Kitabı oxu: «Нарисованная красота»
Что-то в происходящем было определенно неправильно. Не то чтобы я ожидала грандиозного праздника в свой двадцатый день рождения, но даже банального семейного ужина не предвиделось. Вместо этого – невкусный малиновый тарт в кондитерской по дороге из университета, который я купила, лишь бы чем-то занять руки.
Еще было короткое и невыразительное сообщение от папы. Ничего удивительного: в прошлом году родители развелись, как только до обоих удалось донести мысль о том, что они не ради меня остаются в этом браке, а если ради меня – то хватит нас всех мучить. Скандалище был – даже наша прислуга перепряталась, а такого никто из нас ни до, ни после не помнил.
Так или иначе, папа решил, что я его разлюбила, и уехал в Европу – строить там бизнес. Решил и решил, я не особенно по этому поводу страдала, но вот в день рождения как-то особенно обидно оказалось получить просто пару предложений: «Оторвись там! Люблю, папа».
Мама была куда более многословна, когда назначала встречу вечером – вслух не прозвучало, но наверняка меня ожидает праздничный ужин. И нажелала, и наобещала. «Ты – уникальная молодая девушка», – закончила мама прочувственную речь.
Уникальная, я ж не спорю. Все мы как жемчужинки – разные пути создают особую, свойственную лишь ей одной,– красоту, верно?
Подобные рассуждения в день рождения ощущались донельзя неправильными.
Время на телефоне подсказало, что пора двигаться к маме, так что я оставила недоразмороженный тарт, расплатилась, оставив в качестве чаевых только кислую улыбку, и отправилась дальше.
Я так и не успела понять, откуда взялась эта машина. Последнее, что я увидела: огромный тополь, с которого сыпался пух, будто снег в июне.
Очнулась я рывком и сразу села. Ну как «села»… ощущения были неоднозначные – тела вроде как у меня и не было, оно не отозвалось ни единым напряжением мышц.
Вокруг была темнота. Непроглядная, но будто светящаяся. То есть я видела ее вокруг себя, не чувствовала себя ослепшей, но определить, есть ли подо мной что-то твердое или я просто парю в этой темноте, не получалось.
– И что мне с тобой делать? – прошелестело со всех сторон одновременно.
Я молчала, пытаясь осознать, что происходит. Сердце не билось в горле, во рту не пересохло, ладони не вспотели, а должны были – ситуация-то нервная.
– Ладно, отправишься дальше. Там как раз нужны такие как ты. – хмыкнул голос, и вещание в сознание снова прервалось.
Глава 1
В следующий раз проснулась я от вони. Не сразу, но «вонь» определилась как запах грязного тела. Глаза открылись неохотно, движение было непривычное.
В комнатке, размером не больше шкатулки для украшений, я обнаружила двух незнакомцев. Оба выглядели более чем странно: один в серой от грязи хламиде, которая некогда, вероятно, была белой мантией, а второй в жилете неопределенного цвета и свободных брюках.
– На улице нашел ее, ни жива, ни мертва. Сам не знаю, как она теперь, – пробасил второй.
– Ну, ваша девочка живая, – с некоторым сомнением в голосе протянул-проскрипел первый, – здорова физически, с головой тоже проблем не нашел. Мои услуги вам явно не нужны, отпевать рано. – Обладатель хламиды ушел, сопровождаемый моим судорожным вздохом.
Я, не двигаясь, уставилась на оставшегося мужчину.
– Бедная Литточка, как же ты теперь без семьи? Даже я уезжаю, и так обоз на два дня задержал, – продолжал сокрушаться мужик.
«Литточка – это я?». Никого в комнатке больше не было, и выходило, что я. Сознание отказывалось выдавать хоть сколько-то осмысленную реакцию на происходящее, потому как я решительно ничего не понимала.
– Гевген! Ну ты идешь?! Не помрет твоя сиротка за полгода! – послышался вопль откуда-то снизу.
– Я справлюсь, Гевген, идите, – прошептала я.
Шепот прозвучал чужим голосом, и, кажется, мужчина не заметил подмены. Мне на курсах вокала несколько лет назад сказали, что человеческое ухо не может различать голоса по шепоту. Наврали! Еще как может, и шептала точно не я.
