Kitabı oxu: «Персей»

© А. Г. Волос, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука ®

1

– Так не говорят.

– Как не говорят?

– Ну вот так… вот так не говорят. Как вы говорите, так не говорят.

– А как говорят?

– Не знаю, как говорят… но так не говорят.

– С чего ты взял, что так не говорят?

– Просто я знаю, что так не говорят!

– Нет, вы только посмотрите на этого умника!..

– Я не умник, но…

– Сам едва писать выучился, а уже другим указываешь. Так говорят, так не говорят… Кстати, кто тебя научил?

– Отец.

– Ясно… Кто он у тебя?

– Вы не помните? Вы же встречались…

– Ты о чем? Разумеется, помню. Маэстро Марино показался мне дельным человеком. Я имею в виду – чем он занимается?

– Он ткач.

– А, верно. Это я запамятовал. Даже, кажется, вообще разговор не заходил. Зачем же он отдал тебя мастеру Патрицио?

– Зачем в ученики отдают? Хотел, чтобы я выучился на мастера…

– Нет, почему на свое дело не поставил? Чем плохо? Хорошие ткачи всюду ценятся.

– Не знаю.

– Ну понятно. Ладно, что я спрашиваю. Тут и знать-то нечего. Все думают, что золотых дел мастера такие богатые… с ткачом не сравнить. У них ведь всегда золото в руках… а никто не понимает, что золото чужое. Ну что ж. Нашел кому сына отдавать… У мастера Патрицио ты бы выучился мастерству, спору нет. Так бы выучился, что и подумать страшно.

Микеле хотел сказать что-то протестующее, но сдержался.

– А ваш отец кем был?

– Мой-то?

Бенвенуто осторожно закрепил медальон в тисочках, чуть откинулся, присматриваясь. Через некоторое время сощурился, словно разглядев на глади аверса то, чего еще не было, и протянул руку к резцу.

Его отца звали маэстро Джованни. Он великолепно владел флейтой. И мечтал, чтобы сын если не превзошел его в этом искусстве, то по крайней мере стал ровней.

Но Бенвенуто флейту ненавидел. Ему хотелось не музыки, а рисования.

Они насчет этого многажды пытались договориться: дескать, отец позволяет ему рисовать хотя бы несколько часов в день, и тогда Бенвенуто, чтобы доставить ему удовольствие, согласен дудеть, пока не лопнет.

При окончании торга маэстро Джованни всякий раз спрашивал с такой грустью, словно услышал впервые: «Так что же, выходит, ты не любишь играть на флейте?..» Пожалуй, он начал учить его слишком рано, когда мальчикам больше нравятся глиняные свистульки, нежели настоящие инструменты.

Что касается инструментов, то отец сам их конструировал. Из его мастерской выходили удивительные по тем временам деревянные органы, прекраснейшие клавесины, виолы, лютни, арфы. Пусть и нехотя, но уделял он внимание и предметам насущным: сооружал устройства для наводки мостов, придумывал приводные механизмы валяльных мельниц, молотилки, водоподъемные машины. Еще он изумительно работал по слоновой кости…

Но гордился маэстро Джованни лишь музыкальным даром. Прочие таланты ни в грош не ставил, уделял им время через силу и лишь в случае крайней необходимости.

Поэтому, когда флейтщики Синьории позвали его к себе, то есть наконец-то признали в нем настоящего игреца, он от радости окончательно все забросил. И года полтора пропадал в их компании. Но потом Лоренцо Медичи обнаружил, что маэстро Джованни свихнулся на почве флейты (притом что флейтщиков у него было более чем достаточно, а вот инженеров не хватало) и приказал выставить его из ансамбля – да так, чтоб ноги его там больше не было.

Отец ужасно обиделся, рассердился… Зато принялся за дело. Кажется, именно тогда он сделал то знаменитое зеркало.

– По слоновой кости ему равных не было, – сказал Бенвенуто, осторожно выбирая резцом крупицы золота. – Например, зеркало. Круглое – примерно локоть в поперечнике, в раме из слоновой кости. Вокруг рамы семь костяных пластин-медальонов. На каждом он вырезал одну из семи добродетелей. Если зеркало поворачивать, медальоны ходят по кругу, будто планеты вокруг Солнца.

– Ишь ты, – завороженно сказал Микеле.

– А на раме… на раме он вкруговую так, красивыми буквами… Ну, что-то вроде девиза. Rota sum: semper, quoquo me verto, stat Virtus.

– И что это значит?

– Я – колесо!.. куда меня ни крути, везде добродетель. Это на латыни. Ну, или лучше так сказать: куда бы ни вращалось колесо Фортуны, добродетель стоит твердо… Он много чем занимался. Можно сказать, он был зодчий. И музыкант.

– Зодчий? Зодчие ведь богаты?

– Не знаю. Во всяком случае, не все. И потом, отец не только дома строил. Даже наоборот, как раз до строительства домов у него руки не доходили. Но много разного придумывал… Ты записываешь? Зачем? Я же просто так рассказываю.

– Просто так – это даже интереснее, чем когда специально.

– Разве? Ладно…

– А писать он умел?

– Вот тебе раз. Конечно умел.

– И вас научил?

– Ну да… у всех все примерно одинаково. Отцы, сыновья…

– И латыни вы у него научились?

– Не сказал бы, что я так уж научился латыни…

Микеле скрипел пером. Бенвенуто с усмешкой посматривал на него.

– То есть это все, что вы знаете?

– Ты о чем?

– Ну… Эта поговорка насчет Фортуны – все, что вы знаете на латыни?

– Да как сказать… Почти.

– Не много…

– Что еще за тон?! – возмутился вдруг Бенвенуто. – Много, не много!.. Это не так просто – выучить латынь! Что такое, вообще! Сколько раз повторять: ты должен относиться ко мне уважительно!

– Я уважительно…

– Ну конечно!.. очень уважительно.

– А как надо?

– Не знаешь, как надо? Не так, будто я торговка в овощном ряду! Просто уважительно. Выражаться уважительно.

– И как я должен уважительно выражаться?

– Хотя бы обращаться ко мне как положено – «хозяин». Я тебе хозяин, а не продавец морковки. Я тебе на праздники даже деньги даю!.. Значит, я тебе хозяин.

– Тоже мне – деньги.

– Опять! Что, мало? Ты со своим упрямством и таких не стоишь! И между прочим, не так просто даю! Не за красивые глаза! Патрицио говорил, что ты отлично умеешь писать! И отец твой то же толковал, когда упрашивал! Он, мол, отлично пишет! А ты вообще не пишешь! Ты только поучаешь меня, как говорят! Так говорят, так не говорят!.. И за что тогда тебе деньги давать? За науку? Ха-ха!..

Микеле оскорбленно посмотрел на Бенвенуто.

– Разве я не пишу? Я пишу. Вот, посмотрите, я записал о вашем отце.

– Я понял, да… Молодец, молодец. Но лучше не писать, когда я еще не собрался с мыслями.

– А когда вы собираетесь с мыслями, то говорите так, как люди вообще не говорят!

– Опять! Замолчи! Не доводи до греха, Христом Богом прошу!

Микеле съежился.

Бенвенуто молча сопел, осторожно работая резцом. Через минуту все же пробурчал:

– Ладно… Хватит пререкаться. На чем мы остановились?

Он высвободил из тисков медальон, сдул мелочь сверкающих опилок и снова всмотрелся, поворачивая рельеф к свету то так, то этак.

* * *

Мастерская Патрицио стояла в самом конце улицы. Однажды Бенвенуто заглянул к нему по пустяковой надобности и обратил внимание на его подмастерья.

Мальчик был строен, кудряв, чист лицом, улыбался, но при этом худ и бледен. Бенвенуто еще подумал, не хворый ли.

Патрицио несколько раз его о чем-то спросил. Бенвенуто приметил: паренек отвечает разумно, лишнего не говорит, но все же с той проницательностью, что позволяет сказать чуть больше во избежание новых вопросов.

Постелив им скатерку, поставив кувшинчик, стаканы и тарелку с сыром, он сел у окна за стол с какими-то бумагами.

Бенвенуто похвалил вино, рассосал кусочек сыра, невзначай завел разговор о подмастерьях.

Патрицио вздохнул: сам знаешь, дельный подмастерье на вес золота. Со стороны-то кажется, что работать с металлом и камнями куда как прибыльно, вот всякий и рвется в ученики к ювелиру. Верно, верно, кивал Бенвенуто.

Да только не у каждого руки из нужного места растут, заметил Патрицио.

Ну, с усмешкой сказал Бенвенуто, у тебя-то, я смотрю, хороший помощник.

Патрицио скривился: дескать, дело обстоит совсем не так гладко, как можно подумать.

Понизив голос, он сказал, что взял мальчика, снизойдя к слезным просьбам его папаши. Но увы: толку большого не оказалось. Может быть, не все так плохо, просто надо мальчишке чуточку повзрослеть. Ну а пока Патрицио приспособил его к бумажным делам, до которых сам не большой охотник. Бенвенуто знает эту мороку: расходные книги, письма клиентам… да мало ли всякой писанины.

А что до подмастерьев, ему обещали одного постарше, смышленого и рукастого. На следующей неделе придет на смотрины. Ладно, будет двое… прокормит как-нибудь и двоих.

– И что же, у него правда хороший почерк? – безразлично спросил Бенвенуто.

– Микеле, душа моя! – окликнул Патрицио. – Покажи-ка нашему уважаемому гостю какую-нибудь свою писульку!

Микеле принес исписанный лист. Бенвенуто похвалил, мальчик зарделся.

Через день Бенвенуто пришел снова.

Патрицио не стал ни упираться, ни набивать цену: тут же согласился уступить парня – и даже, как показалось Бенвенуто, с облегчением.

Микеле переехал к нему. Некоторое время Бенвенуто не мог на него нарадоваться. Даже удивлялся, почему такая простая мысль не пришла раньше.

Прежде ему приходилось отрывать время от работы, и его записки двигались чрезвычайно медленно – именно по той причине, что обычно у него не находилось на них досуга.

Теперь же он спокойно занимался своими делами, сосредоточиваясь на замыслах, резцах и материале, а то, что при этом между делом вспоминал и наговаривал, Микеле записывал красивым почерком в толстую тетрадь.

Фелиса поначалу не одобрила выбор Бенвенуто. Несколько раз саркастично интересовалась, зачем хозяин подобрал этого малолетнего старичка. Какой от него в доме прок.

