Kitabı oxu: «Монахиня из разведки. История жизни ветерана Великой Отечественной войны монахини Адрианы (Малышевой)»

© Фотографии из личного архива Н. Малышевой

© Анна Данилова, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Предисловие

– Мать Адриана? – спросила я погромче, набрав номер телефона.

– Да-да, – ответил в трубке бодрый веселый голос. – Как удачно вы выбрали время для встречи – после 9 Мая! Наверняка это интервью получится лучше тех, которые в спешке готовят накануне торжественных дат.

Монахиня Адриана, в миру Наталья Владимировна Малышева, прошла всю войну разведчицей, воевала под командованием Рокоссовского, вела переговоры с немцами, призывая их сдаться. Окончила Московский авиационный институт, долгие годы трудилась над созданием ракет под руководством Сергея Королёва. Всю жизнь она верила в Бога, а в Церковь пришла уже в пожилом возрасте и самым деятельным образом участвовала в возрождении московского подворья Пюхтицкого монастыря, где и приняла постриг. Ее портрет писал Александр Шилов.

Я познакомилась с матушкой накануне ее 90-летия. Признаться, я не думала, что в таком почтенном возрасте у человека может быть настолько ясная память, прекрасная речь и столь живое и радостное восприятие мира. Улица Рождественка, подворье Пюхтицкого монастыря, налево – сестринский корпус.

На второй этаж по лестнице, келья в конце коридора. Напротив двери всегда приоткрытое окно, выходящее на колокольню храма. Кровать, столик, пластиковая тележка с мелочами, приемник. Большой – в полстены – иконостас.

Недавно перенеся тяжелый перелом ноги, будучи практически запертой в своей келье из-за болезни, матушка постоянно шутила и приободряла окружающих.

– У меня есть просьба – говорите четче, а то сейчас такая каша во рту у всех!

Мы беседовали с матушкой Адрианой с июня 2011 по январь 2012 года. После ее 90-го дня рождения силы стали стремительно оставлять ее. В нашу последнюю встречу матушка подписала вычитанные воспоминания. Теперь они перед вами. О войне, о конструкторском бюро, о людях, о вере. Она стала свидетелем и участницей крупнейших событий нашего века. О них – ее рассказ.

Благослови, Господи!

12 декабря 1921 года в семье врача городской больницы в Феодосии родился второй ребенок. Роды были на редкость быстрыми и легкими. Мать со счастливой улыбкой потянулась к новорожденному:

– Это ведь мальчик, да?

– Нет, милая, это славная голубоглазая девчушка.

– Нет-нет, не может быть! – закричала женщина. – Это должен быть сын. Я так молилась о сыне! Я ведь только поэтому оставила ребенка!

Слезы ручьем лились из ее глаз. Девочку унесли…

Недавно мне исполнилось 90 лет. И вот я, грешная недостойная монахиня Адриана, по настоятельной просьбе многих знающих меня людей решилась с Божией помощью вспомнить все, что было значительного в моей жизни, рассказать о людях и встречах, которые мне послал Господь.

Детство

Я не была желанным ребенком. Время выдалось трудное. В Крыму, где жила семья, еще бушевала Гражданская война, а отец только начинал работать врачом в феодосийской карантинной больнице.

У меня уже была четырехлетняя сестра Ольга, которую мама любила безрассудно: родившаяся поразительно красивой – толстенькая, никаких пятен, большие глаза, красивые ресницы – девочка полностью завладела ее сердцем. Когда стало ясно, что на свет должен появиться еще один ребенок, мама решилась его оставить в надежде, что Бог пошлет ей сына.

Осенью 1920  года Крым стал главным театром военных действий Гражданской войны на юге России. Армия генерала Врангеля предприняла наступление с  полуострова, рассчитывая прорваться на север, однако красные войска Михаила Фрунзе вскоре преодолели линию обороны на Перекопе и  Ишуньских позициях. В  ноябре белые окончательно покинули Крым. Несмотря на формальное завершение боевых действий, обстановка на полуострове еще долго оставалась напряженной, так как в  горах действовали партизанские отряды, а  период установления советской власти сопровождался масштабными репрессиями против «классово чуждых элементов».

Она даже мысли не допускала, что может случиться по-другому. Мама разговаривала с будущим сыночком, говорила «он», когда кто-нибудь спрашивал ее о самочувствии перед родами. Даже подобрала мальчику имя… Разочарование было невыносимым.

На протяжении всего моего детства и юности я ощущала это неприятие матери. Мама рассказывала, как разочаровалась при моем рождении. Поначалу я считала, что так и должно быть, что старших любят больше, и поняла всю несправедливость, только когда пошла в школу. Отец же был со всеми ровным и, даже когда у нас родился долгожданный любимый братец, не выделял его. Выхаживала меня и старалась нас примирить бабушка, под чье попечение я сразу же попала. Со временем я смирилась с существующим положением, находя недостающие мне любовь и ласку в других людях. Я старалась во всем догнать старшую сестру, учила вслед за ней все ее уроки, очень рано начала читать. А в моем характере стали формироваться самостоятельность, упорство, умение ладить с людьми и сочувствовать обиженным…

Голод 1921–1922  годов охватил обширные районы Поволжья, Украины и  юга России и  стал следствием засухи, Гражданской войны и  экономической политики первых послереволюционных лет. Крым пострадал особенно сильно. Большая часть хозяйств была разорена, и  многие семьи были вынуждены искать спасения за пределами полуострова.

Гражданская война в Крыму затянулась. Земство как органы местного самоуправления перестали существовать, начался голод.