Мужик в последний раз тяжко вздохнул и, грузно развернувшись, вышел, бросив на меня непонятный взгляд.
Я выждала несколько минут и попробовала вдохнуть полной грудью. Опрометчивое решение, как оказалось. Все это время воняло как раз от меня.
Пружина, которая все это время скручивалась в голове, со звоном распрямилась, и я судорожно задышала, села и впервые в жизни ощутила как расползается по телу паническая атака.
«Ты, Ира, на все смотришь из позитивной позиции – лишь бы это оставалось при тебе как можно дольше», – прозвучало в голове маминым голосом.
На что тут смотреть? Факты, как самая на свете упрямая вещь (после меня, конечно же) отказывались складываться во что-то нормальное. Меня сбила машина – факт, не поспоришь. Видимо, насмерть? И это такое посмертие? Личный ад?
Взгляд охватывал скудную обстановку комнатки. Рассмотреть ее сложно, света не хватало. В поле зрения попали толстые пальцы, которые двинулись по моей воле, хотя ничего общего с моими не имели, кроме количества.
Внятные мысли формулироваться не желали, в горле колотилось сердце, которое я ждала здесь совсем недавно. Что я там думала? Что тела не ощущаю? Теперь ощутила! Ничего не поняла, но тело у меня определенно было.
«Ладно, мама глупостей не скажет. Посмотрим, что тут может быть позитивного», – мысленно постановила с самой собой и решительно встала.
Решительно встать, когда тело не твое – задача нетривиальная, как и как вся происходящая ситуация. Жизненный опыт говорил, что такое бывает только в книжках. Про попаданок или я не знаю. Дворовая подружка Ленка с ранних лет такими зачитывалась и мне рассказывала. Получается, надо было внимательнее слушать, и сейчас было бы понятнее.
Под сомнительные шуточки я вышла из комнатки и выяснила, что нахожусь в доме. На втором его этаже. Любопытство, как часто со мной бывало, вытеснило другие эмоции и повело меня вперед.
Дом не грязный, скорее пыльный, а еще затхлый и душный. Я таких и не видела никогда вживую – только облагороженную разными курсами версию.
Родители вообще в стремлении сделать «человеком, несмотря на деньги», как часто повторял папа, меня в поиске знаний не ограничивали – в голову вперемешку лезла вся чушь, которую я видела на бесчисленных курсах, мастер-классах и сама успела попробовать. «Хотя, может и не чушь», – пробежала оптимистичная мысль.
На втором этаже было еще две комнаты и лестница, судя по люку над ней, на чердак. На первом этаже была просторная кухня, умывальник, кокетливо отгороженный тряпочкой, спуск в подпол и небольшая гостиная. Все было очень миленьким и пыльным.
В умывальнике нашлась отполированная пластина, которая была квалифицирована мною как исполняющая обязанности зеркала.
О том, где я, почему тело другое, почему меня назвали «Литточкой» и почему от меня так люто воняет немытым телом, я старалась не думать. Пока была задача выяснить чуть более насущные вещи.
Внешность, отраженная в пластине, принадлежала мне в шестнадцать. Честное слово, лицо один в один, только больше меня и прыщей.
От вида физиомордии меня передернуло воспоминанием о том, как в школе травили за эти самые прыщи. Тогда мама, застав меня рыдающей, отвела меня к косметологу, и меня так это захватило! С тех самых шестнадцати лет я уверенно набирала знания, собираясь расстроить обоих родителей и пойти в химики-технологи, а не в один из семейных бизнесов. Мысли начали сворачивать к упадническим, и я сосредоточилась на своем странном и сюрреалистическом «здесь и сейчас».
Пластина отразила тело – пухлое, стремящееся к ожирению, лелеянное и не знавшее физической нагрузки сильнее, чем вилку до рта нести. Прямо-таки расстраивающее.
Я натянула обратно грязную тряпку, которой надлежало прикрывать наготу, и проследовала к лавке у стола на «кухне». О назначении комнаты намекала здоровенная печь с закопченными боками.
Вопрос «что происходит» все насущнее и насущнее.
На столе, в пыли и заброшенности, нашлась бумажка. Больше, чем я привыкла видеть в кабинетах родителей, из грубой, рыхлой и желтой бумаги, с картинкой. Двое – мужчина и женщина, а между ними я «нынешняя». Прочесть размашистый неравномерный почерк не получилось – буквы оказались незнакомыми. На фотографии, видимо, была я и «мои» родители.