В пререкания Бенвенуто не вступал, сам же не переставал удивляться разумности мальчика. Казалось бы, откуда – едва исполнилось четырнадцать…

Что же касается здоровья, то скоро Микеле окреп, распрямился и уже через полгода стал, на взгляд Бенвенуто, самым красивым юношей в округе.

Бенвенуто невольно любовался им, баловал, одевал так, как если бы мальчик был ему родным сыном.

Фелиса тоже сделалась к нему благосклонней.

Время от времени Микеле хаживал благодарить прежнего хозяина: дескать, спасибо, маэстро Патрицио, что отпустили меня к маэстро Бенвенуто. Женевра, жена Патрицио, бывшая лет на двадцать моложе мужа, всякий раз игриво спрашивала: «Мышонок, что ты сделал, чтобы стать таким красавцем?» – когда он жил у них, они, видите ли, вместо того чтобы кормить мальчишку как следует, звали его мышонком.

Микеле серьезно отвечал: «Мадонна Женевра, это мой новый хозяин Бенвенуто сделал меня таким: не только значительно красивее, но и гораздо добрее».

И все было хорошо, но однажды Микеле надавал злых колотушек другому ученику, мальчику на два года его младше.

Вернувшись домой, Бенвенуто застал ребенка в слезах. Начав допрос, услышал, что старший прибил его без всякой причины.

Виновник происшествия стоял, опустив голову и кусая губы.

– Дело не в том, с причиной или без причины, – хмуро сказал Бенвенуто. – Я сейчас в этом разбираться не буду. Одно скажу: чтобы впредь ты в моем доме никого больше пальцем не трогал. Не то узнаешь, как могу тронуть я!

Если бы парень и дальше молчал, все бы этим и кончилось.

Однако Микеле вздумал умничать: смело отвечал хозяину, да еще со свойственным ему остроумием.

Бенвенуто вскипел и учинил наглецу жестокую выволочку.

Но еще хуже было то, что, когда Микеле вырвался из хозяйских рук, он без плаща и шапки выбежал вон – и пропал.

Просто пропал!..

Два дня Бенвенуто ума не мог приложить, куда он делся. И волновался, и нервничал, и корил себя за несдержанность. В конце концов, что такого Микеле сказал? Конечно, лучше было бы ему не распускать язык… А ему самому руки распускать – лучше?.. Ох как неловко получилось!.. Где же он?.. Что с ним?..

На третий день в мастерскую заглянул дон Дьего, испанский дворянин. Бенвенуто с готовностью исполнял кое-какие его заказы, дон Дьего восхищался искусством Бенвенуто, и время от времени они проводили часок за стаканом вина и дружеской беседой.

Однако в этот раз дон Дьего пребывал явно не в своей тарелке. Неловко запинаясь, он сообщил, что пришел не по своим делам, а по просьбе маэстро Патрицио: известить Бенвенуто, что Микеле вернулся к прежнему хозяину. И не мог бы Бенвенуто отдать шапку и плащ, а то несчастному совершенно не в чем выйти на улицу.

Бенвенуто остолбенел. Шапку и плащ! Это что же, он может так бессовестно его бросить?! Только шапку отдай?! А больше ничего не нужно?!

– Вот как! – угрюмо пробормотал он. – Ну что же… Я вам так скажу, дорогой дон Дьего. Это правда, от Микеле три дня ни слуху ни духу. Но чтобы он вернулся к Патрицио! – о таком я и подумать не мог. Кроме того, если бы Патрицио сразу передал, что Микеле ушел к нему… Но он трое суток не изволит сообщить, что у меня больше нет помощника! Это как, дон Дьего?

– Не знаю, маэстро Бенвенуто, – пролепетал дон Дьего.

– А ведь мы с Патрицио твердо договорились, – вкрадчиво сказал Бенвенуто, глядя на него почти с нежностью. – Я заплатил отступные, и Микеле законно стал моим подмастерьем. А мой подмастерье не может снова жить у Патрицио. Пусть делает что хочет, но чтобы там и духу его не было!

Слушая, дон Дьего то крутил в руках шляпу, то теребил манжеты. Пару раз открывал рот, но так и не осмелился ничего сказать и в конце концов ушел, сердечно простившись.

Однако на следующий день он, еще более смущенный, явился снова. Маэстро Бенвенуто, поверьте, Патрицио не хочет ничего плохого, он всего лишь просит вернуть платье Микеле, а то бедняге буквально нечего надеть…

– То есть он еще там?! – взревел Бенвенуто, когда к нему вернулся дар речи. – Синьор Дьего, вот что я вам скажу! Я не видел никого щедрее и порядочнее вас. А этот Патрицио – бесчестный нехристь! Вероятно, он сошел с ума, что снова присылает вас с такими поручениями. Так или иначе, передайте ему следующее. Если он сегодня же не приведет ко мне Микеле, я его убью. Времени у него – до той поры, когда зазвонят к вечерне. Равно скажите и Микеле: если он в тот же час не уйдет от Патрицио, я сделаю с ним немногим меньше того, что уготовано прежнему хозяину!

Добродушный Патрицио не ожидал такого поворота, рассчитывая, вероятно, на какое-то иное, более человечное к себе отношение. Он ведь и правда не хотел ничего плохого, кто виноват, что так получилось!..

Но когда дон Дьего передал слова Бенвенуто, Патрицио с необыкновенной ясностью осознал, на краю какой бездны очутился. Ломая пальцы, ювелир причитал, что проклинает тот день и час, когда совершил роковую ошибку. Но кой толк теперь в его проклятиях! – что бы он ни сделал для исправления, Бенвенуто все равно лишит его жизни!..

Испуганный Микеле сбегал за отцом. Разобравшись в сути дела, маэстро Марино посоветовал Патрицио поступить именно так, как было велено.

– Нет-нет, я не пойду! – отвечал Патрицио, едва не плача. Вы не понимаете, он просто сумасшедший! Теперь-то я смекнул, что от таких лучше держаться подальше! Но разве мог я знать, когда заводил знакомство, чем оно в итоге обернется? А оно вон как повернулось: так повернулось, что ни в чем не повинному Патрицио придется покинуть этот мир!..

Ломая пальцы и стеная, он умолял Микеле пойти к Бенвенуто с отцом. И передать, что Патрицио тоже бы, конечно, явился, но он лежит без памяти в смертельной горячке и, по всей вероятности, скоро сам по себе, без какого-либо содействия этого зверя Бенвенуто, отдаст Богу душу.

Маэстро Марино мягко возражал. Дон Дьего соглашался с маэстро Марино и тоже уговаривал Патрицио. Я совсем не уверен, говорил дон Дьего, что дело и впрямь дойдет до смертоубийства. Но если ты оставишь нас, выйдет очень большой скандал. Бенвенуто ведь именно так велел тебе: лично привести к нему Микеле, а не отправить парня с кем-то другим.

– Послушай нас, Патрицио! – настаивал дон Дьего. – Не бойся! Я пойду с вами! В случае чего я стану на твою защиту!

Когда до благовеста осталось совсем немного времени, Патрицио поддался уговорам, и они выступили всем обществом.

Между тем Бенвенуто в кольчуге и с оружием расхаживал по мастерской, прислушиваясь, не раздался ли уже первый удар колокола.

В дверь постучали.

Первым вошел раскрасневшийся дон Дьего, за ним Микеле, следом маэстро Марино, последним – трясущийся Патрицио.

Бенвенуто смотрел на них мертвящим гневным взглядом.

Патрицио пролепетал:

– Бенвенуто, вот я привел вам Микеле!.. Клянусь, я случайно задержал его!.. Это получилось нечаянно, я совсем не хотел вас обидеть!

Тут вступил и Микеле.

– Хозяин мой, простите меня! – сколь можно проникновенно и почтительно сказал он. – Позвольте мне остаться! Я буду делать все, что вы мне прикажете!..

– Ты хочешь доработать условленный срок? – хмуро спросил Бенвенуто.

– Нет! – ответил Микеле. – Я хочу никогда больше с вами не расставаться!

Бенвенуто помолчал, опустив голову. Потом со вздохом обернулся и хмуро сказал ученику, которого недавно прибил Микеле:

– Пьетро, милый!.. подай-ка мне тот сверток… Вот, Микеле. Здесь все платье, что я тебе дарил. Шапка и плащ тоже. Возьми – и вместе с этим получай свободу. Иди куда хочешь. Ты мне больше не нужен.

– Вот тебе раз! – изумился дон Дьего.

– Но почему?! – плачуще воскликнул Микеле.

Бенвенуто молчал, Микеле плакал, дон Дьего разводил руками, маэстро Марино твердил, что не встречал более благородного человека, чем Бенвенуто, и, если б на склоне лет не увидел воочию, никогда бы не поверил, что такие вообще бывают на свете!..

Бенвенуто все еще не понимал, кто это такой.

– Хозяин, это же маэстро Марино, мой отец! – воскликнул Микеле. – Видите, как он вас умоляет!

– Ах, отец!.. Простите меня, маэстро Марино, я сразу не уяснил. Ну что ж… Ладно, маэстро Марино. Ради вас я возьму его обратно.

* * *

– Ну хорошо, – сказал Бенвенуто, снова закрепляя медальон. – Так на чем мы остановились?

– Мы остановились… перед тем как вы об отце начали рассказывать?

– Да.

– Ну, я сказал, что так не говорят…

– Ты неисправим, Микеле, – заметил Бенвенуто. – Тебе хоть кол на голове теши. Все равно не перестанешь умничать. Я мог бы сказать, что тебе свойственно баранье упрямство. Но ты гораздо упрямее барана. Ты просто осел!

– Вам виднее… пожалуйста… я же написал, как вы сказали. Хотя так и не говорят…

– Хватит!.. Не важно, как говорят. В конце концов, это просто слова.

– И что? Я и пишу слова.

– Слова! А есть вещи куда важнее слов!.. Мы же не просто так слова пишем! Я не собираюсь говорить просто слова! Всякий дурак может говорить слова! И обычно в этих словах нет никакого смысла!.. А я говорю о важных вещах! Вот и записывай теми словами, что мне подвернулись. Не имеет значения. Какими словами ни записать, важные вещи никуда не денутся.

– О каких важных вещах? Вы ведь просто рассказываете, как жили…

– Не знаешь, какие бывают важные вещи?

