Kitabı oxu: «Поединок остроумья»

Акт 1: Улица Царькова. Пролог

Жар факелов опаляет покрытое испариной лицо, а пот стекает по щекам, влагой вкрадчиво облизывая их от грязи. За жаром, вне круга – густая, опасная темнота враждебно затихшей чащи. Птицы молчат, гроза бушует где-то вдалеке. В таком лесу, мрачном и неприветливом, ночи длиннее, а каждая новая тень все страшнее и больше, стоит только на нее посмотреть. Обычно, если вглядеться, они робеют и отступают, принимая знакомые очертания. Но не тут. Тут на них лучше не обращать внимания, притвориться, что не страшно...

Почему вокруг лес? Действительно ли он так ужасен, как кажется? Еловые лапы колючие и хлесткие, узловатые корни торчат из земли, а звери готовы накинуться одним резким, голодным рывком. В груди стучит, и жутко так, что сводит живот – это туда дышит смерть, склонившись, чтобы послушать, как колотится сердце.

Эхом отражается пение, но голоса поющих надрывно воют, больше похожие на полуночные визги озлобленных тварей. Песня не сулит хорошего, и слов в ней не разобрать: одна тарабарщина. Поляна живет сама собой, люди танцуют, и их формы издеваются над тобой, перетекая из одного неясного, расплывчатого образа в другой. У кого-то отрастают хвосты, чьи-то глаза блестят в темноте. Мелькает морда с проросшими чуть не до подбородка клыками. Бежать не выходит – только идти медленно-медленно, еле переставляя отчего-то чугунные ноги. Воздух уплотняется, не пуская дальше. Повсюду пляшет пламя факелов, а потом, сразу за пределами рыжего пятна света, и оно исчезает. Впереди лишь пустота, и в пустоте существа, снующие в разные стороны, обступают в плотное кольцо. Обряд продолжается. Это их лес, и им все равно, будет ли подношение на виду; важна твоя кровь. Лица касаются спутанные, длинные волосы, совсем рядом кто-то кружится. В копне грязных кудрей мелькают звериные, черные глаза, об камень под ногами бьют копыта.

___

Спасибо, что прочитали пролог! В самой книге повествование ведется от третьего лица, и мы смотрим на открывающийся мир глазами главного героя. Не бойтесь такого начала :)

Если вам интересно следить за новостями о книге, приглашаю в тг-канал: https://t.me/poedinokostroymia

Я готова к сотрудничеству за отзывы, рецензии и упоминания.

Оставайтесь, в Солнцево вас ждет много жутко интересных странностей!

Глава 1

За неделю до отъезда в Солнцево Женя не чувствовал ни облегчения, ни радости. Сидел на кухне после работы и, сам того не замечая, размышлял о легкости, с которой не был пока знаком. Его кабинетная рутина почти завершилась, а оставшаяся за ним историческая колонка жизнь не отягощала. Каким-то чудом Жене не урезали зарплату, и отношения с выпускающим редактором не ухудшились. Ситуация прямиком в список мистических аномалий. Женя по всем фронтам оказался в выигрышной позиции. Коллеги решили проставляться всю неделю: купили дорогого шампанского, зачем-то включили музыку, стоило в понедельник оказаться на работе. Он выпил. Они выпили, сказали много лишних, неискренних слов. И вот, теперь Женя глядел в светящийся монитор и гадал, взорвется ли у него от боли голова. Кондиционер в офисе, по обыкновению, не работал, а открытое окно пропускало лавой затекающую за ворот жару. Женя потер глаза костяшками, откинулся на спинку стула. Она, вторя его настроению, надсадно заскрипела в ответ. Старчески потянуло в пояснице. Женя сморгнул усталость и откровенное опьянение, опять посмотрел в компьютер, видимо, надеясь встретиться там с чем-то новым. Недописанный лонгрид с перечнем славянских празднеств в завтрашний выпуск журнала пялился на него в ответ ехидно, с человеческой, живой издевкой. Воздух был затхлый, и только больше сдавливал и так крошечный кабинет. Коллеги переговаривались, бурчали, занимались своими делами. Про Женю забыли сразу, как только позволила вежливость. Никто не обращал на него ни малейшего внимания – за это он был по-настоящему благодарен.

По углам засаленные журналисты обсуждали незначительные мелочи, решали срочные вопросы и просто толкали время поближе к концу дня. За соседним столом скрюченный креветкой коллега стучал по кнопкам ноутбука, модерируя комментарии в соцсетях. Константа офиса: вечно взмыленный и что-то завершающий, но никогда ничего не успевающий, Саша. В курилке Женя делился с ним планами на будущее и карьеру; у Жени непременно в списке дел значились поиск себя и увольнение, а у Саши – пустой лист. Он был поразительно никакой: ничем не интересовался и не мог поддержать беседу ни о чем, кроме рабочего аврала. Он не читал, не смотрел кино, никуда не ходил, только за продуктами и на работу. Женя обычно наблюдал Сашу как удивительное явление, как будущее, которого нужно непременно избежать. В том, что такой исход ждет всех работников офисов, Женя был свято уверен, и потому удаленка все отчетливее маячила долгожданным призом на горизонте: становиться вторым креветкой-Сашей не хотелось.

— Ты куда? — Саша прилипал. Если Женя шел куда-нибудь, он непременно шел за ним. Хорошо, что иногда спрашивал, можно ли пойти вдвоем. Как сейчас, когда Женя поднялся, чтобы выйти подышать и, совсем не закономерно, но весьма ожидаемо, покурить. Саша смотрел на него почти жалобно, потерянным взглядом человека, которому некуда пристроить свою жизнь и свое свободное время. — Курить? С тобой можно?

