал оркестр из Венской филармонии.

Но все это окупалось сторицей. Право на участие в вышеупомянутой вечеринке обошлось каждому посетителю в многонулевую сумму, причем не в рублях. И люди несли ему эти деньги, причем с охотой. Даже не потому, что им прямо сильно хотелось сфотографироваться в знаменитой позе с раскинутыми в стороны руками и пройтись по золотой лестнице. Нет, здесь дело было в другом. Их вело в клуб Ленца тщеславие и возможность после сказать «я там был» а после с превосходством смотреть на тех, кто там не был.

Изменился и внешний вид клуба. Теперь это было пышущее огнями здание, которое смело можно записывать в достопримечательности столицы. Правда, всю эту красоту в полной мере можно оценить исключительно в ночные часы, а сейчас на дворе стоял день.

Олег расплатился с таксистом, глянул на небо, которое совсем уж затянули тучи, и направился ко входу, где знакомый охранник уже приветливо распахнул для него дверь.