Kitabı oxu: «СНТ»

Глава 1

Шесть соток — это не просто земля. Это поле битвы, арена, сцена и суд присяжных одновременно. Прохор Степанович знал это как никто, потому что именно на этих шести сотках он провёл двадцать три года супружеской жизни с Глашей и ещё одиннадцать — с её теплицей.

Всё началось в мае, когда Прохор решил, что он мужчина.

— Глаша, — сказал он торжественно, выходя на крыльцо в трусах и калошах, — я сегодня поставлю забор.

Глаша, перебиравшая рассаду на веранде, даже не подняла головы.

— Ты в прошлом году тоже ставил.

— Я ставил столбы.

— Ты ставил один столб. Он потом упал на Курочкиных.

— Он не упал, он наклонился в их сторону. Из вежливости.

Курочкины — это соседи слева. Соседи справа — Лизавета Петровна, женщина восьмидесяти двух лет, которая помнила всех председателей СНТ «Заря-2» начиная с 1974 года и считала, что каждый следующий был хуже предыдущего, причём статистика её подтверждала.

Прохор взял лопату и пошёл копать яму под столб. Копал он вдохновенно, с верой в человечество. На глубине сорока сантиметров лопата стукнула во что-то твёрдое.

— Глаша! — крикнул Прохор. — Тут камень!

— Обойди.

— Не могу, тут линия забора.

— Прохор, — Глаша появилась в дверях, вытирая руки о фартук, — линия забора там, где я сказала. А ты копаешь на полметра левее.

— Я копаю по шнурку!

— Ты копаешь по шнурку, который ты сам натянул вчера пьяный.

— Я не был пьяный. Я был уставший.

— Ты был уставший от того, что выпил.

Спор занял сорок минут и закончился компромиссом: яму решили не закапывать, а оставить как есть — вдруг пригодится. За следующие три года яма действительно пригодилась дважды: один раз в неё упал кот Курочкиных, второй раз — сам Прохор, ночью, возвращаясь от Курочкиных.

К июню на участке созрела главная драма сезона: огурцы.

Глаша выращивала огурцы в теплице с религиозным фанатизмом. Теплица была её храмом, её кабинетом, её местом силы. Прохору вход туда был разрешён, но только в статусе наблюдателя и грузчика.

— Прохор, полей огурцы. — Полил. — Из шланга?! — А из чего? — Из бочки! Вода из шланга холодная! У них шок!

Прохор попытался представить огурец в состоянии шока и не смог.

— Глаш, они овощи.

— Они живые существа.

— Ты их солишь.

Глаша посмотрела на него взглядом, каким смотрят на человека, который не понимает базовых вещей.

— Я их солю потом. А сейчас они дети.

Через неделю дети дали первый урожай — двенадцать штук. Глаша принесла их в дом на блюде, как коронационные регалии.

— Смотри.

— Ага. Огурцы.

— Прохор.

— Красивые огурцы.

— Прохор, ты понимаешь, что это наши огурцы?

— Понимаю.

— А Курочкина сказала, что у неё уже двадцать восемь.

И вот тут Прохор понял: началось.

Соревнование с Курочкиными было древним, как сама «Заря-2». Никто уже не помнил, с чего оно началось — то ли с петунии, то ли с бетономешалки. Но каждый год оно возобновлялось с новой силой.

— Она врёт, — сказал Прохор уверенно. — Двадцать восемь огурцов быть не может.

— Почему?

— Потому что у неё теплица меньше.

— У неё теплица больше на полтора метра!

— Значит, врёт про полтора метра.

Глаша задумалась.

— Прохор. Возьми рулетку.

— Глаша, нет.

— Прохор.

— Я не пойду мерить соседскую теплицу.

— Ты пойдёшь померить забор. А теплица случайно окажется рядом.

В половине одиннадцатого вечера Прохор стоял у забора Курочкиных с рулеткой и фонариком. Из темноты раздался голос Лизаветы Петровны:

— Прохор Степаныч.

— А?

— Ты чего в темноте?

— Забор меряю.

— Ночью?

— Днём жарко.

Лизавета Петровна помолчала.

— Она себе новую поставила. Восемь метров. Я в среду видела, как привозили.

Прохор выронил фонарик.

Восемь метров.

Ответный удар готовился две недели. Прохор изучил вопрос с усердием, которого никогда не проявлял на работе. Он выяснил, что решает не длина теплицы, а сорт.