В 1922 году отец решил увезти семью на родину предков – в Курскую губернию. Там была прекрасная усадьба: большой дом, дворовые постройки, спускающийся к реке сад со всевозможными плодовыми деревьями и кустами, любовно высаженными и ухоженными несколькими поколениями священников – моих предков.

Здесь мы жили вплоть до 1925 года. Эхо войны сюда не докатилось. Отец работал главным врачом местной больницы. У нас был прекрасный огород, водилась всякая домашняя птица, так что проблем с питанием не возникало.

В дореволюционной России существовала особая социальная группа – потомственное духовенство. Священническое служение часто передавалось от отца к сыну на протяжении многих поколений. Такие семьи жили в небольших усадьбах с садами, огородами и хозяйственными постройками. После революции 1917 года положение церкви резко изменилось. Священников объявляли классовыми врагами, лишали прав и преследовали. Их дома отбирали, библиотеки уничтожали, сады вырубали. Большинство священнических семей были разорены или рассеяны.

Но именно здесь в пятилетнем возрасте я пережила свое первое огромное недетское горе, память о котором жива до сих пор.

Индя

По утрам я вставала рано и в одной рубашонке бежала во двор, где меня уже поджидал мой дружочек – индюшонок Индя. Мы бегали с ним по двору, он делал вид, что хочет меня догнать, я пряталась от него в саду, и оба были счастливы. Когда наши игры видели взрослые, они, думая, что индюк хочет меня ущипнуть, пытались его отогнать. А мы смеялись, как заговорщики. Иногда мне даже казалось, что Индя подмигивает мне, когда я с писком бежала от него, оглядываясь с испуганным видом.

Так продолжалось изо дня в день. Но однажды, прибежав, как обычно, во двор, я не нашла там моего Индю. Позвала его несколько раз, сбегала в сад и уже с тревожно бьющимся сердцем стала искать всюду. А когда вбежала в кухню, закричала диким голосом, увидев моего друга с отрубленной головой…

Страшным было чувство невосполнимой утраты, ясное ощущение, что ничего уже не вернешь – никогда больше не будет того, что еще вчера составляло частичку моего счастливого мира. Я билась в истерике, утешить меня не мог никто. Я по-настоящему заболела, несколько дней пролежав с высокой температурой. От еды меня тошнило. С теми, кого считала виновными в убийстве Инди, я долго не могла спокойно общаться. Это было для меня настоящим горем, первым острым чувством потери: друга нет и никогда не будет! Больше таких маленьких я на попечение не брала.

Край земли

В 1925 году, когда сестре Ольге пришло время идти в школу, мы переехали в Москву. Теперь в отцовскую вотчину мы ездили только на лето. Но я уже не заводила дружбы с братьями нашими меньшими и по утрам выбегала на простор одна. За усадьбой тянулись бесконечные поля – до самого горизонта, где небо сходилось с землей. Я была твердо уверена, что это и есть край земли и, если добраться туда пораньше, можно увидеть, как встает солнце.

Я упорно поднималась до рассвета и бежала без устали, чтобы успеть заглянуть с этого самого краешка на первые лучи солнца. Никакие уверения взрослых, что все это лишь обычные мои фантазии, на меня не действовали. Я возражала, сердилась, удивляясь их упрямству. И хотя каждый раз возвращалась ни с чем – солнце как-то вдруг внезапно появлялось над горизонтом, когда я была еще очень далеко от заветной цели. Я верила, что когда-нибудь все равно успею добежать, увижу совсем рядом небо и солнышко, которое приходит к нам на землю.

Чувство ожидания счастливого свершения осталось у меня на всю жизнь. Даже после того как я узнала, что никаких чудес за горизонтом нет.

Москва

Через несколько лет, когда мы уже жили в Москве, у родителей наконец появился мальчик, мой брат, с которым мы очень подружились. Это стало большим счастьем для меня. А с сестрой у нас отношения так и не сложились. Она была действительно красива, и ее считали талантливым художником. У меня же не находили никаких ярко выраженных талантов, да и внешне я была попроще.

Видимо, мне все-таки хотелось хоть в чем-то преуспеть: еще до пяти лет я начала читать, повторяя за сестрой ее школьные уроки, учила наизусть все стихотворения, которые ей задавали. Поэтому в школе, куда я поступила в шесть лет, мне все давалось легко, и я могла много времени отводить спорту, музыке, танцам. Больше всего, однако, я любила читать и всегда просила дарить мне только книги.

У меня были все поэмы К. Чуковского, полная «Детская золотая библиотека» и множество книг про индейцев. Почти все эти прекрасные книги подарила мне тетя Лида, жена младшего брата отца. Она вообще сделала для меня много доброго, серьезно занимаясь моим образованием и помогая разбираться в том, что еще было недоступно детскому сознанию. И я всегда с благодарностью ее вспоминаю.

Особенно в душу мне запала история кавалерист-девицы Надежды Дуровой. Переодеться в мужскую форму, взять вымышленные имя и фамилию, направиться в войсковую часть, сражаться, спасти раненого офицера, быть после разоблаченной! Я восхищалась ею, и ее судьба была мне очень близка. Кстати, уже тогда я умела ездить верхом и летом под Курском много времени проводила с лошадями.

Надежда Андреевна Дурова (1783–1866) – первая в России женщина-офицер, писательница. В 1807 году, переодевшись в мужскую одежду и взяв имя Александра Андреевича Александрова, она поступила на военную службу. Дурова участвовала в войнах с Наполеоном, в том числе в Бородинском сражении, и вышла в отставку в чине штаб-ротмистра. Позднее она написала мемуары «Записки кавалерист-девицы». Поводом для раскрытия ее тайны стало письмо, написанное ею отцу, которое дошло до Александра I. Император не только не наказал Надежду, но и принял в Петербурге, разрешив продолжить военную службу.

