Kitabı oxu: «Номинация «Поэзия». Короткий список премии «Лицей» 2022»

Авторы: Азаренков Антон, Амелин Ростислав, Балин Денис, Долгарева Анна, Дрёмов Максим, Дубровская Софья, Крупина Ирина, Скорлупкина Оля, Шишков Роман, Ярцев Ростислав

© Антон Азаренков, 2022

© Ростислав Амелин, 2022

© Денис Балин, 2022

© Анна Долгарева, 2022

© Максим Дрёмов, 2022

© Софья Дубровская, 2022

© Ирина Крупина, 2022

© Оля Скорлупкина, 2022

© Роман Шишков, 2022

© Ростислав Ярцев, 2022

ISBN 978-5-0056-5615-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Антон Азаренков
Сборник стихотворений

«Встречая её, притворяйся смертельно…»

А.К.

 
Встречая её, притворяйся смертельно
пьяным и рушься
где был застигнут —
как опадает кукла: не размышляя.
 
 
Не открывай глаза, даже если жжётся
невыносимо
её дыханье,
её ледяная хватка на запястье.
 
 
Как бы во сне пересыпая бирюльки
городов, знаков,
лиц и событий,
она вела, чтобы повториться снова.
 
 
Но, встречая её, превращайся в камень,
как бы ни было
горько. И слушай
ровный стук одиночества, ровный, слушай,
 
 
удаляющихся шагов – долго, долго
по коридору —
и это самый
потрясающий и нежный звук на свете.
 

Ущерб

 
Облако, скольжение, каскад,
по ступеням талая вода —
подмосковный монастырский март,
собранная складками фата.
А в воде, тоскуя и журча,
разноцветный камушек лежит:
вынь его из мутного ручья,
на ладони солнцу покажи.
 
 
Маленькая, ой как хороша
новая, спасённая душа!
 
 
…Только грай вороний, только куст
мелкого шиповника в пыли,
чёрных прошлогодних ягод вкус,
перетлевшие сыпучие угли —
Боже, Боже, лучше бы не знать,
что там отзовётся впереди.
И уже замужняя весна,
как чужая, поверху глядит.
 
 
Может, улыбнётся, чуть дыша,
серёжками кленовыми шурша.
 

Байка

 
смотрите Оса хоронит Жука
с глазами пожившего мужика
ах мой бедный Жук
мой несчастный Муж
с глазами из серых луж
а потом таинственно как во сне
с каплей морфия в слюне
в зимнем воздухе на весу
Оса хоронит Осу
и я её голой рукой ловлю
потому что очень её люблю
и в тёплой ладони её оживлю
Оска моя
как всю жизнь держал
но сколько бы я на тебя ни дышал
ты не шевелишься очень жаль
 
 
теперь под корнем елового пня
все они вместе хоронят меня
стрекозы жуки мотыльки червяки
так легки и мягки
но кто там на сцене в осином рою
на цыпочках чёрный привстал на краю
на грудь мне стряхнул пневмонийный снежок
а это мой старый поёт Дружок
 
 
– когда ты проснёшься в холодном поту
в ночную палатную слепоту
с высокой температу
как будто от паха и по животу
ты чуешь ползёт подбираясь ко рту
сейчас захохочет и сдвинет фату
такую ты птенчик хотел красоту?
такую невинность и чистоту?
mon pauvre mon pauvre такую мечту?
 
 
– только ту
 

«Ки́ррливи, чи́ррливи – и погасли свечки каштанов…»

 
Ки́ррливи, чи́ррливи – и погасли свечки каштанов.
грубое имя Жары, её грозовое сердце,
чёрное, как бывает чёрен июльский воздух.
 
 
Холодные груди Жары под полинялым платьем,
текущие липким мороженым на голубые
детские веки. Полуденный сон, и над нами —
 
 
медленный выдох рощи, эхо далёкой фуры:
это язык Жары. И всё, что она нам шептала —
ки́ррливи, чи́ррливи – всё, что мы пели и знали…
 
 
Посмотрим в её глаза – так долго, насколько сможем —
в подвалы памяти, в мёртвые зрачки трясогузки:
кривые стёкла, в которых мы отражаемся.
 
 
Похвалим Жару! Её объятия, её жало;
и похвалим её подарки: кислые яблоки,
репейник за домом, расплавленные игрушки.
 
 
Теперь мы свободны, и смешок по сосновым шапкам
или ветер с залива – всё новое и простое…
Но мама! Какими чудовищами мы стали!
 

«То снег, то нет – и что мне остаётся?..»

 
То снег, то нет – и что мне остаётся?
Цедить стихи из этого пейзажа,
где поздняя зима качает в соснах
высокую и долгую утрату.
Сырое утро или проблеск ночи,
глубокой, точно свежий скол гагата,
или тяжёлое тупое солнце,
а дальше – ничего, война и сажа.
Оно приходит, может быть, сорочьим
случайным криком, эхом с полигона,
но чаще как тепло: так нежно, немо…
Вы прокляты, потерянные сосны
мои, но как чиста ваша осанна!
То дождь, то ждать – с упорством эпигона —
а что мне остаё… – оса, осанка
простого ямба и немного неба.
 

Кульминация

 
Сначала мы поднялись на холм,
поросший гигантскими соснами,
в одной из которых нечаянно мы нашли
сквозной расщеп,
и каждый из нас спрятал туда свой шёпот.
«Теперь мы будем жить в сосне», —
ты сказала.
«То есть в совместном сне,
и будем сюда возвращаться», —
словно бы в утешение
я подумал.
 
 
Потом мы вырыли лунку в снегу,
вырвали страницы из ежедневника
и разожгли костёр из опавших веток, коры и сухой полыни.
Зимующие в сосняке дятлы
наблюдали разговор чужаков внизу,
а костёр дымил
и свистел на сыром морозе,
так что вскоре осталась на дне закопчённой ямки
только горстка мигающих угольков,
и я засы́пал ненужное это сокровище.
Вдруг и там будет биться – ещё живое?
 
 
Спускаясь, ты шла впереди по насту,
намного опережая меня, вязнущего в сугробе.
«Побежишь – и споткнёшься, порежешь замёрзшие пальцы.
А шагнёшь осторожно – и страх затянет», —
ты сказала
и пошла,
держа равновесие —
на ветру у подножья ума
затухающий огонёк.
 

Ловец

 
И снова: заваленный книгами зальчик,
трапециевидный солнечный зайчик,
кошка, софа —
начальные формы заученной жизни,
и даром что глохнет в этом пуризме
и пыли строфа.
 
 
Мигнёт в глубине телефон на беззвучном —
и сон, ослепительный, лёгкий, плавучий,
или полсна,
мальки и кувшинки в озёрном затоне,
земля, перетёртая с кровью в ладони:
как бы весна.
 
 
Далёкий вопрос, непрерывный экзамен,
и если вдруг острая перед глазами
чиркнет блесна,
всего-то и горя – головокруженье,
и вдох обжигающий, и – продолжение
сна.
 

«Ну, слава тебе, Рассыпатель снежинок…»

 
Ну, слава тебе, Рассыпатель снежинок,
весь из порванных тряпок, смешков и ужимок,
перьев вороньих, царапин и зелий,
старушечий лоб и язык азазелев!
 
 
Теперь мы одни, Разрушитель замков
и крепостей – словно бы на санках
летишь не глядя с высокой горки.
О, росчерк крови на снежной корке!
 
 
Сколько ты поил меня чёрным мёдом
ласок своих! То сладким, то мёртвым
пахнёт изо рта. Чего ж ты хочешь?
Что через меня бормочешь?
 
 
Тьфу на тебя, Разбиватель сердца!
Ишь, на куче какой уселся
из всех, кого так любил и предал.
На вот, хлебни, празднуй свою победу.
 
 
Но в пустыне твоей так темно и плоско,
и слова твои, как три капли воска
в святочном золочёном блюдце, —
то срам покажут, то улыбнутся.
 
 
Как я устал от тебя, тетёшка
одноглазая! вертлявая злая мошка!
от твоего жала, от твоего трона…
Верни мне её, и тебя не тронут.
 
 
И, похожий на август в древесном дыме,
ласково нас от земли подымет
в лицо подует и на груди уложит
сам знаешь, Кто. Думаешь, не сможет?
 

«полюби чужого неба…»

 
полюби чужого неба
грязно-розовый рассвет
вопли нового соседа
больше ничего здесь нет
 
 
больше ничего не будет
только долгая вода
вот тебя вчера разбудят
и уводят вникогда
 
 
драгоценная последней
полюби как чиркнув спич
кой о мёрзлый и столетний
грязно-розовый кирпич
 

«спи спи спи спи…»

 
спи спи спи спи
говорит соловей
как скользят полудетские лодочки
по вымытому паркету
 
 
по лесному пруду
и луна в воде
лютнистка Принцессы
 
 
в заячью полночь дают
обещания отражений
тени мыльного пузыря
дудочки одуванчиков
 
 
заколдованный праздник Музыки
и Печали
самых ласковых и нарядных
твоих сестёр
 
 
а сестра твоя Другая
пляшет на одной ноге
и кривым гвоздём играет
на чугунном утюге
 

«будто стекло толчёное сыпет Хлад…»

 
будто стекло толчёное сыпет Хлад
бьётся на башне трёхчёрный флаг
ходит по небу снежный Пожар верховой
я с тобой
 
 
в центре воронки, в зевке Москвы
и тут ещё много таких, как мы
он говорит стоять и не отводит взгляд
– стоять,..ядь!
 
 
они будут стрелять
 
 
это как в детстве – дуешь на ветер, а он сильней
вы уже читали про Чёрный Вечер, про Белый Снег?
в вихре и марше каждое слово берёт Судьба
и уносит, как пар на морозе – смотри, Куда
 

«Как ветрено здесь, и как ни приду…»

 
Как ветрено здесь, и как ни приду,
так светло и пусто. Пух на пруду,
корень оборванный у воды
и птичьи следы
на мёрзлом песке
 
 
что-то свистнет в леске́ —
и опять ничего, только небо из белых прорех.
Я сюда прихожу слышать вас всех —
 
 
в сонном плеске, шорохе осок,
вас, тихонько ушедшие за лесок,
 
 
где ходит по веткам и смотрит сквозь решето
всепроникающее Ничто.
Вот его нищий, наморщенный лоб старика
и большая рука,
 
 
лёгкая, как ветер на плече,
паутинками играющий в луче.
 
 
Как зовёт его голос, единственный, что не врёт!
И – усиленный – превращается в рёв —
обещанием только, прощеньем одним —
как на запах морозный воздух – и ещё дым, дым.
 

«Тихого ветра, почти невесомых слов…»

 
Тихого ветра, почти невесомых слов,
книги, раскрытой случайно,
хватит, чтоб сдвинуть с осей, с нетвёрдых его основ
сердца ищущее качанье —
 
 
веточку ивовую точь-в-точь.
Но – горькое и тяжёлое, движимое рывками,
слепленное из туч,
неохватное, как Лазарев камень:
 
 
долгий дождливый рассвет,
крона воронья, как живая…
Слабый, и обещающий, и необратимый свет
светится, прибывая.
 
 
Так с силою ахнут в гулком воздухе октября,
накануне успевшего разгореться,
три нисходящих удара —
                                     я
                                         те
                                                  бя —
брошенного, как мяч на ступени, сердца.
 

Памяти Маши

 
Вот идёт, и впереди неё дрожит барабан
в кронах ясеней просквожённых,
улыбается – лепесток клевера, прилипший к зубам —
королева процессии побеждённых.
 
 
Вот играют до горизонта… Два стройных пажа
держат космос одежд её нежно и гордо.
Она приближается, как рассвет,
как столетний подземный пожар,
                              подтачивающий далёкий город,
 
 
мой родной вавилончик: цистерны «Башнефти», опоры ЛЭП,
телебашня, единственная высотка, —
всё – в яму, в азиатский гремучий рэп,
в чёрную жижу до подбородка!
 
 
Вот идёт, водит смерть свою на узде, а сама
светится, как обещанная невеста.
Затаённая, на лугу её ума
просыпается бабочка и снимается с места.
 
 
Оружье её – ромашка, в крапиве её чело,
тимофеевка, мятлик, пижма – её прислуга.
На Кирилловском кладбище – ничего,
кроме луга и луга,
 
 
этой пёстрой, дохнувшей в лицо страны,
чьё живое имя
не поместится в тесном доме моей строфы —
ново, неповторимо.
 

«Кто входит один в непролазный грот…»

 
Кто входит один в непролазный грот
и рисует,
потом замыкает вход;
кто читает
Риму и миру
на пустой площади под дождём
и говорит с дождём —
так спишь и бормочешь уже никому
в двойную молчащую тьму:
тому,
кто с тобой,
кому улыбается младенец слепой,
кто путешествует налегке
и держит сокровище в кулаке.
 
 
Перед ним склоняются небеса, как говорит поэт.
Я видел другое: как брызнет свет
утром в прохладный двухсветный зал,
как бы пустой вокзал.
Свет на погасших экранах: не изнутри – извне.
Я удивился вспыхнувшей новизне,
словно рывком отвалили валун от глаз
или ладонь разжали —
а там алмаз.
Сколько нас! —
плотный, горячий кристалл:
голос на голос, ветвленье куста.
На незанятом стуле, простая на вид,
закрытая книга – и она звенит.
 

Ростислав Амелин
Иван Кощеев

Иван Кощеев

Я сейчас сижу на инвалидном кресле.

Нет, не навсегда. Надеемся, поправлюсь!

Время что-то лечит, что-то – отбирает,

Стоит многих средств. И не стоит на месте.

Никогда не знаешь, что конкретно будет.

Хоть ты предсказатель. Хоть ты экстрасенс, блин!

Нужно с этим жить. И не молить о ЧУДЕ.

Чудо происходит там, где не предскажешь.

«Сотню раз подумай, прежде чем ввязаться!»

Говорил мой папа. Я большой, не слушал.

Я бы и сейчас все сделал точно так же,

Если бы Господь вдруг дал туда вернуться.

Я пока без дела, без коммуникаций,

Времени в обрез. И в то же время пропасть.

Можно так сказать: Сезон воспоминаний.

Их сегодня столько, что какой-то ужас.

Хочется спросить: когда все завертелось?

Кажется, недавно, в XXI веке,

Но по сути дела это лишь поверхность —

Все уходит в древность. В местные легенды.

Я такое видел, что представить трудно!

Был рационален, был здоровый скептик!

Но теперь надеюсь, что случится ЧУДО.

Расскажу лишь правду. Не поверят – пофиг.

Мертвая змея

Как бы мне хотелось все начать сначала.

Но проблема вот в чем: я всего не помню.

Это не специально – как сказала мама,

Я почти что в норме, раз уже не в коме.

Есть такие вещи, в них поверить страшно.

Чтобы объяснить их, нужно много текста.

Чтобы он шел легче, нужно больше шуток.

Шутки я шучу, но не всегда удачно.

В общем, я начну, а вы себе представьте:

Метры паутины, пот из каждой щели,

Голова в огне, вообще не помню, кто я!

Непонятно где я – я в какой-то шахте!

Документов нет. Рука покрыта сранью,

Что за срань, не знаю. Ни часов, ни денег.

Странно, что в тоннеле не было обвалов,

Как и явных трещин, как и битых балок.

Выглядел он новым. Что и для чего он,

Так и не узнаю – это вам не телик.

Снова странно: гвозди. Путь был заколочен.

Дверь не поддавалась. Молоток был рядом.

Наконец, я вскрыл ее. За ней была землянка:

Все истлело в прах, но антураж был ОЧЕНЬ.

То, что я увидел, выбравшись наружу

Через пуд земли, корней, червей и листьев,

Этот мокрый воздух, голубая высь —

Я был в густом лесу. Но лес был очень светлый.

Сосны и березы поднимались в небо

И качались в такт, как будто друг для друга.

Птицы сладко пели, словно звали сверху.

Лес был полон жизни тайной и послушной.

Я мечтал поесть. Нашелся сыроежек,

Делать было нечего, пришлось вот так и скушать.

Я был убежден, что скоро выйду к краю:

Лес не бесконечен. Значит, скоро поле?

Или, может, речка. Я не помню, сколько

Я не пил с тех пор, как убежал из… Да уж!

Я искал росинки, слизывал их с листьев,

Был готов лизать блестящий лист КРАПИВЫ,

Но блестящих листьев было больше к низу.

Я пошел за ними, любящими влагу,

И нашел ручей – он вел меня к тропинке.

Кто-то явно был здесь. И совсем недавно!

Я пошел по ней и вышел на опушку.

Терн и зверобой росли по краю леса,

А вдали – о счастье – я увидел баки,

Где обычно в селах водные запасы.

Я нарвал цветов. Букет Иван-да-марьи.

Я решил, что если встречу человека,

Вид меня с цветами, даже очень скверный,

Будет не пугающим, и мне помогут чем-то.

Я дошел до баков и увидел стены.

Сосны и забор. Над ним торчали крыши.

Бил из них дымок, как на рисунке детства.

Я решил, что прежде стоит вымыть руки!

И вообще умыться. Отраженье в бочке

Выглядело дико: волосы как палки,

Нос казался больше от налипшей грязи,

Я бы испугался, если б был старушка!

Высох, постучался. Взял букет для вида,

Было мало шансов, что меня не вышлют,

Если что, решил я, стоит попытаться

Сделать вид, что я когда-то жил здесь где-то.

И сказать мол вот, приехал повидаться!

Уж не помню с кем. Давным-давно уехал!

Дверь открыла бабка. Смуглая, в косынке.

Первый ряд зубов был заменен железом,

Руки были в саже, ноги были в тапках,

А в глазах читался интерес по-женски.

Я аж застеснялся! А потом подумал:

Я стою с цветами. Протянуть их бабке?

Голос мой дрожал, но я сказал ей: – Здрасьте!

Я давно не местный, но когда-то в прошлом

Жили здесь мои троюродные братья!

Я сюда приехал из Нефтеюганска,

Ни черта не ел, не знаю никого тут,

Не гоните сразу! Как у вас дела здесь?

Протянул цветы и отошел от входа.

Бабка посмотрела как на идиота,

Повела бровями, выстрелила в глаз мне

Очень строгим взглядом, развернулась к саду

И вошла в него, оставив дверь открытой:

– Застегни калитку, молодойчек. Сверху!

Я, готов от счастья прыгать и смеяться,

Понял, что сейчас не нужно портить образ:

Я балбес из города. Мне нечем там заняться,

Вот я и пришел, сентиментальный олух.

Я закрыл калитку на крючок из стали,

Дверь казалась хлипкой, но зато стабильной!

Бабка шла к беседке, убранной цветами.

Те росли в горшках, висящих на перилах.

Я послушно сел на лавку с кучей хлама:

Ленточки, веревки, ножницы, косынки.

– Как зовут тя? – Бабка вынула из вазы

Флоксы – и поставила букет Иван-да-Марьи.

Я сказал: «Иван». Опять была неправда.

Я не помнил имя. Столько вспоминал его!

– Ну че, Иван, дела идут довольно плохо!

Я пойду за чаем. Подожди минутку?

Папиросы куришь? Я курю! Махорку.

Их не очень много,

Но гостям не жалко!

И швырнула мне цветную упаковку.

Я достал одну, другую папиросу,

Третью и четвертую. Я вытряхнул всю пачку.

Вот же странно: всех их кто-то понадкуривал.

Но так хотелось сделать хоть одну затяжку.

Да, хоть это вредно, но зато приятно.

Можно рефлексировать за чашкой чая, кофе,

А потом, конечно, умереть от рака.

Но когда он будет, нас уже не вспомнят.

В голову ударил вертолет и холод.

Уши заложило. Господи, как сильно!

Бабка возвращалась с чайником на блюде,

Рядом возвышалась горка белых сушек.

– Надо же, спасибо… тетенька! – Марина!

Я уж и забыла, как тебя там звать-то?

Я схватил две сушки и разгрыз их тут же,

Даже не запил, настолько есть хотелось!

Бабка налила нам чай и села рядом.

– Как те папироски? Крепкие? – Спросила.

– Тетенька… Марина! Почему вся пачка,

Только не считайте, что я вдруг брезгливый,

Кем-то понадкурена? У нас в Нефтеюганске

Был один философ. У него так было!

Бабка поглядела на меня, на пачку,

Села, принахмурилась. Взяла с подноса чашку,

Сделала глоток, немного призадумалась

И говорит: – Не суйся в их дела, сынок!

– ПОБЕРЕГИСЬ! Не спрашивай на улицах!

Ходи как будто жил здесь с самых ранних пор!

И не гуляй к болотам. Там скрывают жмуриков!

– Кого? – Переспросил я, – Тех, кто был как ты!

Приехал, а потом внезапно умер!

Я хотел спросить – слюна застряла в горле.

Бросился запить – передо мной был чай.

– Че в чае? – Зверобой. Мелисса, Ноготки.

Казалось, что Марина сильно беспокоилась.

Я выпил чай, решив, что нужно сделать образ.

Чай был очень вкусный, терпкий как глоток земли.

– А че в основе? – Чага! На березках, помнишь?

Бабка рассказала: в их селе есть место,

Глубоко в низине, через пару улиц,

Холмик, а на нем – дворец бандита.

Там, за ним – болота, и туда никто не ходит.

Но ее пускают. За морошкой, клюквой.

Капельку себе, а остальное – в дань им.

Так вот там она порой их и находит.

Жмуриков. Не знаю. Я не то, что в шоке.

– Я прошу вас, дайте мне пожить здесь! – Ой ты!

– Скажете, что я… ваш зять, приехал в гости!

Сделаю вам крышу, починю вам стены,

Принесу воды с того ручья из леса,

Наберу вам чаги, накошу соломы,

Иногда кормите! Есть тут с вами кто-то?

