Kitabı oxu: «Измена. Мама на Новый год! Книга 1»

ПРОЛОГ.

— Варвара Дмитриевна? Это вы?

Я сидела в темноте на краю кровати, с телефоном в одной руке и бокалом в другой, а за стеной, на кухонном диванчике, храпел мой муж. Час сорок ночи. Номер на экране был незнакомый, голос в трубке сиплый, с присвистом, и человек на том конце дышал так, словно каждое слово ему приходилось сначала поднимать с пола.

— Я. Кто это?

— Артём. Отец Насти. Вы мне визитку давали в пятницу, помните?

Я поставила бокал на тумбочку мимо, и он чуть не упал. Помнила. Седой мужчина в хорошем пальто мял на коленях шапку и благодарил меня за дочь, которую я в понедельник, в девять утра, должна была класть на стол. За ту дочь, которая на фотографии у меня на кухне стояла под ёлкой, прижавшись к моему мужу.

— Что с ней? Ей плохо? Вызывайте скорую, я сейчас…

— Настя мертва.

Он сказал это без крика, словно диагноз, и закашлялся, и в трубке забулькало, и я, кардиохирург, встала с кровати раньше, чем поняла, что встаю. Так дышат, когда в лёгких кровь.

— Артём, где вы? Вы ранены? Назовите адрес, я вызову помощь!

— Я прошу… Ваш муж… Золотой Скиф… Дети… Алла и Макар… Дети…

— Артём! Какие дети? Артём, вы меня слышите?!

Гудки. Я перезвонила, и ещё раз, и женский голос без выражения сообщил мне, что абонент недоступен. Я набрала скорую, и девушка на том конце выслушала, что человек ранен, что он где-то в городе, и терпеливо спросила, куда ей посылать машину. Я не знала куда. Я положила трубку и пошла на кухню.

Макс спал на спине, поперёк диванчика, в рубашке, расстёгнутой до живота, и одна рука у него свешивалась до самого пола. Этой рукой он ещё вечером держал меня за горло у холодильника. На столе возле его головы стояла пустая бутылка, а рядом лежала она, та фотография, лицом вверх.

— Макс. Макс, проснись! Звонил отец Насти. Он сказал, что Настя мертва!

Муж промычал что-то и отвернулся к спинке.

Я села напротив и стала ждать, сама не зная чего. Ваш муж, сказал он. Что мой муж? Что такое Золотой Скиф, кто такие Алла и Макар, и какие дети? У Насти четверо детей, сказала мне вчера Алина, и девчонки с малым точно его. Это я уже знала.

Я сидела и смотрела на зелёные цифры на микроволновке и думала, что утром подниму в клинике её историю болезни, там будут адреса и телефоны, и что утром я разбужу этого человека, и он, начальник отдела полиции, объяснит мне, почему его любовница мертва и почему её отец, умирая, вспомнил его. Держись, Варя. Ты держишься двадцать лет, подержись до утра.

Прошло двадцать минут, и в дверь позвонили. Не коротко, по-соседски, а долго, с нажимом, а потом ещё раз.

Я посмотрела в глазок, и на площадке под жёлтой лампочкой стояли трое. Девочка, подросток, с огненно-рыжими кудрями из-под шапки, высокая, в куртке нараспашку. Рядом парень на голову выше её, черноволосый, плечистый, и он был так похож на Макса в молодости, на того Макса из нашего посёлка, за которым бегала половина девчонок, что я забыла, зачем стою у двери. На руках у парня спала малышка в розовой шапке с помпоном, и светлая прядка прилипла к её щеке.

Я открыла, не спросив, кто там.

— Здрасьте. — Огромные зелёные глаза девочки смотрели на меня в упор, без стеснения, как смотрят на продавщицу. — А где папа?

— Папа?

Парень шагнул вперёд, перехватил малышку повыше, и она во сне чмокнула губами.

— Наш папа Максим Александрович Кологривый. А вы кто? Его домработница?

ГЛАВА 1.

— Варвара Дмитриевна, вас Винтовкин ищет. Третий раз звонит и с каждым разом всё ласковее. Я бы на вашем месте не ходила.