– Нет… ну, то есть… Нет, не знаю.

– Да вот такие и бывают. Жизнь и смерть, например.

– При чем тут смерть?

– Да при том, что сегодня ты стучишь зубилом, а завтра бац! – шагайте за лопатами. Однажды отец услал меня в Мантую: поезжай, говорит, от греха подальше, дескать, а то тут чума. Как будто в Мантуе что-то другое… Я и уехал, а когда месяца через три вернулся, так уже никого не было: ни отца, ни двух сестер. Ни зятя, ни племянников. Всех Господь прибрал. Собака была, и та сбежала.

– Куда сбежала?

– Откуда я знаю куда. Наверное, отправилась пропитание искать. Не подыхать же ей там с голоду.

– Чума – она такая…

– Ну да, чума.

– Да… В позапрошлом году дядька мой, отцов брат, тоже умер. Мы-то уехали в Сиену. Все бросили и уехали. А он остался.

– Бежали то есть.

– Почему – бежали?

– А как еще, если все бросили?

– Не знаю…

– Бежали, конечно… И правильно сделали. А мой отец уперся, вроде твоего дядьки. Я просил его, умолял… Куда там. Он тут, видите ли, жизнь прожил. А сестра не хотела одного его оставить… Ну что ты хочешь, чума.

– Да, чума…

– Ну, чума чумой, а от человека тоже кое-что зависит. Я когда-то жил в одной деревушке милях в пяти от Рима. В Риме была чума… в деревушке тоже была, но в деревушке такая… – Бенвенуто пренебрежительно махнул рукой. – Ну, такая, знаешь, не очень напористая.

– Ага…

– А в Риме у меня был друг… Серджио его звали. И я ему все толковал: Серджио, дорогой, бросай все, поедем со мной, там спокойней. Мальчика за ним дважды посылал.

– Мальчика?

– Ну да, мальчика. Из той деревни мальчика. А он, видите ли, не мог. Работа у него, видите ли, была срочная. Денежная и… и довольно славная. И что?

– Что?

– Да ничего. Умер месяца через два. Все о работе заботился. Ну и что? Так и не закончил.

– Да…

– Мальчик потом тоже умер.

– И мальчик умер?!

– Умер, да. Но он не в Риме, он в этой деревушке умер.

– Но мальчик-то почему умер?

– Что за нелепый вопрос!.. Почему мальчики умирают? Говорю же – чума. Чума есть чума.

– Нет, я понимаю… Мальчики тоже умирают.

– Да, мальчики тоже умирают. Не все, конечно. Некоторые. Некоторые да, а некоторые нет. Но некоторые да. Ты вот, например, думаешь, что ты вечный, что ли?

– Я?

– Ты думаешь, что вечный, пока жив. А потом хлоп – оказывается, не жив, а уже умер.

– Не знаю…

– Не знает он… Что тут знать? Ладно, хватит болтать. На чем мы остановились?

– Наш добрый предводитель решил, что в следующее воскресенье все мы придем к нему ужинать.

– Ага. Ну да. Наш добрый предводитель решил, что в следующее воскресенье все мы придем к нему ужинать… Написал?

– Да.

– Так… И что каждый из нас обязан привести свою галку.

– Какую галку?

– Что? Ты не знаешь, что такое галка?

– Птица?

– Ну, в некотором смысле. Нет, не птица. В Риме так зовут женщин. То есть не всех женщин, а… а некоторых женщин. Погоди-ка, который час?.. Знаешь что, давай на сегодня остановимся. Мне пора. Прибери здесь. Прибери как следует.

– Да приберу я, приберу. Как будто я не прибираю. А что так рано?

– Дела.

– Только интересное началось…

– Перестань. Раньше, что ли, неинтересное было?

– Всякое…

– Раньше тоже все было очень интересное. Ты просто не понимаешь. Ты молод еще. Тебе пока лишь бы за сиську подержаться, о другом и мыслей нет.

– Ну и зря вы так говорите, хозяин…

– Зря, не зря… Куда я дел платок?.. Все. Мне пора. Завтра расскажу. Ты слышал меня? – прибери как следует.

– Сто раз слышал. А потом что делать?

– Что тебе делать? Что за вопрос? Я тебя за что кормлю? Тебе нечего делать?

– Ну, мы же больше не будем записывать…

– Ну и что? Других дел нету? Других дел полно. Завтра будем записывать. И потом, по-твоему, записывать – это дело?

– Не знаю. Вы же сами хотите.

– Я хочу!.. Вообще-то, это баловство. Но у меня есть причина.

– Какая причина?

– Помоги-ка… спасибо. Такая причина, что люди всяческого рода, которые совершили что-нибудь доблестное… или хотя бы похожее на доблесть… должны своею собственною рукою правдиво и честно описать свою жизнь.

– Доблестное?

– Доблестное, да. Но не ранее, чем по достижении сорокалетнего возраста.

– Так вы, значит, совершили что-то доблестное?

– Микеле, ты дурак? Ты уже сколько времени у меня, а еще ничего не понял?

– Что вы сердитесь? Я просто спрашиваю. Ладно, все я понял… я не дурак. Но ведь вы не своей рукой…

– Ну, это просто так сказано. Какая разница, своей или не своей. Не своей, потому что у меня руки всегда заняты.

– Ну и отдохнули бы.

– Ну да. Отдохнул бы. А кто дело будет делать? Герцог медальный чекан заказал. Герцогиня просит две вазы и шкатулку. Ты будешь делать?

– Другие подмастерья же есть… И мастера…

– Подмастерья!.. У них руки не из того места растут.

– У вас у всех руки не из того места растут…

– Микеле, молчи уже, очень тебя прошу!

– Да я ничего.

– Вот и хорошо. Поэтому я говорю, а ты пишешь. В сущности, это одно и то же.

– Разве?

– Микеле, не своди меня с ума. Когда уберешь здесь, пойди к Антонио. Он собирался за дровами. Поедешь с ним, поможешь. Вернетесь, Фелиса вас покормит.

– За дровами!.. Это же до вечера!

– Не шуми. Она даст вам чего-нибудь в дорогу. Ступай, мне нужно перед уходом кое-что собрать.

Ворча, Микеле с грохотом отодвинул стул, захлопнул тетрадь, завинтил крышку железной чернильницы, потоптался еще, осматривая стол в поисках беспорядка. Бенвенуто наблюдал за ним, пряча улыбку за насупленными бровями.

– Все, – обиженно сказал Микеле. – Я пошел, хозяин.

* * *

Он занимался мелочами, какие всегда отнимают время у немолодого человека, собравшегося выйти из дома, но думал не о них, а о том, что герцог не просто так велел явиться до обеда.

Зачем бы? Обычно в эти часы Ко́зимо вплотную занят делами города, делами государства…

Может быть только одно объяснение: сегодняшний визит Бенвенуто тоже относится к государственным делам.

А какое у Бенвенуто государственное дело? Известно какое: поставить на площади Синьории статую Персея!..

Наконец-то герцог взялся за ум. Он желает спланировать, в каком порядке предоставить Бенвенуто все, что требуется ему для окончания несуразно затянувшейся работы.

Восемь лет… скоро девять! Когда-то он был уверен, что потребуется полгода. Да и кто бы думал иначе?..

Он наводил порядок, раскладывал по местам инструменты, а сам, немного взбудораженный открывшимися перспективами, невольно вспоминал, как все начиналось.

Герцог принял его так, словно долгие годы страстно мечтал об этой встрече – и наконец-то получил возможность выразить Бенвенуто свое благорасположение.

Герцогиня не отставала от мужа. Они наперебой расспрашивали, над чем трудился он для короля Франциска, требовали подробностей, ловили каждое слово, ахали и восторгались.

Понятно, что Бенвенуто, сладко польщенный вниманием их светлостей, не только поведал все в самых мелких и живых деталях, но и расцветил рассказываемое, и даже кое-что прибавил – короче говоря, распустил хвост выше всякой меры.

При этом он явился к герцогу Козимо вовсе не ища службы, а единственно, чтобы исполнить долг: ведь он оставался гражданином Флоренции, по завету предков приверженным Медицейскому дому. У него не было оснований чураться нынешнего правителя, а были, наоборот, все причины оказать ему полагающееся уважение.

– О, сколь малая награда за столь изумительные труды! – воскликнул Козимо, когда речь неизбежно зашла о деньгах. – Не думал, что Франциск столь скареден!.. Ты так превозносишь французского короля, Бенвенуто! Но я чувствую, что ты хвалишь его не по справедливости, а лишь по свойственной тебе доброте! Признай!.. Мне грустно это слушать… Милый Бенвенуто, если бы ты взялся сделать что-нибудь для меня, я бы платил тебе совсем по-другому.

– Ваша светлость, – смиреннейше отвечал Бенвенуто. – Было бы подло мне высказываться иначе, памятуя о великих благодеяниях, оказанных мне его величеством. Не извлеки он меня из той неправедной темницы, куда папа Павел по нелепому навету меня кинул, мы бы сейчас с вами, ваша светлость, не разговаривали…

– Навету?

– Меня обвиняли в похищении папских драгоценностей.

– Это во время осады замка Святого Ангела? При покойном папе Клименте?

– Совершенно верно, ваша светлость.

– Я слышал об этой истории, – поморщился Козимо.

– Участвовать в ней лично было значительно горестней, – поклонился Бенвенуто. – В конце концов они уяснили, что я ничего не брал. Но будь я хоть трижды невиновен, отпустить меня все равно было нельзя: ведь я бы не стал молчать об их произволе! И они принялись деятельно меня умерщвлять…

– Какая низость, – вздохнул Козимо. – А ведь я его довольно хорошо знал…

– Ваша светлость, я знал его еще в ту пору, когда он звался кардиналом Фарнезе. Тогда между нами случались кое-какие недоразумения… с годами я стал самонадеянно полагать, что все забыто.

– И что же, в конце концов освободили?

– Да как сказать… Признаться, я сам кое-что для этого сделал: бежал, прыгнул с крыши, сломал ногу, едва не погиб. Они бы все равно меня добили… Тут-то король Франциск и проявил участие: мало того что вырвал меня из лап этих негодяев, но еще и дал возможность спокойно трудиться. Благодаря ему я и смог создать эти чудесные, по словам собственной вашей светлости, работы!..