Женя кивнул.

— Пойдем, да. Голову надо проветрить. Душно.

Женя мог бы остаться наедине с собой. В уличной курилке на крыше головного офиса почти всегда было приятно и тихо, а летом обдувал прохладный ветерок. Там Женя впервые созвонился с Кириллом и проговорил с ним полчаса, хотя до того момента ни с кем не обсуждал ничего по телефону дольше десяти-пятнадцати минут, в этой же курилке через пару месяцев окончательно убедился, что надо ехать. Перестал называть отъезд бегством, убедил себя попытаться не думать о Солнцево как о капитуляции. С курилкой у Жени были тесные, доверительные отношения, до которых Саша никак не дотягивал, но вечно пытался в них встроиться.

Этикет и рабочую вежливость Женя уважал больше своего комфорта, а потому, вместо того чтобы Саше отказать, он поднялся с ним по бетонной лестнице с чугунными перилами на крышу и сел на лавочку рядом с выходом. Принялся слушать. Говорили про работу. Про бесконечный круг согласования документов, про особенно надоедливых коллег, духоту в офисе, и через пять минут, когда все реплики в стиле «это точно» и «все так» закончились, Женя признал свое поражение, а потому ретировался. Саша не пошел следом. Он обладал удивительным запасом понимания, когда утомлял слишком сильно. В любой другой момент понимание с его стороны отсутствовало.

По дороге с работы до дома Женя обычно слушал музыку. Чаще всего – очень громкую, крикливую, стремящуюся заполнить как можно больше пространства в голове. Его и родители, и друзья ругали за эту привычку, но после работы больше ничего не спасало. Ритмичные биты отвлекали от боли в спине, бас выгонял непрошеные мысли о делах, оставленных на завтра. Сегодня наушники разрядились, и на Женю напала жизнь. Но разве не ее он так отчаянно хотел? Вышло символично.

Город шуршал, гремел, гудел и выл сиренами, а деревья тихо поскрипывали усталыми ветвями на еле ощутимом ветру. Погода стояла ужасная. Осязаемый воздух перед дождем неприятно навалился на столицу, и Женя спиной мог бы опереться на пухово-тяжелое, мягкое, но настойчивое покрывало летнего грозового марева. Женя остановился под козырьком магазина, завернув с большой улицы во дворы. Мир замер вместе с ним, вторя и выжидая. Ни единого листочка не дернулось, а Женя выпустил из груди огромное облако дыма, закурив. Следом за дымом хлынул ливень. По тротуару снаружи, наверное, спешили прохожие. Прикрываясь газетами и портфелями, запрыгивали в трамвай и уносились по домам, наконец-то согнанные с насиженных рабочих мест стихией: побыстрее бы успеть доехать, не попасть бы под самый водопад.

Но в безопасности дворового козырька суета отошла. Она вся была там, за стеной многоквартирного дома, нашпигованного историями под завязку, точно так, как деревенский пирог щедро набивают мясом. Спешка отступила куда-то туда, за помутневшую вуаль чужих жизней. На второй, третий, десятый план. Двор снова зазвучал. Застонал дряхлой ивой под порывами ветра, забарабанил бешеным ритмом капель по металлу качелей Усталость сошла с Жени с жарой; ее смыло потоком воды, смыло с работой, воспоминаниями о коллегах, смыло с серым цветом офисных стен. Голоса начальников и подчиненных пытались перекричать грозу, но она их победила. В ушах завесой встал дождь. Оттарабанили по железякам качелей мелодии звонков, вспенились в лужах остатки пресных лиц, утекли в сток беспочвенные переживания о завтрашнем дне. Жене на нос капнуло с куста сирени, слегка замочив сигарету. Пронзительно без наушников загудел телефон: Кирилл.

Они поговорили немного: о том, как планируют ехать, о делах, о работе Жени. Кирилл сегодня больше слушал, и Женя становился все чище. С дождем и словами плохое ушло, и пришла пустота.

— Встретимся тогда в воскресенье утром? — примирительно, будто бы обращаясь к капитулирующей нервозности Жени, уточнил Кирилл. — Все в силе?

И затих. Словно чего-то ждал. Сидел там, на другой стороне, притаившись, и в засаде караулил, что еще Жене есть сказать.

Женя хмыкнул.

— Да куда уж я денусь. Меня дирекция на вилы поднимет, если я ничего стоящего не привезу.

— Ты не с концами уволился, что ли?

— Не-а. Ушел на удаленку.

— Вот же дебил.

— Да ладно, я загнусь в вашем Кукуево с бабусями.

Кирилл засмеялся, но как-то напряженно, надсадно. Женя решил это проигнорировать. Его голова была слишком пустой, а обсуждать что-то еще не хотелось. Он докурил влажноватую сигарету, стряхнул пепел и чуть-чуть послушал, о чем там Кирилл волновался в этот раз. Поставки дешевых безделушек для солнцевчан запаздывали, клиенты на товар из Солнцево (что это было, Кирилл никогда не уточнял, Женя не спрашивал) куда-то разбежались, а оставалась ведь всего-то неделя, нужно было поторопиться! Женя для приличия покивал в трубку, сказал пару слов. Кирилл для виду повозмущался немного. Их привычный ритуал.

— Ничего, еще объявятся, — теперь он примирялся с беспокойством Кирилла, как Кирилл – с его тревогой. — Еще же только понедельник.