— Глаша. Нам нужен «Кураж».

— У нас «Герман».

— «Герман» — это прошлый век. «Кураж» — партенокарпический.

Глаша прищурилась.

— Ты где такое слово взял?

— В интернете.

— Ты же не умеешь.

— Внук научил.

— Внуку четыре года.

— Он показал, где нажимать.

Закупили «Кураж». Высадили. Прохор впервые в жизни добровольно вышел в теплицу и что-то там делал с усами растений — подвязывал, прищипывал, разговаривал.

— Ты с ними разговариваешь? — спросила Глаша с порога.

— Нет.

— Я слышала, ты сказал «ну давай, родной».

— Я телефону сказал. Он не заряжается.

К августу у них было сто сорок огурцов. Курочкина официально признала поражение — не словами, конечно, а тем, что перестала здороваться первой.

Победу отметили. Отмечали на веранде, с Лизаветой Петровной, которая пришла «просто посмотреть, чего у вас свет горит» и осталась до двух часов ночи, рассказывая, как в 1981 году председатель Ерохин украл трубы.

Но настоящая катастрофа случилась в сентябре.

Прохор решил построить баню.

— Глаша, у нас есть доски.

— У нас есть шесть досок.

— Это начало.

— Прохор, ты в прошлом году из этих досок делал компостный ящик.

— И сделал.

— Он развалился.

— Он трансформировался.

Глаша вздохнула тем особенным вздохом, который вырабатывается у женщин после двадцати лет брака — вздохом, означающим «делай что хочешь, но я предупреждала, и я это припомню».

Баню Прохор строил три выходных. К концу третьего выходного на участке стояло сооружение, которое при определённом освещении и хорошем воображении можно было назвать баней. При плохом — сараем. При честном — грудой досок, организованной в форме намерения.

— Ну? — гордо спросил Прохор.

Глаша обошла конструкцию по кругу. Дважды.

— Прохор.

— Что?

— Где дверь?

Пауза.

— Она предусмотрена.

— Где?

— Концептуально.

Глаша села на пенёк.

— То есть в баню нельзя войти.

— Пока нельзя.

— А когда можно?

— Когда я вырежу проём. Но это тонкая работа, спешить нельзя.

В итоге дверь появилась через две недели — с четвёртой попытки, потому что первые три проёма Прохор вырезал не в той стене. Один из них, выходивший прямо на участок Курочкиных, заколотили фанерой, но Курочкина уже успела его увидеть и сделать выводы о моральном облике соседей.

Баня заработала в октябре. Она давала жар, запах свежего дерева и постоянное лёгкое ощущение, что крыша может подумать и уйти. Но она работала. Прохор был счастлив.

— Глаш, — сказал он, выходя красный и распаренный, — вот скажи. Разве я не молодец?

Глаша подала ему чай.

— Молодец.

— Правда?

— Правда.

Прохор подозрительно посмотрел на неё.

— Ты чего-то хочешь.

— Ничего.

— Глаша.

— Прохор, весной нам нужна вторая теплица.

Прохор медленно поставил кружку.

— Зачем?

— Курочкина взяла в кредит поликарбонат.

За забором, в темноте, что-то деловито зашуршало. Возможно, это был ветер. Возможно — Лизавета Петровна, которая уже несла информацию дальше по цепочке.

Сезон закончился. Начиналась зима — время передышки, планов, каталогов семян и тихого накопления сил.

Шесть соток отдыхали.

Но ненадолго.

Часть вторая: Как строилась баня и чем закончилось собрание

Зима в «Заре-2» — это не время, это состояние души. Участок спит под снегом, теплица стоит пустая и печальная, как кинотеатр в понедельник утром, а Прохор Степанович лежит на диване в городской квартире и вспоминает.

Причём вспоминает избирательно.

— Глаш, — говорит он в потолок, — а хорошо я всё-таки баню поставил.

— Угу.

— Крепко.

— Угу.

— За три выходных.

Глаша откладывает каталог семян.

— Прохор. За три выходных ты поставил четыре стены без двери. Всё остальное заняло ещё месяц и стоило нам двух рулонов рубероида, одной дружбы и моих нервов.

— Дружба восстановилась.

— Через год.

— Год — это быстро.

И вот тут надо рассказать всё как было. Потому что история строительства бани в «Заре-2» уже обросла легендами, и версия Прохора в них решительно преобладает.