Kitabı oxu: «Муж из непрожитой жизни»

Ани Еганян

Муж из непрожитой жизни

Ромэнтези

Глава 1

Муж во вторник

Мой муж пришёл во вторник, когда я целовалась с другим мужчиной. Обстоятельство было неприятное, особенно если учесть, что замуж я никогда не выходила.

Люсьен стоял между мной и верстаком, отчаянно стараясь не задеть локтем разобранную музыкальную шкатулку. Он уже дважды приглашал меня ужинать. Во вторник я решила, что третий отказ будет жестокостью, и позволила себя поцеловать. Поцелуй оказался аккуратным, как его судебные бумаги. Я ещё выбирала, считать ли это достоинством, когда над дверью звякнул колокольчик.

Незнакомец остановился на пороге. Дождевая вода капала с его пальто на пол. У него было широкое, обветренное лицо, тёмные волосы и выражение человека, который нашёл нужный дом после пожара и ещё не понял, осталось ли внутри что-нибудь живое.

— Мы закрыты, — сказал Люсьен, хотя мастерская принадлежала мне.

— Открыты, — поправила я и выскользнула из его рук. — Если ремонт срочный, надбавка треть стоимости.

Незнакомец посмотрел на мои губы, потом себе под ноги.

— Я подожду.

Он произнёс это таким голосом, что Люсьен взялся за трость. Я знала эту трость: серебряный набалдашник, никаких скрытых клинков. Впечатление она производила главным образом на нотариусов.

— Вы знакомы? — спросил он.

— Нет, — сказала я.

— Меня зовут Кассиан Ренн, — ответил посетитель. — Мне нужна Эвелин Вей.

— Нашли. Что сломалось?

Он вытащил из кармана кольцо. Простое серебро, широкая царапина у края. Положил его на верстак, подальше от меня, будто боялся обжечь.

Я протянула руку и остановилась. Внутри ободка виднелись буквы. Работа грубая, но знакомая: я сама вырезала так надписи, повернув резец слишком остро. На внутренней стороне стояло: «Пока есть куда возвращаться».

— Кто это сделал? — спросила я.

— Ты.

Люсьен шагнул вперёд.

— Советую вам объясниться.

— Мы были женаты, — сказал Кассиан.

Снаружи проехала телега; колёса хлюпнули в канаве. Где-то в стене принялась трещать труба. Я подумала, что у мастерской на редкость плохая звукоизоляция для места, где сообщают подобные вещи.

— Люсьен, — сказала я, — ты оставил документы в конторе?

— Эвелин.

— Он стоит у двери. Между нами верстак. Если начнёт буянить, я ударю его молотком. Иди.

Люсьен посмотрел на молоток, потом на посетителя. Тот, к его неудовольствию, кивнул, словно признавал разумность плана.

— Я буду напротив, у булочника, — предупредил Люсьен.

Когда дверь закрылась, я обошла верстак и встала так, чтобы не отрезать себе путь к чёрному выходу.

— Теперь расскажите правду.

— Я рассказал часть.

— Какая неприятная привычка.

Его рот дрогнул, и он тут же перестал улыбаться.

— Семь лет назад ты заключила сделку в Палате исполнения. Вылечила сестру. Отдала одну возможную жизнь.

Я взялась за край верстака. Об этом знали Мира, покойная мать и люди, которым платили за молчание.

— Кем вы работаете?

— Строю мосты.

— И по вечерам пугаете женщин?

— Похоже, сегодня именно так.

Он расстегнул пальто. Под ним на рубашке темнело пятно крови, ниже рёбер. Я невольно приблизилась, но он поднял ладонь.

— Не подходи, пока не решишь, что мне можно доверять.

— Обычно раненые не так разборчивы.

— Эвелин, послушай. Отданная тобой жизнь не исчезла. Она продолжилась в другом месте. Там мы встретились. Там ты сделала это кольцо.

На слове «ты» он запнулся, будто сам усомнился, имеет ли право его произносить.

Я рассердилась: испуг оказался слишком похож на надежду. Когда тебе предлагают увидеть, что ты потеряла, трудно оставаться благоразумной.

— Я не знаю вас.

— Знаю.

— Вы сказали, что мы были женаты. Почему «были»?

Он долго смотрел на кольцо.

— Потому что той женщины больше нет.

В эту минуту в переулке хлопнула дверца кареты. Кассиан резко повернулся. Я успела увидеть двух людей в одинаковых серых плащах, проходивших мимо окна. Один держал под дождём совершенно сухую книгу.

— Если они спросят, — сказал Кассиан, — ты меня не видела.