Отца мы видели редко: ему приходилось работать в нескольких местах, чтобы содержать большую семью. Как и мама, он был человеком верующим и происходил из рода потомственного духовенства. По большим праздникам, а иногда и просто в воскресенье мы всей семьей ходили в ближайшую церковь. Мне там не нравилось: духота и толчея, из-за множества народа ничего не видно и почти не слышно. Но я очень любила в будние дни посещать с мамой девичий Страстной монастырь, на месте которого затем построили кинотеатр «Пушкинский» и сквер с фонтанами.

Распятие

Монастырский храм, большой и красивый, был двухэтажным и походил на храм Христа Спасителя. Его территорию ограждала высокая кирпичная стена, на внутренней стороне которой располагались кельи монахинь. Я как-то сразу полюбила этот монастырь, особенно то место в центральном храме, где было установлено необыкновенное распятие.

Обычно слишком подвижная, я невольно утихала возле этого дивного скульптурного изображения Спасителя. Прижималась лицом к его ногам, целовала их и плакала легкими, очищающими сердце слезами. Зубами я пыталась вытащить гвозди, забитые в Его ступни. Здесь, по-видимому, и родилась моя, тогда еще неосознанная, любовь к Христу, которая жила в душе, несмотря на все перипетии моей судьбы.

Распятие из Страстного монастыря представляло собой деревянную скульптуру в человеческий рост с  изображением распятого Иисуса Христа. Это один из центральных образов христианской традиции, символизирующий искупление грехов человечества. Распятие уцелело и  сегодня хранится в  церкви Знамения в  Переяславской слободе.

Наше знакомство с монахинями началось с памятного случая, когда для сестры Ольги пришло время исповеди. Мы с мамой, ожидая ее в притворе, вдруг увидели, что она возвращается к нам вся в слезах: ей отказали в причастии. Оказывается, она должна была перед этим не только не есть, но даже чаю не пить. При виде слез дочери огорчилась и мать и, пытаясь ее успокоить, хотела уговорить священника сделать для ребенка исключение. Я, с недоумением наблюдавшая эту сцену, воскликнула:

– Что же вы расстраиваетесь? Нужно радоваться, что ее спасли от греха!

Монахини, услышав это, умилились, сказав, что устами ребенка говорит Сам Господь. Потом они выпросили меня у мамы и повели показывать монастырь. Так мы подружились. Особенно близка мне была монахиня Евдокия. Не только я к ним ходила, но и они стали наведываться к нам в гости, благо квартира наша находилась поблизости, и это тоже имеет свою историю.

Монахини Страстного монастыря, полюбив меня так же горячо, как и я их, стали настоящими моими наставницами. Даже если я не оставалась в монастыре на ночь, то ежедневно бывала у них. На ранней службе меня причащали, а потом угощали чем-нибудь, что всегда казалось мне необыкновенно вкусным. Но продолжалась эта идиллия недолго. Вскоре Страстной монастырь закрыли, его насельницы разбрелись по всей стране, и с тех пор я никого из них не встречала. Место монахинь в кельях заняли приехавшие откуда-то китайцы, но года через два выгнали и их. А в 1937 году величественные сооружения были уничтожены полностью.

После революции 1917 года в  России начались большие перемены: многие церкви и  монастыри были закрыты или разрушены. В  зданиях Страстного монастыря располагались склады, кинотеатры, административные помещения, а  затем их и  вовсе снесли. Это было частью политики борьбы с  религией, особенно активной в  1920–1930-е годы.

После Второй мировой войны большинство церквей оставались закрытыми или использовались для других целей. Лишь в  конце XX  века началось их возвращение верующим: часть храмов была восстановлена или вновь открыта после распада Советского Союза.

На память о любимой монахине Евдокии, трагически погибшей в начале войны, остался у меня подаренный ею «Старый и Новый Завет для детей». Эта большого формата, чудесно изданная, со множеством ярких цветных иллюстраций книга стала для меня самой любимой. Я с удовольствием листала ее, рассматривая картинки на библейские сюжеты. Особенно запомнились «Исаак и Ревекка у колодца» и «Самсон, убивающий льва». На них я чаще всего и подолгу задерживалась, воображая себя на месте прекрасной Ревекки, а Самсон стал для меня идеалом мужской красоты.

Когда я пошла в школу, началась иная жизнь с ее настойчивой антирелигиозной пропагандой. Конечно, я не участвовала в порочащих веру школьных представлениях и долго оставалась единственной в классе непионеркой. Мальчишки, завидев мою цепочку с крестиком, высмеивали меня. Про меня разное на доске писали, говорили, что позорю честь класса, что из-за меня он отстает. А я в ответ: «Не хочу – и все! Не хочу никакую пионерскую клятву давать!» Ведь надо было торжественно обещать «жить, учиться и бороться… как учит Коммунистическая партия…» А в программе ВКП(б) особо отмечалось, что следует делать все возможное «для отмирания религиозных предрассудков». Поэтому я и отказывалась становиться пионеркой…

Кто-то в летние каникулы подарил мне шелковый красненький галстук. И 1 сентября я пришла в нем на занятия. Это уже в шестом классе было. И никто не обратил внимания. Все уже забыли, как со мной воевали. Правда, состав класса стал уже другим, да и галстук я носила, но никаких торжественных обещаний никому не давала. А вот в комсомол вступила охотно. Занималась общественной работой. Но не ходила на занятия по атеизму, не участвовала и в самодеятельности, где высмеивалось то, что имело отношение к религии. В общем, держала свой курс.