Бенвенуто осекся: ему показалось, что чем больше он хвалит Франциска, тем меньше это нравится Козимо.

– Хорошо, очень хорошо, – холодно сказал герцог. – Но если ты захочешь поработать для меня, я тем паче не останусь в долгу. Уверяю тебя, ты будешь поражен моей щедростью. Кроме того, одна из твоих скульптур могла бы украсить площадь Синьории… как думаешь?

– Светлейший мой государь! – заволновался Бенвенуто. – Что вы говорите! Моя работа? На площади? Там собраны самые изумительные творения нашей школы!.. Скульптуры великого Донателло!.. Величайшего Микеланджело! Если ваша высокая светлость желает мне такой чести, я приложу все старания, чтобы вас удовольствовать! Хотите – мрамор, хотите – бронзу!..

– Бронзу? – задумчиво повторил герцог, словно пробуя слово на вкус. – Что ж, это было бы славно… А сможешь отлить мне Персея? – спросил он, явственно воодушевляясь. – Меч в одной руке, отрубленная голова Медузы – в другой! Сумеешь?

Бенвенуто так сощурился, словно пытался во что-то вглядеться.

– Ваша светлость, это надо пробовать, – в конце концов сказал он. – Благоволите приказать, я поработаю над моделью. Если одобрите…

– Да-да! Именно так!

– …тогда мне понадобятся разного рода условия…

– Об этом не беспокойся, Бенвенуто! – весело отвечал герцог. – Ты просто составишь перечень! Как только подашь ходатайство, я широчайшим образом его удовлетворю!..

Эх, если бы он догадался тогда попросить договор… и в договоре определить все, что ему было нужно…

Но в ту пору ему неоткуда было знать, что герцог Козимо имеет натуру скорее купца, нежели герцога.

И потому он вел себя с его светлостью как с герцогом, а не как с купцом.

2

Ему и правда уж пора было идти, но в самое неподходящее время домашние принялись чуть ли не хватать за пятки.

Сначала Фелиса с необъяснимой воинственностью объявила, что у нее давно кончились хозяйственные деньги. Так что, если Бенвенуто предполагает сегодня прилично ужинать, пусть даст еще.

Бенвенуто с ледяным спокойствием ответил, что тысячу раз просил не требовать денег у него вот так, на ходу, когда он и без ее нелепых наскоков не может толком собраться с мыслями, – а его-то мысли вовсе не о ветчине и луке, как она могла бы догадаться, а о таких вещах, которые в ее куцей головенке и уместиться не смогут!..

– Ах вот как: головенке! – удивилась Фелиса.

Именно! Разве так трудно найти подходящее время?.. Чтобы он мог спокойно разобраться, сколько и на что было потрачено!.. И каким образом на их грошовое хозяйство утекает такая прорва денег?.. В этом случае не возникает затруднений в получении новой суммы, ибо, как она отлично знает, он совсем не скряга, относится к ней с должным уважением и всегда выдает требуемое. А если она думает, наоборот, что он вот так, на ходу, с одной ногой в сапоге, начнет швыряться новыми кошельками, не зная, куда делись прежние, то она очень и очень ошибается.

Вы, хозяин, думаете, что я воровка, скорбно заключила Фелиса. Пусть так, хоть это и обидно. Но все же дорогому ее хозяину следует иметь в виду, что, вообще-то, ей все равно, что про нее думают всякого рода верхогляды, неспособные разобраться в людях и на маковое зерно. Она-то про себя знает, какая она! Она-то знает, что если захочешь вторую такую найти, так только наищешься досыта, а уйдешь несолоно хлебавши!.. Но дело даже и не в этом, а в том, что если хозяин собирается в ужин трескать один сельдерей с огурцами, так пусть вообще ничего не дает, овощей еще дня на три, как-нибудь пропитаются, разве что лучше было бы хотя бы маслицем сырье покропить, да уж что делать, если в кармане ни гроша.

Пока они с ней столь увлекательно препирались и покрикивали, заглянул Антонио с известием, что пегий захромал, а серая совсем уж скоро разродится, так можно ли в повозку взять кого другого?

– Кого еще другого? – возмутился Бенвенуто. – Ты ошалел? Все другие – верховые.

Например, каурого, настаивал Антонио.

Каурого?! Вот еще! Каурого ты мне вечером заседлаешь, он мне свежий будет нужен! А почему захромал?

Не знаю, почему захромал, обиженно отвечал Антонио, надо коновала звать. Может, опять бабка у него… у него два раза в год что-то с левой бабкой.

Ну так зови, раздраженно сказал Бенвенуто.

А за дровами тогда как ехать, если все тут будут забракованные, саркастически поинтересовался Антонио. Сам я в телегу запрягусь, что ли? Надо было купить тех двух битюгов, что мастер Бертини продавал…

– Учить ты меня будешь битюгов покупать! – Антонио горестно пожал плечами.

– Мула запряги, – сухо сказал Бенвенуто.

– Мул дрова не тянет, – возразил Антонио.

– Не наваливай полную телегу, – заорал Бенвенуто. – И не приставай ко мне! Я зачем тебя держу? Чтобы ты занимался хозяйством! Знать не хочу про твоего пегого! Если будешь донимать меня своими пегими, я тебя на мызу отправлю! Ты понял?!

Да понял я, понял, обиженно отвечал Антонио, пятясь во двор. Уже и сказать ничего нельзя…

* * *

Выйдя наконец со двора, он направился в сторону рынка.

Его дом стоял в тупичке близ ювелирного квартала, чуть на отшибе, и всей ходьбы до дворца, если не добиваться колотья в боку, было минут двадцать.

Приплюснутая, круглая, похожая на пирог башенка с кубом бастиона скрылась за деревьями и стенами зданий. Он вышел на рыночную площадь и взял правее, к лавкам ремесленников.

Кланяясь знакомым и когда всего лишь касаясь пальцами края пунцового берета, а когда и приподнимая его (перо нынче было сиреневым), он потратил несколько минут, перекинувшись кое с кем словечком, чтобы уяснить, не подорожало ли серебро. На прошлой неделе все только и толковали о неминуемых неприятностях. Нынче фокус общего интереса необъяснимо сместился в сторону слоновой кости. Бенвенуто со слоновой костью не работал, а потому, выслушав два или три взволнованных мнения насчет того, что слоновая кость уже прямо режет, что будет дальше, вообще трудно представить, что же касается серебра, то оно, как ни странно, стоит и даже не шатается, пошел восвояси успокоенным.

Мысль о дорожающем серебре растаяла, на смену ей пришла мысль о Микеле.

Хороший он мальчик. Да… Он надеялся с его помощью справиться быстрее. Нет, никак, все что-то мешает.

Так, видите ли, не говорят.

Бенвенуто усмехнулся.

Вообще-то, даже если бы Микеле беспрестанно его не поучал, быстрее дело все равно бы не шло. Вспоминать трудно. То и дело понимаешь, что что-то забыл. Так глупо устроена память: забываешь не только все на свете, забываешь даже, что именно забыл!.. Что-то, может быть, самое важное. А соберешься с мыслями – да ну, оказывается, ничего особенного. Можно было и не трудиться.

А бывает, такое всплывет, что не то что другому, себе стыдно напомнить…

А временами кажется, что все это вообще уже не имеет значения. Прошлое прошло и никогда не вернется. Оно сделало свое дело и исчезло. Оно умерло. Его нет…

Но Микеле спросит что-нибудь – и оно воскресает. И о нем приятно подумать… или омерзительно.

Бывает, сущая мелочь, а такого нагромоздит в памяти – глазом не охватить.

Вообще-то, он с самого начала поставил себе задачу вспомнить как можно больше. И последовательней. Если не день за днем, то хотя бы год за годом. Чтобы потом эти записки… ну, сына у него нет, но… но кому-нибудь это все-таки будет интересно. Он уверен.

Но это трудно.

Пытаешься что-то подробно вспомнить – будто выкатываешь глыбу. Силишься… силишься!.. выкатил. Вот она. С ней понятно? Понятно. Все, закончили? Нет, давай следующую…

Вон их уже сколько. Две тетради…

А при этом каждую можно расколоть на тысячу кусков. И о каждом обломке сказать тысячу слов. Потому что каждый – драгоценный камень.

Так что хорошо, что Микеле спросил. Глыба раскололась. А в ней вон сколько всего…

Или не глыба, а как будто шестом нарушили покой давно не чищенного колодца. Взбаламутили воду – и из черной глубины начали всплывать какие-то лохмотья.

Только что казалось: стылая вода, ничего больше.

А оказывается, чего там только нет. Листья же падают в колодец? И пчелы. И цветочные лепестки. Травинки ветром приносит. Тонут. Опускаются на дно. Лежат себе.

Потревожишь – всплывают.

Хорошо, что он это вспомнил.

Между прочим, когда пришли французы, он вообще не собирался воевать. А зачем пошел?.. Просто диву даешься, сколько неприятностей из-за этого случилось. И этот ужасный навет по поводу восьмидесяти тысяч дукатов – тоже там берет начало. Из-за него он чуть не погиб. Начиналось в замке Святого Ангела и кончиться могло там же… Правда, и кое-что хорошее бывало… как без этого. Но война – это… да, война.

Пока войны не было, они жили спокойно. Он много работал. Чума в Риме тянулась и тянулась. Собственно, чума никогда не кончается. То там затлеет, то здесь. На годик затихнет – опять…

Почти все ее боялись. Многие из тех, кто боялся, умирали. Кто не боялся, тоже умирал. Пожалуй, их было не больше тех, которые боялись. Живые сторонились больных. И старались не унывать. Потом и они умирали. Но кое-кто и не умирал. Да и что унывать, они были молоды.

Живописцы, ваятели, золотых дел мастера – лучшие из тех, кто в ту пору обретался в Риме. Сиенец Джианни… это был главный заводила. Собирались у него чуть ли не через день.

Джианни беспрестанно что-нибудь выдумывал. Как-то постановил, что в следующий раз каждый должен привести свою галку. «Какую галку?» Вот тебе и какую галку. Так он их называл. А кто не приведет, тот будет обязан всей компании ужином.

И что делать? Кто не водил знакомств с непотребными женщинами, был вынужден с немалыми хлопотами раздобывать хоть какую-нибудь. Сам Бенвенуто имел на примете одну красотку. Но в нее вдруг страшно влюбился его тогдашний друг. И пришлось уступить этому сумасброду.