— Вы только что признались, что я вас не видела никогда.

Он улыбнулся — впервые по-настоящему, коротко и устало.

— Да. Постарайся держаться этой версии.

Потом у него подкосились ноги.

Я подхватила его с той стороны, где не было крови, и страшно разозлилась. До этого вторника худшим последствием знакомства с мужчиной для меня считался неудачный ужин.

Глава 2

Неправильное кольцо

Чёрный выход вёл в бывший угольный сарай. Когда-то мать держала там козу, которая ела счета и потому считалась полезной в хозяйстве. Теперь там стояли ненужные корпуса часов. Я усадила Кассиана на ящик, сняла с него пальто и распорола рубашку.

— Если это попытка выманить деньги, — сказала я, — вы слишком много потратили на правдоподобие.

Рана оказалась длинной, неглубокой. Края были белыми, как у пореза бумагой, только бумага должна была быть размером с пилу.

— Изъятие, — объяснил он.

— Чего?

— Части стены. Я оказался рядом.

Наверху звякнул дверной колокольчик.

Я оставила ему чистую тряпку, велела прижимать и вернулась к прилавку. Двое в сером стояли возле верстака. Один был совсем молод, с красными от холода пальцами. Второй смотрел на меня с терпением человека, который уже составил протокол.

— Палата исполнения. Ищем неопознанного должника.

— Плохой день для поисков. У меня их полный квартал.

Старший положил на прилавок раскрытую книгу. На странице не было портрета. Там находилась линия, похожая на трещину в стекле. Она медленно поворачивалась к задней комнате.

Я сдвинула на книгу латунный корпус шкатулки.

— Не ставьте имущество на реестр, — сказал молодой.

— Не кладите реестр на моё имущество.

Старший поднял глаза.

— Вы что-то слышали о Листе?

— О каком?

— Достаточно.

Он убрал шкатулку. Я заметила, что стрелка-трещина почти перестала двигаться под латунью. Мать научила меня хранить договоры в жестяной коробке: замкнутый металл мешал линиям искать друг друга. Раньше я считала это разновидностью её суеверия о чужих расчёсках.

— Здесь только я, — сказала я. — И если хотите обыск, принесите постановление районного судьи. Люсьен Валль находится напротив. Он адвокат и с удовольствием испортит вам вечер.

Я произнесла имя громче, чем требовалось. Старший перевёл взгляд на окно. У булочника действительно маячила знакомая шляпа.

Они ушли, оставив карточку с адресом Палаты. На обороте было напечатано: «Исполненное желание заслуживает благодарности». Я перевернула карточку текстом вниз.

В сарае Кассиан сидел очень прямо, с белыми губами.

— Ты прикрыла шкатулкой реестр?

— Не начинайте восхищаться. Я хочу получить ответы раньше, чем вас арестуют.

Я перевязала ему бок. Он не шипел и не хватал меня за руки, что выгодно отличало его от некоторых клиентов, которым я всего лишь вынимала занозы.

— Вызвать врача?

— Нет.

— Тогда выбирайте: врач или снова улица.

Он подумал.

— Независимого. У них на манжетах нет синей нити.

Я нахмурилась. В городской лечебнице синюю нить носили все, от сторожа до профессора. Палата субсидировала лечебницу, это знала даже я.

За доктором Адрианом я отправила мальчика из булочной. Люсьену сказала, что посетитель принёс вещь покойного родственника и расстроился. Люсьен посмотрел на мои руки в крови, ничего не спросил и сам дождался врача.

Когда Кассиану закончили промывать рану, на улице уже зажглись фонари. Я велела ему остаться в сарае, а сама поднялась в квартиру над мастерской.

Мира сидела за столом, подсунув под ноги корзину с чистым бельём. Она переписывала ведомости для речной управы и одновременно ела яблоко, оставляя на бумагах сладкие следы.

— Ты бледная, — заметила она.

— Клиенты.

— Тот красивый или тот женатый?

Я остановилась на лестнице.

— Они здесь были?

— Я приходила за ножницами. Подслушала совсем немного. Как только доходит до мужа, люди начинают говорить тише. Ужасное неудобство.

Я присела рядом. Мира отложила яблоко.

— Это из-за сделки?

Мы семь лет обходили это слово. Мать называла договор расходом. Я — необходимостью. Мира предпочитала не называть никак.

— Пока не знаю.

Она коснулась моего запястья. Пальцы у неё были тёплые, здоровые. В четырнадцать лет они просвечивали так, что под ногтями можно было разглядеть рисунок вен.

— Не отдавай больше ничего, — сказала она.