Однако в церковь уже не ходила. Мама же всю жизнь посещала храм. И дома у нас по-прежнему на самом видном месте оставались иконы, и лампадка постоянно теплилась в святом уголке. Раза три мама говорила мне: «Пойдем!», но к тому времени много церквей и храмов позакрывали, а в оставшихся было не продохнуть… Я подумала и сказала: «Нет, мама, мне что-то не хочется».

В семье

В Москве жили со своими семьями два отцовских брата, и по праздникам родственники ходили друг к другу в гости. Вместо дней рождения мы отмечали дни ангела. Особенно любимыми праздниками были Рождество и Пасха. Мама прекрасно пекла пасхальные куличи, отец готовил творожную пасху, а мы, дети, помогали: старательно взбивали яйца, растирали масло. Тогда не было ни газа, ни электроплит, все готовилось на керогазе, а пеклось в духовке дровяной плиты. Но как красив был уставленный вкусными яствами праздничный стол!

В советское время традиционные религиозные праздники, такие как Рождество и  Пасха, чаще отмечались в  узком семейном кругу или приобретали более светский характер. День ангела  – православный праздник в  честь святого покровителя человека  – также сохранялся как важный семейный праздник. В  1920–1930-х годах церковные обряды подвергались гонениям, и  религия постепенно вытеснялась из общественного пространства. Несмотря на это, многие семьи сохраняли свои традиции.

К сожалению, за шалости родители часто оставляли меня дома, когда шли в гости, и это было самым большим наказанием. Моя же сестра всегда отличалась примерным поведением, к тому же она была маминой гордостью, и ей не грозила печальная участь сидеть дома, когда другие веселятся.

Однажды я, хоть и без умысла, но подставила ее. Оставшись в очередной раз дома, я от скуки стала ковырять ложечкой большой кусок халвы, купленный перед тем мамой и оставленный в шкафу.

Как-то незаметно получилось, что в результате моей «работы» от халвы осталась лишь оболочка с тонкими стенками и пустой серединой. Я ужаснулась, поняв, что за этим последует новое наказание, и быстро перевернула образовавшуюся «чашечку» вверх дном, так что она стала выглядеть целым куском.

Родители и Ольга вернулись, когда я уже заснула. Пока мама готовила постели, сестра в темноте отломила кусочек халвы, и вся «конструкция» рухнула. Решив, что это Ольга за несколько минут съела почти всю халву, мама рассердилась. И я, проснувшись от громких голосов, впервые услышала резкие слова в адрес моей хорошо воспитанной сестрицы:

– Ты не просто без спроса схватила и съела халву, ты еще и врешь, что взяла только маленький кусочек!

Каюсь, но в этот момент я почувствовала удовлетворение от того, что пусть несправедливо, но один раз попало и ей, что со мной бывало постоянно. Насколько помню, уснула я тогда нераскаявшейся и даже с улыбкой. А призналась в этом своем «преступлении» я только через много лет.

До какого-то времени я еще надеялась завоевать любовь мамы. Помню, мне было лет девять, когда я из окна увидела ее возвращающейся с покупками. Усталое грустное лицо вызвало у меня такую жгучую жалость, что я с распахнутым настежь сердцем, чуть не плача, бросилась ей навстречу:

– Дай я тебе помогу, мамочка! – и стала вырывать у нее из рук сумки.

Но в ответ, как пощечина, прозвучало:

– Что тебе нужно? Оставь меня, пожалуйста, уйди!

Этого я уже не смогла забыть никогда и больше так безудержно не бросалась к ней со своей непрошеной любовью и ненужной помощью.

С того дня я сразу повзрослела и ушла в свой мир, заполнив его школой и друзьями, а последующие годы посвятила преуспеванию на всех доступных моему возрасту поприщах. Я была горячей патриоткой, старалась приобрести навыки, необходимые для защиты Родины.

К отцу часто заходил младший брат Ленина, Дмитрий Ильич Ульянов. С ним папа подружился еще в Крыму, где тот тоже был земским врачом. Но их связала еще и история нашей семьи. Дело в том, что отец был старым холостяком, а мама попала в те края, получив после гимназии место учительницы в Джанкое. Несмотря на то что у нее уже был жених, папа стал ухаживать за ней, а его друзья, включая Дмитрия Ильича, помогли сосватать ее за него. А потом Дмитрий Ильич переехал в Москву и стал звать отца к себе на работу. Там, где сейчас находится театр имени Ленинского комсомола (в здании бывшего купеческого клуба), располагался Коммунистический университет имени Я.М. Свердлова, медсанчастью которого и заведовал Дмитрий Ильич.

Будучи очень скромным человеком, Дмитрий Ильич никогда не афишировал своего родства со старшим братом и не пользовался привилегиями, вытекающими из этого. Внешне он походил на Владимира Ильича, однако по характеру был совсем другим – совершенно невластолюбивым. И это понятно, учитывая его профессию врача. Дмитрий Ильич очень переживал за репутацию брата. Например, когда мама говорила о том плохом, что уже начинало твориться в стране, он оправдывал Ленина, уверяя, что многое происходит без его ведома. И еще он говорил, что убийство царской семьи совершено вопреки его позиции.