Наташа стояла в дверях предоперационной с полотенцем наготове, а я держала руки под струёй и смотрела, как с пальцев стекает вода. Пять часов у стола. Мужчина пятьдесят два года, три шунта, сердце завелось с первого раза, и я до сих пор чувствовала его в ладони, упрямое, тёплое, живое. Мне хотелось сесть на пол в бахилах, прямо тут, у раковины, и посидеть минут десять с закрытыми глазами, и чтобы меня никто не трогал.

— Ласковее, говоришь? Значит, бумаги дочитал.

— Какие бумаги?

— Ту операцию на понедельник. Бесплатную.

Наташа подала полотенце и ничего не сказала, только поджала губы. Ей было около тридцати, у неё были тёплые спокойные руки и привычка не задавать вопросов, и за пять лет в моей операционной она ни одного моего слова не вынесла за дверь. Я знала это так же точно, как знала, что у неё в кармане халата всегда лежит шоколадка на случай, если я забуду поесть.

— Это та, которую с капельницы привозили? Анастасия?

— Она.

— Варвара Дмитриевна, я не лезу. Только вы с ним поосторожнее. Он у Дениса Игоревича вчера полдня просидел, а потом Денис Игоревич ушёл домой с давлением, а у него давления отродясь не было.

Я вытерла руки, сняла шапочку, и волосы, слежавшиеся за пять часов, упали на шею мокрыми прядями. Хоть бы одна операция в этой клинике обошлась без разговора о деньгах. Ладно, Варя. Пошли, послушаем, сколько стоит человеческое сердце по его прейскуранту.

* * *

Два месяца назад в этом кабинете стояли цветы в горшках и висела фотография первой нашей операционной, где мы с Денисом, оба молодые, худые и глупые, стоим в зелёных костюмах и улыбаемся так, будто нам подарили весь мир. Теперь на той стене висел телевизор во всю ширину, а за столом сидел Артём Сергеевич Винтовкин, новый главный врач, тучный, румяный, в костюме, который на нём сидел как на вешалке.

— Варвара Дмитриевна! Садитесь, садитесь.

Он протянул руку через стол, и я её пожала, и он тут же достал из кармана платок и вытер пальцы. Каждый раз одно и то же. Я сначала думала, что это он мной брезгует, а потом увидела, как он вытирает руки после всех, после пациентов, после главного бухгалтера, после инвестора, который приезжал смотреть наше оборудование.

— Я по вашей бесплатной. Вы понимаете, что эта операция не может пройти даром? И браться за неё вы тоже не можете.

— Аортокоронарное шунтирование, три сосуда. Если её не взять на стол в ближайшие дни, следующий приступ она не переживёт. Я смотрела снимки, Артём Сергеевич. Там всё плохо.

— У нас платная клиника!

— Раз в год мы делаем одну операцию бесплатно. Это записано в уставе. Я сама писала эту строчку, когда клиники ещё не было, а был подвал на Петроградской и два стола.

Он постучал по столешнице пальцами, толстыми, розовыми, как сардельки из детского сада, и улыбнулся мне так, как улыбаются двоечнику, который принёс дневник и ждёт похвалы.

— Вы наш лучший доктор. Бриллиант! Я вас ценю, поверьте. Но поймите и вы: это не тот человек, кому надо помогать. Анастасия алкоголичка. Она пьёт водку, как вы воду, её на той неделе опять снимали с капельницы. Ей ничего не поможет. А её сердце, мягко говоря…

— Обречено?

— Обречено. И когда она умрёт на вашем столе, а она умрёт, это будет ваша смертность и наша репутация. Мы ещё и заплатим за то, чтобы нас потом полоскали по всему городу. Даром! Вы понимаете?

Я молчала. Я всегда думала, что врачи для того и есть, чтобы лечить, а не решать, кому жить, а кому нет, и что если человек пришёл к тебе с больным сердцем, то пьёт он водку или кефир, это уже второе дело. Только говорить это Винтовкину было всё равно что объяснять холодильнику, почему он гудит. Он пришёл к нам считать деньги и считал хорошо, и Денис мне уже дважды говорил, что ещё год, и нас купят целиком, вместе со стенами и моими руками.