— Наверное, — Кирилл переключился почти моментально. — Ладно, давай. Дуй домой. Я поеду по делам. Спишемся.

Это означало, что Кирилл объявится через некоторое время, возможно, прямо под конец рабочего дня, или позвонит в ночи, и обязательно куда-то потащит.

Ему никогда не сиделось на месте. Женя привык.

Он снова кивнул трубке, но попрощаться не успел. Кирилл сбросил. Дождь чуть успокоился, и Женя вылез из-под прикрытия козырька, поспешив домой.

Ботинки он промочил, хотя ливень за время разговора с Кириллом перестал. К плечам неприятно прилипала футболка. Из-за туч все вокруг покрылось серостью, небо занавесом темнело над домами и заворачивало их в полумрак. Женя прочавкал к двери квартиры от лифта и ввалился домой, глубоко вдыхая. Разулся. На пороге снял футболку и сразу закинул ее в стиральную машину вместе с джинсами и бельем. Кожа задышала, от открытой балконной двери потянуло свежестью и прохладой после сильного дождя. Женя постоял так, совершенно голый, некоторое время. Подумал о работе, глядя на блестящую в закатных лучах столешницу на кухне. Тревога не пришла. Он улыбнулся и закрылся в ванной. Просидев там полтора часа, отмокая в горячей воде, прижав ноги к груди и пальцами рисуя на пене, Женя не ставил будильник. И вышел весь красный и теплый, обнаружив, что на улице стемнело совсем.

В комнате было большое двустворчатое окно, потому полная темнота никогда не наступала. Светлые стены, светлые шторы. У Жени устроился условный порядок – вещи лежали на своих местах, покрывало в тон подходило обивке стула. Книги пылились на полках ровными рядами, свечи, расставленные в разных углах, никто ни разу не зажигал, и они восковыми столбами уныло высились на подоконнике, прикроватном столике, тумбочке и подиуме для телевизора. Для вида, не для выполнения своей прямой функции. Вразнобой висели картины – подаренные или где-то купленные, друг другу не подходящие, но заполняющие однотон стен. Знакомый-художник как-то прокомментировал, что это в современном стиле: разумная, чуть сентиментальная эклектика. Женя согласился.

Беспорядок нашел себе места на столе и кровати – там Женя и правда что-то делал, там теплилась жизнь. Он навалил на стол книги по истории, записные книжки, несколько ручек и карандашей, среди всего этого спящим режимом мигал ноутбук. Стул неаккуратно стоял чуть ли не в центре комнаты, в спешке отодвинутый, сбивающий стерильность пространства. Взрывом в центре всего выступала кровать – сбитые простыни, два одеяла, спутанных друг с другом. На полу у изголовья валялись подушки. Жене часто снились кошмары, и он ворочался, взбивая постельное белье, двигая на деревянной раме матрас, просыпался в поту и никогда не заправлял за собой. Давал себе поблажку: ведь все остальное протирал, мыл и ставил на свои места исправно, не пропуская ни одного предмета. Редко, правда, но какая разница?

Он постоял в дверях. Окно пропускало ночной свет города, но в углах все равно скопились тени — этих скромных попыток напугать для Жени хватало. Парням всегда ставили страх в укор, и Женя никому не рассказывал о своем ужасе перед темнотой, но боялся образов и ночных силуэтов кошмарно, отчего привычно залез под одеяло, хоть и было тепло, и скукожился под ним. Расправил одно, второе обнял. Простыни быстро пропитались запахом геля для душа.

Съемная квартира жила своей жизнью. В стенах гулял ветер, завывая сквозняком открытых окон, на кухне жужжал холодильник. Женя прикрыл глаза – в телевизоре, черным квадратом глядящем на него со стены, отражались огни фонарей, в них чудились глаза.

Поворочался. Высунул из-под одеяла одну ногу. В груди потянуло, но ничего ужасного не случилось. Женя взял телефон, полистал соцсети. Когда глаза уже закрывались, он открыл приложение для медитации и поставил на фон «звуки вселенной», как обещало описание. Женя не знал, как звучала вселенная, но решил поверить, и закрыл глаза совсем.

Наступило ничего.

В ничего с ним разговаривал человек. Женя не видел его лица, только слышал голос, будто бы через толщу воды. Что-то держало Женю как веревки, и он не мог шевельнуть даже пальцами на ногах.

— На что ты готов?

Голос, вкрадчивый и жутко громкий, басил сквозь невидимую в ничего стену. Вопрос множился, становясь гвалтом в ушах. Женя снова задергался, и человек стал ближе. Мелькнул слабый свет с потолка, открывая негармоничные черты: глаза навыкате, массивный подбородок. Копна спутанных кудрявых косм, широкие мясистые плечи. Женя не мог понять рост незнакомца: от всего отвлекала острая, неприятная улыбка пухлых, чужих на лице губ.

— Чего ты хочешь? — просипел Женя. Он дернулся еще раз, скорее принимая правила игры, чем правда пытаясь выбраться. — Отпусти меня.

— На что ты готов?

— Я не понимаю.

Вдалеке послышался вой. Когти заскребли по стеклу. Значит, это не лампа? Это свет с улицы? Женя попытался оглядеться. Голова, словно на проржавевших шарнирах, отказывалась поворачиваться.

— Выпусти меня. Мне ничего не нужно!

Незнакомец улыбнулся шире. В его руке мелькнуло острие. Нож? Серп? Женя не смог разглядеть, потому что человек оказался вплотную к нему. От него пахло осенним степным ветром, сушеной травой и чем-то приятным – то ли луговыми цветами, то ли свежеиспеченным хлебом. Женю затошнило.