Я обещала, хотя уже понимала: когда обещают легко, следует проверить, кому это выгодно.

Ночью я достала кольцо. Внутри, рядом с надписью, заметила крошечную насечку: три точки, одна ниже остальных. Моя метка. Я ставила её на вещах, которые чинила для себя.

Серебро было тёплым. Я примерила кольцо на безымянный палец. Оно оказалось велико.

Почему-то именно это помогло мне заснуть.

Глава 3

Цена счастливой жизни

Утром Кассиан чинил сарайную дверь. Делал он это сидя, удерживая петлю коленом, и выглядел настолько по-хозяйски, что я едва не велела ему перестать.

— Она скрипела, — объяснил он.

— Я знаю. Это моя охранная система.

— Теперь придётся завести собаку.

Я принесла хлеб, сыр и две чашки кофе. Чашку для него поставила подальше от края; он машинально передвинул её обратно. За этим простым жестом мне привиделись годы чужих завтраков.

— Рассказывайте с начала.

Он отложил отвёртку.

— С того, что я не твой муж. Был мужем другой Эвелин Вей. Мы оба знали, что наш город появился из отвергнутых возможностей. Но нам говорили, что у нас есть собственное будущее. Три месяца назад начали закрывать улицы.

— Какие улицы?

— Сначала тупик у мельницы. Потом мост. Утром выходишь из дома, а за углом стена. В документах улицы никогда не было. Те, кто там жил, ещё помнят её. Те, кто расписывался за изъятие, вскоре перестают.

— А люди?

— Часть успевает уйти. Часть нет.

Я услышала в его голосе границу и не переступила её.

— Зачем вы пришли ко мне?

— В основании нашего квартала твой договор. По нему можно открыть пересмотр. Мне удалось вынести номер, но не сам подлинник. Нужна твоя подпись на запросе.

— И тогда что?

— Не знаю. Я не умею расторгать магические сделки. Умею рассчитать нагрузку на мост. Сейчас я ищу человека, который разбирается в первом.

Мне понравилось, что он не обещал невозможного. Потом я вспомнила: хороший обман тоже начинается с нескольких правдивых подробностей.

— У вас есть доказательства, кроме кольца?

Он достал из внутреннего кармана сложенный план. Сотни линий, размеры, следы воды. У нижнего края было приписано моим почерком: «Кас, лестница опять ведёт в стену. Если это художественный замысел, я против».

Я узнала не только буквы. Узнала свою раздражённую привычку дорисовывать букве «т» слишком длинную черту.

— Как давно вы знакомы?

— Четыре года. Женаты были три.

В девятнадцать лет я подписала договор. В двадцать два, значит, встретила бы его. Я попыталась вспомнить тот год: протекающая крыша, смерть матери, Мира училась считать пошлины. Какой день оказался бы другим? Куда я должна была выйти, чтобы встретить этого мужчину?

— Не пытайся, — сказал он тихо. — Там многое сложилось иначе.

Я унесла чашки наверх, а потом спустилась с жестяной коробкой.

Моя копия договора занимала два листа. Семь лет я не перечитывала их. Сейчас бумага пахла железом и лавандой: мать заворачивала в неё мешочки от моли.

«Исполнитель обеспечивает прекращение стеклянной лихорадки у Миры Вей в обмен на обособленную возможность семейного счастья заявительницы».

Я запомнила другую формулировку: «Вы не потеряете способность любить». Служащая повторила её трижды, пока я смотрела на дверь, за которой ждала сестра. Мира кашляла, и каждый раз мать вздрагивала.

— Я спросила, буду ли я когда-нибудь счастлива, — сказала я. — Они ответили: возможно.

Кассиан не смотрел на меня. Его пальцы легли на край стола, испачканный клеем.

Внизу второй страницы находились три подписи. Моя. Маэль Рис, уполномоченной Палаты. И свидетеля — Орэна Сореля. Рядом с печатью, почти слившись с орнаментом, тянулась фраза: «Погашенное обязательство повторному обременению не подлежит».

— Вот, — Кассиан наклонился. — Эта строка в наших копиях закрыта чёрным.

— Вы тоже получали копии?

— У каждого дома есть выписка об обеспечении. Мы думали, это налоговая бумага.

Я провела по строке ногтем. Вода, попавшая с его рукава на стол, коснулась листа. На мгновение под основным текстом проступили другие цифры: семнадцать тысяч сорок шесть. Потом исчезли.

— Номер договора? — спросила я.

Он побледнел.

— Нет. Номер моего дома.

В мастерской пробили часы, которые я так и не настроила: семь разных механизмов звонили вразнобой. Я впервые не стала их успокаивать.