А время шло к назначенному дню, да и какое там время, уже завтра нужно было явиться с галкой.

И ему совершенно не хотелось в лучах своего сияния вводить туда какую-нибудь общипанную воронищу.

А в соседнем дворе жил один юноша лет шестнадцати – сын испанца-медника.

Бенвенуто уже в ту пору приметил: почти всех испанцев зовут Дьего. Этот Дьего был чрезвычайно хорош собой. Строен, очертания головы – Антиной позавидует, цвет лица – куда там персику. Бенвенуто много рисовал его и лепил, отличная была модель. При этом скромен и неприхотлив: ел что попало, одевался как придется, влюблен был только в свою грамматику и не водил знакомств – коротко говоря, идеально подходил для исполнения задуманного.

Бенвенуто попросил его об услуге – Дьего согласился.

Кокетливо смущаясь, служанка помогла юноше нарядиться в роскошное женское платье. Затем Бенвенуто осыпал его драгоценностями. Это были, во-первых, серьги с крупными жемчужинами: два надломленных золотых колечка только сжимали мочки, но выглядели как натуральные сережки в проколотых ушах. На шею – золотые ожерелья с крупными камнями. На пальцы – дорогущие кольца.

Когда он подвел его к большому зеркалу, мальчик чуть не упал в обморок.

Но тут же приосанился и горделиво воскликнул:

– О, неужели эта красавица и в самом деле Дьего?

Джианни жил неподалеку. Они вошли во дворик, и Бенвенуто снял покрывало со своей прекрасной спутницы.

Джианни – а он стоял между Юлио и Франческо – вскрикнул, будто его проткнули железом, повис на них, вынуждая согнуться в поклоне, и повалился на колени, так жалобно взывая о пощаде, словно ему прямо сейчас должны были отрубить голову.

– Смотрите, смотрите, каковы бывают ангелы рая! – вопил он. – И хоть они зовутся ангелами, но видите, видите: среди них есть и ангелицы!

И еще горланил:

 
О ангелица, дух любви,
Спаси меня, благослови!..
 

Дьего, не будь дурак, совершенно вошел в роль и принялся беззастенчиво пользоваться преимуществами нового положения. Мило смеясь, прелестное создание первым делом подняло десницу, благословив униженного поклонника на папский манер. При этом оно так сладко лепетало нежные слова, что Бенвенуто пробрало морозом – да уж не в самом ли деле парень перевоплотился?

Поднявшись с колен, Джианни возгласил, что папам следует лобызать ноги, а ангелам – щеки, и тут же исполнил означенное намерение.

Получив поцелуй, юноша стыдливо зарделся, что преисполнило его совсем уж чудной прелести…

Много было шума, смеха, художники восхищались красавицами, самой чудной из которых был, конечно же, Дьего, наперебой клялись им в любви и вечной преданности, читали тут же сочиненные сонеты.

Когда подали кушанья, Джианни попросил позволения рассадить гостей по своему усмотрению. Помону (для непосвященных Дьего звался Помоной) он усадил меж двумя другими прелестницами с внутренней стороны стола. Мужчин – с наружной, Бенвенуто напротив Помоны, в самом центре – на том основании, что красота его спутницы заслужила ему великую честь.

Все было прекрасно: на дальней стене нежно красовалось плетенье из живых жасминов, и на его фоне дамы были так хороши, что и не сказать.

Поужинав, принялись за развлечения музыкального характера. Тут неожиданно выяснилось (Бенвенуто и сам не знал), что у его Дьего волшебный голос: поет как райская птица, у него не могло быть соперника, все лишь восхищались. Даже шутливые речи Джианни преисполнились искреннего изумления и уважения к таланту явившейся с Бенвенуто Помоны.

Потом новое дело: Аурелио принялся импровизировать. Он владел своеобразным искусством по любому поводу плести возвышенные, пышные словеса, причем без какой-либо подготовки и сколь угодно долго, так что подчас приходилось останавливать его едва ли не силой, – и вот он принялся восхвалять женщин прямо-таки божественными глаголами.

Однако дамам славословия скоро наскучили, и те две, между которыми сидел Дьего, не обращая ровно никакого внимания на изысканные речи Аурелио, взялись тараторить между собой. Одна трещала, как сама сбилась с пути, другая расспрашивала Дьего-Помону, давно ли это случилось с ней: много ли она поменяла друзей, как долго удавалось задержаться у каждого, богатыми ли были подарки и всякое такое.

Скоро эти идиотки до невозможности надоели Помоне. Не имея возможности от них отделаться, она принялась крутиться и ерзать.

Девушки встревожились: что случилось, может быть, ей нездоровится?

Да, ответила Помона, так и есть, она чувствует неудобство в матке. У нее ощущение, что она с месяц как беременна.

Движимые инстинктивным состраданием и женской солидарностью, галки наложили на Помону руки – и обнаружили, что она мужчина!

Сначала был визг, потом брань, потом хохот, потом грозный Джианни испросил разрешения по-своему покарать Бенвенуто, виновного в непростительной путанице, с гоготом поднял его на руках – он был здоровяк, этот Джианни, – и потребовал кричать хором:

– Да здравствует Бенвенуто! Да здравствует Бенвенуто!..

Потом Джианни получил заказ на сооружение гробницы умершего папы Адриана, живописец Юлио Романо уехал в Перуджу служить тамошнему маркизу, у других тоже нашлись дела, и славное художническое содружество вдруг совсем расстроилось.

Но Бенвенуто скучать было некогда: он уже завел собственную мастерскую. С раннего утра за верстаком: в основном всякая мелочь, но время от времени и серьезные заказы появлялись, да и ему хотелось освоить все многоразличие ремесел и искусств.

Кроме того, он тогда был влюблен в одну девушку. Ее брат подчас приводил Бенвенуто на их виноградник. Там он наигрывал им когда на флейте, а когда и на корнете. И вообще он стал играть больше, чем прежде, когда его заставлял отец. Теперь он с нежной улыбкой вспоминал свое детское упрямство.

А потом один флейтщик из музыкантов папы, услышав игру Бенвенуто, предложил помочь их ансамблю на скором празднике. Они репетировали ежедневно по два часа. А когда наконец сыграли несколько красивейших мотетов, папа заявил, что никогда прежде не слышал столь согласной и сладостной музыки. Он спросил у флейтщика, где тому удалось разжиться таким корнетом для сопрано. Флейтщик ответил, что парня зовут Бенвенуто, но он, скорее всего, откажется от службы: музыке он отдает лишь часы досуга, а так-то он золотых дел мастер.

Папа удивился – редко встретишь человека, способного отвергнуть папские предложения, но не отступил – дескать, все равно пусть явится. Надо еще посмотреть, на что способен, но, если он и в самом деле мастер, у папы найдется столько золотой работы, что сам взвоет…

Бенвенуто вспомнил, что, кажется, именно в ту пору на глаза ему попались небольшие кинжальчики… турецкие кинжальчики. Нужно завтра сказать Микеле, пусть запишет отдельно, а то опять забудется. Рукояти – продолжение клинков, ножны тоже железные, и по всему металлу, без изъятий, насечено множество красивейших листьев, тонко выложенных золотом. Замечательные это были кинжальчики, турецкие… Взяв их за образец, он славно потрудился в новом художестве, но точно скопировать не смог: его получались и красивее, и прочнее турецких. Потому что, во-первых, сталь он насекал глубоко и с пазухой, а у турок так не принято. Во-вторых, турецкие листья – это всегда и только продолговатые гроздья арума и подсолнухи, других они как будто не видят… или им заповедано их изображать, даже странно. И хоть поначалу красиво, но скоро приедается.

А в Италии листва на любой вкус и разными способами: ломбардцы любят листья плюща и ломоноса, тосканцы и римляне – пышные свечи аканта, сиречь медвежьей лапы с ее причудливыми соцветиями, где каждый цветочек будто под куколем. Вдобавок в гуще зелени при известной сноровке можно разместить головки птиц и мордочки зверей, а все вместе говорит о хорошем вкусе и изяществе.

В общем, его кинжальчики выходили гораздо лучше турецких, шли нарасхват… он их много делал, пока не надоели.

Еще в ту пору щеголи взяли манеру цеплять на шляпы золотые медальки. Заказывали с гербами, с эмблемами рода; а то и просто выдумки, кому что в голову придет – этот дракона хочет, тот страуса.

Лучшим в деле слыл великий искусник по имени Карадоссо. Слава позволяла ему за каждую медальку требовать не меньше сотни скудо. Сотня скудо! – он в ту пору о таком и помыслить не мог.

И вот как-то раз один синьор заказал две медальки подряд: одну Карадоссо, а другую ему. Бенвенуто тут же взялся и исполнил за три дня. А еще через месяц, когда славный Карадоссо кончил наконец возиться со своей, этот синьор положил медали рядом и присмотрелся. И в изумлении созвал друзей, чтобы они подтвердили: у Бенвенуто лучше. Друзья восхитились и предложили ему требовать за труды все, чего душа пожелает.

То есть Бенвенуто тоже мог тогда, по примеру Карадоссо, запросить сто золотых.

Но он ответил, что величайшая награда, какой мог бы желать, – это сравняться своими безделицами с произведениями столь великого мастера.

И что, дескать, если их милостям кажется, что его работа не хуже, так ему уж и этого достаточно, он вполне вознагражден их высокой похвалой.

И на этом простился и ушел, не слушая возражений.

Но господа дела так не оставили: тотчас же послали ему щедрый подарок ценой куда больше ста скудо.

Ну да… Много было работы, много было приятного в этой работе. Конечно, случались и кое-какие неприятности… Но что их вспоминать, только настроение себе портить – а кой толк портить настроение, если все уж быльем поросло.

А когда… хватит, хватит.

Да, хватит. Уже не до того. Будет день, будет пища. Нужно оставить это для Микеле.

Какая все-таки липкая вещь память, пристанет – не отвяжешься.

Завтра будем вспоминать. Нынче и так есть о чем подумать.

Да!

Сейчас герцог Козимо скажет, как он смотрит на безбожно затянувшееся дело. Спросит, хмурясь, в чем состоят главные загвоздки. Что нужно предпринять, чтобы Бенвенуто смог наконец завершить начатое.

Потому что, скажет он, флорентийцы уже начинают посмеиваться. Над ним посмеиваться, над великим герцогом Тосканским!.. Дескать, сам невесть когда заказал Персея… девять лет назад!.. А сам теперь волынит!.. все какие-то помехи выдумывает!..