— Врунишка! — голос сорвался. Он все еще звучал издалека, у Жени заложило уши. Вой слышался намного ближе. — Все ты врешь, Женя Ершов!

Женю пронзила вспышка боли. Она взорвалась лопнувшей бутылкой, пролезла внутрь, растеклась темным цветом по всему телу. Женя заскулил. Человек с большими глазами прокручивал что-то у Жени внутри и смотрел на него, дыша между лбом и носом. Дыхание его было горячим; Женя всегда думал, что смерть холодная, но сейчас она стекала испариной от чужого рта и капала горячим потом с кончика носа, а холод не приходил.

— Отпусти. Отпусти меня

Пучеглазый цокнул языком. «Цок» эхом запрыгал в ушах.

— Рано. Слишком рано, Женечка. Ты пока ничего не понял.

Закрутилась воронка. Свет замелькал наверху, реальность накренилась вбок. Почему-то зацокали копыта, а незнакомец исчез. Женя подумал, что очень хочет спать, прикрыл глаза И проснулся.

Конек-горбунок

То ли красоты ему все время не хватало, то ли честности от людей А может, силы? Но острую и неприятную, ощутимую пустоту Конек чувствовал с самого начала. Наверное, у него не было ничего.

Он выслуживался и старался быть полезным. Какие-то таланты у него ведь имелись? Волшебный конь, где это видано? Или не конь, кто уж тут разберет, чем родился? Он лез на рожон, рисковал собой, чтобы понравиться. Весь его путь держался на идее, что любовь можно заслужить, что ее можно доказать и вымолить у других.

Горб от тяжеленной туши Ивана болел, неподходящие друг дружке лапы ныли от постоянного бега. Конек врал себе и в упор не замечал, что получает в ответ не любовь, что в жизни людей он всего лишь инструмент. Проще закрыть глаза и сделать вид, что все не так.

Молодой, дурной. Чудо-юдо, покоясь в море, заточенный новым образом, вздыхал. Когда лапы Конька ступали на спину, поглядывал искоса, наблюдал и слушал. Таким он Чуду и запомнился: несмышленым и наивным, почти даже добрым. Редкость среди им подобных. И это было так жаль. По-настоящему обидно.

Время шло. Царя победили, невесту забрали. Иван вышел из истории счастливым. Люди стали забывать, а сила Конька растворялась, исчезала в потоке историй, оставляя лишь его образ – кривой и нелепый, смешной до карикатур и переделок. Без своих умений, с жалкими их остатками, он был совсем безоружным Как же так?

Конечно, кто-то помнил. Но недостаточно, и Конек тоже стал человеком, и тоже оказался в Солнцево.

Он любил безопасность, и пришел за ней, и остался, но на своих условиях, ведь существа подвижнее и сговорчивее среди них было не найти.

Человеком он вышел кривым – руки и ноги нескладно прилеплены к телу, глаза на выкате, пухлые перекошенные губы, а нижняя чуть-чуть вывалена вперед. Он смотрел как чудище, выпучив свои охристые блюдца на собеседников, и рот приоткрывал как умалишенный, пугая прохожих. Не дело это было, ох, не дело.

Последние Чудовы силы ушли на ворожбу по старой дружбе – на создание хорошей иллюзии, на умелый обман. Спутанные патлы завились в золоченые кудри, тело налилось силой, а кожа – золотистым загаром. Стянулись мышцы вокруг костей, заблестели озорным переливом глаза. Магия, может и обманчивая, породила прекрасное.

Конек благодарил. А его все больше любили, и ждали, и с трепетом пропускали вперед. Пришли и деньги, и уважение. Конек теперь никогда, ни за что не позволил бы магии пропасть.

Глава 2

Неделя пролетела незаметно. Коллеги на работе приносили безделушки и подарки на прощание, улыбались и жали Жене руки. Он доделывал последние дела и ходил курить с Сашей. Саша погрустнел. И так пресное лицо стало еще серее, опустились уголки губ.

— Уныло тут будет без тебя, — хмыкнул он в пятницу, затягиваясь и выпуская облако дыма в небо.

Женя знал таких людей, как Саша, не только на работе. Свою пустоту они закрывали привычками – носить цветастые кроссовки, много курить. Они думали, что это придавало их образу глубины, но на самом деле просто зарабатывали себе рак легких и молодились до сорока.

В офисе и правда без Жени будет уныло, и он это знал, но не стал сыпать соль на рану.

— Да ладно. Ты с комментами не соскучишься. Хейтеров меньше не станет же, а?

Саша хмыкнул и промолчал.

Зазвонил телефон. Женя посмотрел в экран и увидел там Кирилла, как и всегда. Рабочее время подходило к концу, полчаса и можно домой. Саша понимающе кивнул и вышел с крыши, Женя ответил на звонок. Кирилл сразу затараторил в трубку о плане поездки. Женя терпеливо ждал, и ему даже не было скучно. Договорились уезжать утром.

Они познакомились не так давно, и этот союз стал удивительным с самого начала. Женя с Кириллом Горбачевым подружились.

У Жени были друзья детства. Остались, точнее сказать. Те самые, с которыми он сдавал экзамены, проходил пубертат; кто-то, с кем он ездил по миру и делил первые слезы на прокуренной кухне родной окраины. Верные соратники, единственные, кому он не врал. Они видели его, бьющего нотную тетрадь об пианино до вмятины на лакированном дереве, провожали домой от громкого скандала с первой подружкой во дворе школы, приносили салат с сельдереем на утро после шумной пьянки у старшего товарища из литературного института. Орава верных друг другу, безликих в безыдейном подростковом бунте ребят. Никто из них не знал, что хотел, и не представлял, что будет потом. Они гордились тем, что не ссорились с родителями, и делали вид, что повзрослели быстрее. Их держала вместе любовь, еще не испорченная жестокой реальностью, и дружеская преданность, незнакомая взрослым. Куда только она исчезает, стоит закончить школу?..