– Умерли! – Давно? – Давно, хотя не знаю.

Сделала мне ведьма предсказанье в детстве:

«Будешь жить одна – и смерть тебя не встретит».

Вот я и болтаюсь по лесам, болотам,

Собираю травки. Уж сама как ведьма!

Бабка поднялась, достала парусину,

– Вот, смотри внимательно! – Взяла какой-то уголь,

Начала водить им, вдруг я вижу карту:

– Вот, сходи сюда, сюда сходи, тут можно,

Здесь вот – магазин «Аврора». Тут – колонка.

Ты из рук не пей! Нальют еще воды с болота!

Вот – наш Дом Собраний. Выглядит как церковь,

Токо без попов. Попов давно уж нету!

Кладбище увидишь. Может, там найдешь их.

Походи! Поищешь заодно и предков.

Я подумал: вот как, бабка – просто чудо.

Наколол ей дров. Сосна-береза-слива.

Грядку прополол, на ней росла картошка.

Накосил ей сена, постелил в сарае,

Лег и задремал. Мне снится дом Марины:

Захожу туда я – там одни реторты,

Колбы и мензурки, ампулы и склянки.

В каждой – что-то мерзкое, и я беру бутылку,

И смотрю вовнутрь – там Мертвая змея.

Село Новоболотское

Село Новоболотское. Построено на месте,

Где огромный холм, покрытый старым лесом,

Медленно течет к широкой серой топи,

Словно эта топь была когда-то речкой.

Жить перед болотом? Сверху столько поля!

Чем внизу так лучше? Крыши там богаче!

Вижу как ремонтник: здесь дома похуже.

– Эй, скажите, тетя! Вам не нужен дворник?

Тетя посмотрела сквозь меня на землю,

Словно я был призрак, и при этом чмошный:

– Кто ты? – Ваня. – Чей ты? – Зять я у Мариши!

Жонка попросила, делаю ремонт ей!

Дальше вдруг игнор, ни взгляда, ни ответа.

Словно я был глюком, да еще и легким.

Я подумал ладно. Повернул налево,

Там стоит пьянчуга, выглядит неплохо.

– Здравствуйте, скажите, где тут есть работа?

Я вообще ремонтник, но могу и грузчик,

В принципе уборщик, сторож, если надо!

Он так посмотрел, как будто очень скоро,

Может, не сейчас – но я уже был мертвый.

Я решил, что ладно. А потом подумал:

Мы живем в России, в XXI веке.

Может, не в столице. Ну, пускай в овраге,

Но, по крайней мере, не в могильной яме!

Я же парень смелый и, надеюсь, светлый,

Я ж не успокоюсь, не узнав всей правды!

Если есть вопросы, я найду ответы!

Я был словно создан для такой работы!

Если верить карте, я дошел до центра.

Вывеска над дверью: МАГАЗИН «Аврора».

Коридор был узким, упирался в стену.

На стене виднелись мелкие слова:

Продам траву. Дом 9. Константинович.

КонстантинОвич? Это что, поляк?

Решил не мешкать, было б подозрительно,

Начни я изучать все надписи сейчас.

Внутри горела лампа, окон не было.

Витрины заполняли крупы и консервы.

Продавец – мужик, едва его заметил:

Он сидел в подсобке и храпел как бык.

Я крикнул: – Эй, простите! – Продавец не дрогнул.

Я решил, что, значит, здесь у всех все есть:

Иначе магазин давно бы был разгромлен.

Повторил еще раз «Эй простите!» громче.

В этот раз мужик очнулся и затих.

Ему, казалось, было лет под 40. Впрочем,

Выглядел он плохо, очевидно, пил,

Усы под Лукашенко, голова обросшая,

Поднялся и прищурился: – Наш магазин закрыт!

Я: – Как закрыт? – Вот так! – Но дверь была открыта!

– Значит, ты не местный. Дверь была закрыта.

Я: прости, мужик! Какой у вас режим?

Он: – Мы открыты с 2-х до 4-х утра.

Но только для своих! – Я свой, когда-то жил здесь!

– Я тебя не помню! – Я приехал к теще!

– К теще, говоришь? – Еще искал тут предков,

Прадеда. На кладбище. Открыто или нет?

Мужик смотрел насквозь, но ничего не видел.

Помолчав минуту, вынул из кармана

Пачку сигарет, зажег об стену спичку,

Задымил, и я… готов был пасть пред ним,

Но выждал миг, чтоб выглядеть прилично.

Говорю: – Мужик! С утра блин не курил!

Твой магазин единственный. Но я не взял наличку!

Дашь мне сигарет? Могу помыть полы!

Усатый вновь завис. Не ожидал наверное.

Опять меня сканировал, потом пошел в подсобку,

Вышел, положил на стол коробку ПРИМА

И сказал: – Идет! Одну сейчас кури,

Потом полы помой, надрай витрины

И бери весь блок. – Я взял коробку, вскрыл

Достал одну, смотрю, а папироса пыльная:

Их все как будто кто-то надкурил.

Ведро стояло возле туалета. Тряпка

Выглядела так, как будто ей весь год

Втирали гуталин. Я снял с витрины швабру,

Обернул, промыл. В сортире ждал восторг.

Мытье полов! Вот, для чего я создан был!

Вся остальная жизнь с успехами и прочим

Выглядела блекло по сравненью с ним.

Я вспомнил, как на Зоне рисовал ЦВЕТОЧЕК:

Тряпкой водишь по полу овалы и круги,

Потом отходишь и недолго смотришь.

Я прошел весь зал два раза. Даже три.

Мужик следил как будто Шерлок Холмс блин!

Может, ждал, что я СОПРУ МЕШОК КРУПЫ?

Нет, мне был нужен идеальный облик:

Я – рукастый ЛОХ, способный услужить другим.

Пока я тер витрины, он лежал в подсобке.

Кажется, в руках держал смартфон.

Я вспомнил, что отвык: прожил три года в общем

Без любимых игр и видеозвонков.

Наверно, он снимал, что показать своим:

Смотрите, кто у нас, услужливый работник!

Так гораздо проще сохранить инкогнито,

Когда тебя не видно, ты ничтожный чел.

Уборщику открыты все дома и комнаты —

Я это точно знал. Одно не знал: зачем?

Я перемыл все тряпки и забрал свой блок.

Мужик под самый выход тихо мне сказал:

– У нас тут тара. Надо разгрузить.

Перенести часть бочек в Дом Собраний,

Часть – отправить в погреб, часть – в сарай.

Я справлюсь и один. Но, раз уж ты такой,

То приходи под ночь. Работа есть всегда.

Плачу консервами. Возьмешь одну с собой?

Всучил мне банку шпротов «5 Морей».

Я вышел. Оказался как на площади.

Уже давно был день. Все были во дворе.

Я чувствовал все взгляды. Я был чем-то новым:

Чем-то непонятным, чем-то уголовным.

Может быть, маньяком, вышедшим досрочно.

Или террористом. Или просто мелким вором!

На лице написано, что я не помню, кто я!

Так я шел, стараясь не смотреть на местных,

Взгляд ведь вещь опасная, он ничего не скроет.

Я почти освоился, но было как-то тесно.

В фляге че-то было. Бежевого цвета!

Хорошо, я ВЫЛИЛ набранную воду.

Че в ней было раньше? Может, ядовито!

Ладно, разберемся. Флягу я промыл,

Набрал воды по полной, снова вылил. Вот же!

Прямо паранойя! Но боюсь чего я?

Что меня отравят? Так уже могли бы!

Если бы хотели, так уже давно бы

Просто б отравили! Через сигареты.

Я опять подумал о табачном дыме.

Терпком аромате, нам не разрешенном.

Там, где я служил, все типа не курили.

Но курили все. С начальниками. В темную!

Я вынул пачку Примы, Закурил. Смотрю:

Хороший крепкий дом, два этажа – высокий.

Дверь полуоткрыта, а из щели – головы:

Мальчишка и девчонка. Я смотрю на них,

Встречаемся глазами, я курю как прежде,

Он ей что-то шепчет и идет навстречу.

Смотрит недоверчиво. Я говорю: – Привет!

Не знаешь, где Марина, молодойчек?

Бабушка-знахарка. Мать моей жены.

Приехал к ней из города, здесь никого не знаю,

Вот, пришел набрать себе воды, тут – вы!

Мальчишка подошел и спрашивает: – Ведьма?

Хочешь, отведем тебя, а ты нам дашь две штуки?

Я: – Прости, чего? – Он тянет руки к Приме:

– Нам не продают, Мы ж типа дети!

Мы пошли втроем. Но на моих условиях:

Курить во-первых ВРЕДНО! Во-вторых – ОПАСНО!

Если их заметят, полетят вопросы —

Кто им дал табак? Тогда меня утопят!

– Вас не отругают, что ушли из дома?

Да еще с каким-то непонятным челом?

– Нас всегда ругают. Иногда и больно.

Что бы мы ни делали. Не парься, просто верь нам.

Отвечала Таня очень тихим голосом.

Девчонку звали Таня, а мальчишку Владик.

– Владислав? – Владимир! – Извини, приятель!

Я узнал, что в целом здесь довольно кисло:

Что-то происходит, мало что меняется.

Отец на подработке, мать – училка.

Дед парализован. В их семье не курят.

А еще легенда есть, им дед ее рассказывал:

Под церковью, той самой, похоронен демон.

Всем здесь заправляет, но при этом сам он

Ничего не делает – не ходит, не летает,

Вроде этот демон как какой-то призрак,

Отравляет жизнь тут, но лежит как Ленин!

Только Ленин мертвый, а вот демон реальный.

Я подумал ладно. Я же парень тертый!

Люди по дороге попадались редко.

Может, выходной? Хотя уже был полдень.

Тетка с коромыслом. В XXI веке!

Неужели в доме нет водопровода?

Как так, демон в церкви? Я проверю утром.

Это просто сказки! Или дед – безумный?

Может, он сошел с ума и выдумал все это?

Рассказал ребятам, а потом – инсульт?

Я смог себя заставить думать не об этом.

Просто паранойя! Вместе с амнезией.

Владик иногда поглядывал на Таню

Словно телепат – она ему хихикала.

Дорога шла наверх, обратно из низины.

Так и не взглянул на местные болота.

Захотел поесть – в кармане были шпроты,

Но испачкать руки не хотел, спасибо!

– Вон он, Дом Собраний. Ты туда не суйся!

Подсказал мне Владик, указав на церковь.

Заинтриговал. Ну, я рискну блин!

– Че там? Почему? Все дело в этом демоне?

– Ну, если ты пойдешь, вернешься как наш дед.

А он парализован! Мы не знаем, что там!

– Он же не чужак? – Он хуже: диссидент.

Откуда Таня знала это слово? Боже!

Я решил смолчать. Навстречу шли ребята.

Явно для чего-то, аж мороз по коже.

Я подумал ладно. Будет неприятно.

Но уже не важно, раз не помню, кто я.

Крепкие ребята, явно жесткие.

Я чувствовал их взгляды у себя внутри.

Адреналин ударил прямо в мозг мне.

Я с трудом дышал, но образ сохранил:

Я – дурачок из города, мне ПАЛЬЧИК покажи —

Уже смешно. Наивный, беззаботный.

Вот они проходят, я смотрю на птиц,

А Таня с Владом будто просекли все.

Влад ей говорит, мол, вот наш брат – дебил.

– Весь в деда! – Отвечает Таня тихо.

Я их в тот момент внутри благодарю,

Но якобы обиделся: – Не говори про деда!

– Ты нас здесь оставил! Так зачем приехал?

Я им и ответил: – Я же вас люблю!

Те пацаны поржали, но не прицепились.

Мы зашли на холм по улице Победы,

Я все думал странно, может, амнезия?

В чем еще причина? Вижу столько бреда!

Почему все сиги кто-то надкурил?

И главное – зачем? И почему Марина

Так забеспокоилась, когда я лишь спросил ее?

Я снова достаю коробку ссаной Примы,

Дети смотрят так, как будто я достал

Какие-то конфеты, выглядит все дико,

Я и говорю: – Всю пачку вам отдам.

Но мне нужна инфа: кто портит сигареты?

Таня обернулась, словно кто-то сзади

Вдруг ее окликнул – никого там не было.

Толпа ребят свернула и пошла в магаз,

Чуть дальше мега-баба выбивала плед,

Как будто это способ срыва гнева.

– Я тебе скажу, но обещай нам, Ваня!

Таня посмотрела, как не смотрят дети:

– Если встретишь демона, убей его за нас.

Мы сами вряд ли сможем отомстить за деда.

Я опешил: – Здрасьте! Ладно, обещаю!

Только чем? Мечом? Искать иглу в яйце?

– Он говорил, что демон хочет власти.

Чтобы мы навечно оставались в ней.

– Но есть источник правды. Дед искал его!

Ребята явно верили во все его рассказы.

– Хорошо, идет! Найду источник «правды»!

Наберу (вот фляга). И увижусь с демоном!

Мы шли среди заброшек прямо возле леса.

Это же тот самый, где я был вчера,

Другой его конец! Как повезло мне выйти

Не сюда, а к бакам. Может быть, судьба?

Какая-то собака за забором гавкнула,

Я испугался так, что чуть не оступился,

Таня прошептала что-то брату, отошла,

Он подбежал ко мне, я наклонился —

И едва услышал: – Темный ритуал!

Дом у болот, вон там! И указал куда-то.

Да уж, вероятно, дед им так сказал!

Но, может, в сказке есть источник правды?

Там, в той стороне, лежал густой туман,

Хотя еще был день. Казалось странно.

Черствая Россия

Село Новоболотское. Построено на месте

Старого села Болотского. Осталось

Несколько домов, включая эту церковь:

Странная. Готичная. Без круглых куполов.

Часовня не работает, колокола не ходят,

Правда дверь закрыта на стальной замок.

Довольно новый. Значит кто-то бегает.

На кладбище давно никто не расчищал забор:

Весь в повилике, вьющихся растениях,

Репей с крапивой густо преграждают вход.

Никто не ходит? Почему так зелено?

Марина выдала мне штуку для зажима трав:

Железный прут, приваренный по центру,

Словно это крест, к железке – с ней в руках

Я смог дойти до памятников. Тексты были стерты.

Вздувшиеся мхи ползли по старым плитам.

Каждой лет под сто, а может больше ста.

Нашел плиту с Иваном Савичем Никитиным:

Родился в 23, умер 40 лет спустя,

Скорбят жена, сестра, соседи, мать и дети.

Я запомнил место, где лежит плита.

Представьте, как бывает: потеряешь память,

И потом не знаешь, как ее вернуть блин!

Но наш мозг, он видит, он ведь точно знает!

И зачем-то хочет, чтобы ты не вспомнил.

Я как будто умер. Но переродился.

Вышел из земли. Поднялся через корни,

Стал совсем другим, но в сущности остался

Тем же уголовником, которого не помню.

Вот оно, то место. лес не бесконечен.

Вот передо мной те сосны и березы,

Я пошел за чагой. Для чаев Марины,

Заодно смотрю: поганки, мухоморы.

Да, на самом деле я искал землянку.

Просто убедиться, что я реально был там!

Может быть, я – призрак, и все это – Ад мой?

Я как кость и кожа. Слабый, беззащитный.

Глаз почти привык. Я снова что-то вижу:

Что же там случилось? Почему сбежал я?

Выломал ту дверь, и вот, она открыта.

Значит, не приснилось. Ну, хоть это факт!

Вернулся лишь под вечер. День гулял по лесу.

Думал, думал, думал. В голове крутилось:

Может, мне пойти обратно по тому тоннелю

И узнать всю правду? что бы там ни вскрылось.

Нафиг! Есть причины! Вдруг я их узнаю,

И потом опять захочется забыть все?

Двигаться куда мне? Тут без документов

Можно только спиться – это же родная,

Черствая Россия, что тут можно сделать?

В храм пойти? Возможно. Дом Собраний этот

Так далек от храмов, где поют вечерни,

Да и не сказать, чтоб я во что-то верил.

Чтобы тут не сдохнуть, нужно что-то делать.

Продолжать исследовать? Марина заварила

Очень крепкий чай: на этот раз из корня.

Корень был похож по форме на имбирь,

Но пах совсем не так – в нем чувствовалась горечь.

Мы играли в карты. Долго, на погоны,

Что-то вспоминалось. Кажется, носил их.

Ночь настала быстро. Я пошел к сараю,

Лег, но не заснул: решил пойти к «Авроре».

Выждав где-то час, я вышел за калитку.

Ночь была нежна, как Баренцево море.

Обратил внимание: соседний дом с Мариной

Отворен весь настежь: никому не холодно!

Зеленый свет мерцал на вывеске «Аврора».

Очень креативно, даже не позорно.

Дверь была открыта. Слева спал вонючка,

В поворот к помойке поскакала псина.

Я стою у входа. Думаю. Мой выбор:

Вдруг сейчас убьют, а я пришел к ним сам?

Но если бы хотели, так уже убили бы!

А я еще ведь жив! Вдруг слышу голоса:

Один другому: – Кто же он? Откуда он?

– А я откуда знаю ***! За че купил, за то,

За то и продаю! (Я затаился в панике).

Один другому: – Че теперь! Отмытый пол зато?

В *** твой пол! А вдруг он – журналист?

А вдруг он присланный? Сейчас таких полно!

– Да ладно те! – «Да ладно» позже повторишь!

Где спит он? – У Марины! – Ведьмы что ль?

Я просто сделал шаг по коридору к свету.

Желтый свет залил мой очень глупый вид,

Я говорю всем: – Здрасьте! Я за сигаретами!

Тот блок оставил теще! Докурил свои.

Окинув взглядом зал, увидев пару пятен,

Я зашел в сортир, я «ничего не слышал»,

Вынул тряпку с тазом, подошел поближе

И затер пятно с невозмутимым видом.

Кажется, сработало, по продавцу понятно:

Я не облажался – тот мне улыбнулся,

Протянул ладонь, зажег мне папиросу,

Посмотрел в глаза – я опустил их вниз

И ковырнул козюлю. Осмотрев мизинец,

Облизнул. Осекся, будто устыдился,

В общем, сделал все, что было в моих силах,

Чтобы передать, что я не мог быть в курсе.

– Славно, что пришел! Как звать тебя? – Иваном.

– Что ж, Ванек, пойдем! Петрович будет с нами.

Выглядел Петрович как медведь с Сибири.

Вышли мы пустые, ничего не взяли.

Всю дорогу к месту я молчал как рыба,

Изучал дорогу, мысленно вращал ее:

Мы шли другим путем, но неуклонно в гору.

Ждал каких-то слов, но все шагали молча.

Правильно, не стоит доверять рабочим:

Может оказаться, что они – шпионы!

Что они прикинулись – и всадят пулю в спину,

Стоит только сделать добрый шаг в их сторону.

Под кромкой леса, где весь день провел я,

Очень неприметно затесалась будка.

Чем-то отличить от сельского сортира

Было невозможно. Я бы точно спутал!

Продавец с усами как у Лукашенко

Показал нам ждать, достал из брюк колечко,

На кольце был ключ, а на ключе – задвижка.

Он ее убрал (Вот это да, система!)

Подошел к сортиру. Лишь спустя минуту,

Помахав нам светом своего смартфона,

Пригласил зайти. Я заглянул вовнутрь.

Там был спуск под землю. Выгребная яма?

Впрочем, не воняло. Это что, ловушка?

В абсолютной тьме я двигался на ощупь.

Вдруг увидел свет. Он бил в конце туннеля.

Там стояли двое – кажется, усатый

И какой-то новый, в темном капюшоне.

Может, тайный орден? После амнезии

Я уже готов уверовать и в черта!

Может, он – ученый. Может, физик или

Или ассасин? Не важно. Он ушел.

Фигура растворилась в темном коридоре

Сзади Лукашенки. Я, немного в ужасе,

Но все-таки креплюсь, иду навстречу правде,

Говорю: – Где тара? Он мне: – Вот, бери одну!

Фонариком указывает на пол, я смотрю туда,

А там – они, о, Боже, там они, я вспомнил.

Может быть, два года, точно не скажу вам,

Я тогда приехал в Зону наблюдателем.

Задачи были четкие: контроль над процедурой.

Без каких-то ни было вмешательств. Ну а че мне?

Без проблем, я – тертый! Я тогда так думал.

А потом увидел доктора Софию.

Просто превосходна. Никогда подобных

Не встречал ученых я во всей России.

Голос, полный мысли, красоты и злобы,

Чувственный азарт в подсчете нужных формул,

Волосы как сталь, глаза как перламутры

С зеленью по контурам, но серые в основе.

Я был очарован, наблюдая месяцы

За каждым нежным шагом. Каждым тайным жестом.

Чтобы не дай бог ученый не повесился

От мысли, что попал в то проклятое Место.

Наша разработка. Вроде как вакцина.

От чего – загадка. Нас не посвящали.

Я не знал ни формул. Ни ингредиентов.

Просто видел вещи, как они казались:

Звезды медицины за говно-проектом.

Все, хотя публично говорят «лекарство»,

Но по лицам видно, по нюансам ясно,

Что в пробирках дрянь – поэтому секрет.

А я как тайный мент. Приставленный агент.

Шептун и информатор. Стало дико гадко,

Я ведь понимал: назад дороги нет.

Отсюда выход – только умерев для всех,

А как потом ожить – пока загадка.

Мы с Софией мысленно общались. Молча.

Фразы очень сложно подбирать корректно,

Все-таки прослушка. А когда есть чувства,

Просто невозможно вдруг не стать поэтом.

Мы встречались ночью, чтобы попрощаться.

Если получалось, говорили дольше.

Я желал успехов, а она мне – счастья.

Утром каждый завтрак я сидел напротив

За другим столом и глупо улыбался,

Слушая их сплетни про других рабочих.

Я совсем влюбился, и она все знала.