Ульянов Дмитрий Ильич (1874–1943)  – младший брат Владимира Ильича Ленина, известный врач и  общественный деятель. В  1919–1921  годах  – член Крымского ревкома, обкома РКП(б), заместитель председателя Крымского СНК. Был одним из первых, кто поддержал идеи социализма.

Он участвовал в  организации рабочих и  крестьянских советов, оказывал медицинскую помощь участникам революционных событий. Был известен своей работой по развитию санитарных условий в  стране, активно боролся с  эпидемиями и  внедрял новые методы гигиены среди рабочих и  крестьян.

Переехав в Москву, мы получили две комнаты на первом этаже общежития, расположенного напротив университета. Меня посылали туда в столовую с трехэтажным судком за обедами. Попутно я имела возможность посмотреть на занятия пионеров в зале того же здания. Правда, за крестик, который я носила, они меня дразнили. Что касается мамы, она настолько была крепка в вере, что, несмотря на суровое время, иконы не прятала, и приходивший к нам Дмитрий Ильич даже говорил, что на таких, как она, держится мир.

Миша Бабушкин

К окончанию школы я успела получить диплом медсестры, выполнила нормативы второго разряда по стрельбе и лыжам, прыгала с парашютом, занималась конным спортом. К немецкому языку, который я знала с детства, добавился испанский, поскольку в это время много наших военных отправлялись в Испанию. Столь насыщенная жизнь заменяла мне домашний уют. Домой я приходила только спать – по строгому распорядку, не позже 22 часов.

Военный мятеж 1936  года против Испанской республики возглавил генерал Франко (1892–1975). Мятеж стал началом гражданской войны в  Испании, продолжавшейся с  1936 по 1939  год. Франко и  его сторонники выступали за установление авторитарной власти и  воевали против республиканских сил.

Советский Союз активно поддерживал республиканцев. В  Испанию направлялись добровольцы из СССР, военные специалисты и  техника, а  также действовали интернациональные бригады  – международные отряды, сражавшиеся на стороне республиканцев.

Я успешно окончила школу и поступила в Московский авиационный институт. Правда, до этого попыталась отдать документы в Военную академию. Но, несмотря на все мои достижения в военных профессиях, получила категоричный ответ: женщин не принимаем!

Одевалась я всегда очень скромно: денег в семье не хватало, да и ходила я в замухрышках, потому что умницей и красавицей у нас была моя старшая сестра. Когда я подходила к зеркалу, мама обычно замечала, что смотреть мне там совершенно не на что. Зимой в школу я носила платье с теплой кофтой и юбкой поверх него. В институте стало намного проще: у всех была одинаковая форма специалистов гражданской авиации, которую я всегда тщательно отутюживала.

Ребят наших я сторонилась, думая, что они могут со мной любезничать только потому, что в институте мало девочек. Но однажды на занятиях по физкультуре появился новый студент, высокий, старше остальных, с удивительно курносым носом и с военной выправкой. Звали его Миша Бабушкин. Прошло время, и я заметила, что он стал часто подходить и заговаривать со мной, помогать мне, подсказывать. Я была так уверена, что заинтересоваться мной нельзя, что однажды надерзила ему:

– Что ты ко мне пристаешь все время? Найди себе кого-то поглупее. Я же понимаю, что ты просто дурака валяешь и больше ничего.

Он удивленно посмотрел на меня, но не сказал ни слова.

Через неделю Миша позвонил мне.

Михаил Сергеевич Бабушкин (1893–1938)  – советский полярный летчик. В  1928  году он участвовал в  поисках экспедиции Умберто Нобиле в  Арктике, итальянского полярного исследователя, который пропал без вести. В  1930-е годы Бабушкин работал в  составе полярных экспедиций, выполняя полеты в  северных широтах. Особенно значимой стала его роль в  высадке дрейфующей станции «Северный полюс-1»  – первой в  мире станции, которая сама перемещалась по льдам, что стало важным достижением советской науки и  техники. В  1937  году ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

У нас дома был телефон – редкость по тем временам. Провели его отцу по ходатайству Дмитрия Ильича Ульянова. И где только Миша узнал номер? Мы с подругой как раз собирались в кино на фильм «Пётр Первый». Он спросил меня о планах, а когда после сеанса мы вышли на улицу, поджидал нас. Миша приехал на «М 1» – машине отца, Героя Советского Союза, – и повез нас кататься по Москве.

Потом мы отвезли подругу домой и решили прогуляться пешком. Я очень боялась, что Миша возьмет меня под руку, но он просто шел рядом. Прощаясь, он спросил, смогу ли я прийти к нему в гости:

– Мои родные тебя ждут, – сказал Миша.

Я согласилась.

Бабушкины жили на 5-й Тверской-Ямской. Миша познакомил меня с матерью и сестрой, а потом стал показывать дом. Неожиданно он вернулся к разговору недельной давности:

– Почему же ты не веришь, что мне нравишься?

Опустив голову, я рассказала про печаль, с которой жила с самого детства:

– Ведь я же некрасивая!

Тогда он подвел меня к платяному шкафу, схватил за плечи и развернул лицом к огромному зеркалу на его дверце:

– Смотри на себя! Смотри! Какие у тебя глаза! Улыбнись! И не смей никогда больше так говорить!

В его голосе было столько искренней боли и обиды за меня, что я вдруг разревелась. Уткнулась ему в плечо, плачу и чувствую, будто с меня сползает шкура мерзкой лягушки, в которую я сама себя обрядила. И тут словно чудо какое случилось: буквально на второй день все начали меня спрашивать, не подкрасилась ли я? Что во мне переменилось? Почему я так похорошела?