Сдержанно улыбнувшись, здоровяк-ломбардец в фиолетовом камзоле отсалютовал ему алебардой и распахнул заплетенную железными стеблями створку боковых воротец.

– Здравствуй, Бенвенуто, – сказал он с глуповатой и даже, кажется, извиняющейся улыбкой. – А герцог только что уехал.

– Уехал? – непонимающе повторил Бенвенуто.

– Уехал, ага. Прибежал к нему кардинал Дуччо… Вместе куда-то умчались.

– Дуччо? – тупо переспросил Бенвенуто, не вдруг всплывая к иллюзорной реальности. – При чем тут кардинал Дуччо?

– При чем тут кардинал Дуччо? – недоуменно повторил страж врат. – Бенвенуто, я не знаю, при чем тут кардинал Дуччо. Просто герцог с ним уехал. Я же говорю: Дуччо примчался как ужаленный, герцог подхватился, и они уехали.

– Уехали, значит, – пробормотал Бенвенуто. – Понятно.

Он задрал голову и посмотрел на солнце.

Черт бы их всех побрал, подумал он. Договаривайся, не договаривайся. Что ему!.. Он – герцог. Ему все равно, что там себе думает этот червяк Бенвенуто. У него столько фанаберии и власти, что ему нет дела до того, с кем он имеет дело!.. Хоть бы даже и с великим, может быть – даже величайшим художником!..

Дал бы он мне уже бронзы! – устало подумал он. Эта мысль сорвалась неожиданно, вопреки тому, что он только что думал… так помимо воли лучника срывается иногда стрела с тетивы.

Жалкая, никчемная сейчас мысль.

Сейчас? И сейчас, и всегда. Сколько уж он его просит. Сколько клянчит. Думай об этой бронзе, не думай…

Да и что сейчас бронза? До бронзы сколько еще нужно сделать!..

– А тебя герцогиня спрашивала, – сказал ломбардец таким извиняющимся тоном, словно пытался хоть что-нибудь поправить.

– Герцогиня?

– Ну да. Бенвенуто, говорит, пришел или нет. Где он, дескать.

– Что ей надо, не знаешь?

– Нет, не говорила… Слышал, они со служанкой о каких-то изумрудах толковали.

– Об изумрудах?

– Об изумрудах, – подтвердил ломбардец. – Но тут ведь как, Бенвенуто. Может, они об изумрудах не потому, что тебя ждали. Может, какие иные изумруды. Я не знаю. Я просто услышал: изумруды, изумруды. А что изумруды, зачем изумруды… мне ведь не докладывают.

– Ясно, – хмуро кивнул Бенвенуто. – Хорошо. Ты тогда вот что… Я не буду заходить. Как-то не ко времени. А если герцогиня опять спросит, скажи, не было его. Потом как-нибудь. Прощай.

– До завтра, – кивнул ломбардец, улыбаясь.

3

– Утром ветчину-то до ломтика подобрали, – толковала Фелиса, заворачивая снедь в тряпицу. – А на рынок я еще не ходила. Скоро пойду, да вы-то уж уедете. Сыром обойдетесь. Обойдетесь ведь?

– Обойдемся, – кивнул Микеле. – Что нам.

Когда он, помахивая торбочкой с провиантом, вышел во двор, Антонио выводил из конюшни мула.

Микеле недоверчиво смотрел, как Ушастый запячивается в оглобли. Когда не осталось сомнений, что Антонио именно Ушастого выбрал в качестве тягловой силы, он сказал удивленно:

– Ты что, Антонио! Ушастый же не потянет!

– А вот не надо быть таким умным, – проворчал Антонио. – Еще как потянет. Ты своими делами занимайся. Поесть-то взял? Что Фелиса дала?

– Сыр дала, хлеб дала, три огурца дала, – перечислил Микеле. – Соль дала, бутылку вина дала… и два яблока.

– Ну просто царское угощение, – проворчал Антонио. – Как бы нам не лопнуть… Ладно, съедим – с голодными сравняемся. Что стоишь. Иди ворота открой.

Ушастый бойко выкатил телегу на улицу.

– Э, скакун! – изумился Антонио, натягивая поводья. – Стой, бешеный конь! Застоялся!..

Микеле затворил створки и забрался в телегу.

Ушастый всхрапнул и пуще замельтешил тонкими ногами.

– Это он сейчас такой резвый, – сказал Микеле, примостившись рядом с Антонио на кучерской доске. – А потом не потянет.

– Почему не потянет? Если с верхом не наваливать, отлично потянет. Ты не смотри, что он тощенький. Он крепкий. Мулы все такие. Иной мул еще и лошадь обставит за милую душу.

Микеле помолчал, потом сказал:

– Но они все-таки мельче.

– Лошади тоже разные бывают. У деда в деревне была одна – вроде как дикая, что ли. Шерсть в четыре пальца, а ростом с крупного медвежонка. Ночью встретишь – испугаешься… Но в общем так и есть, мулы до лошадей не дорастают.

– Серединка на половинку.

– Ага.

– Поэтому лучше было гнедого взять…

– И ты туда же! – рассердился Антонио. – Вот вернемся, пойдешь и скажешь: а все-таки нам лучше было бы гнедого!

– Почему «все-таки»? – спросил Микеле.

– Потому что я уже говорил.

– Не дал гнедого, – догадался Микеле. – Потому что он только под седло?

– Не знаю, как он там под седло, – саркастически сказал Антонио. – Он такой же под седло, как мы с тобой. Раньше почему-то особой разницы не было. Утром в телегу, вечером хозяин поскачет. И ничего. А почему? А потому что лошадь – она и есть лошадь, куда ее ни сунь. А тут надо же: втемяшилось ему. Он ведь теперь то и дело по дворцам.

– Теперь? А раньше разве не по дворцам?

– Раньше-то?.. Да нет, раньше тоже по дворцам. Его дело ювелирное. А кто у нас драгоценности покупает да заказывает? Вот и рассуди.

– Но за дровами же тоже надо, – рассудил Микеле. – Ты бы ему объяснил…

Антонио искоса на него посмотрел.

– Что такое? – спросил Микеле.

– Скажешь тоже – объяснил!.. – Антонио покачал головой. – Таким, как он, лучше не объяснять. Пожелание высказал – и все, стой молча. Примет он его – хорошо. Не примет – иди делай, что прежде было велено. – Микеле вздохнул и закончил поясняюще: – Он же бешеный.

– Да ладно! – сказал Микеле. – Ну какой он бешеный! По-моему, он добрый.

Антонио отмахнулся:

– Ага, добрый. Забыл уже, как тебе навалял? Недели две желтей лимона ходил. Очень добрый. Добрее не бывает.

– Ну, это когда было!.. – возразил Микеле. – И потом, я же сам был виноват.

– Понятное дело, – кивнул Антонио. – Нет, так-то он, конечно, и правда добрый… Но знаешь, я тебе так скажу: находит на него частенько. И уж если находит… Святых выноси.

– Что находит?

– Что находит… не знаю, что находит. Говорят так: находит, мол. Не слышал?

– Слышал.

– Ну и вот. Я же отлично помню, как его из Флоренции выставили. Я всего на год младше. А брата его Чеккино – на год старше. А тогда весь город гудел.

– Это какого брата? Который от чумы умер?

– Нет, Чеккино в Риме убили. Там своя история… От чумы никакой брат не умер.

Микеле нахмурился.

– Да, точно, – сказал он. – Не брат. Хозяин о сестрах говорил.

– Это дело другое, – проворчал Антонио. – Сестра – это же не брат, верно?

– Ну да, – согласился Микеле. – А что гудели-то?

– Ну, когда кого-нибудь из города изгоняют, все так волнуются, будто их самих вот-вот выставят. Мне было… сколько? Двадцать, кажется. Ну вот и считай. Хозяину, значит, двадцать один. Мы жили по соседству. А есть такая семейка – Гуасконти.

– Знаю, – кивнул Микеле. – Это у которых две лавки на рынке.

– Это теперь две лавки. Это они с тех пор маленько победнели. А тогда большими делами ворочали. А хозяин перед тем ненадолго в Рим уехал. Но маэстро Джованни упросил его вернуться. Он вернулся и стал работать в мастерской этого, как его… он уж давно помер… тьфу ты, крутится на языке… Франческо Салимбене! Франческо Салимбене, вот как его звали. Бенвенуто к нему пошел. Все так начинают: у мастера помощником. Когда еще собственную мастерскую откроешь…

– Ну да, – вздохнул Микеле.

– Ну и вот. В общем, не знаю точно… да и тогда никто не знал, путаная была история… Но так или иначе, а что-то они с этими Гуасконти не поделили. Бенвенуто без долгих слов не то подкараулил одного из братьев, не то просто случайно встретил – и побил. Да вроде и побил-то не сильно: просто схватились сгоряча на улице, кулаками помахали, да и разошлись. Но дело пошло на Совет Восьми…¹

– Прямо сразу на Совет? – удивился Микеле.

– Ну, отец-то Гуасконти тогда важный был… богатый и важный, вот его и заело – как это его сыночка на улицах колотят. А на Совете особо разбираться не стали и присудили хозяину пеню – четыре меры муки.

– Какой муки?

– Ну какой, обычной муки. Четыре мешка пшеничной муки в пользу монастыря Заточниц. Такое наказание. Скорее, для памяти. Чтоб не забывал. Если еще чего натворишь, скажут, что с тобой дела иметь нельзя: уже наказывали его, а он опять за свое. В другой раз подумаешь в драку лезть.

– Пожалуй, – согласился Микеле.

– А хозяину вроде как несправедливо. Вроде если он и виноват, то наравне с Гуасконти. Вроде этот Герардо сам задирался на ровном месте. В общем, так его заели эти четыре меры, что он, вместо того чтобы испугаться, прямо с Совета, где его стращали, помчался домой, схватил нож и кинулся к Гуасконти. А мужчины Гуасконти как раз тоже из Совета со своей победой, только один уже зашел в дом – как раз тот самый Герардо, с которого вся заваруха началось, а остальные где-то замешкались – может, как раз свою радость и обсуждали, вот и плелись нога за ногу. Бенвенуто врывается в жилище, орет в страшной ярости, машет железом и, не говоря худого слова, с размаху бьет Герардо в грудь. Шарах! Герардо падает!.. Потом-то оказалось, что Бенвенуто на нем только камзол пропорол, а тела по счастливой случайности не задел… слава Господу. Этот Герардо просто так повалился – должно, от ужаса сознание потерял…

– Ничего себе! – сказал Микеле и повторил: – От ужаса!