Степень собственного одиночества Женя осознал ближе к двадцати семи годам. Только этой весной. У него, конечно, появились новые друзья с возрастом, и практически каждый, с кем он любил проводить время, пришел в его жизнь не так давно, но свою оторванность от чего-то личного и очень важного Женя чувствовал совсем не из-за того, что ему было не с кем сходить в парк, или же некому было рассказать о происходящем на работе.

Когда он учился в школе, у него был один особенный друг. Настоящий. Друга звали Миша – он был сыном двух очень талантливых, не бедных архитекторов, носил только яркую, странную одежду и постоянно смеялся. С Мишей они говорили о любой ерунде, и он всегда открыто и честно улыбался, а, если дело принимало серьезный оборот, моментально становился серьезным. Вместе с Мишей Женя закончил школу, у него отмечал Новый Год бесчисленное количество раз. У Миши были важные, немного отстраненные родители, но Женя к ним привык. А они – к нему. Отец Миши любил Женино чувство юмора; мать, вроде бы, уважала его ум, хоть там и невозможно было сказать точно, ведь ее мнение на все подряд менялось быстрее, чем Женя успевал моргать.

Много лет назад, когда еще учились в средней школе, Миша с Женей позвонили Мишиной матери, чтобы выяснить, могут ли они поспать в родительской спальне – в своей Миша затеял ремонт, и, по обыкновению, сразу вынес всю мебель, начал красить стены, устроил перестановку, и существовать в и так тесной комнате стало невозможно, а диван в гостиной не раскладывался (безвкусица, зачем ставить диван-раскладушку в гостиную, мы что, нищие мигранты, ютящиеся в коммуналке, говорила мама Миши).

Она долго мялась, никак не в силах дать ответ на простейший вопрос – можно ли поспать у нее в кровати. Женя, пусть и не хотел, мог бы остаться хоть на полу, на ковре в гостиной, но размышления Мишиной мамы так затянулись, что прерывать ее Миша побоялся: просто невежливо. Он выпытывал у нее, что не так с просьбой, добрых десять минут. Разговор получился долгий, ни к чему не ведущий, и в своей гротескности совершенно абсурдный. В итоге, собравшись с духом, мама ответила, что там постелено, пусть и совершенно чистое, только что заправленное, белье родителей. Ответа Миша не понял, и вполне справедливо поинтересовался, что не так с этим бельем. Помолчав, она пояснила: «Это как-то неправильно».

Они катались по полу, вытирали слезы, смеялись так громко, что потом, утром, выходя из подъезда, пришлось извиняться перед Мишиным соседом сверху, очень уж он мрачно на них посмотрел с облезлой зеленой лавки. Сама фраза очень уж смешной и не была, да и ситуация не делала ее достойной смеха до слез, но с Мишей всегда так происходило – вот они, вдвоем стоят друг напротив друга, но через секунду уже хохочут, схватившись за животы и не понимая, как остановиться. Поговорка прицепилась к ним надолго: стоило чему-то произойти, кто-то из них, особенно если они были рядом, обязательно говорил полушепотом: «Это как-то неправильно». Первое время они сразу начинали смеяться. Остаточный эффект шуток, придуманных с Мишей, проходил долго, иногда годами. Потом, когда выросли, стали только улыбаться друг другу, произнося заветные слова, но улыбались каждый раз, будто это был какой-то тайный, им принадлежавший обряд.

Миша уехал учиться за границу. С ним ничего не случилось, он жил хорошую, достойную жизнь, и они иногда общались. Созванивались, как-то раз Женя приехал к нему в гости, но в целом, конечно, отдалились. А «это как-то неправильно» осталось с Женей. Мише-то было проще, он больше не говорил на родном языке, а потому, наверное, не ощущал той грусти, которую постоянно чувствовал Женя. Или не поэтому... Миша вообще был более решительным, а думал и чувствовал меньше.

Но Женя натыкался на тишину и отсутствие улыбок в восемнадцать, а потом ему перевалило за двадцать, но он продолжал говорить: «Это как-то неправильно», и улыбался сам, не задумываясь, и смотрел на собеседника, но замечал только неловкую, неуместную гримасу в ответ.

Шутки никто не знал, потому что это была их шутка, их с Мишей, и в эти моменты Женя осознавал свое одиночество так болезненно-сильно, так отчаянно, что хотелось только затолкать себе в рот пенопласт, чтобы перестать говорить дурацкие слова.