Делала мне знаки, чтобы я заметил.

Например, смотрела сквозь меня сериал.

На Зоне часто гнали «Битву экстрасенсов».

И она смотрела сквозь меня так нежно,

Как никто вообще. А улыбалась так,

Как никогда никто не улыбался прежде.

– Что стоишь как хер? Ванек! Бери контейнер!

Лукашенко ткнул меня. Я понял, что завис.

Придя в себя, нагнулся, поднял груз на спину.

– Нет, Ванек, нельзя так! – Почему? – Там спирт!

А вдруг уронишь?! Разобьешь всю тару?

Ты пойдешь вперед. Петрович, обожди!

– Так я ж пути не знаю! – Я тебя направлю!

– Как? – Да очень просто! Ты иди, иди!

А, пофиг! Я пошел, куда не знаю.

Выбрались. Поставили на землю. Закурили.

Сколько там? – Петрович вынул портсигар,

Я глянул: ни одной нормальной сиги блин!

Вы издеваетесь? Зачем весь этот ад?

И Лукашенко сзади: – 37 еще!

Спускаемся. Выносим. Ставим в ряд.

Кирпич за кирпичом. Контейнер за контейнером.

Вот только я блин ПОМНЮ этот чертов знак:

Змея в бутылке. Он везде наклеен!

Но зачем с той Зоны, обходя законность,

Проносить ВАКЦИНЫ в мелкое селенье?

Почему мы носим, несмотря на нормы,

Столь бесценный груз как ящик с водкой?

Почему без мер, без нужных инструментов?

И при этом тайно, под покровом ночи?

Лукашенко вывез со двора тележку,

Словно мы зашли в какой-то супермаркет,

Погрузил в нее насколько смог доверху,

Приказал мне взять. Я взял, повез вперед.

Теперь куда? – Петрович указал на церковь.

В Дом Собраний! Помнишь, что сказали утром?

Часть поставить в погреб, Часть – в сарай!

Все было дико просто. Я не мог поверить:

Может, это – реально контрабанда спирта?

Почему так поздно? Почему в контейнерах?

Кому он нужен там, под старой церквой?

Есть в народе мудрость: чем святее место,

Тем удобней скрыть в нем что-нибудь дурное.

Например, убийство. Мы дошли до церкви.

Столько символизма, я вообще не понял!

Подошли к забору. Я перекрестился,

Низко поклонился и потупил голову.

Петрович усмехнулся, не сказав ни слова,

Лукашенко словно не придал значения —

Велел остановиться перед колокольней,

Там достал колечко, поместил задвижку

Так, как было до – и отворил замок.

Дверь скрипнула. Он ткнул куда-то влево —

Загорелся свет. Я въехал сквозь него.

Там явно был какой-то склад хранения:

Стояло много стоек и таких контейнеров.

На каждом – знак, знакомый мне с лихвой.

Мы выгрузили ящики, сложили их на стойки.

Все! В сарае хватит! – Крикнул нам Петрович.

Протянул мне руку, я пожал уверенно.

Все вышли. Закурили он и Лукашенко.

Мне хотелось там же блевануть, тихонько.

Я решил, не время. Проглотил. Взял сигу,

Вытер пот со лба. Спросил у них: – где погреб?

Да вон там, в подклете! Щас пойдем туда!

Я посмотрел в ту сторону и обмер.

Денис Балин
Мутная река

В тексте поэмы использованы заголовки из новостных Telegram-каналов и сайтов.

[вдох]

В окно смотрю на завод по производству погоды,

там работа кипит и на двор летит —

то алмазная пыль,

то стружка,

то опилки дождя,

то деревья искрятся листьями,

то туман, словно дым из школьного туалета на переменке.

Мастер цеха в желтом/белом/сером/зелёном пальто

и алкоголик Бобровский (сосед сверху)

о чем-то спорят криками птиц

лаем собак

отборным матом.

Вот женщина идет и кричит ветром,

машет ветками деревьев.

Бобровский ругается ей в лицо визгом шин автомобильных,

она смеется в ответ новостями уходя в неизвестность.

Появляется соседка с четвертого этажа,

хватает из помойки полиэтиленовый пакет,

который всех нас переживет,

прячет в кулаке, исчезая навсегда в глубинах моей памяти;

день прижимается к луне

и наступает вечер.

*

Дождь или снег от Волхова до Мги. Свежее дыхание Ладоги.

Серое небо смотрит в меня северо-западными глазами,

как смотрело на прибытие Рюрика и варяжской дружины.

Там Родина, где у ларька старый

знакомый курит, улыбаясь беззубым ртом,

увидев тебя вдалеке; чувствуя монеты в твоем кармане;

общий опыт с тобой; общие цитаты из песен на языке.

Разговор обо всём на понятном только вам диалекте. Башни

танков Т-34 и КВ сторожат небо над площадью

Освободителя с вечными красными гвоздиками; ожидая

праздничный салют. Проходить мимо; самоутверждаться на улицах,

в лицах прохожих; отражаться в стеклах проезжающих

мимо автомобилей. Светофоры; провода; столбы; электричество,

проникающее в дома, создает иллюзию прогресса.

Потом окажется, что мы жили в Средневековье.

Местному тоже страшно проходить

мимо ребят, сидящих на корточках

возле скамейки. Ещё двадцать минут назад

никого не было. Идти вперёд уверенно;

отпускать мысли в болото образов; равнодушно

отвечать на чужие взгляды, словно выше ростом.

Протянуть руку малознакомому ровеснику,

с которым однажды молчал за одним столом.

Исчезнуть во дворах, где никогда не было

уличного освя (е) щения.

*

Память

короткая,

словно сон

или юность.

Жизнь длинная,

словно зима

на севере России.

Человек стремится

в прошлое,

словно мгновение.

*

Полиция сообщила о задержании 47-летней

подозреваемой в краже и мошенничестве.

Безработная жительница поселка Мга

(Кировский район Ленобласти) приходила «в гости»

к пожилым людям и под разными

предлогами присваивала деньги.

*

Я счет потерял облакам над посёлком Мга,

где родился и вырос в глуши болот ленинградских;

туч гигантских и хмурых; людей сильных и слабых;

где с домами толкается борщевик,

заводы развалились или стали коммерческой арендой,

где главное развлечение – поход в супермаркет.

В детстве я не хотел быть космонавтом,

военным или работать в системе МВД,

а раздумывал над карьерой футболиста, бизнесмена,

или криминального авторитета.

В итоге стал менеджером,

мне повезло, но это не точно.

Я пересчитываю облака, падающие

булыжниками за горизонт и не хочу ничего решать.

*

Парк – одно название; зелёный клочок

земли между Домом Культуры

кинотеатром, больницей и

окнами сталинских квартир с длинными

коридорами и высокими потолками.

В нём не спрятаться толком —

от Солнца или глаз смотрящего.

Фонтан не работает несколько лет;

вода утекла и стала облаком.

Ближе к центру памятник Основателю,

ставшему брендом и значком на футболке.

В плаще, но без кепки. Птицы его захватили

и теперь не отдадут никому. Щурясь

он смотрит на прохожих с постамента,

словно пытаясь разглядеть плоды

в животах наших женщин.

Деревья помнят нас, но

не расскажут о руках, согревших

семена перед почвой. Они видели

меня идущего в садик, школу, на свидание

или работу. Приют для алкоголиков

и молодых граждан; пойти больше некуда.

Бьют друг друга, а потом не найти свидетелей.

Только шелест листьев летом о личном

или изснеженное шипение метели в зимней тишине.

*

Дети из поселка Мга развлекаются, плавая в затопленных дворах.

*

Гость обязательно проснется от сигнала товарняка;

под пенье голодных птиц – летом; под холод

ветра – зимой; в пять утра; эпоха стабильности,

рэперов, блогеров и гимнов. Какими себя обнажим потомкам,

когда документы потеряют секреты? Хорошо, что будущего и

прошлого не существует – только бесконечное сейчас.

Кто такой ловкий, чтобы схватить за рукав неуловимое?

Попробуй познать мгновение и себя настоящего,

идущего в магазин по бывшему лесу в день скидок, где

железнодорожный вокзал гордится московским салютом

в честь своего освобождения от захватчиков. «Единственный

случай в отечественной истории» – написано на табличке

у входа. Бывшие земли обер-секретаря Волкова,

графа Сологуба и князей Юсуповых. Кто всё эти люди?

дай ответ. Не дает ответа. Мчатся поезда, которые слышно

везде, куда бы ты не пошел.

*

Школьник нашел в реке Мга труп мужчины без рук, ног и головы.

*

Кто в нашем доме только не был прописан:

коммунисты, пионеры, уголовники,

барыги, наркоманы, грузчики, бандиты,

строители, дворники, бизнесмены,

пенсионеры, алкоголики,

кассирши, повара, милиционеры,

а потом полицейские и даже я.

На районе мой двор прозвали «пьяным».

В 90-е у нас варили самогон на продажу,

подростки нюхали клей и воровали чужое.

Такое было время. В 2000-е одних посадили,

а другие просто пропали неизвестно где.

Этот дом построила моя бабушка,

которая работала на бетонном заводе.

Страшный советский режим подарил ей квартиру,

а мне она перешла по наследству после

совершеннолетия.

Где я только не жил до этого: в деревянном доме,

на окраине поселка, в армейской общаге с тараканами,

у отчима на квартире с его запоями…

Я смотрю из окна на двор,

прозванный в городе «пьяным»,

не знавший ремонт со времен Горбачева

и радуюсь новому дню.

*

Суд приговорил жительницу поселка Мга

в Ленобласти к 200 часам обязательных работ.

Ранее обвиняемая избила

трехлетнего ребенка молотком

для отбивания мяса.

*

Раньше во дворе звучали голоса

детские и смешные.

Это были мы,

любившие футбол, казаки-разбойники,

ножечки, вышибалу, сифу, светафор,

войнушку, прятки, снежки, классики,

камень-ножницы-бумагу, квадрат,

горячую-картошку, царя-горы.

Девочки звали мальчиков

играть в дочки матери, колечко,

магазин, огород, море волнуется,

съедобное-несъедобное, секретики,

но не в резиночку,

это была только их игра,

Мне особенно нравился пекарь*

(у вас она могла называться:

поп, клёк, пастух, батало, банки и так далее).

В игре поле делиться на несколько частей – «дом»,

где каждая полоса помечается буквами:

С – солдат, С – сержант, Л – лейтенант, К – капитан,

М – майор, П – полковник, Г – генерал, М – маршал.

Зона водящего (Пекаря) называется – «поле».

Он должен охранять банку, установленную в центре,

а игроки битами или палками кидать по ней.

После каждого попадания по банке

игрок повышается в уровне

пока не достигнет звания «Маршал»

и самого близкого расстояния

от «дома» до центра «поля».

После каждого раунда,

когда все биты лежат в зоне Пекаря

игроки выбегают за ними,

а водящий пытается запятнать их

и тем самым, сделать кого новым Пекарем.

Пекарь хорошая игра, но опасная,

как-то я попал одной девочке в голову палкой,

которую вырезал для меня дед.

Немного не хватило до виска.

Её старший брат подходил ко мне разбираться,

но бить не стал.

Девочка больше со мной не общалась,

а я забыл уже давно,

как она плачет.

*

Жительница поселка Мга убила сожителя во время ссоры.

*

Мга существовала в русскоязычной поэзии до меня. Ещё

танкист и советский поэт Сергей Орлов побывал тут

на КВ-1, где был зарыт в шар земной из-за попадания

снаряда противника, но остался в строю поколения Победителей.

Журналист останови меня случайно на улице и

я прочитаю тебе его стихи на камеру или диктофон. Мы

продолжаем числиться в строю поколений Помнящих;

чтим Завещание; сопротивляемся; оглядываемся назад.

Отдадим детям – им донашивать. Пусть они решают

судьбу Мавзолея под красными звездами. Пусть они

лучше занимаются нашими спорами, чем болтаются без дела

в подворотнях больших и малых городов. Мы ведь спорили.

Пусть они тоже помнят стихи Сергея Орлова о деревне Мга,

сожжённой полностью захватчиками при отступлении.

О сегодняшнем поселке расскажу я, а потом сам передам

эстафету другому, ещё неведомому избраннику, вместе

со своим «привет, как дела?» через бесконечность мгновений,

этих неуловимых «сейчас», исчезающих уже

в момент произношения вслух (либо, когда ты о них подумаешь).

*

Ученица школы поселка Мга решила уйти от матери,

чтобы жить в «домике под землей». По словам девочки,

мать ее обижала и била. О намерении она сообщила

своей подруге 16 апреля. Девочку нашли живой

и здоровой в тот же день.

 
*
Вспоминаю наши детские прозвища:
Панчо, Сява, Калаш, Паштет, Сачок,
Горка, Башка, Лукиш, Толстый, Кастет,
Рыжий, Пупок, Анька, Серый,
Костян, Чили-Вилли, Муха, Диса…
 
 
Кого-то забыл, словно и не было вовсе,
с кем-то давно не здороваемся,
встретившись взглядами в настоящем,
делая вид, что не знаем друг друга.
Даже лайки не ставим под фото
или постами, числясь во френдах.
 
 
Мы быстро повзрослели и получили
имена, отчества, жен, мужей, детей,
семенные праздники, ипотеку, налоги,
диктаторский режим, инфляцию,
курс доллара и евро, сомнительный ВВП,
паршивую медицину, дороги, запои,
алименты, венерические заболевания
а кому-то достались надгробия….
 
 
Так и должно быть.
В целом, меня всё устраивает,
но бывает пытаешься снова
уловить навсегда ускользнувшее
и не можешь поверить…
 

*

Мутные воды реки, где учился плавать.

Солнечные лучи рассыпаются на

поверхности, словно крошки со слойки-булки

в кружке крепкого чая. Смотрю

в торфяное болото с надеждой обнаружить

в нём своё отражение. Воду качает от ветра.

Кладбище мангалов на берегу, вдоль которого

стволы деревьев при Романовых сплавляли

для строительства Петербурга. Говорю

с рекой медленной речью, а рыбы молчат и

плывут по течению к стремительной Неве.

Запах шашлыков. Женские голоса. Митя

выпил лишнего и смело ныряет в реку, где много

утонуло людей, умевших плавать.

*

У нас во дворе слушали The Prodigy* (британский музыкальный коллектив,

образовавшийся в 1990 году и ориентированный на электронную музыку),

носили толстовки и футболки,

как флаг несуществующей страны.

Ждали новый альбом или концертное видео.

По вечерам Сява брал магнитофон на батарейках

и ставил компакт-кассеты* (до начала 2000-х

один из самых распространённых носителей информации

на магнитной ленте), а мы трясли головами,

ногами и руками, подражая кумирам.

Наш двор окружали субкультуры 90-х:

Киноманы* («Кино́» – одна из самых популярных советских рок-групп 1980-х годов),

Алисаманы* («Али́са» – советская и российская рок-группа, образованная в 1983 году в Ленинграде), Панки (англ. punk – перен. разг. «нехороший», «дрянной») —

мы друг друга не переносили,

Рейверы* (Ре́йв – организованная танцевальная вечеринка с привлечением диджеев, обеспечивающих бесшовное воспроизведение электронной танцевальной музыки) —

мы с ними соблюдали нейтралитет,

и Рэперы* (Рэп (англ. rap, rapping «стук, удар; выкрик») – мелодизированный речитатив, обычно на фоне однообразного остинато) —

мы вместе с другими дворами отлавливали их.

Так и жили, отжимая друг у друга деньги,

сигареты, человеческое достоинство и прочее.

Однажды,

по дороге в магазин меня остановили четверо —

на них были кожаные куртки,

черные джинсы и вызывающие лица.

«Как звали отца Виктора Цоя?», —

спросил меня самый младший.

«Какой альбом группы „Кино“ вышел последним?» —

спросил меня средний.

«Есть пять рублей на сигареты?» —

спросил меня третий.

Старший ничего не спрашивал,

ему и не надо было говорить.

Родителям сказал, что деньги потерял,

когда упал в канаву и поцарапал лицо.

*

Дело завели в отношении школьницы-блогера,

которая издевалась над бездомным в поселке Мга.

 
*
Мы закончили школу
 
 
(нас подготовили к жизни:
учили находиться в обществе,
считать сдачу в магазинах,
работать в пятидневку,
привыкать к несправедливости)
 
 
и больше не общались.
 

*

«Домушник» обокрал жилище электрика на полмиллиона рублей в поселке Мга.

 
*
Его кликуха была «Питон»,
а имя не помню,
да и не знал, наверное, никогда.
 
 
Он сидел в тюрьме на малолетке,
потом еще сидел
и еще сидел
уже во взрослых зонах.
 
 
Когда он возвращался с очередной отсидки,
я частенько встречал его на улице.
Меня пугали эти случайные пересечения.
 
 
Питон стрелял у меня сигареты
и брал в долг деньги,
которые не возвращал.
 
 
Бывало стучал в дверь квартиры
и просил пару сотен на неделю.
Через неделю просил еще.
 
 
Я бы мог покончить с этим,
собрать своих ребят
и раскроить ему череп.
 
 
Но, Питон всегда говорил «братан»,
был дружелюбен и позитивен со мной.
Никогда не пытался унизить открыто.
 
 
Его убили на зоне, совсем молодым.
Сейчас вспоминаю о нем
и мне грустно.
 

*

В поселок Мга съехались поэты и

авторы-исполнители из районов Ленобласти,

Санкт-Петербурга, Пскова и Эстонии.

*

Кого только не было на моей кухне:

Витя-хитрец (посадят за серию изнасилований),

Света-естьчтонибудьтакое (родит четверых и здоровых),

Андрюша-комик (станет сектантом),

Ксюха-сплюслюбым (устроится работать учительницей),

Лида-дочьмэра (уедет заграницу, растворившись в пространстве и времени),

Леша-растаман (будет счастлив),

Саша-боксер (у него всё получится в жизни),

Костя-таксист (посадят вместе с Витей),

Таня-спортсменка (выйдет замуж и всех забудет),

Слава-коп (займется бизнесом, а потом отправится на зону),

Вова (останется хорошем человеком),

Максим-ноздря (не женится на Свете),

Костя-улёт (умрет),

Митя- гастарбайтер (уедет в Европу на заработки)

и многие, многие, многие, многие, многие другие.

На моей кухне мы: пили, любили, распространяли,

делились, скрывались, взрослели, менялись,

завидовали, смеялись, дрались, строили планы и

хотели быть вечно молодыми.

 
*
Кого-то
не стало
в сердце
 
 
Кого-то
не стало
в мыслях
 
 
Кого-то
не стало
в пространстве
 

*

В поселке Мга испуганный чёрный котенок просидел на холоде сутки в ожидании спасения.

*

Вчера.

Парень, живущий на пятом этаже,

перепил чего-то.

Я встретил его на улице, бегущего вперед,

словно спринтер близкий к финишу.

«Аааа», – кричит он, – «аааа».

Это снег так сильно обжигал его пятки,

через подошву кроссовок,

вгрызался во внутренние органы.

Парень кричал и направлялся известно в какое будущее.

Год назад он спас девочку из пожара,

но это совершенно другая история.

*

Во Мге у мужчины в руке взорвалась найденная им граната времен ВОВ.

*

Ничего не меняется, но

теперь самогон не в моде, алкоголя и так полно.

Теперь вместо токсикоманов и растаманов

(они еще существуют, но не в таком количестве, как раньше),

бабульки ежедневно орут у подъезда:

«кис, кис, кис…», «Рыжик, Беляш,

Васька, Муруська…».

Они устроили кормушку

прямо под моим окном

(я живу на первом этаже).

Несмотря на то, что меня это раздражает,

мне жалко старушек:

они настолько одиноки,

что бездомные кошки

заменяют им друзей, детей и внуков.

У молодых хоть социальные сети есть

и компьютерные игры.

Я хотел подать на них в суд из-за антисанитарии,

но закон защищает желание пожилых одиночек

подкармливать в общественном месте

животных. Ничего не поделаешь.

Поэтому, я ложусь спать днем перед ночной сменой,

считая кошачьи имена вместо овец.

*

Мужчина во Мге изрезал ножом свою супругу,

после чего повез ее в больницу. Пострадавшая

скончалась по дороге в медицинское учреждение.

*

«Светлана Никифоровна, ты чего раскрытая,

продует же“. „Ха! Бобровского снова увезли

в психушку, он жег костер прямо у себя в комнате».

«Лидка то из третьего рассталась со своим,

сейчас начнет мужиков к себе водить»

«Опять яйца подорожали». «Я троих детей подняла и

с двумя внуками легко управлюсь, а эта с одним не может».

«Муруська, Муруська, куда пошла? Смотри

я тебе там, что принесла“. „А этот, белобрысый такой,

со второго этажа, опять в тюрьме?».

«Весь подъезд загадили». «Пенсию, говорят, подымут

на 200 рублей“. „Вчера по телевизору выступал наш,

всё правильно говорил“. „Вечно бегают, стучат,

кричат над головой». «Максим Егорыч, как ваше здоровье?»

«Лидочка, здравствуй деточка, какая ты нарядная»

«Опять участковый идет, наверное, к этому бандюге

с первого подъезда».

*

Сотрудники уголовного розыска задержали

53-летнего уроженца Томской области по имени Юрий,

проживающего в Санкт-Петербурге. Его подозревают

в убийстве транссексуала, фрагменты тела

которого обнаружили в реке Мга

на территории Ленинградской области.

*

В нашем подъезде живет глухонемая,

на вид ей за сорок,

а по слухам где-то за тридцать.

Она частенько стреляет у меня сигареты

и ворует еду на улице у котов,

которых подкармливают бабульки

со всего дома.

Брат-алкоголик пропивает всю её пенсию

и нигде не работает.

Так и живут.

Я её часто слышу,

но даже не знаю, как зовут.