Вопросы к ситуации так до конца и не оформились, когда пришла сильная головная боль. Я осторожно опустилась на лавку и тут же провалилась в беспамятство.
Мне мерещились картинки чужой жизни в пугающих подробностях. Очень сильное желание вернуться обратно в сознание почти возвратило меня на лавку, но встреча лба со столом вернула обратно к просмотру чужой жизни.
Ощущения максимально странные: «фильм», вроде, от первого лица, но со мной точно не происходили события, которые я видела. По всему выходило, что эта часть «моей» жизни была наполнена негой, любовью к созерцанию и кухням разной степени доступности – иначе объяснить увиденное я не могла.
Когда все закончилось, я какое-то время еще осознавала это и не спешила теперь открывать глаза обратно или вскакивать и куда-то нестись. Точно понимала, что второй раз так подробно не покажут.
Литта Надср – дочь купца, прожила свои двадцать лет как любимая, но ненужная девушка. Отец и мать были заняты своими делами, дочь росла как сорняк и выросла в капризную и тучную барышню.
Глубоко в душе она знала, что таковой до старости и останется: на рынке невест востребованы были совершенно другие девушки, но она не грустила от этого. Ее все устраивало.
Как только история моего нового тела стала понятна, все закончилось, и я очнулась на полу у лавки.
Поднялась, схватила бумажку и, пусть не сразу, сумела прочесть текст под «фото».
«Купец Надср найден мертвым в канаве, в трех кварталах от него найдена верхняя половина тела его жены», – гласила первая строчка под картинкой, – «Литта Надср считается пропавшей без вести», продолжать читать не стала. Формулировка «верхняя половина тела его жены» впечатлила безмерно, но как-то и не придерешься.
Ясно. Я теперь Литточка-сирота. И это не плод моего сумасшествия.
Живот заурчал, возвращая меня в приземлённый материальный мир. Взглядом нашла ведро – до приема пищи надо попить. В ведре нашлась вода и утопший паук – пить ее дело рисковое, то есть не мое. На вопрос о воде мозг выдал однозначное: «Колодец!».
За ближайшей дверью на улицу нашлось только поле с начинающимся на дальнем его конце лесом. Не очень густым на вид, но что с такого расстояния увидишь?
Вторая дверь показала то, что от нее ожидали – двор, колодец и покосившийся забор, в который этот колодец упирался.
Колодец был с цепью, воротом и крышкой сверху, как положено. Я такие только в музее видела, нам – школярам – даже давали ворот покрутить.
С энтузиазмом взялась за дело, но быстро сообразила, что ворот в музее был пустым – без цепи, ведра и воды, а вот сейчас мне надо набрать и поднять наверх килограмм десять, а то и больше. Пока я кряхтела за этим нелегким занятием, у забора высотой мне по пояс, столпились люди. Они перешептывались и гомонили. Я разобрала только «Ишь, бесстыдница, в одной рубахе выперлась!», успела даже расстроиться, но вспомнила о своем главном оружии в спорах с общественностью:
– Вот, сироту каждый осудить может! – Набрав воздуха в грудь, трагически изрекла я и картинно всхлипнула. Толпа опешила. – Нет бы помогли, одна ж я осталась теперь… – И с особо страдальческим видом налегла на ворот.
Самоуверенность не позволила зажмуриться физически, но внутренне я замерла, ожидая реакции.
Толпа снова загомонила, теперь уже на нерадивых мужиков, коих тут толпилось порядочно. Пробивая себе дорогу плечами, к забору вывалился, возможно, единственный, кому такая высота реально была преградой. Мужичок ростом метр с кепкой, с огромной для такого неказистого тела бородищей, туго заплетенной в косы. «Гном!» – восхитилась я мысленно, пристально наблюдая за новым героем моей сказки.
Мужчина обошел забор и тронул калитку, чтобы войти во двор, но створка обвалилась, виновато скрипнув напоследок. Он растерянно посмотрел на дело пальца своего и, аккуратно наступив на калитку, решительно направился ко мне.