— Запрос мы подпишем, — сказала я. — Но сначала найдём свидетеля.

Глава 4

Дождь с другой стороны

До Палаты исполнения я решила дойти одна. Кассиан принял это без возражений, что раздражало больше, чем спор. В его спокойствии мне всё время чудилась уверенность человека, который заранее знал, как я поступлю.

— Я вернусь к полудню, — сказала я.

— Хорошо.

— Это не просьба разрешить.

Он поднял брови.

— Я и не разрешал.

Мира, делавшая вид, что ищет перо, фыркнула. Я ушла, чувствуя себя нелепо.

Палата занимала бывший дворец соляного купца. На ступенях стояли люди, которым чего-нибудь не хватало: денег, здоровья, времени. Одни уходили сияющими. Другие так крепко прижимали к груди папки, словно несли ребёнка.

В девятнадцать лет я прошла мимо этих людей не глядя. Теперь остановилась у женщины с маленьким мальчиком. Он держал пустой футляр от скрипки.

— Вам куда? — спросила женщина, приняв меня за служащую.

— Я сама не уверена.

За справками отправляли к столу под зелёной лампой. Я назвала Орэна Сореля. Девушка провела пальцем вдоль реестра и сказала:

— Такой сотрудник в штате не числится.

— Он подписывал мой договор семь лет назад.

— В настоящее время не числится.

— А где числится его настоящее время?

Она подняла на меня глаза. На миг её лицо стало совершенно живым, почти весёлым.

— Запрос на сведения о бывших сотрудниках. Третье окно. Двадцать рабочих дней.

Я поблагодарила. В третье окно не пошла.

Возле выхода меня догнал мужчина в сером — вчерашний старший. Он представился инспектором Бертом и предложил пройти к управляющей. Отказ почему-то внезапно показался сложнее согласия.

Маэль Рис была старше, чем семь лет назад, но не настолько, насколько я ожидала. Серебристые волосы, сухие руки, голубой шарф. В углу кабинета стоял таз с водой; над ним без опоры висел камень, и вода падала вверх тонкой струйкой.

— Вы сохранили мастерскую матери, — сказала она. — Это хорошо.

— Вы проверяете имущество всех клиентов?

— Тех, чьё обеспечение становится неустойчивым.

Она указала мне на кресло. Я осталась стоять.

— Вчера вам могли сообщить кое-что тревожное. Отданные возможности иногда принимают облик людей. Они умеют убеждать, что имеют прошлое.

— А имеют?

— Содержание книги тоже имеет прошлое. Это не делает героя владельцем дома, который описан на странице.

— Книжные герои обычно не истекают кровью.

Маэль чуть наклонила голову. Я поняла, что сама выдала Кассиана, и стиснула пальцы.

— Вы не совершили преступления, помогая раненому, — сказала она. — Пока не пытались выдать залог за самостоятельное лицо.

В тазу прошла рябь. На миг я увидела в воде крыши, расположенные слишком тесно, и красную бельевую верёвку. По верёвке стекал дождь, хотя в кабинете было сухо.

— Что произойдёт при пересмотре? — спросила я.

— Сначала приостановится исполнение. Мира нуждается в постоянном наблюдении. Вы готовы рискнуть?

Про сестру она произнесла мягче всего. Я ненавидела её именно за это.

— У неё нет приступов уже семь лет.

— Потому что мы выполняем свои обязательства.

Мне предложили подписать уведомление: «Внешние проявления залога не признаю личностями, юридических претензий не имею». Внизу оставалось пустое место для моего имени.

— Я покажу это адвокату.

Маэль отодвинула бумагу.

— Конечно. Мы никого не торопим.

Когда я вышла, дождь в городе прекратился. На ступенях мальчик беззвучно водил смычком над пустым футляром. Женщина смотрела на него и улыбалась, слишком широко раздвинув губы. Я прошла мимо, потом вернулась и дала мальчику монету. Он не заметил.

Дома Кассиан стоял у окна. Рана снова кровила.

— Ты ходил? — спросила я.

— До лестницы.

Я сняла пальто. Из складки у воротника на пол упала капля и расплылась синим пятном.

— Здесь такой дождь не бывает, — сказал он.

Я рассказала про таз. Он долго молчал, затем достал план и нашёл маленький прямоугольник у северной стены.

— Прачечная Тавии. Красная верёвка. Значит, она ещё стоит.

Он провёл большим пальцем по прямоугольнику — осторожно, чтобы не стереть карандаш. И я впервые испугалась не того, что он солгал, а того, что говорил правду.