«Буууг, бууг, буг», – бормочет она под окном.

«Буууг, бууг, буг», – бормочет она за дверью.

«Буууг, бууг, буг», – бормочет она утром,

днем, вечером и ночью.

Интересно, о чем она хочет рассказать,

впрочем, об этом я никогда не узнаю.

*

В соседней квартире новые жильцы:

молодая мать-одиночка и пятеро детей.

Младший (-ая) только родился (-ась),

а старший осенью пойдет в первый класс.

Говорят, что она постоянно переезжает:

поживет несколько месяцев в одном доме,

накопит долги по оплате и едет в другой.

Только детей с каждым годом больше.

Один из них, стоя наказанным в углу,

стучит палкой по стене.

Мы тоже с женой стучим ему в ответ

ложечкой для обуви, кроссовками,

молотком, шваброй, моим кулаком.

Эта азбука Морзе у нас через день,

словно беседа или спор,

и только мы втроем понимаем,

что нужно немного потерпеть —

они съедут или на худой конец вырастут.

Так разговариваем на языке,

понятным только нам и ждем неизбежного.

[выдох]

Мария Григорьевна Апраксина;

Маленький Городок Алкоголиков;

Мха; Муга; Мгла; Бабья река;

Мутная река; Топкое место; Рыхлая земля.

Мне нравится быть содержимым твоих

квартир; рисовать на стенах чёрным маркером

свободы; дышать километрами окружающего

леса. Мой Финно-угорский пейзаж;

моё Ижорское болото; дыхание

Ладожского озера; мои милые лица.

Где-то там большая страна; расстояния;

города в бескрайних полях и лесах. Большую

часть года над бывшей империей

не садится Солнце… Пока мы живем

в бетонных коробках, дряхлея и рассыпаясь

на молекулы вместе с домами

Сталина, Хрущева и Брежнева.

Мы с женой в этом убедились, когда

делали ремонт и еще удивлялись:

«как эти стены держат плиты над нашими головами».

Но, ничего страшного, наши дети тоже успеют

тут состариться, а тик ток* (сервис для создания и

просмотра коротких видео) выйти из моды (или

уже вышел), когда ты это читаешь.

Анна Долгарева
Лисичкин хлеб

«я Ксения а значит я Андрей…»

 
я Ксения а значит я Андрей
могилы нет и нет тебя в могиле
живи ходи под солнцем и старей
нет смерти нет червей ее и гнили
 
 
я буду ты я буду человек
дитя Господне розовые щеки
и этот грязный петербургский снег
и свет вечерний от небес высоких
 
 
я Ксения Андрей ворон сумбур
и смерти нет и не было могилы
и я иду иду сквозь Петербург
по Ленинграду Господи помилуй
 

опубликовано Вконтакте 7 февраля 2022

«По ночам, когда приходит бессонница…»

 
По ночам, когда приходит бессонница,
все время гадкое что-то вспомнится:
например, как в двадцать два я кричала
на свою постаревшую маму,
перечисляла чуть ли вообще не с начала
все обиды из нутрякового хлама,
а мама плакала, а я продолжала,
потом меня несло куда-то к вокзалу,
потом я вообще уехала в другую страну.
 
 
Сколько же можно вспоминать-то, ну.
 
 
Так вот уезжала я по снежному февралю,
и с тех пор и засыпаю я на краю,
с кем бы ни ложилась, всегда лежу на краю,
и подолгу я ворочаюсь, и не сплю.
Жду, когда придет серый волк, утешитель сирых,
круглую луну, как головку сыра,
проглотит, и будет медовым его дыханье,
травами пахнущее, а не псиной.
и в тишине, в которой слышатся шаги тараканьи,
он наклонится надо мной, и зеленый взгляд
отразит искрящийся небосвод,
и слова его тоску мою утолят,
и выест он бессмысленный мой живот.
 

Опубликовано livejournal.com 1.12.2021

Алена Апина

 
1
Рождаться я не должна была.
Матери пять лет, и еще потом
ставили бесплодие, черное, горькое, как смола.
В ноябре каком-то, полуснежном, полуседом,
она доехала до пасмурного села.
Бабка что-то шептала над ее животом,
слушала, как ее сердце бьется.
давала воду из местного ручья
(не исключено, что попросту из колодца),
через девять месяцев родилась я.
 
 
2
«Баунти» – райское наслаждение.
Так говорили по телевизору, показывая картинки рая.
Я смотрела – пятилетняя – замирая.
Это происходило как раз на разделе
большой империи, а я была небольшая.
Отцу тогда перестали платить зарплату,
он злой ходил, а тогда и вовсе,
засунул меня в куртку, потащил в темную осень,
до ларька, к пергидролевой продавщице патлатой,
на последние деньги купил этот баунти сраный,
я ела, захлебываясь слезами,
он был совершенно невкусный, как деревянный,
но папе я об этом ничего не сказала.
 
 
3
В семь лет, отправившись в школу,
я узнала, что умерли те, о ком я читала.
в землю легли рыжие кони,
гипсовые пионеры сошли с пьедестала.
Кто писал о победе – тот стал обманщиком.
Разбилась голубая чашка,
накрылась судьба барабанщика.
Зарыты в землю герои Гайдара,
никто не шлет привет Мальчишу.
Они проиграли, а я дышу.
 
 
Наверное, тогда я и стала старой.
 
 
4
Там, где я выросла, мне светит пятнадцать
Лет за экстремизм и призывы к сепаратизму.
Но эти неосвещенные дорожки мне часто снятся
и тропинка к ларьку через футбольное поле моей жизни.
 
 
И желтое окно на втором этаже – мамино и папино,
словно книга, что открывается на одной и той же страничке.
Когда я умру, надо мной запоет Алена Апина,
И я уеду прочь на ночной электричке.
 

Опубликовано livejournal.com 23.11.21

«На праздники – пустующий роддом…»

 
На праздники – пустующий роддом,
охранник кашляет вчерашним перегаром
Идут волхвы, Азиз и Наримон —
уборщик с санитаром,
 
 
к девчонке, у которой только сын,
она одна, и он совсем один,
и больше никого. Азиз смеется:
«Нэ плач. Бери тихонько мандарин».
И он как солнце.
 
 
Господь рождается, и славимо Его,
не будет смерти ныне.
и в каждом проявленье – Рождество,
да вот хоть в мандарине.
 

Опубликовано Вконтакте 7.01.22

«Смотри, смотри, как я готовлю мясо…»

 
Смотри, смотри, как я готовлю мясо,
Смотри, как глажу серого кота,
Как я лечу простуженные гланды,
Как зажигаю на окне гирлянду,
Как с возрастом меняю паспорта,
В «Магните» покупаю ананасы.
 
 
А это я бегу, бегу, как заяц,
Бегу сквозь степь открытую, чужую,
А это я со смертностью сражаюсь
А это я со смертностью воюю
Я самый обречённый генерал.
 
 
Смотри, смотри, как я сражаюсь с нею,
Смотри, как я пока ее сильнее,
Смотри, пока никто не проиграл
 
 
Смотри, я осень, мята, мед и медь.
И мне судили рано умереть,
Но я переиграю, я сумею,
Я тот дурак, что водит смерть за нос,
Пока люблю, пока живу всерьёз,
Я даже самой смертности сильнее.
 
 
И я живу, коту чешу живот,
И он – такой вот хрупкий, а живёт,
И жарю мясо, режу помидоры
И все бегу по зимнему простору.
 
 
И ты смотри, глаза не отводи,
Как я бегу к тому, что впереди
И отступают сумерки и жуть.
Смотри, как кот по мне скучает дома,
И по мосту иду я подвесному,
И не держусь руками, не держусь.
 

Опубликовано livejournal.com 26.12.21

«Под бесцветным, чб, невысоким…»

 
Под бесцветным, чб, невысоким
небом – вот городской водоем:
рыбки сдохли, пожухла осока.
Истекает, надлопнувшись, соком
Снежноягодник под каблуком.
 
 
В ноябре начинается крисмас,
новогодний блестючий декор,
завершенье сезона туризма
и веночки из елок для тризны:
ешь гуся, пей крепленый кагор.
 
 
Но пока даже снег не заносит
эту нежную черную осень
с беззащитною волглой землей,
и московский народ-богоносец
в магазины течет за ржаной,
 
 
Чтоб не слишком лупили морозы,
чтоб ковид не унес до весны,
чтоб промерзлый декабрь нетверезый
проставлялся горячим съестным.
 

Опубликовано livejournal.com 9.11.21

«И липкий серый снег, что валит вниз…»

 
И липкий серый снег, что валит вниз,
и улиц нерастаявшая слизь,
молчи, молчи, не сетуй на судьбу.
Но собирайся, встань, перекрестись,
отмой избу.
 
 
Отмой избу, как бабка и как мать,
чтобы не страшно было помирать,
не стыдно было чтоб перед людьми,
смени белье и застели кровать,
воды возьми.
 
 
Отмой избу, чтоб посветлело в ней,
чтоб стало как бы даже и теплей,
и жить хотелось, и сварить борща.
Отмой избу и стопочку налей,
лети, душа.
 
 
Как сотни баб задолго до тебя,
отмой избу, полы ее скребя,
и нынче будет не до скулежу.
Чего ты, внучка, что ты, я любя,
дай причешу.
 
 
И будет смерть, как раньше, как всегда,
придет война, слепая, как вода,
и все сметет, не слушая мольбу.
Но это позже, так что не беда:
отмой избу.
 

Опубликовано Вконтакте 18.01.22

Лисичкин хлеб

 
1
раз два три выше ноги от земли
 
 
человек становится музыкой, шариком с гелием
поднимается выше сосен и облаков
выше птичек и мотыльков
мы не ведаем что мы делаем
дунул плюнул и был таков
 
 
человек будто клад опускается в темную воду
в зеленое озеро раздвигая лучи
оставляя ключи
оставляя одежду
свободу и несвободу
помнишь как били о стену дома дворовые мячи
 
 
сотню каменных хлебов изъела
тридцать два зуба сточила
износила белое тело
ничего не оставила дурачина
 
 
а была человек и даже кому-то принадлежала
выгуливала по утрам собаку цвета осенних листьев
имена чужие в голове держала
держала лица
 
 
раз два три
выше ноги от земли
 
 
2
папа ходил по неведомым дорогам, незнакомым путям
возвращался, приносил печенье
говорил: это тебе от лисички
наверное, там
были удивительные леса
и там на качелях
качались лисичка-сестричка и котик-братик
не ссорились никогда, делились печеньем и хлебом
позже узнала, что он и в лесу-то не был
но вздрогнула, когда через двадцать лет любовник-женатик
не отвечал две недели, потом пришел с коробкой конфет,
сказал: это тебе от зайчика
перевернула
конфеты рассыпались, на полу валялись под стулом,
в комнате остался только июльский свет
дверь за ним закрывая, от смеха сгибаясь
выдохнула: спасибо тебе, братец заяц
 
 
3
все детство ела хлеб от лисички, от этого
выросла тварью лесной, пугливой, сторожкой
зато умела вызывать дождь среди лета, ведь
это самое простое, ловишь паука косиножку,
рвешь его тоненькую паутину
не противно? нет, не противно
выросла тварью лесной без человеческой речи
знала, что где-то в лесу ждет всегда лисичка
и однажды встретит
и не то что боялась встречи,
но почему-то осталась привычка
закрывать плотнее на ночь входные двери,
вешать у окна засушенную рябину
а лисичка ждала, словно клад, что ожидает в пещере
и была единственной, кто ее любила
 
 
4
разоткровенничалась с подругой на пьянке,
к слову пришлось, вот душу и разбередила.
ну и чего ты, говорит Янка,
давно бы уже от него уходила.
ты, отвечает, только не смейся, ладно?
я без него ночевать боюсь, ну чего ты, серьезно.
словно в шкафу что-то дышит, красноглазое и громадное,
словно слышу его шепот многоголосный.
я его с детства чую, такие, Янка, дела.
я потому одна никогда не жила.
 
 
прятала синяки, не надевала шорты и майки,
не вызывала ни скорую, ни полицию.
готовила ему на работу ссобойки,
слушала его байки,
чудилось черное нечто, и были у него лица —
тысячи лиц, и не было ни одного лица.
 
 
несет меня лиса за синие леса.
несет меня…
 
 
5
папа всегда являлся на Новый год,
когда с подарками, когда просто так.
мама говорила, что он не жмот,
просто алкащ и дурак.
но папа являлся, и это было самое лучшее,
словно волшебные башмачки и золотой ключик.
 
 
тридцать первого поссорились,
слово за слово, потом кулаком,
потом стал засовывать в рот одеяло.
задыхалась, но не боялась,
почему-то стало легко,
а потом куранты пробили двенадцать,
и кто-то начал стучаться.
 
 
дверь открылась сама, прошел,
пах землею гнилой,
улыбнулся провалом улыбки,
потянулся осклизлой рукой.
 
 
а потом остались вдвоем, пили чай
с конфетами от лисички, до самого до утра.
ничего не страшно было, горела свеча,
говорила, говорила, а потом уже стало пора.
как бы там ни было, что бы ни ждало впереди,
папа обязательно приходил.
 
 
6
 
 
в сосновом лесу почти не бывает подлеска
поэтому он такой светлый почти прозрачный
солнечный луч звенящая тонкая леска
иван-да-марья и колокольчики
говорящий и зрячий
словно у дерева человечья кожа
тянется ветка
не колышется темная вода под осокой
вызрела брусника до кровавого цвета
леший гуляет возле макушек высоких
 
 
ничего не осталось совсем ничего
только вот эти муравьиные тропы, иголки рыжие
размазанный сок черники
птичий гвалт кочевой
и солнце брызжет
 
 
и в воде снуют темноспинные голавли,
и земля не держит, и низко гудят шмели
 
 
раз два три
выше ноги от земли
 

Опубликовано: журнал Крещатик 2021/4

«Пообещали, что к вечеру будет дождь…»

 
Пообещали, что к вечеру будет дождь.
Воздух горячий, трясущийся, как желе.
Тополь стоит за окном, лопотлив и тощ,
пух от него разлетается по земле.
 
 
Если поймать пушинку, придет письмо.
Там, где болит – приложи подорожник, пройдет само.
Если оса, то скажи ей: «соль, соль, вода».
Плавятся за спиной мои города.
 
 
Беленькая пушинка, лети, лети,
через границы стран и ж/д пути,
через минные и маковые поля,
туда, где меня забыла моя земля.
 
 
К вечеру будет дождь. На веревках висели
простыни, но убрали. По небу течет лиловое.
Трещины на асфальте: ночью было землетрясение.
Я выходила с клеем, заклеивала, честное слово.
 

Опубликовано livejournal.com 28.07.21

Владикавказ
(ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ)

 
1
Бледно-желтый Владикавказ
я увидела в первый раз:
домики его старинные
(непременная улица Ленина),
небо аквамариновое,
водный поток взъерепененный,
и призраки гор, проступающие из облаков,
призраки неосязаемые,
вряд ли они существуют в реальности – расклад таков,
что просто смотри глазами.
 
 
2
Женщины здесь красивые —
просто невыносимо,
не помещаются ни в воспоминания, ни в слова —
каждую хочется фотографировать, рисовать.
 
 
3
Терпкий этот язык
касался раньше моего рта
фамилией подруги из Питера: «Нар-ти-коева».
Осетинка наполовину, та,
кажется, не помнила все равно его,
но была в ней эта горная красота.
 
 
4
Растворяюсь, отринув внешнее,
глазею, дымлю папироскою.
Имя мое нездешнее,
Морда моя белгородская.
Спасибо, говорю, спасибо
за то, что бывает красиво,
вот так бывает красиво.
5
Мадина говорит:
«У нас не любят рассказывать про Беслан.
Может, чтобы не накликать беды».
(Там везде стоят открытые бутылки воды).
«Я сама недавно узнала, что там
Были две подруги мои».
(И везде бутылки – словно чтоб напоить
тех, кто так сильно хотел напиться.
И везде – по стенам – их лица.
Бесконечные лица).
 
 
6
Я все гляжу на горы, пытаясь понять,
есть они или все же нет.
Может, это все придумали для меня.
Может, просто так падает свет.
Может, это вообще не горы, а идея гор,
такая себе первооснова,
непостижимый человеком простор,
Божье слово.
 

Опубликовано livejournal.com 29.10.21

Чапай

 
1.
Он говорил: мне хорошо с тобой,
и Петербург декабрьский черно-белый
дрожал в прямоугольнике окна.
И это, может, и была любовь:
вот так, всем телом ощущая тело,
существовать в зиме на грани сна.
 
 
И я лежала там его обняв,
на односпальном узеньком матрасе
в мансарде в подчердачном этаже,
и эта праздность в середине дня,
и голуби в своем воздушном плясе,
и нежность, непривычная уже, —
 
 
со мной остались вечной тишиною.
Но на ветру дрожали провода —
как будто плакали над ним и надо мною
как будто время отмеряла нам вода.
Люблю, – я говорила, – навсегда,
и я не знала, что это такое.
 
 
2.
Чапай не выплывет, хоть сколько ни смотри.
Он тонет, он пускает пузыри,
а ты в двадцатый раз включай киношку,
в надежде, что теперь-то уплывет,
на берег вылезет и долго проживет,
ну, может быть не долго – хоть немножко.
 
 
Чапай не выплывет, прости меня, прости,
и нежность настоящая почти
была, и даже думалось: могли бы.
Но фильм всегда кончается одним,
Чапай не выплывет, река течет над ним,
Чапай на дне, его объели рыбы.
И снег идет, над городом зима,
И желтым загораются дома,
и кто-то по морозу тащит ёлку,
поскольку скоро будет Новый год,
мы загадаем счастье наперед,
большое, настоящее, надолго.
 

Опубликовано livejournal.com 26.12.21

«Возьми меня на рученьки, Наташа…»

 
Возьми меня на рученьки, Наташа,
среди декабрьской смертныя любви,
где бледный снег лежит, как простокваша,
удочери меня, усынови,
 
 
я неовеществленна и беспола
в своем пальто худом и долгополом,
в автобусе, где кашель, толкотня.
Возьми, возьми на рученьки меня.
 
 
Мы так котов берем к себе на руки,
мы так детей на рученьки берем,
чтоб не боялись темноты и буки,
ночник включаем; светлый окоём
 
 
хранит от пустоты своей любовью,
и заяц плюшевый ложится в изголовье,
и отвечает «не пройдешь» теням.
Возьми, возьми на рученьки меня.
 
 
В предновогоднем городе уставшем,
исполненном асфальта и стекла,
Возьми меня на рученьки, Наташа,
чтоб я была, хоть где-то я была.
 

Опубликовано livejournal.com 8.12.21

Жатва

 
1
Ноябрь, электричка до Гатчины, поезд идет лесами,
к вечеру холодает, сосны кажутся парусами,
вытекает тепло из маленького человечка.
Черная жатва, Черная моя речка.
 
 
Не помню, я уже, наверное, говорила,
что здесь, на севере, каждую безымянную реку
называли Черной. От темного ила,
прибившегося по брегу,
они все друг на друга похожи.
 
 
Я ехала здесь же, когда я была моложе
и лучше на три, кажется, года.
В ноябре здесь всегда дурная погода,
и мертвые ходят среди людей.
Вот, например, вот этот пацан – стоит, не садится,
или вот эта тетка с корзиной груздей,
я научилась узнавать их лица.
 
 
2
Время печь свежий хлеб, но я не умею.
Поэтому подойду к киоску с шавермой,
попрошу у Махмуда свежий лаваш, понесу его через аллею,
теплый еще – это сойдет, наверно.
 
 
Все-таки лучше, чем магазинный.
Вечер, да мелкий дожик, да свет синий,
некоторый взгляд извне,
рюмка, накрытая ломтем, на окне.
 
 
Это максимально русское:
поминать наших мертвых водкой, хлебом, блинами.
и вся наша музыка,
и традиция – третий тост, не чокаясь, за тех, кто не с нами.
3
Вот так и сиди, вглядываясь.
Смерть делит мир надвое.
Черные сосны, болота ржавые,
Черная жатва.
 
 
Возьми, говорю пацану, с собой шоколадку,
хоть вспомнишь, как это – сладко,
а больше ничего с собой не взяла.
Хоть бы крохой поделиться тепла.
 
 
Передай, говорю, моим, что я их не забыла,
пусть прилетают птицами белокрылыми,
и сходит он, идет в бурьяне золотом,
и речка Черная струится под мостом.
 

Опубликовано livejournal.com 29.10.21

«Собрала яблоки, а они сгнили…»

 
Собрала яблоки, а они сгнили.
Или неправильно хранила, или
Некому было есть.
Дом мой пуст. Дом мой вообще не здесь.
 
 
В детстве собирали подсолнухи и орехи,
Складывали на балконе. В эфире помехи,
Не дозвониться.
Семечки из подсолнуха сыпала птицам.
 
 
Мама, возьми трубку. Не слышит – на даче.
То, что живы – вообще большая удача.
Не жалуйся, могло быть и хуже.
Некому меня домой позвать со двора на ужин.
 
 
Яблоки мои, яблоки, катитесь по блюдцу.
Катятся и смеются:
«Зеркало в пустой квартире покроется пылью,
Унесли тебя гуси-лебеди на белых крыльях».
 

Опубликовано livejournal.com 27.10.21

«мы к осени становимся бессмертны…»

 
мы к осени становимся бессмертны,
такие легкие и полые внутри,
поблекшие, лишенные пигмента,
запоминай же медленность момента
и нелюбимых в зиму не бери.
 
 
а этой ночью было: тот, который
(ну, дальше и не надо – тот, который) —
приснился старым, желтым и больным.
как прячут смех под смертным приговором,
вот этим старческим – как передерг затвора —
так жизнь запряталась под остальным.
 