С того дня мы по-настоящему подружились. Расставаясь с Мишей вечером, я с нетерпением ждала следующего дня и новой встречи. Помню, как-то мы сидели с ним, разговаривали, а он вдруг на листе бумаги взял и написал большими буквами «НАТАХА» и поставил стрелку в мою сторону. Никто меня никогда так не называл – Натаха. Потом тот листок долгие годы хранился у меня дома… Семья Бабушкиных стала мне родной, они были очень гостеприимными и добрыми людьми, а с Мишиной сестрой я дружу до сих пор.

В 1938 году совершенно неожиданно погиб Мишин отец: его отправили на поиски пропавшего летчика Леваневского. Поиски оказались тщетными, и команда вылетела из Мурманска домой. Но самолет по неизвестной причине потерпел крушение, ушел под лед, и при падении Михаилу Сергеевичу пробило грудную клетку. Похоронили его в Новодевичьем монастыре.

Для Бабушкиных наступили трудные дни. Миша был вынужден поступить в летное училище, чтобы поскорее получить профессию и помогать матери.

Летом 1941-го я перешла на третий курс, а Миша окончил училище. Хорошо помню 22 июня. Мы были дома, мама гладила белье, из репродуктора на улице доносилась музыка. Вдруг раздается: «Граждане! Важное сообщение!» – и диктор говорит, что сегодня, в четыре часа ночи, без объявления войны Германия напала на нашу страну.

22  июня 1941  года по радио по всей стране разнеслось официальное сообщение о  начале Великой Отечественной войны. Его произнес нарком иностранных дел Вячеслав Молотов: он заявил о  внезапном нападении Германии на Советский Союз и  призвал народ к  единству и  стойкости. Этот голос стал символом начала борьбы и  вселял надежду в  миллионы слушателей.

Мама отставила утюг. А у меня, как и у всех тогда, не было сомнения, что фашисты будут разгромлены в короткий срок. Так нас уверяло правительство. И вот, чтобы успеть поучаствовать в этой скорой победе, мы целой группой отправились в военкомат с заявлениями об отправке на фронт. Но тогда нас прогнали со словами: «Идите учитесь – навоюетесь еще»…

А на фронте дела шли все хуже. Уже в июле 1941 года стало ясно, что скорой победы не получится: немцы наступали, и их самолеты уже бомбили Москву.

Бомбы падали на Арбате, падали напротив Большого театра. Все получалось совсем не так, как я думала. Мы собирались идти и побеждать. А тут вдруг говорят о пленных, о большом количестве раненых. Однажды принесли брошенную с самолета немецкую листовку: «Московские дамочки, не ройте себе ямочки. Все равно наши таночки раздавят ваши ямочки». Немцы издевались над нами, шли по стране так, будто она им уже принадлежала.

Как военный летчик Миша ушел на фронт сразу же. Он был в отборном полку вместе с сыном Сталина – Василием. Сначала их база располагалась в Люберцах, а затем они охраняли подступы к Москве в районе Малоярославца. Они сражались без передышки: прилетят, подлатают самолет, заправятся горючим и снарядами и опять улетят.

Началась эвакуация военных заводов. В сентябре и наш институт собрался выехать в Алма-Ату. Но я твердо решила остаться и добиться направления на фронт.

Холодной осенью фронт приблизился к Москве. Все наши родственники уехали, эвакуировалась и семья Бабушкиных, а моя мама осталась из-за Ольги, которая ждала ребенка. Только моего 14-летнего брата отправили к отцу, который со своим институтом находился во Фрунзе, в Киргизии. Там отец и умер в 1942 году.

Москва перешла на режим затемнения и стала совершенно черной – ни щелочки нельзя было оставить в окнах. По улицам – главным образом на восток, в эвакуацию – тянулись вереницы машин. Люди уезжали даже на велосипедах. Самое жуткое воспоминание тех дней: по улицам летают обрывки бумаги – клочки документов, которые учреждения, покидая Москву, пачками выбрасывали из окон на мокрую мостовую.

Билетов в транспорте не продавали. Магазины открыли свои кладовые и выдавали все по всем карточкам: «Лучше вам, чем немцам». Каждый день ровно в 22 часа – именно в это время немцы всегда совершали налеты – объявляли: «Граждане, воздушная тревога!» Кругом были развешены лозунги: «Ляжем костьми, но Москву не отдадим!»

Было ощущение конца.

В начале октября положение на фронтах стало критическим, сводки были все безнадежнее. Бои шли на ближних подступах к столице – здесь решалась судьба Родины. Когда был брошен клич «Все на защиту Москвы!», все, у кого сердце болело за свою страну и народ, откликнулись на этот трагический призыв. Около 35 тысяч добровольцев за два дня! От 16 до 60 лет. Профессора и студенты, больные и раненые на Финской войне… За несколько дней были сформированы три дивизии Народного ополчения, которым предстояло принять на себя удар врага, уже уверенного в своей быстрой победе. До прибытия подкрепления из Сибири нужно было не только выстоять, но и остановить немцев на последних рубежах. В такой момент у меня в руках и оказалось направление в одно из этих войсковых соединений.

В 1941  году началась масштабная битва за Москву  – оборонительные бои советских войск против наступления немецкой армии. Осенью враг был на подступах к  столице, и  бои шли в  непосредственной близости от города. Немцы использовали авиацию для бомбежек городов и  промышленных центров, активно применяли тактику психологической войны  – листовки, пропаганду и  устрашение населения. В  этот период советские граждане и  защитники Москвы проявляли невероятные мужество и  стойкость, несмотря на тяжелые условия и  постоянную угрозу со стороны врага. В  декаб ре 1941  года советские войска перешли в  контрнаступление, в  результате чего продвижение противника на московском направлении было остановлено.