Он никогда не смеялся до слез, будучи взрослым – ни с кем не говорил о чем-то, не нацепляя на себя образ, и в эти секунды, совершенно бесконтрольные, неожиданные, когда старые слова вырывались из него, вспоминал, что когда-то был ребенком, и когда-то не испытывал чувства вины, знакомясь с родителями друзей, и разговаривал о том, что ему правда интересно, а не о том, что принято обсуждать в компании. Родители Миши, пусть и именитые архитекторы, на самом деле были добрейшими людьми на свете с огромными сердцами, и, хоть и вели себя иногда странно, с интересом слушали, что Женя хотел рассказать, и приглашали его в гости, и ездили с ним на дачу. А иногда они все, собравшись на веранде, пели песни под гитару, хотя раньше Женю не звали петь такие песни но он всегда почему-то знал слова и чувствовал бесконечную благодарность. После двадцати он возненавидел явление благодарности – ее необходимо было выказывать своим покровителям, тем, с кем удосужился познакомиться на корпоративе ради связей, друзьям, приехавшим какой-то жалкий один раз, чтобы утешить в трудную минуту (а Миша ведь приезжал постоянно, пока не переехал жить за границу, и ничего взамен не просил). Благодарность в мире взрослых оказалась обязанностью, разменной монетой, и Женя бежал от нее, как любой подающий надежды художник любой сферы искусства, потому что был выше этого и не хотел обязательств. Но тогда, в детстве, никто ему не рассказывал об обязательности благодарности, и, слушая гитарный перебор, Женя всей душой чувствовал ее, теплую и нежную, тихонько подпевая знакомым мелодиям. Его совсем не беспокоило одиночество.

А потом Все. Оказалось, что время вот такой вот дружбы, как с Мишей, закончилось. И время общности, и время благодарности. Каждый остался с теми, кого успел заполучить в лихорадочном школьном забеге, и после цапал людей по пути к смерти неуклюже и глупо, из-за общей работы или того, что за пивом познакомились в баре.

Женя легко находил общий язык с новыми людьми. Несмотря на отстраненность и нелюбовь к своему ремеслу, на работе к нему тянулись. Дарили подарки на день рождения, смеялись над его шутками, обедали с ним за одним столом. А он не всех помнил по именам.

Может быть, это в Жене и была проблема. Может, у других людей находились близкие потом. «Потом» обозначало все, что после белой рубашки последнего звонка, весь этот бесконечный бой за место хоть где-то.

Когда Женя только переехал в большой город с концами, ему предлагали жить вместе на съемной квартире или даже въехать в чью-то, платили за него, если не было денег, уступали во многом. Женя улыбался, смеялся во весь рот, никогда не рассказывал о себе больше, чем можно было понять и так, и обладал умением ничего не говорить, не затыкаясь ни на минуту. Как и все вокруг, как и большинство сверстников его возраста. Выходит, это все же была черта его поколения, а не его собственная.

Они все непременно планировали стать известными актерами, уже заканчивали уникальные художественные проекты, писали песни о чувствах, не высказанных до этого никем (как они думали, конечно). И любили его, а он любил их Безликих, одинаковых; серую массу, частью которой себя же и ощущал. Не дружил с ними. Любил, чувствуя в ответ снисхождение, каким фонтанировал сам.

Но появился Кирилл.

В вечер, когда они познакомились, Женя сильно напился. Возможно, это ему помогло. Праздновали годовщину свадьбы его приятеля-лингвиста. Собралась шумная, веселая компания. Лысеющие мужчины, а такими теперь становились и в двадцать пять, играли в бильярд. Девушки, всегда красивые и свежие, ведь это была компания богачей, а там других женщин не водилось, пили коктейли и бездумно резались в дурака. Приятель Жени ставил громкую, заполошную музыку, под которую кто-нибудь наверняка занимался сексом в плохо закрывающемся на щеколду туалете, а особенно пьяные танцевали в центре огромной гостиной, с ногами прыгая на кожаный диван. Богатых друзей у Жени не было. Только знакомые, как этот. Их скопилось навалом. Люди с залами, вмещающими бильярдный стол, и туалетами, где дубовые двери закрывались на красивые, но совершенно ненадежные задвижки с латунными крепежами.

Женя трогал девушку. На подобные мероприятия он приходил, чтоб познакомиться с кем-нибудь важным и полезным, но саму суть тусовок в плохо проветриваемых помещениях с неприятными личностями не жаловал. Поэтому еще и напивался.

У девушки красиво вились волосы, а кожа пахла кокосом. Ее нога была на ощупь как атлас, а ровная ляжка обжигала льдом. По своему пьяному обыкновению, Женя хотел мадмуазель согреть, чтобы не сидеть с пустыми руками. Вечер все разгонялся и разгонялся. Огни рассыпались от стекляшек диско-шара, музыка становилась громче и навязчивее. Девушка, кажется, Лида, позволила себя поцеловать. Они с Женей приткнулись у абсурдно высокого куста в кадке. Эти кусты появляются только у обеспеченных людей: настоящие пальмы в горшках, здоровенные, такой высоты, что в обычную квартиру бы просто не влезли. Но Лида чудесно об нее держалась, заталкивая Жене в рот язык, и Женя не смог слишком долго размышлять о цветах. Вечер пел о любви, беззаботности и спокойствии. У Жени наконец-то были какие-то деньги, была работа, в руки прыгала красотка. Несмотря на суть мероприятия, ничего плохого не было запланировано.

А в два часа ночи умер Вася. Никого не предупреждая, не оглашая этого своего плана. Кирилл, его, как сам представился, друг, не заплакал у трупа и не испугался, в общем чате довольно безразлично сообщив, что это, должно быть, самоубийство. Таким Женя его и запомнил: половину вечера Кирилл разливал напитки и со всеми громко болтал. Он улыбался, сочувственно трогал за запястья грустящих, подливал напитки недостаточно пьяным, обнимался с ныне погибшим Васей. Когда Вася умер, продолжил улыбаться и всех сочувственно похлопывать по плечам, а потом, пока ехала полиция, у них с Женей завязался разговор, и он предложил сматывать удочки, потому что не хотел сидеть на допросе. Женя зачем-то с ним пошел. Кирилл – сам Кирилл просил называть его «Кирюшей», и Женя пытался , правда пытался, но у него просто не умещалось в голове, как взрослый мужчина может просить, чтоб его называли Кирюшей, а потому то и дело соскакивал на привычное нормальным людям «Кирилл» – очень убедительно затирал всякую муть.