 
дыши холодным, и люби, и не надейся,
от равноденствия до равноденствия
впитает глина снеги и дожди.
три яблока лежат на полотенце,
такие красные лежат на полотенце,
куда покатятся – туда иди.
 

Опубликовано livejournal.com 23.09.21

Максим Дрёмов
Тихая ярость

а. п.

ни в раззявленных турникетах, ни в танцующей

лунной пыли, ни в твоей милитантной эротике,

ни в факельном шествии дождинок, огонь

вынесших с обезглавленной летней веранды,

ни в автобусе цветом как громовержец-недоучка,

ни в метро цвета разболтанных в спрайте утренних

звёзд, смысла не больше, чем в пиве в жару,

смысла не больше, чем в фуршетном вине

бесплатном: много это или мало? это столько,

сколько вырезанных из неба цикад под языком

у покойника, столько, сколько брызг противоречия,

убитых рассветом на твоей коже, превращённых

в веснушки, и как только начнёшь считать – он

порвётся, промежзвёздной магией потечёт —

на детские рисунки войны, на настоящих

супергероев, занятых у смерти цветными

фломастерами, на кокетливые столики кофемании

и корни, ждущие шанса напиться праха героев,

и это будут кровь и алкоголь навсегда,

да, кровь и алкоголь – навсегда.

остаточное свечение

это то, что видят в ночь на расстрел и молчат об этом —

травы, швыряющиеся светляками в аквапарковые

желобы плюща, перешептывание переспевающих

яблок о том, как воспламеняется алкоголь в них; совы

несут в клювах заблудившихся возжигателей рассвета

и с криком новорожденного поэтику хвоща и грибной

перепонки извергают с сосновых щупалец; и хворост,

и давно сославший за границу огонь свой уголёк-гедо-

нист, разлёгшийся с бокалом росы в золе – все поют,

хор немых, голосами сверкают в бенгальских восторгах;

это то, что рембо видал на пороге африки и никому не сказал:

души по-турецки сидят над каторжными трупами, пьют

кофе и считают секунды до зари на костяных счётах,

и с французскими песнями обращённый вампир проносится

в оперённых сновидениях, на слезу пробивая павлиньи

глаза орбитальных станций, и под каждой брусчаткой —

нудистский пляж, и под каждой половицей – погреб, на-

битый полароидными фотками полуночей; свет покинул

этот мир и осталось только свечение – и оно клубится,

дождевыми фантазиями возносится к жерлу ночи, чтобы

развеяться в утреннем ветре под лязг занавеса истории.

шарлю бодлеру

хочешь проснуться однажды в буквальном аду, в парах

красного фосфора загораясь посреди беседы двух ти-

ранов? а хочешь – под битбокс моря созерцать доски

молчаливые, пока за кормой на полном ходу в лето

врезается осень и шипят в вялой воде головешки нес-

бывшихся вишлистов? хочешь, купленный в «ме́тро»

фрукт небывалый я разрежу ножом, которым ревнивица

кастрировала парнасского созерцателя зорь? хочешь,

посреди лунатического ваксплэя, на ложе, разлинован-

ном пеплом и амфетамином, в два часа ночи, захвачен-

ные костлявыми кузнечиками и мотыльками, слизывающими

догорающую романтику из ночных ваз цветков, я подвешу

тебя на верёвке, снятой хоть с божидара, хоть с паттимуры?

хочешь, я развлеку тебя этой игрой ещё пару веков, ведь

здесь, в фаянсовом бараке святых не хочется ничего?

ведь тебе известно, что к каждой и каждому на цыпочках

подкрадывается утренняя звезда и влагает в губы

стихи из осуждённых книг и наколдовывает нимб —

дисковую пилу для рубки богатых голов; ведь ты знаешь,

как мизогины твои отрастили вагины дентаты и в лес

одинаковых тел врезаются верхом на мёртвых собаках,

вооружённые огненными моргенштернами; ты знаешь,

что луна – это труп годивы, и что юноши выпадают из окон,

когда волосы откидывает она; и я, опустивший голову

во флегетон и рассказывающий воронам анекдоты с кровью,

размазанной по лицу, неинтересен тебе – как и аскалаф,

подстригающий кусты в парке горького, и пулевые дыры

звёзд, и слова, которые не режут стекло и не плавят пласт-

массу, и живые, притворяющиеся, будто знают революцию,

ведь воскрес ты лишь потому, что незачем воскресать.

восстание дождевиков

эй, вы! цветные шкурки, выползки молний, громов,

призраки бледнорадужные – дождевые плащи!

ураган, глаза закатив, треплет клитор дождя

языком-трезубцем – и цепляют людей, и в гнёзда

уносят зонтики-выкрики, лунные глазищи сквозь

чёрный нейлон – и значит, малютки мои, медузы

мои теплоносные, мы выступаем с закатом! будем

шипучими таблетками туч прошивать черногрязскую,

чуть выжидать – а потом жечь, кружиться, электро-

самокаты выкорчёвывая со стоянок! улля-улля,

дождевики, и ай-оу, и алерта-алерта – мы с вами,

дождевики, хор мальчиков во взрывных поясах,

споём о том, как вспушим и угоним толпу этих листьев

апрельских, майских! как в тяжёлых звезда́х —

соцветьях берёзы и липы – поселятся страшные мысли

о возмездии! шурши, плащ самый младший, робкой

складкой: «от-ре-чё…», «вих-ри-вра…»! вижу, жеватели

влаги и пыли дорожной, срываетесь с бельевых верёвок —

рвитесь в лохмотья, сияйте в вечерней москве, пришельцы,

в этот день, в эту ночь только дождь над плащами властен!

юность в разрезе

пока гроза берёт меня живьём, растянув между

турником и каруселью в стонах летучей пыльцы,

и дождь идёт горлом, и больно светится о кожу:

самолёты-царапки, утонувшие в детской крови.

завтра праздник, и фабрику съедят орех и акация,

в тёплой смазке зелёной будет скользить молодёжь,

и впитывать вспышки пальцев, и делать фотографии:

страшные фотографии голых, спелых уже ангелов.

фестиваль затевается, чтобы юбка моргнула и

ключица, о которую бился гайст, сыпью покрылась:

не звёзд самих – отражений звёзд в луже большой.

все просвечивающие берутся за руки и виснут в

воздухе, пока мы трогаем друг друга, я трогаю тучу:

гром, свирепый, спарклинг сияет теперь изо рта.

погода в разрезе

почему погоду надо усыплять только вдвоём?

нас может сюда поместиться с десяток: будем

лопать пузыри мыльной ночи, язык лампы

библиотечной прикусывать в поцелуе,

стикером луны голую стену стеклить, горб

земли раскурочивать в походе мнящемся

к пляжу; вповалку на диване сверлим

взглядом погоду – она не умеет спать.

ведь у нас нет ни литературы, обложенной

развратной сиренью, ни партии, которая

отсыпет нам ядовитых стрел, зубов драконьих,

есть у нас только погода – цветик-сколько-то-

цветик из кровяных клеток, выкипевшего света,

с ней и приходится в прятки от пьянства играть.

политика в разрезе

диктатура убивает, а мёд растворяется

в чае, трава и лунный дым сквотируют

болтливый брежневский вестибюль

вдвоём: прости меня, моя политика,

без тебя мы стразы пляшущие в лава-

лампе проданной крови, таблетки для

писсуаров, дебильные чашечки фарфо-

ровые, из которых солдат и буржуа пьёт

поэзию, которая варилась, чтоб его отравить,

и секс, который никогда ему не принадлежал;

давай в снотворённой ротонде объяснимся?

о, политика, не как heiliger w, но как heiliger v

ты горишь двумя шнурами бикфордовыми,

и твоя клубника уродлива, но сладка.

спорт в разрезе

эти маки, разрывные гранаты сна, протекают

детством на незаживляемые раны пустыря —

росчерки школьнических голов; смерть от во-

рот до ворот пролетает в тычинках кусачих

и выстрелах позднего мая, пахнет спермой, на-

казанием стыдным и бабблгамом, и крик из-за

облака проецирует вас с ней на послеполдень:

на серый огонь его накидывает тогу афиши.

поэта убило молнией сегодня и остался только

спортсмен, и даже водопад, разбивший голову

о ступени, не отнесёт его тела к своим, зассыт.

скажи, мой демон в цветках чубушника и ди-

кого лука, как убежать зловещего спорта,

золотом реванша подсветившего вены мои?

выходной в разрезе

радуга трётся о радугу и обеим им больно

оттого, что не прекратили поспевать фру-

кты, белая ночь по желобу не скатилась,

дождь-арлекин в знак протеста не удавился;

пиво, как можешь ты вскрывать артерию

в бокале, белой мазнёй умирая по стенкам,

если тяжелеет металл и защёлкивается вкруг

рук, рук, которые качали тебя, младеницу?

ты как улитка просишь пить, и как улитка

хрустнешь, когда жестокое волшебство будня

заправит праздных знаменосцев в стены;

но у листвы, у травы, есть для тебя секрет:

мускус малокровного месяца, проституиро-

ванной ночи табак – душа текучая убийства.

смерть в разрезе

те, кто производят любовь фабрично, умирают

обслюнявленными огнём продажного солнца,

волосы их подмышек и ног становятся перьями

лебедиными, трещинами зеркал в примерочных;

умирают в утечках света, лживых комплиментах

бутылок и становятся, вспухшие, луной и геранью

те, кто пальцами сминали тротилоточивое сердце,

вазы культурно-апроприированные лепили из него.

я тоже скоро умру – я хочу зажечься сам, молотов,

запартаченными руками поэзии разлитый в стеклян-

ную душу летним днём, похожим на взрыв в трамвае,

лепестки сирени, сушёный чабрец, книги центра

вознесенского – всё сгорит, всем обожрётся дух

текучий, танцующий над голым вымытым телом.

сумерки в разрезе

что есть для тебя у послезакатной влаги, на

щеках выбритых звёзд рыдающей о своём

сиротстве? может, хочешь разблокировать го-

рло ей, и кровью умыться, и чёрной и сизой?

а может, на самом деле ты вор, и всё, чего про-

сишь у вечера – это молочно-серебрянной от-

мычки, чтобы вскрыть и злой пчелиный пол-

день, и ночь, в которой ужинают убийцы поэтов?

завтра, в пене, формалине и слезах андрогинных

детей революции, вынесут тебе и стебли травы

несмятой, и последнюю в мире непорванную цепь,

но пока довольствуйся портвейном с завязшим

на дне полумесяцем, двумя-трёмя инъекциями

молнии – вот и весь подарок сумерек для тебя.

тихая ярость

если скидывает чёрный плащ рижский бальзам и голым

ныряет в пепел чая, если между карликовых гильотинок

звёзд вместо пошлой фаянсовой перечницы месяца

мы видим мать всех поэтов полной, сгрызающей бор-

товые покойницкие свечи обсидиановыми зубами, если,

прочитав в семнадцатый раз «neiger de blancs bouquets

d’étoiles parfumées», мы видим сон, в котором фурии в

страшном белье из свежеванной кожи рифмачей выпус-

кают бадьян в город – злым смехом сюрикенов он корёжит

заспанный снег в сетчатых чулках простуды и полутени,

если свят только панк-рок, калён только хэви-метал,

а от вопроса «кто видел ветер?» клоуны разбегаются по

кабакам, что вырастает из битых бутылок, битых морд,

что происходит тогда в спальнях и подсобках книжных?

словно тихая ярость спускается в наши тела и лопает

сосуды в носу и в школьных дневниках вымарывает

удавки учительских подписей самой твёрдой из стёрок,

словно медленный гнев в наших домах развалился в

любимом кресле и в трубке его к табаку примешана счаст-

ливая лихорадка мести, это в святочный вечер подносят

пиалу огня и убегает от пламямёта грифельная пена – это

карандаш руки на себя наложил, не выдержав слова «погран-

часть», и когда мы, тихие, вышли на улицу и на помостиках

смога начали их казнить, и проснулся палач палача и светло

засмеялся, растерев по мраморному лицу умывальное

молочко рассвета – вот тогда-то, размотав бинты, ночь

показал, где грудь его резать, и с подносом прошёлся,

злые, счастливые искорки чудес раздаривая детишкам.

Софья Дубровская
Путешествие О

Путешественник

 
инициатор – вон, какой
идёт по вьючной мостовой:
до самого Китая
несётся мостовая;
он к дому лесенкой наверх
восходит – Солнце-человек,
чтоб видеть ночь, но по уму —
он имитирует Луну,
а в следующие дни недели
перемещается в Нью-Дели;
следи – среди покатых льдин
практических лежит один,
арктически летит один;
плетёт восточную калитку
мужающему эвкалипту;
в богатую пустыню
несётся, опостылев
себе-само-себе-само
сампо-себе-сампо-себе:
и снова мост, и снова в карту
смотреть, и пост держать, и марку.
пока он ходит, ходит, ходит
и домик нужный не находит
в тот дом уже стучат – и рыщут
рычат и ищут
 

«моллюсками из раковины тянет…»

 
моллюсками из раковины тянет,
подземным черноморским переходом,
нерасторопным выбеленным пляжем,
затянутой покатым илом плиткой;
я никогда туда не приезжала
со многими, кто смог бы там остаться;
мозаика раздваивает волны,
песок смеётся от чужого горя;
я ноги оборачиваю зюйдом
и вижу, как реликтовая чайка
глухонемой обедает полёвкой,
баюкая мечтательный висок
уснувшей в яме солнца мягкой мыши;
пока торговец в лавке с овощами
медитативно дергает об угол
растянутое тело клейкой плёнки
и убеждает плёнку разорваться,
чтоб затянуть ей половинку тыквы,
жена торговца тыквенные руки
об фартук трёт, и впитывает фартук
и сок, и руки, и торговца-мужа
 
 
кого ещё здесь можно полюбить мне
 

Я не могу об этом говорить

будет ли что-то и будет ли

что-то кроме

записанного стихом?

 
1.
смотри: я засняла это посередине леса,
в час, когда деревья становятся девушками;
у одних из них намечаются груди-гнёзда,
они будут здоровыми матерями;
у других с опозданием нарождаются груди-омелы:
что с ними делать дальше, никто не знает,
но они обязательно станут узлами,
обязательно всё пожрут;
 
 
могу ли я что-то сделать для них, разглядывая картину,
могу ли я вылечить лес, сожалея о нём?
или я принесу только окаменелость,
только птичий испуг, намёк на будущее уродство?
 
 
я просто смотрю – и этим насилую каждую птицу,
скрупулёзно разглядывая оперение и засветы на фото;
от этого хамства хвойная жизнь рассыпается,
птица, споткнувшись, слетает с картинки обнаруженным криком:
отныне замкнутый лес травмирован, – а затем обезличен
 
 
2.
он достал из-под ванны синий пластмассовый таз,
поставил его посреди леса, коротенького коридора,
налил туда хвойной пены, прочитал молитву перед началом,
натёр мои руки куском дегтярного мыла:
кожа стала красной и восприимчивой;
 
 
я нуждаюсь в близости, но не нуждаюсь в новых знакомствах
 
 
ложное воспоминание: кто-то прямолинейно мыл мне руки,
пальцы и между пальцами, по кругу, держа их над тазом
и окуная в таз: они оставались мыльными,
поэтому снова и снова можно было сближаться
 
 
3.
в общем и целом и лес, и хвоя, и таз
помещаются в пространство найденной церкви,
очень московской, но вовсе не необходимой
вообще никому; поэтому я случайно
обнаруживаю её на окраине белых суток;
деревянный пол поглощает полуденный свет,
за стеклянной дверью носятся белые голуби,
симпатичный священник целует икону лбом;
рядом с колоколами в пряничной лавке
за окном мелькает скрытный протоиерей,
я успеваю заметить, как он поедает
ласковой ложкой из банки варенье из шишек
 
 
4.
на полу в коридоре лоскутное одеяло
и повсюду вода
 

«не надо я так больше не могу…»

 
«не надо я так больше не могу
ещё могу уже не понимаю»
слова на ус мотают немоту
и головой усатые мотают
на карте домик-домик-поворот
давай оценим все твои потери:
здесь по утрам ходил собаковод
и корочки арбузные летели
«не надо помоги мне помоги»
какое слово дикое «жилплощадь»
там кто-то подозрительный стоит
и в раковине волосы полощет
«не надо не ходи там были мы» —
услышат может быть поберегутся
руками прикрывающие лбы
бесплодные работники искусства
 

Неправильное

 
вот местечко в лесу:
здесь протоптанный лапами снег
с разболевшей спиной
разложился под смятым кустом;
а другой наползает на землю —
и слушает смех,
и боится случайному зверю упасть на лицо
 
 
и на ветках высоких растёкся мерцающий дом,
только в зиму пригодный, но очень красивый на вид;
распугал стайных птиц и застыл кривобоким гнездом —
и до самой весны кривобоким гнездом простоит
 
 
и кукушке яйцо не подбросить, и просто лететь
мимо дома тревожно любому, кто видел о том,
что в неверной землянке спит бурый голодный медведь;
он проснётся голодным – и будет голодным потом
 
 
время катится вспять, солнце катится вспять; сотни птиц
размышляют, зачем оказался медведь наверху;
вспячке тело – тяжелое, дерево тянется вниз,
птица птице поёт: «полетели, смотреть не могу»
 
 
но в неверной землянке спит бурый трусливый медведь
и не может смотреть, как медлителен цвет января:
он устал, видит снег – соответственно, видит и смерть;
а на дереве птицы, и сон, и за лесом – моря
 

Фигура девочки больной

 
кукушки обращаются в лубок,
где застывают в клюквенный клубок
и замыкаются потëртым рядом:
разобран – птиц, а пересобран – ягод.
лесная часть очерчена мелком,
пиалой снов с проточным молоком,
добытым из пятнистого корыта,
заключена в квадратик и накрыта.
ты одинока, кумушка, – леса
отхлещет приставучая коса;
тебя заставят быть простоволосой
и щелкнут больно кончик носа-плëса;
и ты себя очертишь, неприкай,
поставишь сад, поставишь – привыкай,
накроешь перетëртой тряпкой кружкой
себя – вертеть подкупольной макушкой.
и колышки невымытых волос
запахнут детством, болью орхидеи —
твоя теплица пахнет как вопрос:
когда ей можно стать оранжереей?
 

Диптих

 
1.
коричневые складки одеяла —
подсвеченная кожа, клад шарпея
стоячая вода себе стояла
в телах насторожëнного шалфея
прошëлся пол по стопам деревянным
и лëг незрячим солнцем прогреваться
верëвка быльевая руки тянет
к ветвям – и не боится надорваться
сухой рукой проводит зëв поляний
из двери вынимает ключ щерблëный
вращаются цветы на одеяле
и вырастают в сад одушевлëнный
и, вымочены в свете, стены ставят
кровать под надлежащим ей углом
а свет окрестный, в шерсти псовой тая,
из шерсти возвращается потом
 
 
2.
в полях бежит пшеничный спаниель
и держит за крыло набросок птицы —
в ветвях щемящий житель спал и ел,
а здесь упал на лапы ветряницы,
он встречен был ударом – нежный вой
о взмах крыла, чертившего приветы
верхушке поля, жаром неживой,
но сохраняющей в себе предметы,
означенные частью быта птиц,
живущих на страдающем отшибе —
приметы раскалëнных становищ,
которые построить тут решили.
собака добегает до болот
и погружает лапы осторожно,
и шерсть пшеницей быть перестаёт,
врастая в ил цветением тревожным,
и птичья тень расходится на дне
светящимся желточком анемоны,
пока цветëт изобретением
в полях сиротских дерево лимона
 

Краткое предуведомление к поэме «Путешествие О»: целью моей было написать своего рода сказку-исследование о наших путешествиях во снах, где – и это очень важно – каждое слово значит именно то, что оно значит, не тая в себе никакой изнанки, а лишь рассказывая о том, какими загадочными могут быть герои наших ночных перемещений и сами эти перемещения.

Путешествие О

Крылатый дым искушает

птичку, запертую на ключ

I. Точка

 
Круговое движение там и тут:
Сквозь подушку произрастает локон,
Жизнь сдаëт свои земли, она – батут,
Помогающий погружаться окунь;
Плавником меня тянет на дно, на дно,
Осмотреться даёт и песком пытает,
Разгорается кожа, течëт ладонь
В окружение сна. В нём сидит, подтаяв,
Заслезившись, Весна.
 
 
«Вытащи меня, вытащи, вытащи!
Глаза мои отбелены, вытаращены,
Выискай меня, обкатай покоем,
Меня сюда привели конвоем,
Оставили ждать тебя, смотреть фильмы,
Я чёрно-белая теперь, глиняная,
Поседела от страха; немые сны
Положили мне в рот белены».
 
 
Идём, идём,
Моя дорогая.
И днём, и днём
Такое бывает.
 
 
Мы хватаем ладони ладонями, пятками топчем
Монохромное скользкое тело раздутой ночи,
Ты сидишь на моих плечах, впереди – вокзал,
Рельсы еле вбирают воздух, на них: леса,
Нераскрытое озеро, девочка, высота,
Что ещё ты там видишь? Обглоданный бок моста,
Безразмерное здание, сломленный бег, фасад.
Меня за руку тянут: я всё же остерегусь,
Ты смеëшься: смотри, что за прелесть – Стерлядь и Гусь,
Я берусь за плавник, ты хватаешься за крыло,
Вчетвером мы глядим, отходя, в привокзальное дно.
 
 
«Как мы встретились?» – Стерлядь задумчиво чешет ус;
«Так мы встретились!» – тычет крылом за окошко Гусь.
«Да, мы встретились.» – машет мне из лесу лапой Мангуст.
 

