Kitabı oxu: «Сестра кровавой ночи»

Иллюстрация на обложке murakimyo

Художественное оформление Риджи

Внутреннее оформление Epidemic White

© Анна Холодная, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Предупреждение

Образ религиозного Средневековья, представленный в этом произведении, основан на исторических реалиях, но в значительной степени художественно интерпретирован и вымышлен в угоду сюжету.

Произведения, упомянутые в истории, либо вымышлены, либо интерпретированы в угоду вымысла сюжета.

Любые совпадения с реальными событиями, организациями или личностями случайны. Автор не ставит целью оскорбить чьи-либо чувства, религиозные взгляды или историческую память. Если содержание показалось вам оскорбительным – это личная реакция, за которую автор ответственности не несет.

В тексте присутствуют сцены: телесных и душевных пыток, насилия, смертей, казней и геноцида, религиозного фанатизма, самообмана и моральных искажений.

Содержимое может быть тяжелым для восприятия чувствительных читателей. Произведение предназначено для взрослой осознанной аудитории.

Той, кто подарила мне жизнь.

История о тех, кто был рожден, чтобы уничтожить друг друга. Но стали единственным светом в этой тьме.

Страх имеет над нами более власти, чем надежда

Этьен Бонно де Кондильяк

Пролог

1466 год от рождения Христа

Рыжее солнце окрасило небо на горизонте в алый, предвещая смерть и холод. Когда я подняла взгляд, свет ударил по зрачкам, но не заставил зажмуриться, лишь незаметно дрогнули ресницы.

– Да упокоит Господь ее душу, – прошептала я с тихой молитвой. Пальцы привычно сложили крестное знамение, а губы коснулись креста, напоминавшего мне, что смерть – еще не конец. Стоя у свежей могилы, я ощущала запах скорби, пропитавший все вокруг. Этот солоновато-кислый привкус боли и душевных терзаний будто въелся в мои ноздри и язык.

Прохладный ветер развевал полы моего апостольника, неся за собой пыль, что садилась на кожу, покалывая щеки и лоб. Мальчик все еще прижимался ко мне, стискивая ткань моей рясы в своих небольших ручках. Ему на вид было от силы лет семь, но его детство уже было отравлено страданиями, что оставляли мокрые дорожки слез на его щеках.

Болезнь унесла жизни его родителей, сначала отца, а потом и матери, у чьей могилы мы стояли. Простая крестьянка скончалась от оспы, попав под волну заболевших. Ведь мы со святым отцом прибыли в деревню ради спасения тех, кто еще не заразился. Остальными занимались врачеватели.

Ребенку требовалось время, чтобы прийти в себя, я не торопила его, а терпеливо и по-доброму поглаживала по волосам. Пусть он еще мал, но любой заметит его нечеловеческое происхождение. Рожденный смертной женщиной и воспитанный приемными родителями, он все равно считался для большинства порождением Сатаны – бессмертным дитя вампира и человека – Дампиром. Как только это стало очевидно для святого отца, он незамедлительно направил весть в Орден святого меча, в место, где из таких детей воспитывают охотников, защищающих людей от сил тьмы.

Перебирая пальцами пряди его волос, я грустно подметила, что ощущаю родственную связь с мальчиком: он так же одинок, как и я, так же обречен на вечное существование среди смертных… Только ему не придется скрывать свою сущность, как мне вот уже около трехсот лет.

Притворяться монахиней нетрудно, ведь у меня есть возможность помогать обеим сторонам – и при этом не быть обнаруженной Орденом. Будучи вампиром в таком возрасте, я знаю достаточно языков, видов этикета и использования разного вида оружия, что без особого труда могу сойти за дворянку или солдата практически в любой части Европы. Но так проще, ведь ни один уважающий себя вампир не ступит на церковные земли без острой на то необходимости.

– Сестра Сесилия, – тихо отозвался мальчик, дернув меня за рукав рясы и прерывая мои мысли. Я опустила на него взгляд: его кристальные голубые глаза, окруженные красноватыми белками от слез, с тоской смотрели на меня. Он будто был окружен божественным сиянием, стоя против лучей закатного солнца. Его лицо должно быть более округлым, но в силу сложившейся ситуации мальчик был слишком мал и худ.