— Знаешь, надо уметь отпускать, — они сидели в баре-ресторане на следующий день. Работы не было, и Женя, вместо того чтобы гнить дома, выбрал наблюдать за Кириллом дальше. Кирилл разбросался напротив кучей дорогих вещей и блестящих украшений, потягивал цветастый коктейль на шампанском и рассматривал пузырьки, весело выпрыгивающие из стекла. — Вася жить не хотел. А зачем тогда продолжать?

Женя пожал плечами. С новыми людьми он осторожничал в суждениях, и открытость со свободой Кирилла напрягали его, пусть и совсем чуть-чуть. Но интересовали, конечно же, больше. Женя ни разу еще не встречал никого непосредственного и искреннего до глупости и грубости, а Кирилл такой и был. Умение врать мешал с детской простотой, как Женя выяснил позже.

Официант прервал их, выставляя на стол креветки, сыры, хлеб разных сортов. Женя попробовал и по-настоящему удивился: он бывал в кафе и ресторанах, не бедствовал настолько, чтоб не иметь возможности куда-то выйти поесть, но Кирилл, видимо, по-настоящему любил еду. Как гурман. Гурманов Женя еще не видел.

— Вы же дружили, так? — он вцепился в сочную креветку, глядя на Кирилла. Несмотря на неудобный, личный вопрос, Кирилл совсем не изменился в лице. — Приехали вместе, ты про него с кем-то болтал. Не помню, с кем.

Кирилл хмыкнул и тоже закинул в рот креветку, ловко щелкнув идеально ровными зубами.

— Ну, можно так сказать. Он был мой приятель.

— И что, совсем не страшно?

— Страшно? Почему страшно должно быть?

Светлые глаза Кирилла округлились. Он походил на ангела, удивленного человеческой бездушностью. Только все вышло наоборот, и удивлялся бессердечности Женя.

— Ну, он твой знакомый, умер почти при тебе. Вы ведь приехали вместе, много общались, все такое

— И что? — Кирилл лукаво прищурился и отпил еще шампанского. Отпил, конечно, мягко сказано, он щедро хлебнул, за раз выпивая половину содержимого довольно внушительного бокала. — Он ведь мне никто.

Женя опешил, стушевался и уставился в еду. И правда, почему должно быть не все равно?

— Я не знаю. Подумал, что-то такое всегда ощущается, когда кто-то умирает.

Кирилл откинулся на мягкую спинку деревянного барного стула и посмотрел куда-то сквозь Женю, то ли на бармена, то ли еще дальше, в пространство, которое никому, кроме него, было не разглядеть. Некоторое время они с Женей сидели молча.

— Музыка хорошая там была, — в итоге сказал Кирилл, и Женя четко услышал в этих словах примерно тонну безразличия. Столь честного, что и не смог ничего возразить.

— Ага, правда. У Гриши классный вкус, — и тоже выпил шампанского, легкого, совсем не отдающего спиртом.

Пузырьки ударили в нос, сладость протекла вниз, легкая горечь задела небо, кислинка запрыгала на кончике языка. Кирилл, видя Женино замешательство, весело рассмеялся и снова позвал официанта.

Врал он, при своей открытости, как не в себя, как ребятишки лет четырех-пяти, еще не понимающие, что это плохо, со светящейся улыбкой и лучшими побуждениями. В случае с Кириллом, конечно, побуждения не так явно прослеживались. К примеру, официанту, быстро подбежавшему к столу, несчастному и серому от усталости, он соврал, что креветки получились суховатыми, и каким-то чудом выбил компенсацию в виде второй порции, еще и с фирменным соусом. Он эти креветки мог и заказать. Налички, судя по толщине кошелька, у Кирилла было достаточно. Просто не захотел. Провернул шалость ради собственного удовольствия, как и все остальное, что делал. Но тогда Женя еще в этих гранях его личности не разобрался, а потому не понял.

— Хорошие же креветки, — улыбаясь, сказал Женя, допивая третий бокал.

— В этом соль, нет? А будет еще больше хороших креветок.

Женя, понятное дело, и сам иногда подворовывал. В студенческие годы, когда денег на еду не очень хватало, а вкусного хотелось, он утаскивал из магазинов булочки и сладкое, а в наземном транспорте в столице с новомодными аппаратами для чтения карт катался всегда бесплатно все еще, в свои двадцать шесть. Но никак не комментировал это, и не обсуждал, и уж точно не выставлял напоказ перед новыми знакомыми. То ли игристое сделало свое дело, то ли эта ситуация правда выходила из ряда вон, но Женя прыснул со смеху, и чуть не отшатнулся от стола, услышав этот звук.

Давно забытый и счастливый, сейчас, конечно, пьяный, но все равно. Кирилл показал какой-то неопределенный жест руками и засмеялся тоже. Они чокнулись бокалами и выпили коктейли, сразу наполняя хрусталь чистым шампанским из бутылки в ведре со льдом.

Официант притащил еще креветок. Толстых, сочных, политых невероятно вкусно пахнущим соусом. Соус был чуть кислый, но, в основном, сладкий и густой. Кирилл прямо с подноса ухватил креветку за хвост и макнул в самую гущу, отправляя в рот, и его наглость настолько агрессивно бросилась на официанта, что он промолчал, поставил блюдо и ушел без слов. Женя хотел извиняющимся жестом кивнуть и улыбнуться, но почему-то не стал, только сам взял креветку и тоже ее съел.