В последний раз мы говорили с Мишей по телефону. Он отговаривал меня идти на фронт:

– Не надо тебе туда.

Я ответила, что иначе все равно не смогу.

– Я за тебя боюсь, – сказал он.

Я ушла на фронт 16 октября.

Его последний вылет состоялся девять дней спустя, 25 октября.

Я узнала об этом только через два года.

Сомнений не было, хотя я отчетливо представляла, на что иду. Словно какая-то сила руководила мной: я знала, что должна поступить именно так. Домой зашла, чтобы забрать необходимые вещи. Я и раньше уходила на ночные дежурства в госпиталь, так что мама ни о чем не догадалась. Она как раз пекла коржики из муки, в большом количестве выданной накануне. Магазины спешили распродать населению все запасы и потому делали это сверх всякой нормы. Над Москвой нависла реальная угроза, и при плохом исходе ничего не должно было достаться врагу. Мама только сказала:

– Ты иди поскорее, пока не начался налет, – и вдруг стала рассовывать коржики по моим карманам.

Комок подступил к моему горлу, еле сдерживая слезы, я поблагодарила ее и ушла, не прощаясь.

Явилась по указанному в направлении адресу, доложила командиру и показала бумаги о моих «военных достижениях». Мне ответили, что медиков у них уже много, больше не нужно.

– А в разведку пойдешь? – спросили меня.

– Ой, хочу! – выпалила я с готовностью и добавила, что очень хорошо владею немецким языком.

Командир засмеялся:

– Что, в школе учили?

А мы язык учили дома. Мой отец хорошо знал немецкий и занимался с нами.

На следующий день я пришла домой уже в военной форме, чтобы оставить гражданскую одежду. Сразу все поняв, мама расплакалась. Но я не стала ее успокаивать, а только сказала:

– Так нужно, и это лучше для всех нас.

Увиделись мы с ней нескоро…

Первое испытание

Располагалась военная часть в школе, недалеко от станции метро «Аэропорт». Командир привел меня в комнату, где были еще семь девушек, и сказал:

– Вот, Наташа, теперь это будет твоя семья до самой победы. Каждая из вас должна запомнить главное: никогда, ни при каких обстоятельствах не оставлять товарища в беде. Закон фронтовой жизни непреложен: сам погибни, но друга спаси.

Суровые эти слова потрясли меня и нашли горячий отклик в сердце.

Время первого моего испытания пришло очень скоро. Командир ушел, начался обед. Девушки сели и стали есть из одного котелка. Такого у нас дома никогда не было – даже ложкой второй раз не пользовались, а тут предстояло хлебать суп из общей миски. Но надо было выдержать. И я переломила себя, села есть вместе со всеми. В тот момент я поняла, что готова к службе.

Командиром нашим был Николай Михайлович Берендеев, Герой Советского Союза с Финской войны. Этот простой русский человек терпеливо объяснял и неукоснительно требовал от нас соблюдения нравственных норм: благородства, уважения друг к другу, скромности. Теперь я убеждена, что в глубине души он был истинно верующим, православным человеком. А звание Героя получил за подвиг, совершенный с огромным риском для жизни. Он подорвал минное поле для прохода наших танков, не зная схемы расположения снарядов и не имея времени на вызов саперов для разминирования. Берендеев понимал, что сам мог находиться в центре минного поля, но, спасая полк, подорвал гранатой обнаруженный снаряд, и это вызвало цепную детонацию остальных.

Он был тогда тяжело ранен, после госпиталя комиссован и уволен из армии как непригодный к службе. Однако в октябре 1941 года Берендеев добровольно явился в военкомат Москвы и был направлен в нашу дивизию. Для нас командир стал настоящим отцом, хотя было ему всего 27 лет. Мы искренне почитали его и беспрекословно подчинялись. Многие из нас обязаны ему жизнью. Он оберегал нас от ненужного риска, учил тонкостям военного искусства, а в необходимых случаях – самоотверженности и разумной смелости. Особенно бережно относился командир к нам, девушкам. И каждый раз, посылая на опасное задание, он всем сердцем тревожился за наши судьбы.

С первых же дней армейской жизни мы осознали, что одного горячего порыва для выполнения солдатского долга недостаточно. Необходимо было в кратчайшие сроки пройти курс обучения. Режим был суровым: в шесть утра подъем, зарядка на свежем воздухе, пять минут на умывание, затем завтрак и с семи часов занятия. Изучали уставы, основы фронтовой разведки, упражнялись в стрельбе и приемах ближнего боя. После обеда и короткого отдыха снова занятия – до 22 часов. Затем отбой и сон на полу, в верхней одежде, но без ботинок и ремня.

Николай Михайлович Берендеев (1913–1975)  – участник Советско-финской войны 1939–1940  годов, в  годы Великой Отечественной войны командовал разведывательной ротой.

В  1940  году ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Во время войны он прошел путь от Москвы до Кёнигсберга (ныне Калининград), участвуя в  ключевых сражениях на Восточном фронте. В  ходе боевых действий был тяжело ранен под Кёнигсбергом, после чего его уволили в  запас в  звании капитана.

Нас долго учили ползать по-пластунски, но раскинуть ноги в стороны и плоско лежать долго не получалось. Учились прятаться и искать ориентиры. Однажды командир велел найти ориентир и доложить об изменениях, произошедших за пять минут. Одна наша девочка лет 16-ти смотрела-смотрела и вдруг как закричит:

– Ой, товарищ командир, ориентир уехал!