— Она не бедная, раз обратилась к нам.

— Была не бедная. У отца долги, бизнес разваливается, я узнавал.

— Тогда тем более.

Он откинулся в кресле, и кресло под ним жалобно скрипнуло.

— Решать вам, конечно. Только я вас предупредил. И в понедельник, если что, я у себя в кабинете, а не в операционной, запомните.

Я встала и забрала со стола папку с её историей. Назначение на понедельник уже было подписано моей рукой, и спорить дальше я не стала.

— Я вас поняла, Артём Сергеевич.

* * *

В моём кабинете меня ждали. Мужчина лет шестидесяти, седой, в хорошем пальто с меховым воротником, сидел на стуле для посетителей и мял обеими руками шапку. Когда я вошла, он поднялся так торопливо, что уронил её.

— Варвара Дмитриевна? Простите, что без записи. Я отец Анастасии. Мне сказали, вы её берёте.

— Беру. В понедельник, в девять утра.

Он взял мою руку в обе свои и не отпускал. Ладони у него были сухие и горячие, а на безымянном пальце белела полоска от кольца, которое он, видно, недавно снял.

— Спасибо вам. Вы не представляете… У меня сейчас с бизнесом совсем беда, сами понимаете, всё решается деньгами, а денег нет. Пока были, ваш главврач передо мной чуть ли не ковёр стелил. А сейчас я ему никто.

— Садитесь. Чаю?

— Нет, нет, я на минуту. Я только хочу, чтобы вы знали. Настя правда очень больна. Пьёт, да, я не скрываю, я сам виноват, недоглядел, жена рано умерла, а я всё работал и работал. Но у неё дети. Трое. То есть… теперь четверо.

Я налила ему воды из кулера, и он выпил весь стакан залпом, и кадык у него ходил под седой щетиной.

— Палату, лекарства, всё, что вокруг операции, мы оплатим, вы не думайте. Мы нашли замечательного человека. Отца Настиных детей. У него, правда, другая семья, жена, всё как положено, но они всё равно сходились, понимаете? Всю жизнь: сойдутся, разойдутся. И вот в прошлом году родился маленький Дима. Он деньги дал, не отказал. Хоть так.

Я кивала. Мне было жаль эту неизвестную Анастасию, жаль её отца с его пальто из хороших времён, и почему-то жаль ту женщину, которая сейчас сидит где-то в своей правильной семье и не знает, что её муж оплачивает операцию любовнице. Я видела таких жён у себя в коридоре, ухоженных, в шубах, с сумками дороже моей машины, и каждый раз думала с тихим облегчением: ну хоть меня это не касается. Мой Макс приходит домой и двадцать лет спит со мной в одной постели.

— Можно ваш телефон? На всякий случай. Если ночью ей станет плохо. Она же меня не слушает, меня никто не слушает.

Я достала из ящика визитку клиники и написала на обороте свой мобильный. Он поднёс её к глазам, прочитал и перестал улыбаться.

— Кологривая?

— По мужу.

— Редкая фамилия.

— Редкая.

Он смотрел на карточку дольше, чем нужно, чтобы прочитать одно слово, потом убрал её во внутренний карман, туда, где у мужчин лежат паспорт и деньги, и застегнул пуговицу.

— Спасибо вам, Варвара Дмитриевна. Дай вам Бог.

Он ушёл, а я ещё постояла у окна. Внизу, на парковке, он долго не садился в машину, стоял у открытой дверцы, держась за крышу, и смотрел вверх, на окна клиники, на мои окна.

* * *

Домой я приехала в начале девятого с двумя пакетами из магазина у подъезда, потому что в холодильнике у нас со среды жили горчица и Максов кефир. Пятница. Два выходных впереди, а в понедельник та операция, и всю дорогу я думала, правильно ли сделала, что взялась. Сосуды у неё были плохие, и в одном Винтовкин был прав: исход мог быть любым.

У подъезда стояла служебная машина Макса, и его водитель грел руки у открытой дверцы. Увидел меня и подхватил пакеты.

— Варвара Дмитриевна, давайте донесу! Максим Александрович уже поднялся.