II. В поезде

 
Гусь в шляпе скидывает карты,
А Стерлядь вскидывает ус,
И поезд, шумный и патлатый,
Несётся, собранный из бус.
Весна разнежилась на солнце,
Упав под столик откидной,
Мы в поле форменно несёмся —
А сон бесформенный такой!
Кивают пассажиры, слыша
Хрустящей музыки призыв;
Из радио сползают мыши,
Щекоча Стерляди усы.
 
 
Я вижу, как сменяет время время за окном,
Ведь время переходчиво и думает о том,
Как сделать, чтобы зеркало приняли за окно;
Оно неразговорчиво – и с кем-то заодно.
 
 
«А поезд-то игрушечный, а поезд – заводной!»
 
 
Резиновые рельсы раздуваются в шары
И лопаются с треском осязаемой жары,
Весна ударом темечка об стол разбила фулл,
Вздохнула тихо, девочка, и прилегла на стул.
 
 
А мыши разбегаются под звуки саксофо-
И Стерлядь возмущается, что душно и темно,
Щекóча усом пëрышки глумливого Гуся;
Въезжает поезд в колышки, хранящие поля.
 
 
А мышки-радиации берутся за хвосты,
Плетут – и получается верëвочный костыль —
Съезжают по окошку, дезертируя, домой,
Бегут на задних лапках, слыша запах луговой.
 
 
Мы выплываем из облака дыма в темно;
Ночь тихомирит сиротку-звезду, как детдом;
Рельсы скрутились в червей от мышиных зубов;
В пасти Мангуста запрятан писклявый улов.
 

III. Поле и звёзды

 
Машет хвостиком лодочка-поезд,
А попутчиков лапы моих
Оставляют на мороси поросль,
Выходящую из-под земли.
Ночь и звёзды. Я вижу: по кругу
Вырастают, качаясь, грибы.
Обнимая за плечи подругу,
Топчем травы: мы звери-следы.
И усатая рыба, и птица
Разбрелись кто куда, а Весна
На росу, улыбаясь, ложится:
Так колодец, от веса устав,
Забирает её. Мы все трое
Ищем в поле причину тому
Почему же мы всё-таки в поле —
И расходимся по-одному.
 
 
Стерлядь, хвост расстреножив, как ножки,
Убегает копать водоём.
Гусь, покрытый гусиною кожей,
Улетает в небесный проём.
 
 
Я хожу, обнимая, как друг,
Дикий воздух; капризный малыш —
Ловит ветром меня. Подоткнут
Ветер вкруг моих рук.» – Ну-ка шшш», —
Слышу голос детсадовских трав:
« – Посмотри: от колодца наверх
Поднимается света рукав,
И на небе сидит человек».
 
 
Песенка пастушки
«А овечки на лугу
Распасутся – все в снегу.
Два пасутся – снега нет,
Шерсть их – облака комет.
Шесть их – и бока комет
Освещают им луга.
Увольняется луна».
 
 
Я пастушке машу: и пастушка
На меня сыплет смехом с небес.
« – Эй, подставь мне послушное ушко!
Я сегодня одно из чудес!
Слушай, слушай: подумаешь, сон,
Слышишь, слышишь: подумаешь, бред,
Сны – видения, ведьмы, неон,
И такого понятия нет.
Из-за гор за тобой подъезжает
Раритетный старик-механизм.
В этом поле ты нам не нужна, и
Мы тебе не нужны. Сторонись!»
 
 
По веревочной лестнице сходит
На колëсиках, робко, дрожа,
Ржавый крякающий паровозик:
« – Приглашаю тебя!»
« – Приглашай!».
 
 
Дверцы хлопают; время уносит
Нас со станции поля и звëзд.
Дребезжат дружелюбно колёса,
И Мангуст – как одно из колёс.
 

IV. Озеро-сокровище

 
Как это ты от себя уходила!
Вертлявый автомобильчик
Прошамкал во снах мотором,
Поплыл застеклëнным Линчем
В разросшихся коридорах,
Весна его отражает
И в стëкла собой стучит.
Скривились дома-пожары:
Вместо дороги – ручьи.
Чьи это руки? – ничьи.
Чьи это ноги? – ничьи.
 
 
Спираль-спираль, железная дорога,
Неведомый спиралевидный смех,
Раскатывают повороты глотки
И поедают вид и смелый свет,
Семья-семья, придуманное время,
На годы раскатавшее губу,
Прогрыз пути к озëрам сивый лемминг
И мягко вытек в сточную трубу.
 
 
Как это ты от себя уходила?
Как это ты от себя уходила?
 
 
Озеро, озеро, чистые камни,
Красное дерево множится, дай мне
В воду глядеть и смотреть на окружность
Красных деревьев; а где же запруда?
Как мне к тебе подойти и расплыться,
Я превращаюсь, и я теперь – птица,
Я подлетаю к тебе; в красный куст
Прячется лемминг, который Мангуст.
 

V. Достижение высоты

 
Бисерки-лапки помеченных уточек
Тихо скользили на дно.
Я во фланелевой ношеной курточке
С дедом вожусь в домино
Прямо на лодочке; птица-кочевница,
Брюшко-покатышка, в клюве – ничейное:
Катится панцирь клубком —
Так на поверхности рак пережëванный
Мается под ветерком.
 
 
Тише, семейное: вёсла на жердочки
Косточек рук – уплывай.
Я остаюсь на невидимой лодочке
Зрителем рыбьевых стай.
Что там, внизу?
Отражение лестницы,
Руки Весны, пузырьки околесицы,
В удочку выгнулся ус.
Берег невидим и пуст.
 
 
Падаешь в воду: и платье вздымается
Лилией из-под воды.
Лапы Гусиные гладь разломали и
В ней оставляют следы.
Я тихоходка и я погружаюсь
Стопами в мягкий песок.
В рифах шумит перепончатый заяц
И уплывает в лесок.
 
 
А на лодочке подводной,
Отражаясь от лучей,
Пассажиры путеводно
Разрезают сон ничей.
Смотрят рыбьими глазами —
Я стучусь в пузырь окна.
Поменяемся местами:
Сон один – и я одна.
 
 
«А мы ехали, мы ехали, смотрели общий фильм,
А мы встретились, мы встретились и вместе в лодке спим,
Ты придумала пространство, и пространство дало течь:
Так и стало твоё место нашим общим местом встреч».
 
 
Хлоп!
Выдувает рыба пузырь.
Хлоп!
Остаётся от лодки пустырь.
 
 
Справа Стерлядь-птица, слева – рыба-Гусь,
Держат платья листья, я наверх несусь,
Солнце вяжет нити к волосам моим,
Ловит сон в зените – и кончает с ним.
 
 
Локон возвращается в подушку,
И сквозь перья шепчет голос рыб:
«Просыпайся. Выпала пастушка
Из ограды звёзд и лунных глыб,
Мышка превратилась в ножку-гриб,
Поезд рассыпается в картон,
Овцы – пух из тополиных крон,
Сон решил остаться только сон,
Потому что был уже Бретон
Сам собой весьма изобретён.
Потому что и степной Мангуст
Просто так: степной колючий куст.»
 

Ирина Крупина
Мои бедные, бедные женщины

#

ты приходишь раздетым

плачешь и говоришь

вот я

весь какой есть

весь каким ты меня создал

я весь тебе

я признаю это

дай мне немножко времени

побыть с моей рассыпающейся мамой

я сделаю всё что должен

сжалься над тем кто живёт здесь вместо меня

и кто умрёт в отличие от меня

и он отвечает говорю я

ты же знаешь что это запрещённый ход

ты же всё знаешь

вернись к маминой постели

и успокойся

никаких желаний не существует

если мы чего-то хотим значит

мы предвидим

и я возвращаюсь к маминой постели

постель заправлена белым пледом

мама танцует на белом пледе

под музыку отчима

на линолеуме лежит марсик

на подоконнике стоит денежное дерево

с лампы свисает ёлочная игрушка

а я стою и приплясываю как будто бы

ничего

совершенно ничего

после —

не было.

#

[твоё фарфоровое личико]

я рисую тебя и мне становится страшно

потому что ты до сих пор есть

ты есть в каждом тюбике краски

в каждом волоске кисти

я иду менять воду

в раковине остаются разводы

это ты, и ты не смываешься

Все эти годы мне хотелось рассказать тебе, как далеко я ушла. Сколько я прочитала книг и сколько умных мужчин приглашали меня на свидания. Я до сих пор не знаю, за что тебя можно зацепить.

я очищаю банан

ты смотришь на меня

недорисованная и может быть

я никогда тебя не дорисую

За эти годы у меня были женщины, у меня были мужчины, у меня были деньги.

ты говорила мама никогда не вылечится

и я никогда не вылечусь

или мне придётся стать сверхчеловеком

А я не помню даже нашу последнюю встречу. Я помню, как я пришла к тебе на приём, а тебя не было. И я шла по набережной, я плакала и старалась идти медленнее. Мне хотелось выкрасть тебя из этого мира, хотя твой мир, ваш мир, никогда не был мне доступен.

я ничего не выбирала

я не выбирала даже тебя

мне всегда хотелось просто внимания

(всего лишь: внимания)

И все эти годы я о тебе даже не вспоминала. Я не помнила, как ты выглядела, я помнила только твои короткие пальцы. И если бы не эта фотография (новая клиника, знакомство с главврачом), я бы жила и дальше.

ты сидишь передо мной

и как тогда в мои самые счастливые пятнадцать лет

я хочу обнять твои ноги

надеясь что ты наконец отправишь меня к себе

надеясь что хотя бы один раз

ты проведёшь свой обход и спросишь меня

как я сегодня чувствую себя

(всего лишь: как я себя чувствую)

я глажу твои тёмно-серые волосы

мне не хватило на них белой краски

я смотрю в твои пока ещё пустые очки

я вижу твои розовые руки

но даже сейчас

(а сейчас я бы точно не обнимала твои ноги)

рука с обручальным кольцом

лежит на компьютерной мышке

я смотрю на неё и не верю: мне можно

делать это сколько угодно (и делать – что угодно)

я замечаю что стучат мои зубы

и я [у меня взрослая счастливая жизнь]

начинаю визжать.

И чтобы по-настоящему стать создателем, ты должен признать, что твоей мамы, которую ты искал всю свою жизнь, никогда не существовало. У создателя не может быть мамы. Мне жаль, но он не создан для того, чтобы иметь маму.

#

я кошечка

мяу мяу мяу

да да

я чудовище мама

я тебя сожру потому что я тебя ненавижу

эти приступы начались когда мама переехала к нам

до этого были приступы другого свойства

мне было больно и я заходилась

плакала конечно вслух а потом не могла остановиться

задыхалась кашляла и продолжала плакать

я не могла просто начать дышать

сначала мне помогала валерьянка

когда она заканчивалась бабушка давала свой корвалол

и обливала лицо холодной водой

потом мне мало что помогало

даже кровь перестала останавливаться

бабушке было очень страшно а я не верила что это отражение в зеркале это я

я вообще никогда не чувствовала себя как

может быть я не смогу написать хороший текст но мне никогда не давали просто высказаться без хорошего текста

так было со школы

хочешь поговорить вот пожалуйста

конкурс сочинений на тему

я даже на экзамене выбрала вместо аудирования сочинение

мне все говорили что это сложнее что нельзя

наверное тогда и появились эти кошачьи приступы

перед поступлением я подходила к маме и говорила

что у меня к ней серьёзный разговор

я хотела поговорить про мою будущую жизнь

мне всегда казалось что я сама их контролирую

просто играюсь

когда мяукаю рычу ору кусаю себя

но потом я начала замечать что мне очень сложно успокаиваться

и после того как я перестаю мяукать я начинаю сильно плакать

когда после мяуканья и рычания я плачу

я думаю что ко мне относятся как к человеку

а я не человек

я дрожащий сосуд

пульсирующая венка

листик с росой

даже не кошка

когда я начинала трястись с огромной частотой (то есть очень быстро)

сначала она говорила что я сумасшедшая

потом она просила перестать

потом она отворачивалась

потом она начинала на меня смотреть очень испуганными глазами

её испуганные глаза как сумасшедшие

нечеловеческие

и я понимала что она начинает бояться что я действительно ненормальная

и старалась успокаиваться

к тому же я уставала трястись

как-то когда приступ только начинался я сказала маме

что она глупая потому что не восхищается тем что я у неё человек

(ещё и здоровый)

а могла бы родиться наполовину кошкой

и спросила: а что бы ты тогда делала

кошку я бы выбросила или отрезала

а тебя оставила

когда я сижу со своим человеком и он начинает выяснять отношения

я думаю ха ха ты глупый человек

я тебя обманула потому что я просто исследователь у меня включённое наблюдение эксперимент а ты всерьёз раздражаешься мне же всё равно

так же случается когда кто-то говорит плохо о детях или подростках

я думаю говорите глупые говорите а я же этот самый ребёнок и подросток

и вы меня любите

не знаю сколько же мне нужно говорить

чтобы я смогла всё рассказать и высказать

(а это разные вещи)

иногда мне кажется что после смерти

если вдруг есть бог

я подлечу к нему и перед объявлением приговора начну рассказывать

что со мной происходило всё это время

и даже бог не сможет меня слушать

ничего со мной сделать не сможет

отправит меня обратно

в какую-нибудь новую жизнь

обычно люди с хронической невыговоренностью не живут

с людьми которые готовы их слушать

потому что нет людей которые готовы слушать бесконечно

есть люди которые готовы выслушать

и эти люди с хронической невыговоренностью остаются такими,

и я не знаю, что с ними случается после.

может быть, они становятся кошечками.

#

кто многих любил у того внутри голубая воронка

кто со многими спал у того внутри чёрная дырка

у меня внутри ничего

давным-давно уже ничего

только маленький еле заметный кружок

как ожог от случайной сигареты

поставленный в детстве чужим прохожим

и никем не замеченный

потому что плакать было стыдно

если бы нужно было определить

подвести так называемый итог

что же всё-таки в этом кружке

кто же остался

что же из всего по-настоящему задело

я бы даже не смогла всё вспомнить

перечислить имена

моменты дрожания и абсолютного счастья

хотя может быть его никогда и не было

бабушка говорила что моё сердце такое же как мой кулачок

я часто рассматривала его

иногда разговаривала с ним

мне казалось что любую нашу внутренность можно изобразить на пальцах

даже мой кружок

я соединю большой палец с остальными

спрячу некрасивые ногти

сделаю себе бинокль

приеду к тебе

и буду на тебя смотреть

мою учительницу русского языка и литературы

(сколько лет прошло, боже)

ты будешь думать что у меня внутри два кружка

и вся жизнь только начинается

так всегда думали люди с которыми я была

но кружок у меня один

и жизнь уже вряд ли только начинается

#

[душу, счастливую жизнь, любовь – всё что угодно можно отдать за стихотворение после перерыва]

на каждый мой концерт бабушки приходили

с цветами и конфетами

садились в первый ряд

так хлопали что казалось только они так хлопают

то ли звонкий то ли глухой стук сухих ладоней

полных сил

бабушки кричали браво браво

а мне каждый раз было стыдно

у вали были усы

(и мне тоже из-за этого было стыдно)

руки бабушек не становились слабее

они исправно каждый раз покупали цветы и конфеты

после концерта водили меня в бистро «центральное»

мы заказывали пиццу «студенческую» и

молочные коктейли

официантка дарила мне шарик

валя говорила а когда-нибудь ты станешь студенткой

дожить бы до этого

будешь потом вспоминать нас

как мы сидели здесь

и я даже не знаю говорили ли мы о чём-то кроме этого

телефонов не было книг я не читала

как-то на день святого николая

валя не пришла на концерт

у неё случился криз

я была не расстроена а шокирована

потому что в этот раз никто мной не восхищался

(нина была менее эмоциональной)

но потом были другие концерты

и она ещё долго жила

мне всегда казалось что я не люблю их

(никого)

что я очень привязана к тому что они мной восхищаются

(меня любят)

но теперь я вспоминаю

как бесконечно много было этих концертов

этих походов в кафе

шариков всех возможных на свете цветов

одной и той же пиццы

и мне начинает казаться

что нет ни восхищения ни любви

есть оторванность вернее разорванность

и это единственное что вообще есть

#

я открыла новую книжку «дизайн детства»

и она пахла бабушкиным потом

я бы скупила все книжки

издательства «новое литературное обозрение»

#

вот мы вернулись с похорон дедушки

я думала как бы позвонить тем женщинам

которые предлагали нам помощь

попросить их

пригласить меня в гости

мама по-прежнему плакала

бабушка сидела с крёстной

день заканчивался

светлана павловна тоже умерла

потом умерла светлана александровна

их похоронили в пяти могилах

друг от друга

прошло какое-то время

и я до сих пор не могу понять

почему её смерть меня так глубоко ранит

почему я начинаю плакать

и плачу долго

когда-то я написала её сыну

предложила ему помощь

может быть разузнать о вузах

или показать москву

или ещё что-нибудь

в конце концов я могла бы

накормить его в хорошем месте

он написал что тронут

но в москву не собирается

а потом я узнала

он встречается с очень хорошей девочкой

делает фотографии читает книги

его жизнь продолжается

с какого-то момента мне начало казаться

что все эти люди перед своей смертью

приходят ко мне

забирают меня к себе в гости

долго слушают меня плачут вместе со мной

мы засыпаем

а потом что-то случается

и умирает татьяна алексеевна

всё закончилось, мама,

и нам всё ещё нужна помощь.

#

человек который падает на землю

не разбивается

земля вдруг становится сырой

земля сохраняет отпечаток его страдания

и страдание становится менее

концентрированным

В семнадцатом веке ностальгия считалась болезнью, потом, ближе к двадцатому веку, веку революций и ускорения времени, о ностальгии стали говорить как о коллективной неизлечимой болезни. Это тоска по дому, которого ни у кого из нас не было. Пока мы тоскуем, мы останавливаем время и таким образом сопротивляемся своей конечности.

иногда я чувствую себя бракованной

иногда я вдруг понимаю

что даже нереализованный потенциал

не так страшен

как приступы ностальгии

которые неконтролируемо активируют

какие-то мозговые центры

и вполне себе счастливый человек

начинает думать что после например детства

его жизнь абсолютно бессмысленна

она есть обман

тот промежуток между смертью социальной

и биологической

когда ты уже умер

но тебя зачем-то держат на аппаратах

чтобы отложить похороны

окончательное прощание

Но если бы это касалось моих родных, я бы до последнего шанса держала их на всех возможных аппаратах.

детская дурная привычка ждать

что больной ребёнок не произносивший

ни слова за несколько лет своей жизни

вдруг назовёт тебя по имени

а мёртвый после долгого твоего взгляда

откроет глаза и встанет

литература нужна

чтобы сохранить дом каждого человека

его родину

иначе ностальгия нас всех убьёт

мы будем выбрасываться из окон

и падать друг на друга

и эти горки из страдающих тел/людей

станут современной понятной нам

вавилонской башней

на протяжении

всего существования человечества

мы все

всего лишь хотим

вернуться в свой дом

в свою занебесную область

к своему господу богу

(больше всего на свете я боюсь

отключения сознания)

Иногда у меня бывают периоды большой слабости и я возвращаюсь к людям, которые остались ещё здесь, не умерли, никуда не переехали. Это мои школьные учителя, певчие из церковного хора, учительница воскресной школы. Когда я возвращаюсь, я чувствую себя невидимкой. Меня перестают замечать – так и должно быть, но человеку нельзя об этом узнавать.

а на самом деле

наверняка же

там мы никогда не встретимся

и наши расставания здесь

это последние и единственные встречи

после которых не будет ничего

И с собой я больше не встречусь, и с учительницей воскресной школы я больше не встречусь, и с моей мамой мы больше никогда не встретимся.

я никогда тебя не называла мамочкой

может быть только в самом начале

но мамочка

помнишь

я приходила к тебе ночью в слезах

будила тебя

и спрашивала не умрёшь ли ты

мы никому об этом не говорили

но это продолжалось долго

даже когда я училась в университете

ты мне говорила что не умрёшь

не оставишь меня одну

я заставляла тебя поклясться

и ты клялась

когда ты засыпала, я всё равно плакала,

потому что ты умрёшь, мамочка,

и мы с тобой больше

никогда не встретимся.

#

«ненавижу когда пытаются быть ближе ко мне»

в этом вся Крупина отвечает

пыхтит такая эмоциональная

никто не знает какая Крупина

она не пыхтит потому что в основном ей всё равно

детство кончилось и чтобы оставить его

единственным островком любви

и нескончаемой горечи

приходится ненавидеть всех кто там не был

если бы я не любила своих бабушек

я бы убивала людей и не чувствовала ничего

может быть только жалость к себе

в детстве я обожала представлять

как запираю их всех в одном из кабинетов

заряжаю ружьё

они трясутся потому что теперь их жизнь

зависит от меня

и начиная с самых незаметных

я постепенно приближаюсь к ним

Ксюше, Полине, Гале. а потом к Марго.

я говорю «в детстве»

но на самом деле с тех пор ничего не изменилось

иногда я разрешаю себе представить

как нахожу их

Марго – в ростовском баре или салоне красоты

Ксюшу – в Питере, в спортзале жениха, но я бы не находила её

Галю – в Киеве, но Галя хорошая.

Полину я бы не стала убивать, а продолжила делать то, что уже делала с ней.

и вот я нахожу Марго (Мар-го)

у неё другая фамилия: не потому что она вышла замуж

а потому что её тринадцать лет

когда все были зайцевыми егоровыми майскими

не закончились

я нахожу её и не чувствую ничего кроме

разочарования

раньше я хотела чтобы у меня появилась

настоящая мама которая бы обняла меня и забрала к себе

теперь я иду за понравившейся женщиной

начинаю дрожать и чувствую напряжение в верхней части лица

фотографирую её не чтобы найти

чтобы дома нарисовать

(я рисую чтобы не находить)

а если она оборачивается я начинаю злиться

потому что мне от неё не нужно ничего

кроме ухода

когда на обычного человека нападает маньяк

человек не пытается понять его

он пытается спастись и убегает

я хочу чтобы меня просто оставили в покое

всего лишь: чтобы не пытались быть ближе.