На его коже виднелись небольшие шрамы и ссадины, словно он часто попадает в неприятности. Рубаха, покрытая коричневатыми пятнами грязи, с витиеватым узором на вороте, висела на его тонких плечах. Она выглядела так, будто он ее не любил снимать и носил постоянно. Могу предположить, что это подарок покойной матери. Шнурок на его бедрах, держащий штаны, напоминал веревку. А ступни его были обуты в поршни, прожившие больше необходимого.

Сестра Сесилия Эйвинс – имя, под которым я живу уже около десяти лет. По моей легенде, она двадцатипятилетняя монахиня Католической церкви, брошенная родителями, выросла и училась при монастыре Святой Клары в Кремоне, на севере Ломбардии. Была прилежной ученицей и по окончании обучения отправилась в миссионерское путешествие по поручению епископа Кремонского, дабы проповедовать Слово Божие и служить бедным во имя Христа.

– Я слушаю тебя, Криспин, – мои губы растянулись в добродушной улыбке. Поглаживая его густые красновато-рыжие волосы, я дала ему время на озвучивание просьбы.

– Что теперь будет со мной? – тихо всхлипнув, произнес он дрожащим голосом. Мальчик отпустил меня, разжав объятия, и выпрямился. Я опустилась перед ним на корточки и, вынув платок из кармана, стерла с его щек катящиеся слезы.

– Ты будешь учиться и станешь сильным воином, – мягко заверила его я, наблюдая за сменой эмоций на маленьком лице, – будешь защищать нас от сил зла.

Криспин выпрямился и вцепился в мою руку своими небольшими ладонями, воодушевленно округлив глаза. Несмотря на внешнюю слабость, он был силен. Я даже немного вздрогнула от его крепкой хватки.

– Я защищу всех! – твердо произнес он. – И тебя защищу, сестра Сесилия!

Продолжая улыбаться, я кивнула его словам. Мне было приятно ощущать, как в воздухе вокруг нас переменился запах его эмоций: на смену кислому пришло что-то более свежее и прохладное. Решимость ребенка казалась сильнее, чем у многих воинов, что повстречались мне на пути.

Душа мальчика чиста, и даже горечи обиды не смогли ее запятнать. Его сила духа ощущалась приятным покалыванием на коже моей руки, которую он все еще держал между своих ладоней. Быть может, когда-нибудь он действительно станет воином на страже сил света… но лучше бы наши пути больше не пересекались.

– Да пребудет с тобой Бог, – еще раз погладив его по-детски шелковые кудри, я поднялась и протянула ему руку. – Пойдем, нас ждут.

Мы двигались по грунтовой дороге через кладбище к небольшой церкви, возвышающейся на холме. Каменное строение с темно-коричневой крышей, украшенное крестом, виднелось в глубине погоста. Территория не была ограничена забором, но имела небольшое пространство у входа, вымощенное камнем, где стояли лавочки для посетителей. Чуть поодаль стоял маленький домик – хозяйственная постройка, там располагались конюшня и необходимое продовольствие.

Всадники Ордена уже стояли у церкви, придерживая за узды своих коней. Их возглавлял седовласый мужчина в кожаном черном доспехе, он нервно стучал ногой по камням, приглаживая бороду. Я отсюда чуяла его напряжение и запах крови, текущей по его жилам. Человек. Ему явно неприятно сопровождение двух взрослых дампиров, стоящих позади него, но долг службы обязывал. Мужчина сплюнул себе под ноги и, поправив свой пояс, заметил нас. Его хмурый взгляд из-под густых бровей проскользил сначала по мне, с явным мерзким интересом, чего я постаралась не замечать, а затем переместился на Криспина. Он посмотрел на мальчика с омерзением и неприязнью, будто на грязь, прилипшую к подошве сапог. Я почувствовала, как мальчик внутренне сжался под суровым взглядом будущего учителя. Мягко погладив его ладошку своим большим пальцем, я постаралась передать свое спокойствие ему.

– Сестра Сесилия, – кивнул мне старший, – я Альдред Корн, прибыл с охотниками за дампиром, – он жестом указал на своих сопровождающих.