Мне ворот доставал до талии, ему до носа, так что предприятие выглядело крайне сомнительным. Но дяденька лихо прыгнул, направляя ворот, потом еще пару раз, и вот из темноты показалось ведерко с водой. Я горестно вздохнула – первое ведро планировала использовать на ополаскивание большого ведра.
Гном вздох оценил правильно, и сам выплеснул ведерко в мою тару, и принялся за следующее. Ополоснула ведро и вылила его целиком на свои грязные ноги. Чище они не стали, зато самовосприятие упростилось.
Гном успел набрать новое ведро и ждал, пока я верну на место тару, что я и поспешила сделать. Буквально за десять минут ведро наполнилось, а толпа рассосалась.
Я пыталась понять, будет ли уместно пригласить гнома внутрь, особенно с учетом состояния жилища.
– Тебе может еще помощь нужна, сиротинушка? – насмешливо поинтересовался мужик.
«С чего бы начать», – огрызнулась про себя я, но вслух, похлопав ресницами, произнесла:
– Разве что воду в дом занести.
Гном хмыкнул и взял ведро в руку, а я поспешила открыть дверь.
Ведро было водружено на пол рядом с печкой, которую я все это время старательно игнорировала.
Рядом тут же растеклось мокрое пятно, которое немедленно перемешалось с пылью, образовав лужу жидкой грязи на полу. От этого зрелища я густо покраснела.
– Располагайтесь, я ненадолго, – сипло предложила я и ушла наверх.
В одном толпа права – в ночной рубашке на людях появляться не стоит, даже если я ее восприняла как грязную тряпку. Ну не подумала я об этом, рубаха-то до пят.
В комнатушке, где я очнулась, нашелся сундук, а в сундуке тряпки. Поскольку понимания местной моды у меня не было, я надела какое-то оливковое платье и скрутила волосы в кичку. Проблему закрепления волос решил найденный тут же гвоздь – почти как модные «японские» шпильки дома.
Пока закалывала волосы, случилось открытие: в комнате было окно. Занавешенное очень плотными, почти свет не пропускающими тряпками, но все-таки было. Сразу, как нашла, откинула тряпки в стороны. Можно ли окно открыть?
Стоило мне тронуть створку, как толстенное стекло, вставленное в раму, раскололось и со звоном разлетелось на осколки. Один из них в руке, что я протянула к раме, второй просто ее порезал.
Осколки еще не до конца осыпались, а по лестнице уже грохотали шаги приземистого мужика. Дверь открылась резко, сильно бахнув в стену. Я стояла у разбитого окна, растерянно глядя на руку с осколком.
– Вот невезучая сиротинушка, – пробурчал гном.
С видом будто бы вот-вот совершит чудо, он достал откуда-то из-за пазухи чистую на вид тряпицу и, быстро вынув осколок, перемотал мне руку. Рана начала саднить сразу после этого, но я постановила, что так лучше, чем залить все вокруг кровью.
Критически оглядев платье, украшенное кровавым орнаментом, я пришла к выводу, что первый день какой-то неудачный. Надо заканчивать, тем более в разбитое окно ворвались сумерки.
Гном тем временем, ласково бурча, отвел меня вниз и посадил на лавку.
– Ты прости, сиротка, но мне идти надо. Я заверну к тебе, если рядом буду. Не против? – он заглядывал в глаза, и весь его вид был извиняющимся.
– Конечно, – горько улыбнулась я.
Мужчина, так и не представившись, громко бухая тяжелыми ботинками, ушел, оставив меня одну с раненой рукой.
Воспринимать происходящее становилось очень сложно, даже трудом добытая вода не помогала, и я вернулась в комнату. Единственный способ закончить этот бесконечный день рождения – лечь спать.
«За ночь я во всем разберусь», – мысленно пообещала себе я, прикрываясь очередной тряпкой. Осколки от стекла вместе с одеялом отправились на крышку сундука, вместе со всеми проблемами.
Глава 2
Как часто бывает после потрясений, время разогналось до какой-то ужасающей скорости.
За первую ночь я, конечно, не разобралась во всем. Еще больше сумятицы внес увиденный сон.
Я сидела на кухне, такой же пыльной, на лавке. По другую сторону стола сидела тоже я, только пухлая. Со стороны я выглядела совсем неприглядно.
– Привет, – грустно поздоровалась пухлая я.
– Привет, – удивленно ответила я, которая я.