Оля Скорлупкина
В стране победившего сюрреализма

Стихотворение на пришествие эсэмэски ранней весной

 
чего ты хочешь от меня аптека озерки
тогда как в голове снуют прозрачные зверьки
о предложения услуг вы цифровой недуг
там договор видений полн и можно я пойду
 
 
из всех щелей глядит кредит одобренный теперь
нам выставят злопастный счёт и выставят за дверь
в глущобе сказки говорит ужасный микрозайм
так и запишем мы онлайн не соблюдая тайн
 
 
о бойся бармаглота сын и справки собери
уведоми удостоверь читай вердикт жюри
что вьёшься чёрный вексель над моею головой
вот паспорт полис страх и снилс вот франц процесс конвой
 
 
повестка будет хрюкотать и извещенье из-
вещать и страшно верещать пугая стайку виз
какие хливкие шорьки какие блин звонки
когда варкается уже где совести ростки
 
 
барабардает голова от полчища бумаг
где храброславленные зрят антихристовый знак
следы невиданных зверей испортят документ
тут извините рифма мент (он пылкает огнём)
 
 
и только это разберёшь уже тупой как нож
для разрезания бумаг где всё утверждено
подписано разрешено и внесено до дна
тогда как выскочит война как выпрыгнет война
 
 
о бойся бармаглота сын да папа я боюсь
 

Горячая линия

 
в Питере тридцать четыре градуса, что знаменует собой
аварийный выход за все пределы возможного
 
 
вентилятор гоняет горячий воздух
ничто не может спасти нас
разве что превращение преображение
 
 
например, балкона в теплицу
отец сажает там огурцы много лет подряд
большие мягкие листья
умеют дышать, сворачиваться, отзываться
принимать на себя
солнечные удары
закрывая плоды и садовника
 
 
мы говорим с ним по раскалённому телефону
вновь приходила клокочущая соседка
она будет жаловаться, она будет писать
что он незаконно проводит в жилом помещении
шумные производственные работы
 
 
– поймите, мне нужно сделать два миллиона гаек
для новой линии БАМа
госзаказ особенной важности
наш общий долг, национальный проект, —
говорит ей отец
 
 
когда-то он возглавлял научную лабораторию
его пенсия пятнадцать тысяч
его лекарство после инфаркта стоило
тринадцать семьсот девяносто девять за упаковку
отмена препарата
приводит к обильным кровотечениям
 
 
то лето было таким же непоправимо жарким
к рухнувшему на скамейку
сошёл беременный ангел
(прохожая – женщина в положении – обеспокоилась —
вызвала скорую)
 
 
– Как там звали того художника из Испании
он рисовал видения всякие ужасы
– Сальвадор Дали, папа. Пылающие жирафы…
– Точно. Наверное, это он
всё от жары и выдумывал
мозг совершенно плавится
 
 
А ты знаешь, что скоро
можно будет послать президенту
смс на горячую линию?
не знаешь ты ничего
всё потому что телек не смотришь
только там объём знаков очень уж ограничен
то есть если начать как порядочный человек
«Уважаемый Владимир Владимирович…»
останется места всего на три слова
вот ты филолог и тексты какие-то пишешь
как тут быть
 
 
– уважаемый Владимир Владимирович, пора на покой
 
 
отец смеётся
я так люблю когда он смеётся
это случается редко
как солнце в Питере
как покой и воля
в стране победившего сюрреализма
 
 
последняя болотная прохлада выставлена на лестницу
крохотные жирафы бегают по перилам
все в огне, вскидывая ноги
на глазах у безумной соседки
искра ставит свою печать на её бумагу
весело вспыхивает донос, осыпается в тёмный пролёт
по которому тихо возносится с прячущейся улыбкой
круглый беременный ангел
 
 
плавленый сырок на одной ладони
огурец на другой
и пепел в его волосах
 

Аносмия

 
когда запахи кончились
оказалось
что всё сделано из пенопласта
 
 
все эти лёгкие шаткие декорации
установленные как попало
закреплённые врасплох
на сцене из серого
детского
постсоветского
рыхлого картона
 
 
я стою на ней
с корзиной прилагательных
лишённых всякого смысла
там есть кислый
острый
горький
сладкий
солёный
апельсиновый
что всё это значит
 
 
на дне – муляж батончика сникерс
из ларька на остановке 90-х
нагретого солнцем проржавленного ковчега
в море опасностей
со скользкой палубой со скамейками
с завалящими телами без чувств
(пьяный корабль)
 
 
на дне – пустотелые фрукты из пластика
со вмятинами
спелых
слепых
прикосновений
*
 
 
пытаюсь хотя бы вспомнить/вообразить
вызвать на спиритическом сеансе
духи запахов
 
 
умозрительные фантомы в пустых костюмах
выходят на сцену один за другим
представление начинается
 
 
*
 
 
запах зелёного месива тёмной глубокой травы
расстающейся с жизнью в сердцевине газонокосилки
 
 
запах старой книги стихов, размокающей в «Старой книге»
в закромах Петербурга в год смерти автора
в мои 16
«Только бы не Эльбрус из туфель
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠузниц Освенцима!»
 
 
запахи крови, околоплодных вод, мочи и мекония
окаймлённые белизной
нежный овал камеи в окладе судна
жемчужное голубоватое ожерелье
пуповины
тонкой выделки
красоты бесконечной
 
 
запах дома, в котором давно никто не живёт
и проёмы зияют густым запустением
там добывают холодное мёртвое масло
 
 
запах капусты капусты капусты капусты
едкой капусты казённого учреждения
психиатрической клиники / интерната
испуганного непригодного грязного тела
 
 
*
 
 
мне ещё повезло
всего лишь участвовать с ними
в затянувшейся на три дня
авангардной
иммерсивной
невыносимой
постановке
«Аносмия»
 
 
бывает гораздо хуже
все эти лёгкие
поражаются
бывает самое страшное
 
 
*
 
 
среди них есть одна
крошечная фигура
в глубине мизансцены
глядящая ясно из-под светлой пушистой чёлки
сжимающая корзинку
из реквизита к спектаклю по Красной Шапочке
это запах кружки горячего молока с чайной ложкой мёда
 
 
(роль без слов)
 

Дух, душа, тело (в ином порядке)

I. Тело

 
Как же оно летало и грохотало
Как не щадило себя когда трепетало
То триповало а то об этом трепалось
Всё ему мало
 
 
В жгучем избытке сил на всякую слабость:
• Читать всю ночь при неверном секретном свете
• Само собой, поедая при этом сладости
• А в этом пункте весна и вино и ветер
• Отплясывать на каблуках высотой с ладонь
• Говорить огню, чтобы шёл с тобою огонь
• Лазить сквозь смех через цепкую сеть забора
фотографировать ржавый аттракцион
• Одержимо худеть, как будто пытаясь исчезнуть
языком примерзая незримо к сырому железу
• Купаться в шторм, пропадая меж каменных жерновов
• Любить заниматься любовью делать любовь
• Залпом пройти полгорода с музыкой во главе
 
 
• Ринуться к краю так, чтоб отстал Ловец
 
 
Так вот оно горело, но не сгорало
В ритме аврала надрыва и карнавала
Даже в себя приходило каким-то чудом
Но так и знало: однажды придёт в негодность
 
 
Заходит а там нет света, пыльно, откуда
Ни возьмись начинает болеть, реагировать на погоду
Обрастать изнутри чем не надо
 
 
В чёрном углу там ночует протяжное облако, а по стене
Совершенно вслепую порхает театр теней
 
 
«Как же я задолбалось», – думает тело
Пряча лицо в билет на остаток дней
 

II. Дух

 
Он присутствовал
И имел силу.
Его могло захватить, поднять,
Привести в упадок
Или прекрасное расположение.
Чего только с ним не происходило!
Он знал, что бессмертен
И времени хватит на всё.
 
 
С ним можно было собраться
И совершить
Подвиг.
(Взобраться с железным посохом на вершину)
Даже если хочется
Преступления.
(Ухнуть с вершины в истошный весёлый полёт)
 
 
Обдувало
Ветром, поднятым вековыми книгами,
Где русские мальчики
Делают паузу, чтобы перевести его
Между яростными монологами
О любви и Боге.
Быстро облизывают шершавые губы.
 
 
Обдавало
Знаменным распевом, чистым, как первый снег,
Выпавший в мёртвой деревне,
И тогда
Можно было воспрянуть духом.
 
 
С кем говорил он – с Кем говорил он, пока
Тело скучало и переминалось
С ноги на ногу,
Украдкой переводя
Взгляд с креста на экран мобильного,
Ожидая момента,
Когда наконец будет можно, как в том рассказе Бунина,
Спустя много часов
Выйти на паперть и закурить.
 
 
Фигурка голубя под самым куполом
Словно игрушка для блудных больших детей
 
 
С кем говорил он – и Кто отвечал, пока
Душа отвлекалась на орнаментальный мотив
В убранстве, на щедрые россыпи росписей,
Головокружительное благоухание
Полчища роз,
Томительные глаза
Ангелов на штукатурке.
Осуждение ближнего,
Сострадание дальнему.
 
 
Теперь-то уж что
Он больше не боевой
 
 
Слоняется неупокоенный
Облачился в смертность
 
 
Иногда, встречая героев
Смеётся как дурачок
Похищает ману
 

III. Душа

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠНаташе Явлюхиной

 
в старом томе сказок, утраченном вместе с детством
бархатцы иллюстраций разреженно произрастают
хищный искрится царевич на волке густом
гусей лебедей безвозвратная стая взлетает без комментариев
 
 
их прикрывает от буквы на грубой странице
тоненькая бумага
полупрозрачный саван
кто говорил папиросная кто говорил пергамент
все были неправы
это душа; хрупкая и надорванная
заплаканная, пустая
дух и тело, ей тесно распластанной между вами
снова стая, другая
а вот и Жар-Птица
изнурительной летней ночью летит изнутри
 
 
ещё такая бумага
прикрывает фото в семейном альбоме фатой
неразборчивые заснеженные черты; а что за чертой
 
 
вырвется, чтобы подняться к глазам
пропустить сквозь себя перочинный закатный луч
задохнуться от памяти, страшно сказать
и на обочине слова мерцать, голосуя
за рисунок на парте: пробитое сердце, стрелу
 

Центон

 
ехал поезд запоздалый
провалился в ямку бух
ни стихов ни карт ни балов
осквернился скорбный дух
 
 
рано чувства в нём остыли
кошка сдохла хвост облез
в облаке летучей пыли
гроб и колыбель чудес
 
 
ясен долгий путь до боли
не ложися на краю
страшно, страшно поневоле
бегать с котелком в раю
 
 
шутки света есть в пейзаже
вышла б к свету темнота
где мы были мы не скажем
но смерть грешников люта
 

Стихи это улица Можайская

 
Стихи это улица Можайская, и вот почему
 
 
Однажды мне было нужно
Оказаться в некотором месте
В окрестностях Техноложки
 
 
Посмотрела на карту / вообразила путь
Свернуть из метро направо и преодолеть
Несколько маленьких сумрачных перекрёстков
Там будет нужная улица
 
 
Одна из многих, что разделяют питерский центр
На аккуратные каменные ячейки
Где сидит в заточении солнце и жалуется коменданту
Пишет невидимыми чернилами о подготовке бунта
Уже прочитало все книги в библиотеке крепости
Поначалу пускали гулять во внутренний двор
Но вернёмся
 
 
Телефон разрядился, название было забыто
Осталось только примерное направление
Внутренний компас ёжится на ветру
 
 
*
 
 
Решила идти и читать
Обозначения улиц
Вдруг я увижу её и пойму / узнаю
 
 
Бронницкая
Нет
Серпуховская
Нет
Подольская
Нет
(Отвлекаюсь на мысли о Человеке из Подольска)
Верейская
Нет
Можайская
Можайская!
 
 
И так несуразно, несоразмерно радостно
Будто не просто признала забытое имя
А получила знак / а наткнулась на клад /
А одноклассник шепнул избавительную подсказку /
А переправили зашифрованное послание
Тебе одному
 
 
*
 
 
Так и читая стихи
Идёшь туда (почти) не знаю куда
Найти то не знаю что
И иногда каким-то чудом находишь
Тебя окатывает каким-то чудом
С головой / как внезапными струями
Фонтана-аттракциона в Петродворце
(Куда, в принципе, можно всем, но немного неловко
Когда ты уже не ребёнок)
 
 
Замираешь и наглядеться не можешь
На эти слова
Пропустившие ошеломительный свет
Узнаёшь их / нет никакого сомнения
Это именно то, что нужно
То, что твой внутренний человек
ищет всю жизнь
Причём в себе самом
Причём оно там и было всё это время
Но какое-то
Неназванное
Ускользающее
Неподвластное охоте и собирательству
Забытое во младенчестве
Проступающее на потолке сновидений
Непостижимыми знаками с бахромой
Выпадающее секретной синей росой
На траве, раздвигающей непобедимо
Мёртвое тело булыжника мостовых
 
 
Уравнение со всеми неизвестными
Из задачника вымышленного народа
Из символов изнаночного алфавита
Решается необычайно легко
В одно действие / в одну строчку
 
 
Вот он ключ от королевства
(Не) опознанный и тающий объект
Вот он ответ
На все риторические вопросы
И на проклятые
 
 
Держи его
За перекладину буквы как за улыбку Джоконды
Вот оно что
И как
Вот те крест
 
 
*
 
 
На самом деле я просто искала салон красоты
Сделать со скидкой какую-то глупую процедуру
Реклама которой гарцует по всей сети:
«Девушка из Петербурга? Тогда тебе к нам!»
Ноготочки реснички
 
 
Видимо, в ней всё и дело —
В Красоте. От каземата
И креста нужно как-то вырулить к красоте,
Спасающей мир. Я ещё точно не знаю,
Что именно я пишу:
Стихотворение или заметку в фейсбуке¹,
Но кажется, что сейчас
Самое время сворачивать
 

Юльк

 
так это странно – когда человек пропадает
в нашу эпоху где все постоянно на связи
 
 
ты не заходишь в соцсети уже полгода
иногда я смотрю твои старые фото
звоню, чтобы снова услышать, что телефон
абонента выключен
 
 
время от времени
пишу случайно взятой твоей знакомой:
здравствуйте
простите за беспокойство
вы не знаете, что случилось с N
но никто не знает
 
 
*
 
 
когда мне было 14, ты дала мне
послушать кассету Егора Летова
лучезарную яростную акустику
 
 
вооружившись ею, я принялась прогуливать школу
на ледяном недостроенном берегу
петербургского моря
с тех пор
мне ничего не нужно больше от музыки
не понимаю все эти красоты / аранжировки
стилистические нюансы
тонкости саунд-дизайна
сделался нужен один только вопль
чистый
ну то есть грязный
 
 
чайки носились над краешком изнурённо
падали в воду ступени каменных лестниц
с тех пор прошло много лет и берег достроен
терминал пассажирский газоны шоссе скоростное
не понимаю
 
 
наши пути разошлись так ли это важно
 
 
*
 
 
нашла твою маму
в дебрях из яркого пластика инстаграма²
это было не то чтобы просто
написала ей
здравствуйте
простите за беспокойство
и так далее
отправка сообщений была ограничена
 
 
я суеверно оставила эту затею
но горькая тусклая
необходимость узнать
возвращается
 
 
*
 
 
когда тебе стало известно, что твоей первой
настоящей любви больше нет на свете
что он умер он умер он умер он умер он умер
тебя это сломало
 
 
true love is a rose, как пел Эллиотт Смит
и вот эта роза растоптана вырвана с корнем
замёрзла в кромешном космосе
в ожидании
 
 
ты пошла по наклонной
стала пить и связалась с очень плохой компанией
знаешь, просто вставали волосы дыбом
при виде этих твоих
фото и сториз
о том, как живётся на улице
о пяти бутылках водки 0.7 на троих
ты, наверное, даже не знала
что есть такой фильм
пока я смотрела артхаус, ты поселилась в артхаусе
 
 
ты вела репортажи из самого ада
отчитываясь о нём
как прежде о котиках / стрижке волос / покупках
 
 
твоё лицо
с кровоподтёками
на фоне ободранных стен нежилого мира
неповоротливо говорило на камеру всё в дыму:
«Это был социальный эксперимент.
Честное слово, я буду его сворачивать.
Всё, девки».
 
 
Господи посмотри
инстаграм³-аккаунт бездомной
видео где отплясывают маргиналы
(настоящие, а не панкующая богема)
без зубов / с парой тюремных сроков
с энцефалопатией
 
 
изредка раздобывали какие-то деньги
снимали квартиру на сутки выспаться и помыться
он приносил с помойки малиновых плюшевых мишек
а что
это даже есть термин фриганство
 
 
нет, я писала
я что-то пыталась сделать
Юльк
пожалуйста, выбирайся, это не жизнь
Юльк
ты же можешь опять переехать к матери
Юльк
это медленный суицид это очень страшно
 
 
*
 
 
у твоей мамы всё хорошо
в её аккаунте каждый день сплошные коты
с милыми кличками / толстыми щёчками
спасённые тобой
из вентиляционных шахт и подвалов
 
 
я подписалась, чтобы иметь возможность
отправить-таки это дикое сообщение
она прочитала, но ничего не ответила
возможно, она не знает, как написать мне,
чтобы я тебя не ждала
 
 
*
 
 
Юльк
я так надеюсь, что ты просто
переехала к ней и просто
отключила все номера
выпуталась из сетей
как и хотела, как мы и говорили
прошла лечение от алкоголизма
нашла работу
встретила хорошего человека
чтобы не пил и не бил
 
 
я пишу этот текст как приходит сплошным потоком
ничего не правя и не меняя
наверное, так и должно быть
в тексте о непоправимом
 
 
просто однажды придётся узнать
да или нет
что там в коробке с котом
а пока ты
ни жива ни мертва
и я ни жива ни мертва
 
 
психоделический камешек вырывается
из-под ноги подростка
обутой в тяжёлый ботинок с квадратным носом
катится вниз в густую ёмкую воду
 
 
Юльк
 

Экскурсия

 
в сумерках декабря
на пути к самой долгой ночи
через двойные сплошные сугробы нашей окраины
 
 
на пустом перекрёстке мне встретился человек
 
 
один в своём прямолинейном пальто
он стоял, поводя руками
на виду у брошенных автомобилей
говоря торопливо и звучно
 
 
«это дом пятьдесят четыре
а здесь
мы видим дом пятьдесят шесть»
 
 
пегих панельных девятиэтажек слипшиеся глаза
кое-где воспалённый свет фитоламп
ежегодный припадок гирлянд
на обожжённом льду —
блёстки, окурки
 
 
весной здесь мёртвые изгороди
вдоль чёрных дорог
так столбенеет снег
 
 
на уроке английского в школе
как-то раз мы сдавали рассказ про родной район
нужно было сказать, что находится рядом с твоим жильём
одна девочка
говорит: «рядом с домом есть…
другие дома»
учитель был в ярости, но так оно и было
there are other houses near my house
 
 
кроме брежневской архитектуры
и безбрежного жёлтого неба ещё здесь бывают:
пустырь на месте бывшего рынка
хоспис
морг
парк
так называются дикие земли по берегам ручья
 
 
почти миновала
он говорит уверенно и деликатно
так в километрах отсюда
(в другом измерении)
гиды взмахивают руками
отправляя птицу внимания
на колоннаду Исакия, на
конные статуи
с пьедесталами из малинового кварцита
 
 
«далее перед нами дом шестьдесят»
фигура чуть поворачивается в метели
с нетерпеливой дрожью магнитной стрелки
 
 
я оставляю его за спиной, окончательно понимая
что наблюдала Экскурсию
 

Белое

 
– Что ты читаешь?
– «Белое на чёрном»
Рубена Гальего
 
 
На лицо любимого набегает облако
– Тяжёлая книга
 
 
Я удивляюсь, хотя чему удивляться:
Конечно, тяжёлая, как и вся жизнь ребёнка-
Инвалида в безвыходном страшном казённом доме
Чего не ходишь / Чего ты такой чернявый
Моча в горшке успевает за ночь покрыться
Корочкой льда
 
 
Но сколько же в «Белом на чёрном» самого белого
Яростной пристальной радости обречённого
Шуток, нуждающихся в настоящем мужестве
Счастья существования даже в аду
Тихого сокрушения / его врат
 
 
Сколько же ангелов нянечек
Книг друзей и пельменей
 
 
*
 
 
Сорок лет спустя я была волонтёром в ПНИ
Побывавшие в нём вспоминают об этом с ужасом
Как о самом большом кошмаре за всю свою жизнь
 
 
Конечно, с ужасом
Наглухо запертая коробка, полная запаха,
Который не должен существовать на земле
 
 
Полторы сотни праведных чистых душ
Помещённых отбывать наказание
Непонятно за что
В эти два отделения
В неестественно вывернутое тело
Изувеченное одним из ста пятидесяти
Невыносимых образов
Истощённое или тучное
Замершее или содрогающееся
В непредсказуемой пляске святого Витта
Не умеющее ходить, ходящее под себя
Пойманное в заскорузлые тряпки не по размеру
В казарму с шестью кроватями
В тюрьму с решёткой на окнах
 
 
Когда в первый раз обходили все комнаты
Несколько раз мне пришлось приложить усилие
Чтобы сдержать
Крик / я не знаю / ужаса
Или чего-то другого
Не выраженного словом
 
 
Кто сказал,
Что этому есть или может быть
Название в языке
 
 
Потом ничего
Просто меняешь памперс, просто делаешь утку
Просто стоишь в клеенчатом фартуке как мясник
Пока их вешают на какие-то пыточные
Приспособления в день мытья
Единственный на неделе
 
 
Я приходила домой и плакала и напивалась
И всё чаще не приходила домой, потому что
Не получается больше «нормально жить»
В этом мире, раз в нём вообще
Бывает такое
 
 
*
 
 
Тем изумительнее превращение этой коробки
В музыкальную шкатулку
Когда приходят с гитарой
 
 
Тем упоительней миг, когда ослабевают
Бесконечный серый мороз, засовы и правила
И мы катим на улицу сделать глубокий вдох
Настоящего воздуха, и торжествует, бликуя
На колёсах коляски шатающееся после
Тёмной берлоги голодное тощее солнце
 
 
Господи, как мы счастливы
Как мы смеёмся и пляшем
Пусть даже краешком взгляда, кончиком пальца
Пусть не имеют выхода на поверхность
Метаморфические, горючие, драгоценные
породы радости и любви
 
 
*
 
 
Читала своим ребятам книжку про Белоснежку
Пока её не украли
Вы, – говорила, – мои семь любимых гномов
Кивали довольно
Однажды решили сходить кто может в церковь в подвале
(Спасайся кто может)
 
 
Долго спускались по лестницам: ноги
Не слушаются, не гнутся
А лифт только для колясок
 
 
Наконец добрались: гулкий холл, щербатый бетонный пол
Окна вровень с землей, серебристый какой-то свет
Запаха экскрементов почти что нет
Сквозь прозрачный кирпичик виднеется на золотом
Чёрная ряса
 
 
Храм отделен от прочего стенкой из стеклоблоков
Хрустальный дворец подводный
Подземный и поднебесный
Только закрыт до срока
 

(Я не очень хорошо умею распоряжаться своим так называемым нормальным мозгом: привела подопечных в храм в нерабочее время)

 
А они и рады
Опускают руки за вытянутый воротник
Зачерпывают свой маленький грязный крестик
Показывают
Понимают
Сияют глазами всеми
 
 
То был Великий Пост
И на закрытой двери висела бумажка с молитвой Ефрема Сирина
Давайте, – говорю, – прочитаем молитву Ефрема Сирина!
И прочла, а потом
Что-то ещё по памяти
Отче наш, песнопения
И мы взялись за руки и попытались
Водить хоровод, но, конечно, вышло не очень
Но как же мы ликовали
Как же с нас громко падали старые жалкие тапки
В клеточку и цветочек
 
 
Господи, мы посвятили тебе хоровод
Какого не знал ни один на свете обряд
Он до сих пор всё кружится белым голубем
По моей памяти
 
 
Вспышка света и смеха в пустом вестибюле темницы
 
 
*
 
 
«Господи, спасибо тебе, что я католик», – говорит
Рубен Давид Гонсалес Гальего
 
 
«Мы будем вместе всегда», – говорит любимый
 
 
«Боже, очисти мя грешнаго», – говорит
Преподобный Ефрем
 
 
«Колбасу любишь? У тя папа есть?», – говорит Коля
 
 
Данька с синдромом Дауна не говорит ничего —
Только улыбается,
Улыбается.
 