— Сама донесу. Езжай домой, пятница.

Он засмеялся и всё равно дотащил до лифта.

Я открыла дверь своим ключом, поставила пакеты в прихожей и выдохнула.

— Привет, я дома!

Из кухни вышел мой муж. Высокий, широкий в плечах, в рубашке с закатанными рукавами и с полотенцем через плечо, будто это он тут весь вечер стоял у плиты. Максим Александрович Кологривый, начальник отдела полиции, уважаемый человек, которого боятся подчинённые и любят их жёны, первый парень нашего посёлка, за которым я бегала девчонкой, как все, и за которого вышла, когда все говорили, что я ему не пара.

Я тут же оказалась у него в руках. Он умел обнять так, что все тревоги отходили за стенку, к соседям.

— Малышка моя, ты чего такая? Устала? Зачем тяжести таскаешь, позвонила бы, я бы спустился!

— Я пять часов у стола простояла, Макс. Мне эти пакеты как пух.

— Героиня моя.

Мне тридцать шесть лет, Максу тридцать восемь. Двадцать лет он в моей жизни. В восемнадцать он приехал за мной на электричке и увёз в город, и его мать, когда узнала, сказала на весь двор, что сын привёл в дом лимиту из пьющей семьи, и смотрела на мои туфли так, что я их потом выбросила. Мы два раза расходились и два раза сходились. Оба раза уходила я, и оба раза из-за одного и того же: я не могла больше видеть, как он берёт на руки племянников, детей Жени, кружит их, ставит на пол и потом долго молчит.

Детей у нас не было. Я врач, я обошла всех, кого знала, и все они разводили руками. Женя однажды при всех за столом назвала меня пустым орехом, и Макс промолчал, а я ушла на балкон в одном платье, в мороз, и стояла там, пока не перестала чувствовать пальцы, а за стеклом они ели холодец и смеялись.

И оба раза он приезжал за мной, стоял под дверью и говорил, что ему никто не нужен, кроме меня.

Я подняла на мужа глаза и прижалась крепче.

— Я тебя очень сильно люблю, Макс.

— И я тебя люблю, девочка моя.

— Посидим сегодня? Я вина купила, хорошего, красного. Сделаю мясо, как ты любишь. Телефоны выключим. Хочешь?

— Хочу.

Он провёл пальцами по моим волосам, от виска к затылку, медленно, как делал когда-то в самом начале, когда мы снимали комнату у бабки на Васильевском и спали на одном узком диване, и ничего у нас не было, кроме этого дивана. Мне стало тепло до самых пяток. Я уже видела нас в спальне, его тяжёлые руки, его голос, который становится ниже, когда он меня хочет. Всю осень он приходил поздно и спал, отвернувшись к стенке, и я списывала всё на работу, на новую должность, о которой он говорил шёпотом, на усталость. Мужики тоже устают.

Он закрыл глаза и прижался губами к моему виску.

— Настя, девочка моя!

В глазах потемнело. Какая Настя? Меня зовут Варя.

ГЛАВА 2.

— А попросить ты не можешь? Вроде решили вместе посидеть, а ты уже за бутылку.

Я стояла у стола и сдирала со штопора фольгу, и фольга рвалась мелкими клочками и липла к пальцам. Макс разбирал пакет. Мясо, сыр, хлеб, всё по полочкам, аккуратно, как он умеет, и ни разу на меня не посмотрел.

— Какое посидеть? Я же Настя.

Он закрыл холодильник и повернулся ко мне наконец, вытирая руки о полотенце, и глаза у него были усталые и терпеливые, какими смотрят на человека, который в сотый раз задаёт один и тот же глупый вопрос.

— Варя, давай без истерик! У нас новая сотрудница, Анастасия. Ни о чём, ничего не может, тупая, как валенок, весь отдел от неё в шоке. А она внучка генерала, её управление прислало, назад так просто не отправишь. Я о ней весь день думаю, как избавиться. Вот и вырвалось. Ты из этого трагедию устроишь?

Я выдернула пробку, и хлопок вышел на всю кухню.