– Ты теперь я. Завтра проснешься – останешься, а меня не будет, – все так же грустно проговорила визави.
– Это как?
– Я не до конца понимаю, но вроде как наши души поменялись в момент смерти. Мы отражение друг друга в наших мирах и умирали мы непредвиденно и в один момент. Поэтому наиболее жизнеспособная из нас заняла наиболее жизнеспособное тело. То есть, ты и мое.
Я невежливо уставилась на собеседницу.
– Это мне так сказали, я и сама не до конца понимаю, как это, – пожала плечами девушка, – назавтра моя память станет твоей, а я сама отправлюсь дальше. Кто его знает, что меня ждет.
Девушка улыбнулась, воплощая нашу общую печаль, и медленно растаяла. А я осталась.
Деятельная натура не позволила мне долго раскисать или думать, а общая обстановка в доме – бездельничать.
Подскочила я в первый же день привычно рано – солнце еще не поднялось, спрятавшись за домом от посторонних глаз, неуверенно выполняла комплекс упражнений, который делала бы утром.
После беседы с собой-несобой во сне окрепло понимание: это не сон. Теперь такая моя реальность, и значит, мне придется как-то в ней разбираться. Все просто и логично. Пока размахивала руками и ногами, в голове, как на повторе, звучал мамин голос: «Нет такой горы, которую ты не сможешь свернуть. Нет и быть не может, никогда не пасуй перед идеями, особенно своими». Мама часто мне это повторяла, но никогда раньше мне не приходилось так сильно опираться на эту ее мантру. Как оказалось, раньше трудностей у меня просто не было.
Как и обещала Литта, ее память стала моей.
Теперь я знала, что нахожусь в Каэрре – так называется мир. У меня дом в столице человеческого королевства. Неплохой старт, если не учитывать всех обстоятельств, правда?
В мире есть магия, называют ее визовством, а тех, кто наделен подобного рода силами, соответственно, визами. С учебными заведениями по профилю беда – процветает ученичество у мастеров. Каждый уважающий себя аристократ обязательно нанимал целый штат таких же слабосилков, слово-то какое, как я, однако, Литта не знала точно, какие пределы ставит себе визовское искусство, и на что оно на самом деле способно.
Зато Литта знала, что мытьём тут пренебрегают практически все, в особенности люди. Родители часто брали дочь с собой, когда ездили по торговым делам. Купечеством она так и не загорелась, зато могла часами рассказывать о кухнях разных стран.
Вопросы чистоты ее тоже особенно не беспокоили: ну, дома не моемся и не моем дом, в других местах – моемся. Последние пару месяцев вся семья оставалась дома. Мы должны были поехать куда-то, но за день до этого все планы испортила смерть. Наша.
Название города принесло мне только воспоминания о том, как готовить те блюда, что можно там попробовать.
В королевстве людей вроде как нечисть и злых духов грязным телом и домом отгоняли. Мама ей рассказывала в детстве, что когда-то нечисть среди людей жила, а потом вмиг будто с ума сошла. Голос мамы Литты сознание не воспроизводило, и вообще, раскопки в памяти напоминали внутренний диалог.
Так вот, нечисть сошла с ума, и люди, очевидно, следом за ней: стали от нее всеми силами прятаться, в частности, не мыться. Этот аспект жизни вошел у всех в привычку, и никто уже и не вспоминал о том, почему в городах так грязно.
Лично я сумасшедшей нечисти не боялась, а вот сепсиса, прыщей и загниваний жировых складок очень даже. Так что, какая нечисть в мой дом попросится – поговорим, а пока у меня генеральная уборка.
Все эти размышления вертелись в голове, пока я нарезала круги по дому и пила утренний стакан воды. Правда, пришлось подниматься и переодеваться – второй раз мне дефиле в ночной рубашке мне так легко не простят.
Каждый мой день начинался одинаково: я упрямо делала зарядку, завтракала водой, шла в город на рынок и, вернувшись, продолжала отмывание дома с того же места, где остановилась в прошлый раз.
Мне везло раз за разом: в доме нашелся вполне приличный запас денег, на рынке удалось освоиться довольно быстро, и даже обошлось без объяснений со старыми знакомцами: Литта ни с кем особо не общалась лично раньше, да и на рынок нужды ходить не было. Всеми запасами заведовала маменька.