Он чувствовал дыхание новой жизни у себя на лице, и ее привел Кирилл, никто другой. Ни работа, ни новые друзья не смогли, а Кирилл смог, и жадно тянул Женю навстречу к этой жизни, не спрашивая, готов ли к ней сам Женя. А Женя не мешал.

На следующей неделе после похода в бар они виделись три раза. Один раз, во вторник, Женя отдавал Кириллу солнечные очки, по пьяни забытые у Жени в сумке, и в итоге они весь вечер после работы прошлялись по центру города, в тени деревьев. В среду пошли в кино под открытым небом: Кирилл тащил с собой подружек, но красотки быстро ретировались, стоило Жене предложить сесть рядом на сеансе, и упорхнули смотреть вдвоем. Стеснялись, видимо. В субботу Жене стало неудобно, и на утренний кофе он позвал Кирилла сам. За его легкость, желание общаться и, конечно, потому что Кирилл давал Жене надежду. С ним было просто не планировать и не думать, на все вопросы он говорил любимое «почему нет» и жал плечами с обескураживающей улыбкой, а это было Жене очень-очень нужно. Для исследования, для возрождения веры в себя и для того, чтобы не застрять в кругу глупых, ограниченных людей.

Еще Кирилл умел сорить деньгами, и они у него не заканчивались. За время, пролетевшее до переезда в Солнцево, он покупал Жене странные подарки и, когда тот пытался откреститься, только качал головой и уезжал куда-нибудь на самом дорогом возможном такси. Он приглашал Женю в рестораны, пробовать вкусную, но абсурдно экзотическую еду, и, хоть Женина семья не доедала последний хлеб без соли, он совершенно не привык к такому расточительству, и, в итоге, стал звать в ответ не в порядке исключения. Непонятно, как так вышло: чтобы сравнять счет или потому, что сам приноровился к гедонистическому времяпрепровождению.

Они разговаривали все время. В переписке и по телефону, а потом и лично – о книгах, об искусстве, о культуре. Кирилл удивительно много знал об обрядах и древних одеяниях, о символике в росписях, и как-то раз полтора часа рассказывал о смысле цветочного завитка на доме, мимо которого они случайно прошли во время прогулки. Об этом Женя тоже не спросил. Ну и что, что Кирилл не выглядел как знаток фольклора? Показаться узколобым и мыслящим стереотипами не хотелось. Женя после того случая рассказал про учебу, про диплом, увлечение историей, желание написать что-то настоящее, основанное на вере людей из глубинки. Он ведь закончил исторический

Его удивило, как легко это получилось сделать, ведь тайну он вынашивал внутри, держал спрятанной, а Кириллу разболтал на вторую неделю общения.

— Прям серьезную работу хочешь? — Кирилл снова был чуть пьяный. Он пил в ужасных количествах. Женя смотрел с удивлением и не пытался угнаться. Потому что «Кирюша» не напивался вдрызг никогда, неизменно оставаясь в сознании. — Основанную на чем?

— На интервью, на опросах Не знаю пока. Хочу погрузиться, изучить. Мне один препод говорил: «надо выведать всю суть». Вот, хочу, у кого-то, кто хоть что-то старое помнит.

— Ой-ей, друже, так тебе ж из столицы бежать надо тогда.

Женя зачем-то кивнул.

Он еще не придумал форму, тему, цель, но идея жила в его голове, а с Кириллом оказалось очень просто делиться. Говоря с ним, ты не встречал сопротивления чужого мнения, потому что ему, в общем-то, было на всех все равно, и он слушал с ленивым, сытым довольством, как если бы человек перед ним был персонажем на экране, а не кем-то реальным, кем-то, у кого могут быть свои чувства и проблемы.

Но Женя вырос в состоятельной семье, закончил хорошую школу, учился в хорошем университете, а потому не боялся чужой невнимательности. Как говорили его родители, чем богаче ты становишься, тем меньше будет на пути осуждения, потому что с достатком приходит безразличие. Кириллу нравилось, что от него не требуют невозможного, а Женя не видел ничего плохого в том, чтобы проводить свободное время с умным, эрудированным человеком.

Он почти ничего не знал о Кирилле до разговора о Солнцево. Ни о его родителях, ни о его прошлом, ни о его отношениях или других членах его семьи. Кирилл появился из ниоткуда, и его присутствие не омрачалось стенаниями о тяжелой судьбе, и Женя, тоже весьма эгоистичный по своей натуре, этому малодушно радовался, ведь все его взрослые связи с людьми раньше распадались как раз из-за неумения сочувствовать чужой беде, такой уж он был человек. У Кирилла не было бед.

— Куда только У меня родственники только тут, близко, да и друзья. Я никого не знаю больше.

Кирилл снова улыбнулся. Сочувственно, как будто бы Жене только что оторвало руку, и он очень страдал.

— Так один поезжай. Зачем тебе кто-то?

Женя снова кивнул.

Кириллова легкость заводила в тупик, но Женя поднял тему изучения глубинки сам, а потому просто смирился. Он плохо представлял, что конкретно ему может быть особенно важно в предстоящей работе, и пока не придумал ее вектор, но, видимо, выглядел слишком уж воодушевленным пока неопределенными планами. Кирилл в разговоре навострился. Всякий намек на пьяный угар пропал, он пялился Жене в лицо очень внимательно, и, заприметив искры решительности, сразу закинул бревен в разгорающийся огонь.