Оказывается, она выбрала машину.

Тогда мы многому научились. В первую очередь – товариществу, чувству локтя, надеяться на того, кто рядом.

Я намучилась с одеждой. Ни обмундирование, ни обувь мне не подходили – все было велико. Брюки галифе доставали до подмышек, на ноги приходилось наматывать две пары портянок. Зато сколько радости было, когда нам выдали ватные штаны и телогрейки. Теперь моя тонкая фигура была надежно спрятана под толстым покровом, и я больше походила на мальчишку. Часто, когда мы строем шли через деревни, выходящие нам навстречу женщины со слезами причитали, глядя на меня:

– Господи, какой молоденький солдатик, совсем еще мальчик! – и крестили, провожая нас.

6 ноября 1941 года мы принимали присягу на верность Родине и народу. До сих пор помню, какое высокое и сильное чувство владело каждым. Теперь мы уже не принадлежали себе: на нас ложилась вся ответственность солдатского долга.

Уходили романтические представления о военной службе. Самое трудное на войне – это нескончаемые бытовые тяготы. Ведь служба на передовой – это жизнь без крыши над головой практически в любое время года. Прибытие банного поезда – редкое счастье, походная кухня тоже появлялась не каждый день. В таких условиях заслужить уважение и любовь товарищей можно было, только заставив себя не роптать, не жаловаться, являть пример выдержки.

В годы Великой Отечественной войны принятие военной присяги стало особенно значимым для каждого солдата. Церемония часто проходила в  полевых условиях, непосредственно перед участием в  боевых действиях, под звуки артиллерийских залпов или прямо в  блиндажах, окруженных врагом. В  документах тех лет сохранились свидетельства о  том, что многие воспринимали присягу как священный обет перед памятью павших.

Я никогда не считала себя выносливым человеком и не знаю, откуда у меня брались силы все это преодолеть. Дома я часто простужалась, а тут меня будто подменили. Я не позволяла себе даже малейших поблажек. И, думаю, первое поощрение – звание ефрейтора – получила вполне заслуженно.

Хочу подробнее рассказать о нашей не совсем обычной дивизии. Состояла она только из добровольцев, которые по разным причинам не подлежали мобилизации. Как я уже говорила, возраст от 16 до 60 лет, от студентов до профессоров вузов. В нашей дивизионной разведке был целый взвод студентов МВТУ имени Н.Э. Баумана. Приходили даже семьями. Были и дети репрессированных. Но, разные по возрасту, социальному положению, образованию, все чувствовали себя единой семьей, зная, что каждого привела сюда одна общая цель – желание спасти Родину и Москву.

Как дивизионная разведка мы были на несколько особом положении. Для отработки действий в полевых условиях нам давали грузовики с крытым кузовом. И почти каждую ночь отдельными группами отправлялись мы, тогда еще будущие разведчики, на выполнение учебных заданий командира. Группы комплектовались из наиболее подготовленных людей и действовали непосредственно на передовой.

Девушек в такие группы долго не включали, что вызывало у нас обиду, особенно когда мы узнали, что последнее задание было настоящим, боевым – разведка огневых точек немцев. Группа вернулась через сутки, без потерь. Очень гордые, ребята таинственно молчали, уклоняясь от наших настойчивых расспросов. Как же мы им завидовали! И вместе с тем осознавали: учение окончено, теперь каждый выезд будет сопряжен с реальной опасностью, то есть с тем, к чему мы себя и готовили. Кстати, за это время две наших девушки были переведены на штабную работу – не выдержали колоссальной физической нагрузки.

В ноябре наша дивизия была направлена на боевые рубежи на Ленинградском и Волоколамском направлениях. Там ожидалось наступление врага, и мы должны были сдержать его до прибытия сибирских частей. Рейды наших разведчиков за линию фронта участились.

Но вот наступил момент, который навсегда запечатлелся в моей памяти. В ночь с 5 на 6 декабря нас подняли по тревоге, построили. В наступившей тревожной тишине слышны были только шаги обходившего замерший строй командира. Мы впились в него глазами. Остановившись около нашего взвода, он стал говорить, как будто нам одним:

– Немцы готовят прорыв на Волоколамском направлении. Получен приказ провести разведку. Командиром группы назначаю Сапфирского, с ним пойдут шесть человек. Добровольцы есть?

Вперед шагнули все 33. Подойдя ко мне, он, чуть улыбнувшись, сказал:

– Ну ты-то уж вне конкурса. – И, назвав еще пятерых, поторопил:

– Быстро одевайтесь, машина ждет!

Через несколько минут в полной боевой готовности, прихватив медицинскую сумку, я влезла в кузов грузовичка. Ехали медленно, без фар, со слабой подсветкой для встречных машин. Спать не хотелось, разговаривать – тоже. Машина довезла нас до кромки леса. Остановилась на берегу замерзшей реки, за деревьями, и мы стали выпрыгивать на землю. Светало. Было очень холодно, снег лежал плотным слоем. Дальше пошли пешком по маршруту, известному только командиру. На нас были зеленые бушлаты, и на белом снегу мы были хорошо заметны.

Двое ребят получили от командира группы задание перейти реку и скрытно провести наблюдение в зоне полотна железной дороги. Нужно было узнать расположение немецких сил в этом районе. Я смотрела, как они пробираются на другой берег, и чувствовала беспокойство. Как плохо, что не нашлось маскировочных халатов: фигурки уходящих бойцов были видны даже сквозь пелену пошедшего снега!