Зато меня и мою беду все знали и активно сочувствовали.
Перед домом уже образовалась не, просыхающая лужа от моих уборочных потуг: всю отработанную воду я сливала прямо перед забором. Сперва это получилось случайно, и я даже успела пожалеть об этом при первой же вылазке в город, но потом плюнула – рано или поздно, закончу же я эту генеральную уборку.
Дом справа явно пустовал, а вот слева соседи были. Я проявляла обычную вежливость, соседка смотрела косо. Мое поведение явно не соответствовало ее представлениям о том, как себя должны вести порядочные молодые девушки. Как хорошо, что я не была заинтересована во мнении других людей – только в сворачивании личной горы.
Оказалось, что мне принадлежит существенный участок, в который входит и поле за домом, и немножко леса. Понятно, почему на поле забор обрывается. Дом – собственность моих родителей по полностью законному праву выкупа (если верить бумаге, найденной в ларе в их спальне), и теперь, соответственно, перейдет по наследству мне, согласно составленному и здесь же найденному завещанию. Насторожило то, что составлено оно было совсем недавно: бумага была свежая, не грязная, а чернила все еще яркие.
При этом ничего о том, как вступать в наследство, Литта и, соответственно, я не знали.
Когда шла по городу в первый день, с трудом удавалось «держать лицо»: везде было грязно. Очень грязно. Эту беспросветную жуть чуть-чуть скрашивало отсутствие аккомпанемента соответствующих запахов. И оказалось, что привыкнуть можно ко всему – уже через пару дней грязь в глаза не бросалась совсем.
Тем более, при приближении к рынку становилось всё чище и чище. Домики становились ровнее, заборы прямее. И вот там, где начинало пахнуть выпечкой, настроение неизменно ползло вверх. Запах вел к окошку-выдаче, в котором стояла эфемерная, почти прозрачная девушка.
Мы познакомились – девушку звали Мьяла, она была полукампроу. Это такая местная версия эльфов, если я правильно поняла по памяти Литты. В конкретном случае – потомок кампроу и человека. Так сталось, что я за последнее время ее единственный постоянный покупатель: пирожки с молоком на завтрак и стакан воды по пути домой сделали наше общение регулярным. Мьяла говорила, что арендует дом уже несколько лет, и в основном живет с продажи выпечки на праздники, а ее покупатели – зажиточные купцы или редкие выросшие из купечества аристократы.
Лавку готового платья, мимо которой лежал путь к рынку, ничего кроме скепсиса не вызывала. Когда я сунулась сюда в первый день в надежде найти нормальную и новую одежду, вынесла оттуда только резкое шипение «Уходи, побирушка!». Ну да, маменька занималась одеждой на всю семью и в родном городе, как правило, все, а особенно готовое платье, считала недостаточно дорогим. Я окинула взглядом высокого блондина с точеным лицом и надменно поджатыми губами. Вместо ответа молча провернула в пальцах золотой, точно как делал Литтин папа, когда хотел решить проблемы такого рода.
Правда он, после этого, обычно наслаждался обслуживанием, а я развернулась к выходу, решив последовать совету. По дороге натянула на лицо максимально надменное выражение, на которое была способна.
Теперь с этим продавцом установлен вежливый холодный нейтралитет: выглядела я как благонравная барышня, и мы оба точно знали, что у него нет шансов на мне заработать.
Рынок в столице прямо канонический: шумный, с задорными торговцами, грязный так, как может быть грязным только рынок или базар. Каждый день, сразу после начала торга, с огромным удовольствием проводила пару часов между рядами, закупая все самое нужное для нормальной жизни, бесстрастно проматывая богатое наследство родителей. Перекошенный забор так и не был поправлен, ничего дойдут руки. Если бы родители бывали дома чаще пары месяцев в год или хотя бы оставили кого-то присматривать за имуществом, так плачевно он не выглядел бы. И дом, и забор.
В одежные ряды я отправилась первым же делом. Это широкий длинный проход, уходящий куда-то, до куда даже взглядом не дотянуться. Проблема выяснилась метра через три: весь товар имел одинаковый фасон и имел совершенно фантасмагорические расцветки – складывалось впечатление, что я в какой-то экзотической стране. При этом я ни на ком таких вырвиглазных узоров пока не встретила. Через час блужданий нашлась бойкая торговка, которая выложила на прилавок однотонные платья.