– Да вот и то, – вздохнул Антонио. – Падает он, значит, на пол как подкошенный… Ну а коли так, всем уже понятно, что случилось. Женщины голосят: Бенвенуто убийца, Бенвенуто зарезал их любимого Герардо! Герардо у них свет в окошке, а Бенвенуто его насмерть укокошил. А Бенвенуто тоже спуску не дает, надрывается в ответ, что и остальных сейчас порешит, не пожалеет!

– Да-а-а!.. – потрясенно протянул Микеле. – Ну, хозяин!..

– Мать и сестры перед ним на колени. Мол, пощади, не лишай жизни… Бенвенуто на крыльцо – а тут как раз всполошенное семейство со двора валит навстречу. Человек пять мужиков, успели похватать что ни попадя: кто с лопатой, кто с оглоблей, у того молоток, у этого наковальня. Но Бенвенуто все равно, сколько их там: бросается, как бешеный бык. Одного повалил, другой сам упал, третий побежал в ужасе. А он знай машет тесаком и кричит, что всем сейчас крышка!..

– Вот это да!

– Ну куда ты, куда? – укоризненно спросил Антонио Ушастого, который на ходу потянулся к фиолетовой кляксе чертополоха. – Торбу овса спозаранку схрумкал. Все мало ему. И как вмещается в такого тощего…

– Подожди! – вскрикнул Микеле, сгорая от нетерпения. – Потом-то что?

– А что потом?.. Говорю же: видать, Господь осенял все это безобразие своим неявным присутствием. Каким-то чудом никто никому не причинил вреда – ни Бенвенуто им своим кинжалом, ни они ему своими наковальнями.

– А за что же выгнали?

– За что выгнали… Спрашиваешь! Во-первых, хозяин был уверен, что он всерьез зарезал того Герардо. И первым делом сам сбежал. А во-вторых, хоть все живы-здоровы, а все равно бы город ему такого буйства не простил. Врываться к торговцам в дом, грозить убийством!.. Здесь о таком отродясь не слышали!.. нет, такое ему бы с рук не сошло. Вот он и дал деру. А Совет Восьми тут же объявил, что изгнал его из Флоренции на десять лет… Ну! Ну! Балуй!

Антонио издал звук смачного поцелуя и встряхнул вожжами.

– Это тогда он в Рим уехал? – спросил Микеле.

– Ну да. Только теперь уже надолго.

– О Риме он рассказывает…

– Ясное дело, – вздохнул Антонио.

Некоторое время ехали молча.

Ушастый мягко постукивал копытами по травянистой колее.

Поскрипывали колеса.

4

Его томила сухая досада.

Все, все против него!..

И ведь сам когда-то захотел! Кто тянул за язык? Ведь почти первое, о чем заговорил! Персея ему! Попирает обезглавленное тело! С головой в руке!..

Год за годом одно и то же: сам хотел – а сам не дает работать!..

Боже. Боже. Он сойдет с ума.

Правители тщеславны. Правители жадны. Правители открывают рот даже на то, чего не могут проглотить.

Когда герцог разинул пасть на Персея, она уже была занята собором Святой Марии.

Разумеется, великий герцог Тосканский даже в мечтах не мог надеяться возложить на свои плечи бессмертную славу его строителя. Храм заложили более чем за два века до рождения Козимо, в пору, когда процветающая Флоренция силилась превзойти – и превзошла! – величие кафедральных соборов своих соперников – Сиены и Пизы. И даже с того дня, когда папа Евгений Четвертый освятил достроенную церковь и подарил городу золотую розу, отчего святая Мария стала святой Марией с цветком, до рождения герцога должно было пройти восемь с лишним десятков лет…

Все эти годы храм жил полнокровной жизнью.

Под его сводами Данте, при большом стечении публики, читал «Божественную комедию» – и происходила последняя попытка единения православной и католической церкви, Ферраро-Флорентийский собор.

Здесь гремел неистовыми проповедями смирения доминиканский монах Савонарола – и отсюда же выступали отряды вдохновленных им детей: врываться в знатные дома, отбирать игральные карты и кости, светские книги, флейты, духи – вообще все, что несет на себе печать дьявольского соблазна, – дабы затем предать сожжению на «кострах тщеславия», бушевавших ночами на площади Синьории.

В его полумраке, когда народ преклонил колена пред Святыми дарами, убийцы бросились на Лоренцо Великолепного и его брата Джулиано – и Джулиано пал под ударами кинжалов, но Лоренцо, храбро отбиваясь, ускользнул в ризницу и избежал смерти…

Уже многое случилось под крышей собора Санта-Мария-дель-Фьоре, когда герцог Козимо нашел, чем обессмертить свое имя.

Да, храм действовал уже больше века, но, как это почти всегда бывает при создании столь грандиозных сооружений, он страдал огромным количеством недоделок. Сменялись поколения верующих – а все так же не был достроен фасад и пустовали хоры. Вся его гулкая хоромина, поражавшая громадами объемов, оставляла впечатление запустения и разора.

Герцог Козимо поставил перед собой задачу довести его до ума.

Фасад, мозаика полов, бесчисленные скульптуры на хорах… и еще, и еще, и еще.

В просторечии затеянное герцогом завершение собора называли просто – Стройка. Вероятно, язык полон тайных капилляров, по которым сочатся, не перемешиваясь друг с другом, разные смыслы, а потому, слыша это слово, всякий однозначно понимал, что речь идет не о том, что кто-то взялся сколотить сарай или пристроить к амбару сеновал; и даже не о смелом замысле обременить старый дом новым вторым этажом.

Нет, Стройка – это был жадный спрут, без устали высасывавший материалы, инструменты, руки и умения поначалу с окраин Флоренции, а со временем распространивший свои аппетиты и на прилегающие области большой Италии.

Трудно было вообразить, сколько сил отняло само строительство, если даже мелкие в сравнении с ним доделки требовали участия мастеровых со всей Тосканы.

Почему-то именно тогда, уже взявшись за неподъемную тяготу Стройки, то есть в довольно неподходящую минуту, Козимо ненароком вспомнил, что он победил Республику!

Разве можно такое забыть? Нет! Так пусть встанет на площади Персей, пусть отрубленная голова Медузы символизирует гибель бесчестного мятежа!..

Славы много не бывает.

Но все же слишком большие куски собрался герцог отхряпать.

Конечно, в сравнении с количеством изваяний, которым предстоит украсить титанический храм, одна-единственная скульптура – сущая мелочь.

Тем не менее Стройка кое-как идет.

А вот еще и на Персея – на Персея силенок не хватает.

И уже сколько лет все это тянется.

А как хорошо начиналось!..

* * *

Он тогда загорелся!.. Ни о чем ином и думать не мог. Несколько дней мучился, три ночи не спал, атакуемый наплывающими образами – и все не то, не то…

И вдруг – вот же он! Соразмерный, величественный, прекрасный!

Нельзя было терять ни минуты. Дом, мастерская! Скорее начать!..

Сгорая от нетерпения, явился к герцогу.

– Дом?

– Да, ваша светлость! Мне нужен дом. И хороший дом! Такой, где бы я мог разместиться со всеми своими причиндалами. Где можно построить горны и работать и глину, и бронзу. И конечно же, большая ювелирная мастерская, ведь золотыми работами я очень вам послужу!.. В общем, мне нужны удобные помещения. Чтобы без тесноты. Чтобы и сам я вольно себя чувствовал, и мои мастера… не считать аршины и не протискиваться!

– Это серьезные запросы, – неожиданно озабоченно произнес герцог, не ожидавший, вероятно, что так легко начавшаяся беседа (толковали о финифти, о венецианском плетении, о золочении керамики и прочих интересных и необязательных предметах) примет столь неприятно веский оборот. – Просторный дом!.. Большой дом. Такой еще поискать…

– Ваша светлость, не надо ничего искать, – поклонился Бенвенуто. – Я уже нашел! Я облазил его от чердаков до подвалов. Отличный дом! Мечтать о лучшем – проявлять неразумность. С одной его стороны сад, пусть и небольшой… а зато с другой – громаднейший огород. Я смогу превратить его в литейный цех! Пусть пока под открытым небом, но ничто не мешает соорудить там кое-какие навесы…

– Вот как?

– Да, ваша светлость! При этом я совершенно не хочу докучать его светлости денежными просьбами, а поэтому попросил бы принять от меня в качестве залога эти две безделки. Я привез их из Франции. Они сработаны не мной, а моими работниками, но по моим рисункам и под моим наблюдением. Купите мне дом, а в скором времени я верну долг и выслужу их назад.

И он положил на подзеркальник бриллиантовый гарнитур: браслет и колье.

– Ничего себе безделки, – пробормотал герцог. – Да, Бенвенуто, тебе, стало быть, сдается, что дом хороший… А вот мне сдается, что я не ошибся в выборе.

– Ваша светлость, это правда, – поклонился Бенвенуто. – Я вас не разочарую.

Герцог вздохнул, осторожно возвращая украшения на подзеркальник.

– Какая прелесть, – сказал он отчего-то печально. – Не хочется выпускать из рук… Но вот что я скажу тебе, дорогой Бенвенуто. Забери их. Мне нужен ты, а не они. Получи свой дом без лишних сложностей. Садись, пиши ходатайство. Я продиктую…

Когда Бенвенуто исполнил требуемое, герцог придвинул лист к себе и резко, с брызгами, начертал поверху и под углом:

«Посмотреть сказанный дом, и от кого зависит его продать, и цену, которую за него спрашивают; потому что мы хотим пожаловать им Бенвенуто».

Вот как все было!..

Ах, глупец Бенвенуто, глупец! Легковерный дурачок!..

Ему казалось, что этими строками не только дом, но и все его будущее при герцоге обеспечено стократ. И не в том смысле обеспечено, что ему не придется нуждаться в деньгах… Что деньги!.. Всю жизнь имея дело с золотом, он не приобрел пагубной привычки трястись над ним. Денег он всегда зарабатывал больше, чем ему требовалось… деньги он не ценил.