– Здравствуйте, – натянув добродушную улыбку, поприветствовала их я. Перед дампирами не выдать собственного происхождения крайне сложно, ведь мы имеем схожие свойства, а потому я внутренне радовалась разделяющему нас расстоянию. Двое, чьи лица частично скрывались за маской, внимательно изучали мальчика, не меня. Я повернулась к ребенку, чья ладонь вспотела то ли от соприкосновения с моей, то ли от страха. – Криспин, ты поедешь с ними в столицу.

Голубые глаза уставились на меня с немой мольбой. Ему страшно, он чувствовал себя брошенным и одиноким, его пугало то, что будет дальше. Я почувствовала запах его эмоций, находясь достаточно близко, чтобы ощутить их в полной мере, но также и интерес других дампиров и сальный взгляд Альдреда. Внутренне порадовалась тому, что не слышу мыслей других, и погладила ребенка по плечу.

Я лишь слышала о том, что происходит в процессе обучения таких детей, но доподлинно никому не известно, как именно. Такие дети – всегда мальчики, вернее сказать, те, что попадают в Орден святого меча. Дампиры – редкие создания, чаще всего это плод интрижки человеческой женщины и мужчины-вампира, реже – наоборот. Но отцы зачастую даже не знают о своих чадах, ведь мало кто способен понести от вампира. Церковь считает нас, вампиров, мертвецами, но мертвы мы лишь наполовину. Именно эта часть заставляет нас питаться кровью живых для поддержания собственной жизни. Нет ничего хуже, чем смерть от жажды и голода.

Нашу расу часто путают с упырями, безмозглыми мертвецами, питающимися человеческой кровью и плотью. Они больше всего похожи на полусгнивший труп. Когда-то, будучи людьми, им не повезло познакомиться с вампирскими клыками, осушившими их, но оставляющими яд, который способствует их пробуждению.

Криспин сглотнул, продолжая вглядываться в мои глаза, и кивнул. Я вложила в его ладонь свой платок, которым вытирала ему слезы. Мальчик прижал его к груди и пошел вперед, к тем, кто его пугал.

– Я сохраню его, – одними губами произнес он после того, как один из охотников усадил его в седло перед собой. Наши взгляды встретились в последний раз, решительность мальчика поражала меня до глубины души. Я проводила их улыбкой.

– Да пребудет с вами Господь, – пожелала я вслед удаляющимся членам Ордена.

Глава 1
Каталина

1486 год от рождения Христа, конец осени.

Запад Королевства Франции

Солнце было обманчиво: светило, но не грело – как старый друг, что улыбается тебе, скрывая нож за спиной.

Я шагала по грунтово-каменной дороге вперед, вглядываясь вдаль и сверяясь с картой. Лучи едва касались кожи, создавая ощущение тепла и умиротворения.

Деревня должна быть уже близко: крохотная точка на карте – и еще одна маска на моем лице. Я знала, зачем иду туда.

Вокруг меня расстилались просторы моей родины, пропитанные запахом земли и зимней прохлады. Давно я не была здесь. Уголок моих губ дернулся, подавляя усмешку. Многое изменилось с последнего моего путешествия по этим местам.

Ветка, тонкая, как шея птицы, сухо хрустнула у меня под ногой. Сосны по бокам дороги казались выше обычного, утопая в пепельно-серой дымке. Вот-вот должны завиднеться дома. В здешней церкви требовалась помощь, и меня, как ученицу сестры Сесилии, отправили в столь отдаленное место.

Осень лежала над землей, как хрупкий, сероватый, почти прозрачный саван. Тонкий шлейф сырости, опавшей листвы и холода вплетался в дыхание.

Я знала: эта пора умеет скрывать следы. Но не запахи. Воздух казался густым, как перед бурей. И теплая нота железа – крови – тревожила где-то на границе обоняния. Как будто кто-то… не успел спрятаться. Или не посчитал нужным.

Пришло время сменить имя, а значит, теперь я не Сесилия и у меня новая легенда, по которой я – ее ученица, которую она подобрала в одном из путешествий. Но «сестра» скончалась, заразившись оспой около десяти лет назад, ровно столько я могу находиться под каждым своим именем, не привлекая лишнего внимания. Я уже сбилась со счета от количества имен за свои почти три столетия, но мое истинное имя вновь со мной. Закон для всех вампиров: каждые десять лет менять имя и место обитания, каждые пятьдесят – страну.