– Их, конечно, стоит расшить, чтобы на людях показаться, но для дома и такое сойдет, – хмыкнула грузная женщина.
Удивительным для меня оказалось и то, что платья состояли из двух – верхнего и нижнего. Нижние были в основном белые или серые, из ткани поприятнее к телу, а вот верхние более плотные и грубые, зато самых разных расцветок. Я приобрела три нижних платья, штук пять верхних, плащик, который так только назывался со слов торговки, а на самом деле оказался настоящей лоснящейся черной мантией. Она привлекла мое внимание даже завешенная огромным количеством другой одежды.
– Не стоит брать ее, детка. Вещь капризная, – участливо предупредила торговка.
– Да вы что? А что с ней не так? – я уже была намерена ее купить.
– Да что ж я тебе сделала, окаянная?! – громко возмутилась женщина, привлекая к нам внимание своих соседок.
– Прошу прощения? – я приподняла бровь.
– Я ей самое лучшее: и платья, и советы, и на плащ скидку, а она мне выкает! Нет, ну слыхали такое, добрые люди?! – разорялась раскрасневшаяся торговка.
От такого напора я даже опешила. Но быстро «вспомнила», что в этом обществе люди друг к другу обращаются только на «ты». Если ты обращаешься к кому-то на «вы», то как бы утверждаешь свое о нем мнение: человек нечестный, а может и злой.
– Прости, забылась, – тут же вскинула руки, – я не так давно вернулась из Нордура, там принято так общаться. Я дочь купца Надсра, ты возможно слышала о моем горе.
Торговка все еще обиженно сопела, но о сиротстве моем явно слышала и сменила гнев на милость.
– Ну ладно, – хмыкнула, – а вещица эта у меня уж несколько раз была куплена, да только всегда сама собой возвращалась. Уж не знаю, что там с ней, но не хочу брать деньги за то, что и носиться-то не будет.
– Считай, что это деньги за мою веру в лучшее, – хмыкнула ей в тон я и забрала одежду. Тюк получился объемным и увесистым, так что пришлось возвращаться домой.
Ветоши для уборки у меня было предостаточно, включая то, что почиталось моей предшественницей за приемлемую одежду.
Я говорила, что человек ко всему может приспособиться? Впервые столкнувшись с вопросом гигиены вплотную, я испугалась необходимости натаскать приличного размера бадейку, чтобы помыться. Но новая одежда жгла руки, помыться требовалось срочно. И ничего, натаскала.
Уже к концу первой недели сгонять к колодцу с ведром стало занятием привычным и понятным.
Торговка одеждой подсказала, где искать домашний текстиль, который меня интересовал. Конечно, когда отвисла от слова «текстиль».
Этот вид домашней ткани явно был менее популярным – как покупателей, так и продавцов было намного меньше, чем на остальном рынке.
Относительно чистый прилавок был один-единственный, в самом конце ряда. Следующий уже был заставлен ножами, тесаками, мелкими ножичками и прочим оружием для разного промысла.
– Приветствую, – обратилась я к мужчине средних лет.
– И тебе не хворать, милочка, – улыбнулся уголками губ торговец.
– Мне нужно четыре подушки, три одеяла, три комплекта постельного на малый матрас, два комплекта на семейный матрас, десять комплектов самых легких светлых занавесок, пару скатертей на средний прямоугольный стол, десять больших полотенец, десять кухонных полотенец и мешок уборочной ветоши побольше, – пока я говорила, выражение лица торговца сменялось с удивленного на пораженное, а потом и недоверчивое. Но прокрученная монетка сделала свое дело, и начался цирк.
Передо мной выгладывали разные образцы товара, даже сбегали в пристройку позади рынка, чтобы принести еще. Светлых и легких занавесок оказалось больше, чем я ожидала. Раньше такие вешали только в храмах и постройках при алтарях, но лет десять назад такую моду ввели аристократы, и занавеси те скупались в огромных количествах. Но мода прошла быстро, а запас остался. А тут я, умница и красавица со своим представлением о прекрасном.
Выбирать пришлось долго, но, но разошлись мы довольные друг другом. Торговец обещал привезти все к вечеру.