Роман Шишков
Anonim

***

Я люблю ходить у новых домов

Там солнце лижет мою тень обожжённым языком

Там деревья-модели на меня с укоризной смотрели

Я некрасив

 
А эти дома огромны и высоки
Как платяной шкаф одной лежачей старушки
 
 
Она просит показать ей
Платья её молодости
Свою зимнюю шубу она внимательно осматривает
Выискивая моль
 
 
Я запираю скрип дверей на ключ
Выхожу на улицу перерезая ногами
Как торжественную красную ленту
Нить смерти натянутую чёрной кошкой
 
 
Старушка по-советски засыпает
Погружённая в ситец и лён
В яркие ленты своей молодости
 
 
Поворот за угол
 
 
Я за шифоньером
Я наблюдатель
 

Playground

 
– В красных будках живут белые люди.
Так сказал мой воображаемый друг детства.
Уже много лет прошло с тех пор,
Как я возложил последний камень к его надгробию.
(Разумеется, похоронил я его в песочнице)
 
 
Много сменилось дождевиков и курток.
Затем в промышленных районах отключили дождь,
А я растерял всё своё внимание.
 
 
Но когда теперь я вижу трубы и ленты,
Понимаю, что никогда не жил в красных будках.
 
 
Стало быть, до сих пор не знаю,
Какого я цвета.
 

Временами. Облачно

 
На озёрах
Лебяжьим туманом
Движется караван
 
 
Дождь
Выучивший азбуку Морзе
Теперь учится
—– – •—•• –• •– —• •• ••– *
•–• •– ••– –•• •– – **
•–• •—• – – • •••– ••– — —•– •– – ***
 
 
Океан разбитой линзой
Всматривается в горе утопленников.
Поверхность воды
Сплошь усеяна
Нефтяными синяками
 
 
Волнорезы расположены
Недостающими клавишами.
И жалящий ветер не даёт вдохнуть
 
 
[Ландшафт выворачивается наизнанку флагштоком]
Всякий лес заселён своими,
Чаще – чужими
 
 
На озёрах
о-
стекленевшей речи
Жили проповедники
Круговорота воды в природе
 
 
Их высокие дети
Ходят по кругу
Перебирая пальцами
Воспалённые узлы пространства
 
 
Бешеные псы с нетерпением смотрят на них
 
 
Молчанию *
Паузам **
Промежуткам ***
 

«Тяжёлая одышка моря…»

 
Тяжёлая одышка моря
По-дни-ма-ю-ще-го-ся
На девятый этаж
 
 
Ветер выносит ему попить
 
 
Я стою рядом
С огромным временем в руках
В какой-то момент оно выскальзывает
И я с ужасом ожидаю, что оно разобьётся
 
 
Но оно разбивается не стеклом, а волной
Стекая в сухие земляные трещины
 
 
Значит
В аду сегодня будет дождь
 
 
Надо не забыть зонтик
 

«здравствуй вода…»

 
здравствуй вода
заражённая чёрным пожаром
 
 
мы познакомились с тобой
испили тебя
причастились тобой
 
 
младенцев несли в тебя окунать
мыли руки
бельё стирали
 
 
– память зарастает травой неведомой
память шумит непроглядными соснами —
 
 
расскажи им
стоящим в тебе
как в не-своей-стране
как припасть к твоему устью
 
 
узнать какого время-ни
чего
не узнать
 
 
кроме того
что на крыле каждой бабочки
кроется схема аушвица
 

«И вновь город, в котором рыбы…»

 
И вновь город, в котором рыбы
насмерть вмёрзли в пруд,
Рассекают подростки, играющие в нацболов,
Освещая розовым светом своих воспалённых глаз
ледяные парковки и каменоломни,
Спрятанные в них ножи и секиры,
Чёрные дыры
пробитых черепов мигрантов.
 
 
Пассажиры испуганными животными
перед штормом
сбиваются в стаи,
И мигает сигнал тревоги алым цветком,
Выросшим из стены.
 
 
Как тебе с ними, распевавшими гимны насилию?
Писавшими доктрины ненависти так,
Как матерям пишут письма?
 
 
Теперь время всё помнить.
Припадать к земле левым ухом
и слушать.
 
 
Слушать, как корни сверлят землю.
Слушать, как черви догрызают орган правоохранителя.
Слушать, как всё вокруг
не помнит тебя.
 
 
Поезд ускоряется от страха смерти.
У всякого машиниста глаза сбитой косули.
Но бесстрашен тот и бессмертен,
Кто видал алый цветок тревоги и секса.
 

«Я отправил Ему…»

 
Я отправил Ему
33 несмешных мема
Он не ответил
 
 
Я отправил Ему
12 голосовых
(последнее из них – секундное шипение ветра)
Не знаю, послушал ли Он вообще
 
 
Я отправил Ему
Новое стихотворение
Он ответил смайликом
Который моя версия Андроид не отображает
То есть я вижу просто □
Он ответил мне пустотой
 
 
Но
Хотя в информации о себе
Я не поставил дату своей смерти
Ты меня всё-таки поздравил
 

«Я возьму тебя за руку…»

 
Я возьму тебя за руку
И выведу из леса
Чужого yazyka
 
 
Приведу тебя
На обратную сторону сна
Где взорвавшимся солнцем
На каждый предмет
Бросает свой свет amneziya
 
 
Посмотри на меня теперь
Я стал больным деревом
Проглядевшим полёт golubey
Растерявшим все ленты angelov
 
 
И в речи нет речи, в словах
Развивается антракоз
Ядовитая смола
Вытесняет собою смыслы
 
 
Обмелевшая река
Свернувшаяся уроборосом
Кусает себя за tot берег
 
 
И себя не вспомнить
Пока во мхе эха
Извивается отрезанный Каина язык
___
Обо всём что могло быть
Но не случилось
Мы не сговариваясь … [umolchim]
 

«1…»

 
1
У белой Волги migrant
Достаёт свежий батон из-за пазухи.
Кормит им голубей,
Тех, что воркуют на колокольнях,
Попрошайничают на площадях,
Умирают в часовнях.
 
 
Chuzhak, насытивший телом своим птиц,
Чтобы они
Посреди непрестанного алгоритма снегов
Принесли ему ветвь цветущую.
 
 
2
Равнодушные сны и друзья,
Уехавшие соседи.
Лишь следы саней // тянутся по дороге.
 
 
Тёмный беспокойный дом,
В котором показывают сны.
По потолку пробежит трещина
Тишины – это поезд,
Въезжая в несуществующий город,
Окликает меня.
 

«Anonim распадается на…»

 
Anonim распадается на
Он
Мы
И маленькое Я
 
 
Он испытывает nostal’giyu
Каждый день примеряет новую formu
Мнёт пальцем зажившую заячью губу
И незажившую мочку уха
 
 
Мы ходит в кино на новые фильмы
Гладит пальцем журнальный глянец
Молча завидует улыбчивым людям
Из рекламы фитнес-клуба
 
 
Под конец рабочего дня
Он и Мы идут домой и видят
Что дождь окончательно демонтировали
(В углу стоит пучок арматуры)
 
 
Маленькое Я берёт в руки
Самую длинную каплю
Нежно проводит по ней пальцем
Со словами
Ну же Господи
Прими эту мою
Самую последнюю
Zhertvu
 

Ростислав Ярцев
Створчатый сад

«свет смиренья касается веток…»

 
свет смиренья касается веток,
уходит вглубь:
так бывает:
всë обрубили, но надо быть:
думать весть вместо смерти:
на берегу
той реки,
наверху того неба,
в конце любви.
 
 
так уходят назад:
глубина оглашает шаг,
носит сон под руками,
тает в глухом огне:
несговорчивый сад мой,
твой нерушимый сад —
стоя в пламени,
катится по волне.
 

Песни сада

Я не знаю, Мария, болезни моей.

Это сад мой стоит надо мною.

Ольга Седакова

 
1
створчатый сад сотню глаз открывает в себя,
где стрекочет рассвет, умирает земля —
почерк ищется раньше, чем пища сжирает смерть, —
карагач, земляника, ясень – сплошной просвет
и изгиб – нивяник, иволга ивняка —
хоровая сутолка тростника —
вайи папоротников: разлив, родник:
однодневный сквозняк одних —
и других безвозмездная мурава
вдоль зыбучего чрева рва.
 
 
2
– равноденствие – странствие на весу:
ка́к в него войду и произнесу
сухожильную полосу! —
 
 
на песчаных ветрах я полынный страх
и пустой головой трясу. —
 
 
3
там – железные двери навстяг, на спад —
закрывают скворчащий сад:
 
 
зарешечены женщины, скошен луг
глазомером вечерних служб.
 
 
колокольчики ощупью прячут стыд —
стороною в кусты, в кусты.
4
если выйти не уходя —
обойдёт беда
палисада забор,
не глядя на хруст;
гряда зарастёт сорняком —
и на смелость пошлёт
золотистый паслён труда
в огород —
вместе выйти не уходя
там
туда
 
 
5
время близко – и с облаками конец концов
и начало начала – и ночь и день —
перельются по саду из царских его сенцов
многоглазым лазом – слово и канитель.
 
 
и свирели зверей и птиц, тополей и трав
не отравлены будут, но выбьются к свету вод,
где ступенями пятится аду прохладный прах, —
и ягнёнок огнём их слёзы свои утрёт.
 
 
6
и вот, распустилось небо без дна, без дня —
сумеречный свиток, гневной звезды возня —
возникая, сквозит на землю —
и вот, земля
раздвигает горы,
до́лу язвит глаза.
 
 
7
– не страшись до смерти и не ищи еды.
се, имеющий ухо да слышит: богатый – нищ.
не горяч и не холоден голос в устах беды
бедняку. – что ты видишь? – иди и виждь.
8
там
туда
 
 
если выйти не уходя
палисада забор
обойдёт беда
 
 
где воркуют твои сизари
собирая сор
сотвори три зари
созови долговязый хор
без дорог и ветров с четырёх сторон
 
 
это будет земля без огня
это будет Он
9
опустела моя голова и трава мертва
у колючего рва на крови слова:
 
 
ты начало начала конца и конец лица
твоему агнецу подобает хвала отца
 
 
а иным саранча и бестия коей несть
во языцех смертных мертвых язы́ков лесть
переливы молний
четыре его коня
отведи от меня
по воле твоей исполни
10
помнишь ли, Господи, как они умирали —
праведники Твои и честны́е овцы?
злаки Твои, птицы, былинки, люди,
низкие воды и мачтовые деревья.
 
 
вот мы глядимся в просветы оконной рамы —
липовый сад маковым полон звоном,
или за городом – кладбища, огороды —
помнишь ли, Господи, как они умирали?
 
 
я и теперь, заслышав их голос хриплый,
тонкие руки держу и дыханье прячу:
в дряхлый парник мои старики заходят,
молча гряду ровняют – и ждут заката.
 
 
11
створчатый сад и за́ полночь не смолкает,
вьётся ветвями, тоскует, свистит и дышит,
звёзды в глазастом пруду окунает, студит,
гладит лозу и росу рассыпает всюду.
 
 
городом дальше тьма пробегает горше,
годом далече смерть прорастёт жесточе:
створчатый сад не откроет свои ворота,
вырастет город – и зарастут могилы.
 
 
выйти не выходя – и найти теряя:
здравствуй, блаженство срытого навзничь сада!
– где твоё жало, зверствующий старатель? —
спят мои травы,
лечат мои деревья.
 

«надо бы как-то пожить…»

 
надо бы как-то пожить,
переждать это бремя —
время земное:
земляные комки, волоски
скошенной воли:
 
 
уволят —
вытянешь, милый, письмо:
помилован, воин,
выбыл, соколик, приплыл, —
поле не поле,
но перелив и распев:
перекатное темя —
всходит мимо, упав,
сколько хватит разбега:
 
 
строки рвут берега
 
 
рассыпается время
 

«остановиться, проткнуть, признаться…»

 
остановиться, проткнуть, признаться:
сказать:
молодец, вон чего добился:
кому-то горят твои песни и глазки,
падая мимо миски:
 
 
старые переброски,
доски заброшки за стадионом,
велосипеды могильных гроздьев
с поздним перроном
 
 
поезд уехал, рельсы
срыты, и сходит с рук,
как бы резвясь и теряя в весе,
сорванный звук
 

«что-то бывает меж нашими и Твоими…»

 
что-то бывает меж нашими и Твоими
вечерами погасшими —
я вспоминаю имя
перебираю нашариваю звучанья
 
 
всë вечеринки скрадывают ночами
или нечаянной встречи ошмëтки речи
вроде бы ходим и сводим на нет у речки
 
 
где пароходы ли отдыха дом бессонный
аттракционы мои голоса и звоны
 
 
выдуман выставлен после
и сразу возле пристани мысли:
а если посмотришь в воздух?
если останешься —
станет светло и вместе?
 
 
таешь питаешься
тянешь дела до пенсий
 
 
что-то бывает если пошарить в прошлом?
видно ли?
вряд ли
 
 
медлят во мгле подошвы
шевелятся пальцы лица пялятся
непрестанно
меняются
постояльцы
 

«в пасмурной темноте…»

 
в пасмурной темноте
смерть заберëт не тех
не тогда не там
скользнëт по пятам
 
 
кто ж еë разберëт
как придëт
 
 
должна бы тебя меня
или сама себя
но не его не их
что ей до них
 
 
не отвечает
спит
сама не знает
 

«верёвочки меж людьми …»

 
верёвочки меж людьми —
тонкие, нежные, не распутанные,
бог знает из чего накрученные.
 
 
ангелы прилежные их вьют,
вяжут, тянут, не распускают,
следят, тревожатся.
 
 
а нам боязно, всё нам боязно,
несвободно, тоскливо, суетно.
всё нам хочется обрубить, растереть,
поскорее уйти в сторонку.
 
 
и трепещет в нас лапка, личико,
жилка маленького ребятёнка.
 

«есть птицы: когда несчастны…»

 
есть птицы: когда несчастны,
бьются о прутья клетки —
и умирают.
а бывают люди – ходят, как братья,
плачучи светят, ничего не просят.
всë оставляют.
 

«ставлю лайки – и всë исчезает…»

 
ставлю лайки – и всë исчезает.
ставлю больше – ещë исчезает.
как это происходит? кто-то про это знает,
делает перепосты, выходит навстречу:
просто не раскидывай вещи,
а собирайся в дорогу, собирай манатки.
станет полегче, правда.
сделанного – не мало, недоделано много.
лайки подождут. будет время. собирайся. я помню. ты – ничего не бойся.
 

* * *

куда далëкая трава

давай запоминать

как топчет лëгкая нога

оставленный асфальт

где не выходит на углу

никто следить игру

я тоже знаю что умру

но под окном стою

а листья просятся во двор

на свет оконных ниш

ты умер здесь

и до сих пор

во всëм себя винишь

«смешно красив и хрупок, я тобой…»

 
смешно красив и хрупок, я тобой
был с ёлки снят и в пыльную коробку
был убран до зимы очередной.
«а всё-таки и мною любовались», —
подумалось, и стало так светло
и сладко мне в своём углу чуланном,
среди чумазых тряпок и ужасных
помойных крыс, что я тебе сказал:
зарой меня в такой глубокий снег,
где мой хребет дитя не переломит
и будет выть без устали зима,
твой новогодний смех напоминая.
 
 
а что до света – я его запомнил.
 

«не меня ли меняли, пусты…»

 
не меня ли меняли, пусты,
слуховые глаза тесноты —
и уста повторяли уста:
вместо леса – связная звезда.
 
 
неизвестные взяли,
развязали – зарезали сны.
возле зрячей сосны
мне на весть указали.
 
 
светит летит ответ:
то что есть скажет нет.
ни тебя ни себя:
 
 
неба звезда зима,
свет из окна: нельзя
выйти нельзя.
 

Потоп

 
1
не деревья – время в руках простора
тянется на небо, болит везде:
ветви и прожилки нежны и жутки,
после перевязки скользят во сне
виселицы света в лесах несметных
у тоски проточной, где хватит глаз:
если не бояться, пройдëт и это:
ласковым прощаньем
припомнят нас.
 
 
2
осень приходит в город, как фарисей в храм победы —
дрянцой имперской, трихиной спеси.
скоро зима: водная смерть в белый хитон
облачится, ляжет на паперть вращать глазами
тишины перед бранью, мстить пустоте земной —
грязный язык, злая слюна, жирная мгла.
 
 
3
вот и ковчег ночлега:
скорая благодать
нечеловека; гула глубокий вздох
перемахнули, вызволили впотьмах
с тихой молитвой на срытых устах земли.
всë что могли – впустили;
устлали прах страха песком;
многие были там.
 
 
4
наше служенье приходит. его свобода
не за кормой, но в корне скрипучей правды:
в голосе сжаться и не тревожить славой
душу подвижную,
жалости долгий голод.
 
 
наше служенье приходит,
глядит ужасно.
 
 
5
(сдохни до срока, сдохни,
пока можно сдохнуть,
не сгнив, не рассеяв вони, —
сдохни без божьей воли.
 
 
вылей себя и выплюнь
слюни мыслей,
смешайся с пылью —
смейся кайся
не смей
не мешайся)
 
 
6
не хватит всего, чего вдосталь у всех:
бедность, что крепче слов;
память с лицом,
похожим на длинный снег;
но выходя на двор —
ворота во тьму закрыть —
станешь сам себе вор,
сторож и зритель.
 
 
7
берегов не сберечь,
речкам не сдобровать:
поднимается, мается божий гнев,
маятник звëздных трав.
хляби хлынули оземь,
озимые – в грязь и прах.
ноет небо сквозное,
на скользких висит ветрах,
ломит воду, сушу теснит и пьëт
голосистым мясом – войной стволов,
тяжкой мыслью во тьме плывëт.
 
 
8
всë будет водой, водой – в ледяной волне
просмолëнной засаде тьмой голосов звенеть,
выпускать голубиц на волю – найти ветвей,
вылиться на горы – радуги веселей.
 
 
кто взойдёт на гору —
и станет петь,
кто услышит время —
себя забыть:
 
 
будем выну воду Твою хвалить,
на воде гореть.
 

Самсон перед смертью

uértitur íntereá cael (um) ét ruit Óceanó nox

Vergilius

 
ночь океана, ножны твои пусты.
разламывается небо, круша зарю,
куцая завязь зависти вдета в сны —
кровь говорит царю.
 
 
перекатилось время волной войны,
пьяной иволгой выпало из гнезда.
ночь с океана, очи твои грязны.
злые медузы бьются в сенцах песка.
 
 
выйдет из полиса смерти бедняк босой
выведать чёрную пасху своей беды:
что мне поделать, чтобы побыть собой,
а не другими? – выбыть из череды.
 
 
хочешь опомниться – будет удар копья,
сто штабелей расшатанного огня.
волосы вырвут осколки его шитья —
вдень и меня.