Вампиры стали меньше интересовать инквизицию, Орден святого меча. Они сейчас большую часть сил направили на ведьм… Я видела, как на площадях собирался народ, чтобы поглазеть на сожжение женщин, реже мужчин. Как ни странно, но в ведьмовстве церковь чаще винила женщин. Многие ли из них были виновны? Нет. Знала одну девушку, увлекающуюся травами и лечением. Она мечтала о том, чтобы принимать роды, и искала способ облегчить процесс для женщин… Как-то раз одна знатная дама, которой помогла эта девушка, пришла в церковь и будто бы невзначай обмолвилась в разговоре с кем-то о том, что есть в городе одна странная девица, любящая травы.

Была ли девушка ведьмой? Нет. Но она приняла свою судьбу с честью. Я поразилась тому, как, несмотря на боль от пыток и огня, она молча терпела, пока ее сердце не остановилось на том костре. Ее пепел унес ветер…

Ведьмы отличаются от тех, кто лечит травами или знаниями. Я знаю трех ведьм из Французского королевства. Несговорчивые дамы. Одна из них относится к разряду старших, тех, кто имеет опыт, силу и статус в Ковене. Они могут обучить ведьмовству. Сейчас они прячутся в лесах, горах и там, где не достанет Орден. Да и с вампирами они особо дружбу не водят, презирают нас как мертвецов. Думаю, мне повезло лично увидеть жилище старшей и даже их колдовство.

В трактатах по демонологии пишут: ведьмы едят людей (особенно любят младенцев), крадут человеческие гениталии и скот, превращаются в животных. Не знаю, что из этого правда, но если судить по запаху, исходящему от ведьмы, то человеческую плоть они не едят… а в остальном, пока мой путь не столкнет меня вновь с ними, я и не узнаю правды.

Подол моей черной рясы и подрясника стал серым от пыли дороги, апостольник и параман тоже запылились. Я остановилась, прервав свои воспоминания, и принялась отряхиваться, разглаживая складки на юбке.

Впереди уже простиралась деревушка, и над ней господствовала старинная церковь, словно страж мирного времени, стоящий на холме. Ее массивные стены, сложенные из грубо обтесанного камня, потемнели от множества лет и дождей. Угловые башни с узкими бойницами-окнами, служившими когда-то для защиты, гордо вздымались по бокам основного здания.

Повидавший многое грязно-коричневый сланец кровли на крыше местами пророс мхом. Над входом в церковь был тяжелый каменный козырек с искусно вырезанными виноградными лозами и листьями. Деревянные двери, окованные железными полосами, давно поблекли, а массивные кольца-ручки местами получили пятна от трения и времени.

Над церковью возвышался единственный каменный шпиль, украшенный крестом. Вокруг его основания виднелись следы былой роскоши: полустертые каменные рельефы святых библейских сцен.

– Кто вы?! – воскликнул святой отец, вышедший из здания на крыльцо. Мужчина был в почтенном возрасте, но не сгорбился, удивительно сохраняя осанку и достойный вид. Он был выше меня примерно на голову. Его морщинистое лицо было идеально выбрито, а густые седые брови скрывали глаза. На макушке его был черный клобук. Ряса на его плечах явно пережила лучшие времена, некоторые места на ней были небрежно заштопаны заплатками светлее основной ткани.

– Сестра Каталина де Амбель, – учтиво поклонилась я, приветствуя настоятеля церкви и послушника, выглянувшего из-за двери за спиной мужчины. Послушник походил на подростка, возможно, это сирота, брошенный на произвол судьбы у церкви, ведь, судя по запаху, они не родственники. – Мне дозволено пребывать здесь во благо общины по грамоте аббатисы Фонтевро и с благословения епископа Анжуйского. Мое послушание – помогать в переписи книг и уходе за больными.

Каталина де Амбель умерла в 1202 году в возрасте девятнадцати лет от рук собственного супруга. Она была дочерью в зажиточной семье, которая в одночасье начала беднеть, что вынудило родителей выбрать дочери мужа. Отец, дабы спасти их от разорения, заключил брачный контракт с овдовевшим старым богатым графом. Он был владельцем земель, где жила семья де Амбель, чье имя я стерла из своей памяти, забрав его ничтожную жизнь. Союз оказался кратким и горестным: в брачную ночь кровь окрасила стены поместья. А суд сеньора не выявил ни причастных, ни доказательств, и дело замкнули.