Самый красивый парень нашего посёлка. В него были влюблены все девчонки посёлка, а выбрал он меня, хотя его родители были против, и я двадцать лет считала это чудом и боялась дышать на это чудо.

Я привыкла, что у него на всё есть объяснение. Задержался, значит, совещание. Не ответил, значит, был у руководства. Чужие духи, значит, в машине возили задержанную. И я кивала, потому что я спокойный человек, я хирург, и я знаю, что если больной говорит, что у него ничего не болит, это ещё не значит, что у него ничего не болит.

Я видела, как у него дёрнулась щека. Я всё видела.

— Макс, кто такая Настя? Давай без придуманных историй. Ты мне изменил?

Он отвернулся к окну. За стеклом валил снег, густой, декабрьский, и он смотрел в этот снег так, словно там шло что-то поважнее меня.

— Варя…

— Хватит! Я устала! Я всё вижу, вижу, как ты ко мне относишься последние месяцы! Ты спишь, отвернувшись к стенке! Ты приходишь в одиннадцать и сразу в душ! Это нормально?

— Ты на себя посмотри! Пришла, вином размахиваешь, с порога допрос! Я неделю не спал!

— Внучка генерала! А отчество у неё какое? Какое у неё звание? Я в понедельник позвоню твоему заму и спрошу!

Он развернулся так резко, что задел локтем полку, и доска для хлеба слетела на пол и ударилась о плитку плашмя. Ни он, ни я её не подняли.

— Позвони! Давай, позвони моему заму, опозорь меня на весь отдел! Мне не верит любимый человек, с которым я двадцать лет вместе! О чём тут ещё говорить, Варя? Не хочешь верить, не верь! Оправдываться я не собираюсь!

— Я не прошу оправдываться. Я прошу сказать правду.

— Подумай над своим поведением!

Он сорвал с крючка куртку, сгрёб ключи с полки в прихожей, и дверь хлопнула так, что в серванте зазвенели рюмки, подаренные нам на свадьбу, из которых мы ни разу не пили.

* * *

Я сползла по стене там, где стояла, у холодильника, и сидела на полу с бутылкой в обнимку. Плакать хотелось так, что болело под рёбрами, а слёз не было. Это самое поганое, когда внутри воет, как собака на цепи, а глаза сухие, и кажется, что если пошевелиться, то развалишься на части, как та доска.

Позвонить было некому. Мои нынешние подруги были жёнами Максовых сослуживцев и начальников, с маникюром, со связями, и каждая из них к утру пересказала бы мой звонок мужу, а муж к обеду пересказал бы Максу. А подруги из старой жизни остались в посёлке. Аня, которая шила лучше всех на свете и всегда говорила мне правду в лицо, и ещё одна, с которой мы сидели за одной партой с первого класса. Макс годами повторял, что они нам не пара, деревня, наседки, что им от меня нужны только деньги, и я как-то незаметно перестала им звонить, а потом и они перестали.

Девчонки его никогда не любили. Аня ещё на свадьбе сказала мне на ухо: «Варька, он тебя съест и не подавится». Я тогда засмеялась.

Сейчас мне нужен был только её грубый голос в трубке, а я даже номера её не помнила.

Я встала, налила полный бокал, выпила стоя у раковины и налила второй. Телефон лежал на столе экраном вверх, и я смотрела на него и знала, что он не зазвонит. За двадцать лет Макс ни разу не позвонил первым после ссоры. Это всегда делала я. Я звонила, я извинялась, я говорила «ну давай не будем», я готовила его любимое жаркое из баранины, и всё становилось как раньше.

Нет, Варя. Не сегодня.

Я знала, что Настя никакая не сотрудница. Я не дура и не слепая, жена полицейского чует чужие духи через две стены, и женщины у него бывали, я знала и это.

Только раньше это было так, мимоходом, и он это прятал, а значит, берёг нас. А сейчас он назвал меня её именем, обнимая, с закрытыми глазами. Значит, он обнимает её так же. Значит, не мимоходом.

Я сидела и перебирала в уме все его поздние приходы за осень, и их набралось столько, что я сбилась. Потом допила бокал, легла на кухонный диванчик в платье, натянула плед на ноги, и мне ничего не снилось.