Нет, он уповал на то, что герцогское решение открыло ему дорогу не к деньгам, не к дому как эквиваленту денег, а к дому, в котором он сможет спокойно работать!

В ликовании успеха он провел два или три дня.

Но скоро все стало кривиться и рушиться.

Разумеется, герцог не опустился до самоличного наблюдения за ходом дела. Он отдал особое распоряжение своему мажордому – мессиру Риччо.

Бенвенуто рассказал ему о своих чаяниях, не утаив, что на месте огорода собирается устроить большую мастерскую, что хотел бы вселиться и приступить к работе как можно скорее и, более того, опасается, как бы кто-нибудь не перехватил эту чудесную покупку.

Мессир Риччо, благожелательно кивая в ответ, уверял, что ему не следует волноваться, все пойдет как по маслу, уже днями он сможет приступить к переустройству жилища, – но эти «дни» растянулись на полгода, а когда сделка наконец совершилась, мессир Риччо посчитал возложенные на него обязанности исполненными и поручил заниматься дальнейшими требованиями Бенвенуто своему расходчику – торопливому, как улитка, и проворному, как кладбищенский сторож!..

О господи, господи!..

Припоминая обстоятельства тех давних событий, Бенвенуто хмурился и ускорял шаг.

* * *

То, что он, полный надежд и уверенности в будущем, примчался во дворец, а герцога во дворце не оказалось, само по себе было чрезвычайно неприятно.

И даже обидно. И даже оскорбительно!

Хорошенькое дело! Вчера договорились твердо… то есть не договорились, с герцогами, равно как с королями и папами, не договариваются… просто Козимо повелительно бросил между делом: завтра к стольким-то, Бенвенуто, смотри не опаздывай!

И вот ты к стольким-то как штык – а толку чуть.

И теперь что хочешь, то и думай.

Может, он за ночь засомневался? И нарочно изобрел какое-то дело, чтобы избежать назначенной встречи?..

Может быть, вчера он на самом деле все решил, на самом деле продумал предварительный план и прикинул смету… На самом деле хотел огорошить Бенвенуто своими милостями!.. Вот, Бенвенуто, бедняга, получи наконец то, что позволит тебе доделать скульптуру!..

А под утро пришла ему иная мысль: не хочу никакого Персея!.. не хочу никакого Бенвенуто!..

Ну бред же, бред!..

А может, вечерком ему принесли такой красоты изделия, что он решил завести дело с новым мастером, а с Бенвенуто, наоборот, придержать?

Тоже неправдоподобно…

Смущало, что герцог уехал с кардиналом Дуччо.

С одной стороны, ничего странного: кардинал Дуччо исполняет важные поручения. Самое важное из них – надзор над Стройкой в целом.

Тут мысль Бенвенуто совершила небольшой перескок: а за то, как идут там скульптурные работы, отвечает ваятель Бандинелло.

Бандинелло!.. Да уж не его ли уши отсюда торчат?.. Не приложил ли руку его старый дружочек?

Чертов бездарь ненавидит его замысел! Ревнует к герцогу! Пользуется любым случаем, чтобы ставить палки в колеса!

Так почему бы ему сегодня не сорвать назначенное свидание? Почему бы не отвлечь властителя от давно назревшего разговора?

Точно, точно! Так и есть! Ах подонок, подонок!..

Сам того не заметив, Бенвенуто свернул на Сан-Фиренце, хотя через площадь Синьории ему было бы короче. Он и сам не смог бы объяснить, почему так поступил: действие было неосознанным, инстинктивным.

Однако, как у всего на свете, у этого действия тоже были предпосылки: последнее, чего бы ему сейчас хотелось, – это иметь хоть что-нибудь общее с завистником Бандинелло – а между тем на площади Синьории стояла его, Бандинелло, большая скульптура: Геркулес, побеждающий Какуса, – и если бы Бенвенуто случайно мазнул по ней взглядом, все его естество было бы жесточайше оскорблено!..

Они знали друг друга с детства.

Когда-то маэстро Джованни отдал сына в подмастерья к золотых дел мастеру Брандини. У того был сын Баччо, ровесник Бенвенуто. Встретившись впервые, мальчики не успели толком ни подружиться, ни поссориться, потому что не прошло и трех дней, как отец передумал и забрал Бенвенуто домой: он, видите ли, и дня не может прожить, чтобы не видеть своего ребенка рядом и не слышать его игры на флейте.

По-настоящему они с Баччо столкнулись десятью годами позже. Бенвенуто с изумлением узнал, что, когда его отец умер, сынок тут же сменил фамилию на другую: Бандинелли. Должно быть, красивше ему казалось… Понятно, что Бенвенуто уже не звал его Брандини. Но и Бандинелли он его не звал. Бенвенуто величал его исключительно Бандинелло – потому что враждовать они стали с первой встречи, а Бандинелло, в отличие от Бандинелли, звучит презрительно и свысока.

Он тогда уж года полтора жил в Риме. Завел знакомство с папой. Его святейшеству нравились поделки Бенвенуто. Папа заказывал невзначай то одну, то другую мелочь, словно проверяя его умения, и в конце концов поручил ему дело серьезное, ответственное: разработать модель большого золотого дублона.

По мысли его святейшества, на аверсе должен был находиться обнаженный Христос со связанными руками. Надпись: «Ессе Homo». На обороте – папа и император рука об руку поддерживают явно упавший бы без их попечения крест. Надпись: «Unus spiritus et una fides erat in eis»².

Они как раз обсуждали детали. Как вдруг подходит какой-то низенький, толстый, губастый, с глазами навыкате человечишко (Бенвенуто едва признал в нем того Баччо, с которым когда-то провел два дня в мастерской Брандини) и вещает таким тоном, будто он явился не пред очи его святейшества, а так себе просто решил прошвырнуться по рыбным рядам:

– Всеблаженный отче, имейте в виду, этим ремесленникам, золотых дел мастерам, нужно непременно представлять точные рисунки для работы. Не то они вам такого наворотят!..

Бенвенуто ошалел от злости, но предпринять что-нибудь существенное на глазах у папы было никак нельзя. Он лишь резко ответил нахалу, что не нуждается в его школярских рисунках для своего искусства. И более того, в самом скором времени досадит его нелепому искусству собственными рисунками!

Реплика в целом прозвучала запальчиво и путано, но папу необыкновенно развеселила. Отсмеявшись, его святейшество сказал:

– Дорогой мой Бандинелли, что-то вы сегодня слишком строги к этим, как вы сказали, ремесленникам. Бенвенуто, ступай! Старайся усердно служить мне, а на всяких сумасбродов не обращай внимания!

Вот так они во второй раз познакомились…

Оказалось, ваятель Бандинелло в ту пору тоже околачивался в Риме. Позже Карл V произвел его в кавалеры ордена Святого Якова. (Бенвенуто искренне полагал, что император сделал это совершенно зря, и щедро делился своим мнением со всеми подряд.) Понятно, такая звезда с неба всякого преисполнила бы уверенности в своем таланте – но у Бандинелло и прежде на десятерых было того, что Бенвенуто называл самомнением, облаченным в невежество.

Что касается дублона, то он сделал два чудных чекана. Да так быстро, что, когда принес готовые, папа уже начал сердиться, вообразив, что Бенвенуто хочет добавочных разъяснений. Рассеивая недоразумение, он с поклоном протянул ему монеты.

– Да не может быть! – изумился папа.

И стал разглядывать, и восхищенно качал головой, и никак не мог налюбоваться.

Тут-то Бенвенуто и подсунул ему заранее заготовленный указ: он хотел получить должность мастера чеканки на монетном дворе.

– Что это? – машинально спросил папа, но, пробежав первые слова, уже потянул перо, чтобы начертать свое имя.

– Ваше святе… – начал было изумленный такой спешностью датарий.

Папа жестом отверг возражения:

– И сомнений никаких не может быть! Подписываю! Грязные сапоги Бенвенуто стоят больше, чем глаза всех этих тупиц!..

Да, пожалуй, именно с папой Климентом у него были самые добрые отношения.

Неприятностей тоже хватало… но легко ли вообще иметь дело с государями?..

Так или иначе, после вторжения французов они еще больше сблизились.

* * *

Вообще-то, он не собирался воевать. Тем более сидеть в осаде. На него в ту пору дождем сыпались заказы, головы не поднять. Но уж если весь Рим взялся за оружие…

Он хорошо помнил то утро. Сел работать, но не успел толком разложиться, как зашел друг Алессандро со своим приятелем Гуерино – оба в кольчугах, с аркебузами и последними новостями. Недолго послушав, Бенвенуто привел себя в соответствующий моменту порядок – кольчуга, шлем, аркебуза, огневой приклад, длинная шпага и кинжал, – и они двинулись к стенам Немецкого кладбища.

Дельце шло полным ходом: француз норовил вломиться в город, римляне отчаянно отбивались. Много было раненых, все дрались что было мочи, дым стоял гуще тумана.

Они запалили аркебузы. Бенвенуто велел целить в какого-то рослого француза, прямо-таки великана в синем камзоле. В пороховом дыму им не удавалось разобрать, сам по себе он такой гигант или просто сидит верхом.

После их залпа исполин повалился, чем вызвал в рядах нападавших ужасное смятение. Никто не знал, чья именно пуля в него угодила, может, и все три, а Бенвенуто так и не понял, была ли под поверженным лошадь, – но в любом случае они погубили, как вскоре выяснилось, предводителя всей этой своры, французского коннетабля Карла Бурбона.

Тем временем враг уже частично вступил в Рим и наседал дальше. Друзья прошли через Кампо-Санто за церковь Санто-Аньоло и оказались у ворот замка Святого Ангела.

– Вот! – сказал Алессандро. – Вот куда нам нужно!

Бенвенуто не был уверен, что им нужно именно сюда. Было очевидно, что в случае осады они окажутся взаперти, а торчать там месяцами ему не хотелось.

В конце концов он нехотя уступил доводам Алессандро. Между тем в замке собрались опускать решетку ворот. Они едва успели подбежать, Алессандро радовался удаче, однако какой-то капитан, преградивший дорогу, после краткого разбирательства заявил, что Бенвенуто он впустит, как штатного музыканта при папском дворе, а его товарищам ходу нет.

И в итоге Бенвенуто, хоть и не хотел, прошел в крепость, а Алессандро и Гуерино, так в нее рвавшиеся, со слезами на глазах помахали ему из-за решетки.