– А, – потянул священник и, подобравшись, улыбнулся. – Я настоятель этой церкви, святой отец Николас Мьер. Добро пожаловать в дом Господа, Каталина де Амбель.

Мужчина последовал к дверям, открывая их, и жестом пригласил меня внутрь. Держа сумку двумя руками, я кивнула и пошла за ним.

Высокие стены из толстых каменных блоков, покрытых лишайником, словно рассказывали о судьбе церкви, пройденной веками. Стрелообразные окна, украшенные цветными витражами, пропускали лишь крошечные лучи солнечного света, проникающего сквозь густой туман.

Внутри церкви царила тишина, нарушаемая только шорохом под ногами и скрипом деревянных скамеек. Алтарь, увитый паутиной и орнаментированный древними изображениями святых, словно ожил в свете свечей, отбрасывая длинные тени на стены.

Я внимательно осматривала окружающее меня убранство, медленно идя вперед по центральному нефу. Длинные кровельные балки над головой, словно корпус древнего корабля, возвышались к потолку, а ряды колонн по бокам, украшенные резными капителями с завитками и листьями, разделяли пространство на проходы.

У окон стояли деревянные скамейки для прихожан, со спинками, декорированными резьбой. К ним были пристроены небольшие скамеечки для коленопреклонения, обитые мягкими выцветшими подушечками. На полу виднелись следы былого великолепия: остатки мозаичного узора, частично скрытые ковром.

Впереди, над главным алтарем, возвышался величественный балдахин на четырех колоннах с богато украшенным куполом. Время тронуло и его, все требовало небольшой реставрации.

Стеклянный витраж в дальней части зала, рассказывающий о добродетелях и чудесах святых, переливался в свете теплого утреннего солнца, проникающего сквозь цветные стекла. Каждый луч, проходящий через окно, создавал волшебное освещение внутри церкви, наполняя пространство таинственным сиянием.

Амвон – возвышающееся место для чтения Священного Писания и проповедей, – украшенный искусной резьбой, занимал почетное место в левой части пресвитерия. Его резные панели, хоть и потрепанные временем, хранили следы былой красоты, а узор был частично стерт и требовал реставрации, но все еще намекал на некогда величественные библейские сцены.

Святые образа в темных окладах украшали стены, будто немые стражи, оберегавшие святость этого места. Их взгляды казались наполненными милосердием и благословением, олицетворяя веру и надежду каждого верующего.

В углах храма виднелись исповедальни с резными дверцами, а рядом со входом располагались чаши со святой водой, где прихожане могли благословить себя перед службой.

– Где я могу расположиться, отец Николас? – повернув голову к священнику, спросила я. Все это время мужчина с интересом всматривался в мой образ, будто искал что-то. Но как только наши взгляды встретились, его карие глаза пристыженно забегали.

– Гай! – воскликнул настоятель, – покажи сестре Каталине ее комнату!

Послушник суетливо выбежал из арочного проема и поспешил ко мне. Молча взял мою сумку и жестом пригласил следовать за ним.

Мы прошли в узкий коридор, скрывающийся за той самой аркой. Он был прохладным, с каменными стенами и потрескавшимися фресками. Гай вел нас до самого конца коридора, где расположилась тяжелая деревянная дверь с коваными петлями. За ней притаились помещения пристройки, здесь были жилые комнаты. Тут нас встретил большой камин в центре, который излучал приятное тепло, а вдоль стен располагались двери в личные кельи. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, за которым, судя по всему, собирались на трапезу, а рядом несколько простых деревянных стульев с высокими спинками.

Воздух был пропитан запахами огня и ладана. Гай, не обращая внимания на то, что я осматриваюсь, подошел к одной из дверей и, открыв ее, жестом пригласил меня в келью, которая теперь временно будет моей.

Серая комната. Стены, пол и даже пейзаж за окном – все было серым и таким привычным. Гай поставил мою сумку на скамью и поспешил удалиться, оставив меня в одиночестве.

Повернув замок, я закрылась, словно ограждая себя от внешнего мира. Спокойствие наполнило меня, когда я прижалась спиной к двери, уставившись в окно, где шторы были раздвинуты, позволяя естественному свету наполнять комнату.