* * *

Утром на телефоне не было ни одного пропущенного.

Я поставила чайник, вымыла бокал, подняла с пола доску. Во рту было так, словно я ела песок, и хотелось лечь лицом в подушку и не вставать до понедельника, до той самой операции, а потом уйти в операционную и не выходить оттуда никогда.

Телефон зазвонил в начале одиннадцатого. Номер незнакомый, городской.

— Алло.

— Варя, привет. Это Алина Макарова. Я с работы звоню, мобильный сел. Есть минутка?

Алина говорила тихо, она всегда понижала голос, даже по телефону, будто нас могли подслушать. Она была начальником паспортного стола в нашем районе, и в прошлом году я оперировала её отца, тяжело, долго, мы чуть не потеряли его на столе, а потом она приезжала ко мне в клинику с пирогами каждую неделю, пока он лежал, и как-то так мы и сдружились.

— Есть. Что-то с папой?

— С папой всё хорошо, он тебе привет передаёт. Варя, ты прости, что лезу не в своё дело. Только ты папе жизнь спасла, и я больше молчать не могу. Можно я к тебе приеду? Это не по телефону.

Она приехала через час, с коробкой пирожных из кондитерской у метро, в длинной шубе, которую не стала снимать, села на кухне на краешек стула и положила на стол два листа.

— Вот.

Фотографии, распечатанные на обычной бумаге, на цветном принтере, чуть смазанные. Ресторан, огромная ёлка в огнях, и под ёлкой мой муж. Мой Макс в той самой рубашке, которую я гладила вчера утром. А рядом, у него под рукой, прижавшись к нему всем телом, высокая яркая брюнетка с красными губами. Он смотрел на неё так, как не смотрел на меня уже много лет. Он смотрел на неё, как в посёлке смотрел на меня.

Я узнала её сразу, я видела её лицо на снимках в истории болезни. Анастасия, сорок один год. Аортокоронарное шунтирование, понедельник, девять утра.

— Они давно вместе. — Алина опустила глаза. — Весь отдел знает. Говорят, у них дети. У Насти четверо, сын от первого мужа, взрослый уже, а девчонки и малой точно от Макса.

— Какой малой?

— Мальчик. Маленький совсем, в прошлом году родился.

Маленький Дима, сказал вчера седой мужчина в моём кабинете. Хоть у него и другая семья.

Значит, другая семья это я.

— Это когда? — Я дотронулась пальцем до края листа.

— Вчера, часов в десять. Мы с мужем годовщину праздновали, в «Северной звезде». Я как увидела, мне плохо стало. Варя, он ещё в том году меня просил молчать. Я их тогда тоже видела, в машине, и он ко мне подошёл и сказал: Алина, не лезь, я всё закончу, я с ней порву. И я молчала. Целый год. А вчера смотрю, а они сидят, и он ей руки целует. Я подошла и сказала ему всё, как есть. Сколько можно? Ты молодая, красивая, ты этого не заслужила!

Вчера. Он хлопнул дверью в девять, а в десять уже сидел под ёлкой и целовал ей руки, пока я сползала по стене у холодильника.

— Он мне сказал, что она внучка генерала. Новая сотрудница.

Алина подняла на меня глаза, и я увидела, что ей стыдно, только не за себя, а за меня.

— Какая внучка генерала, Варя? Настька? Мы с ней с первого курса в одной общаге жили, у неё отец ларьками торговал. Она на нашем курсе училась, а Макс к ней со своего факультета через весь город бегал. Любовь у них была, все знали. Потом разошлись, она замуж вышла за другого, потом опять сошлись. Это когда мы в городе были, а ты ещё в посёлке.

Когда я в посёлке ждала его каждые выходные. Когда я в восемнадцать лет считала дни до пятницы, а он приезжал на электричке, и привозил мне конфеты, и говорил, что в городе скучно и одни зубрилы.

— И мама она, значит, — сказала я. — Мама его детей.

— Варь…

— Ничего. Я в порядке. Чай будешь?

Я встала и включила чайник, хотя он был ещё горячий. Мне надо было что-то делать руками. Двадцать лет. Все эти годы я ходила по врачам, сдавала анализы, лежала на процедурах, глотала таблетки горстями, плакала в ванной, чтобы он не слышал, и чувствовала себя виноватой каждый раз, когда он брал на руки чужого ребёнка. А у него были свои. Я не стала мамой, чтобы он спокойно был папой в другом доме.

И тут меня ударило второй раз, тише и больнее.

Отец Анастасии сказал: мы нашли замечательного человека, отца детей, он деньги дал. Палату, лекарства, всё вокруг операции. Мой муж оплачивает операцию своей любовнице. Мой муж оплачивает ей палату в моей клинике, и оперировать её будет его жена.

Я засмеялась. Громко, некрасиво, и Алина вскочила со стула.

— Варя! Ты чего?

— Сапожник без сапог. Я людям каждый день сердца чиню, а своё проглядела.

— Варя, послушай меня. — Она взяла меня за руку. — Ты же не будешь её теперь оперировать? Откажись. Скажи, что заболела. Пусть кто-нибудь другой.

Я посмотрела на фотографию. Настя под ёлкой улыбалась красными губами, и рука моего мужа лежала у неё на талии, широкая, тяжёлая, та самая рука, которая вчера гладила мои волосы. Женщина, у которой было всё, что должно было быть у меня. Женщина, которая пьёт водку, как воду, и которой без меня не дожить до Нового года.

Я перевернула лист лицом вниз и придавила ладонью.

— Операция в понедельник. Я её сделаю.

ГЛАВА 3.

— Привет. Ты всё пьёшь?

Ключ повернулся в замке в восемь вечера, и это был такой знакомый звук, я ждала его каждый вечер, а сейчас он прозвучал как чужой. Я не обернулась. Сидела за кухонным столом, передо мной стоял бокал, наполовину пустой, и лежали два листа лицом вниз.

Алина уехала в обед, а я так и не встала из-за стола. Один раз перевернула листы и долго разглядывала её. Стройная, яркая, губы как у актрисы, волосы чёрные, блестящие, уложенные волосок к волоску. Полная моя противоположность. Я натуральная блондинка, не крашусь, хожу в джинсах и свитере, потому что в операционной всё равно переодеваться, и всю жизнь думала, что Максу это не мешает. Ему всегда нравились яркие женщины, и я знала это и думала, что это не страшно, раз выбрал он меня.

— Варя! Может, хватит? У тебя проблемы с алкоголем начинаются? Я думал, вернусь, а ты остыла, а ты опять за старое!

Он прошёл на кухню, не разуваясь, и с него несло морозом и теми же чужими духами. Я не пользовалась духами, потому что у Макса на парфюм аллергия. Так он мне говорил.

— Давай сядем, поужинаем, выпьем вместе, нормально поговорим. Как люди.

Я молча пододвинула к нему листы. Говорить было не о чем.

Он перевернул верхний, и я услышала, как он дышит, тяжело, через нос. Он стоял у стола и смотрел на фотографию так долго, что я наконец подняла глаза. Лицо у него не изменилось. Только губы побелели.

— Макарова.

— Неважно кто. Важно, что это ты.

— Варя…

— Макс, я знаю, что ипотеку мы платили вместе. Знаю, что твои родители помогли с первым взносом. Я ничего у тебя не возьму. Я уйду и сниму себе квартиру, я зарабатываю достаточно, ты прекрасно знаешь сколько. Оставь всё себе. Приводи сюда кого хочешь. Хватит!

Я встала, чтобы уйти из кухни, и не успела.

Он схватил меня за горло одной рукой и прижал к холодильнику. Так быстро, что я не поняла, что произошло, просто спиной ударилась о дверцу, и магниты посыпались на пол, и воздуха не стало. Пальцы у него были твёрдые, как железо. Я вцепилась в его запястье обеими руками и не сдвинула его ни на сантиметр.

— Ты от кого уходить собралась, сука?

Он говорил тихо. Это было страшнее всего. Если бы он кричал, я бы знала, что это пройдёт, а он говорил тихо, близко, прямо мне в лицо, и глаза у него были спокойные, светлые и совершенно пустые.