Небольшая кровать на высоких ножках стояла у стены слева от меня. В противоположном углу находился простой деревянный стол, покрытый тонким слоем пыли. На нем лежала раскрытая книга с пожелтевшими страницами, словно кто-то недавно читал ее и внезапно отвлекся, покинув комнату.

Там же была умывальная чаша, наполненная водой, и небольшое зеркало висело на стене. Сундук для одежды стоял у изножья кровати.

С усталым вздохом оттолкнулась от двери, в короткий миг оказываясь у окна, и ловким движением руки задернула шторы. Все стало еще более тусклым, но лишь для человеческого глаза.

Подойдя к умывальнику, я наклонилась и зачерпнула в ладони ледяную воду, которой сполоснула свое лицо от пыли. Мое тело не ощущало жара и холода, а потому я даже не поежилась от температуры воды.

В воздухе витал слабый аромат лаванды от аккуратно сложенных белых полотенец, лежащих на кровати. Хоть что-то свежее в этой затхлости!

Капли стекали по лицу и впитывались в ткань апостольника, который я стягивала с головы.

– Ну здравствуй, – нахмурилась своему отражению я. В ответ на меня посмотрели серые, с металлическим отблеском серебра, глаза, которые будто светились в полумраке комнаты. На бледной коже ярким пятном распустились алые губы. А волосы, белые как снег, разметались по плечам небрежными волнами, брови такого же цвета аккуратной дугой располагались над глазами. Неестественными они были не всегда. Когда-то я была черноволосой красавицей с карими очами и фарфоровой кожей. Но это было слишком давно…

С возрастом тело обращенного вампира меняется в соответствии с его силой и способностями. Но зачастую цвет волос – это неизменная часть облика, в отличие от оттенка глаз. После обращения в вампира мои очи стали настолько светлыми, что мне было непривычно видеть свое отражение.

В процессе жизни мы развиваемся, мои изменения начали происходить, когда мой возраст перешел за черту шестидесяти лет от рождения по человеческим меркам. Седина медленно прорастала от корней, пока вся голова не побелела. Но все же изменения произошли не только внешне. Тот, кто меня обратил, рассказывал, что не каждому вампиру дарована особая способность. Мы обладаем мощью, превосходящей возможности сотни мужей, и это естественное свойство нашего вида. В старинных же церковных трактатах, которыми пользовались охотники, дар описывали как проявление колдовства и дьявольское начало.

Они встречались редко, и многие старшие вампиры стремились заполучить носителей этих способностей в союзники. Я помнила одного старого вампира, который частенько общался с моим хозяином и был достаточно близок с ним, его способность поражала воображение. Манипуляция крови – так называлась его сила. С помощью нее он мог создать оружие и сражаться, а мог использовать ее словно колья и пронзать ими тысячное войско.

Мой хозяин – так называют того, кто обратил, – не обладал ничем подобным, но был достаточно хитер, чтобы выкручиваться из различных ситуаций. Из-за этого шансы, что дар достанется мне, казались ничтожными. Правда, друг хозяина однажды сказал, что я способна чувствовать эмоции других и влиять на них. На шестом десятке узнать такое для меня стало большим потрясением, а мой хозяин был очень рад. Хорошо, что наши с ним пути разошлись и более никто, кроме меня самой, не властен над моей жизнью.

Распустив шнурки на рясе, я сняла ее через голову и бросила на пыльный пол, оставаясь в подряснике. Переступив через кучку ткани, я подошла к сумке и вытащила оттуда сменное одеяние, бросив его на кровать. Я провела рукой по покрывалу: гладкое и хрустящее на ощупь. Заглянув внутрь сундука, заметила, что он пуст, за исключением тонкого слоя пыли на дне.

На стене над кроватью висел простой деревянный крест, а позади меня в углу кельи притаился небольшой молитвенный столик. Свеча, стоящая на нем в серебряном подсвечнике, давно не использовалась и покрылась паутиной. На ней были заметны полосы застывших восковых капель.

Расшнуровать оставшуюся на мне одежду не составило труда, я бросила ее к рясе. Сорочка тонкая и полупрозрачная, хлопковая ткань едва ли скрывала мое женственное тело.