Я хирург. Я знаю, где под этими пальцами сонная артерия и сколько секунд нужно мозгу без кислорода. Я считала эти секунды, сама того не желая, и на седьмой он разжал руку.

* * *

Я села на пол у холодильника и закашлялась, и кашляла долго, согнувшись пополам, а он стоял надо мной и ждал, когда я закончу.

Про Кологривого рассказывали всякое. Что он сам ведёт допросы, когда дело важное, и что после его допросов люди говорят всё и подписывают всё. Что мать одного парня писала заявление, будто сыну на допросе у Кологривого отбили почки, а потом сама же заявление забрала, и никто так и не узнал почему.

Я слышала это от жён его сослуживцев за столом, полушёпотом, и не верила. Думала, зависть. Мой Макс? Тот, который снимает паука со стены газетой и выносит на балкон, лишь бы не давить?

Сейчас я смотрела на него снизу вверх и понимала, что верить надо было раньше.

— Хватит, Варя. Встань.

Он подал мне руку, словно ничего не случилось. Я не взяла и поднялась сама, держась за стол.

— Меня переводят в управление. Ты понимаешь, что это значит? Мне сейчас разводы не нужны, мне никакие скандалы не нужны! Мы с тобой столько лет вместе, Варь, я знаю, чего от тебя ждать, ты знаешь, чего ждать от меня. Притирка прошла, привычка осталась. Мы вместе! Зачем всё усложнять?

Я смотрела на него и не узнавала. Я ему стирала, варила, гладила рубашки, я сидела у него в реанимации, когда у него в тридцать лет лопнул аппендицит, и держала его за руку, и молилась, хотя молиться не умею. А он стоял и вместо того, чтобы просить прощения, смотрел на меня, как на подчинённую, которая сорвала ему отчёт.

— Ты с ума сошёл? Ты двадцать лет…

— Хватит сплетни собирать!

— Настя с тобой с института. У вас дети. — Голос у меня сел, и каждое слово царапало горло изнутри. — Так зачем тебе я? У вас семья.

— Варя, завязывай. Всё сложнее, чем ты думаешь, и я не хочу это обсуждать. Так вышло. Мы с Настей не можем быть вместе. И если ты думаешь, что я буду валяться у тебя в ногах, ты ошибаешься, милая.

Он взял мой бокал со стола, допил вино одним глотком и поднял пустой бокал, как для тоста.

— Твоё здоровье.

* * *

У него в кармане зазвонил телефон. Он достал его, посмотрел на экран, и я успела увидеть одну букву, большую, «Н», и он сбросил. Телефон зазвонил снова. Он сбросил ещё раз, выключил звук и бросил его на подоконник экраном вниз.

— Ответь. Ответь ей, Макс. Может, у неё что-то случилось.

— Не твоё дело.

Он достал из шкафа бутылку, которую ему подарили на День полиции и которую мы два года берегли непонятно для чего, налил полный стакан и выпил, не поморщившись.

Я никогда не видела его пьяным. Вот так, по-настоящему, до мутных глаз, до того, что он начал ругаться, грязно, страшно, на кого-то в управлении, на «старого козла», который всё решает, на Макарову, которую он «урою», на весь свет. Столько брани за один вечер я не слышала от него никогда. Я сидела напротив и молчала, и он, кажется, забыл, что я тут, а потом вдруг поднял на меня мутные глаза и ткнул в мою сторону стаканом.

— Ты меня ещё благодарить будешь, Варька. Вы все потом благодарите.

— За что, Макс?

— За то, что не ушёл. Другой бы давно ушёл. К той, которая рожает. А я с тобой, с пустой, двадцать лет. Двадцать лет! Кому ты такая нужна, кроме меня?

Я ничего не ответила. Пустая. Он мог бы ударить меня ещё раз, сильнее, и это было бы не так больно. Я зажала руки между коленями и смотрела на него, как на пациента, которому уже ничем не помочь.

Потом его шатнуло, он упал на кухонный диванчик, тот самый, на котором я спала прошлой ночью, и захрапел.

Я выключила на кухне свет и ушла в спальню.