Сейчас уже и нет свидетельств того, что случилось со мной. Но тот день, когда я стала вампиром, помню, будто это произошло вчера.

†

1201 год от рождения Христа, середина весны.

Западно-Франкское королевство

За окном сверкнула молния, разряд света среди темных тяжелых туч, будто предзнаменование чего-то недоброго. Я тихо вздрогнула и заерзала на стуле. Служанки уже около часа обхаживали меня по кругу: они собрали мои волосы в тугую прическу и закрепили ее золотой сеткой. Поверх был белый гебенде с ажурными лентами и росписью. Платье цвета оливы в несколько слоев укутывало меня, а длинными рукавами можно было достать до пола.

– Ты сразишь всех наповал, – отозвался мягкий и родной тембр за спиной. Отец стоял в дверном проеме и одобрительно кивнул мне.

– Отец! – радостно воскликнула я, кинувшись ему в объятия. – Когда ты успел вернуться?

– Только что, – отозвался теплый голос матушки. Я отпрянула от отца и подобающе поприветствовала родителей поклоном. – Гости уже ждут.

Никто не даст мне забыть о помолвке, они официально объявят дату моей свадьбы с графом и новым владельцем этих земель Оркидом Торном. Подготовка к торжеству началась еще задолго до сегодняшнего дня, но я все еще надеялась, что появится кто-то достойнее пугающего меня старика, возраста моего покойного дедушки.

По винтовой лестнице мы спустились из моей комнаты в коридор, который вел прямо в большой зал. Матушка куталась в шаль, то ли озябнув от прохлады стен, то ли пряча свой уже округлившийся живот. Несколько каминов расположились в комнате, но этого едва ли хватало в пасмурную погоду. Вокруг нас все пестрило яркими одеждами приглашенных гостей, аромат приготовленных яств наполнял помещение.

Ранее эти земли не принадлежали Оркиду, они были свободны, и местные крестьяне сами решили пойти под крыло моего отца. Но новый указ короля назначил Оркида новым сеньором этих земель. Я чувствовала себя разменной монетой в этом деле.

Среди всего этого многообразия я заметила высокого и дьявольски красивого мужчину, движущегося в нашу сторону. Полы его плаща, который закрывал часть фигуры, двигались в такт его шагам. Взгляд его темных глаз был словно у хищника, выбравшего свою добычу. Улыбка, играющая на полных губах, раскрывала ряд белоснежных зубов. Черные как смоль волосы ниспадали с его плеч, обрамляя бледное лицо и выделяя скулы. Алая рубашка, не похожая на стандартный фасон нынешней моды, выдавала в нем иностранца. На его груди сверкал массивный золотой кулон с рубином.

– Добрый вечер, – пророкотал загадочный незнакомец, поклонившись, как подобает правилам этикета.

– Здравствуй, Тристан, – улыбнулся отец, по-свойски пожав руку мужчины, и подтолкнул меня вперед. – Дочь моя, Каталина, познакомься с месье Тристаном Ортелом, посланником графа Тулузского.

– Рада знакомству, – тихо проговорила я, поклонившись. Мой голос дрогнул, когда я встретилась с бездной его карих глаз.

– Не окажете ли мне честь потанцевать со мной? – Тристан протянул мне свою ладонь в черной перчатке. Мое тело стало будто и не мое вовсе, рука сама двинулась навстречу, послушно ложась на его пальцы.

Музыка заполнила помещение, и мы закружились в волнительном вихре. Его руки были крепкими и нежными одновременно, я чувствовала, как он ведет меня, словно это самое естественное движение на свете. Мое сердце судорожно билось в груди, будто трепещущая птичка в клетке.

Взгляд его был глубоким и загадочным, точно темная бездна, в которой я готова утонуть без остатка. Запах, исходивший от мужчины, был как холодное штормовое море, соленый ветер и ливень. Он был точно олицетворение погоды за окном, чудовищно сильная стихия.

Мы двигались в такт музыке, словно одно целое, будто были созданы друг для друга. Весь мир вокруг нас исчез, остался только этот момент, это движение, это чувство полного единства.

Все казалось точно в тумане, не существовало ничего, кроме этих глубоких карих глаз, в которых отражалось мерцание огня от свечей. Движения мужчины были грациозными и уверенными, каждое прикосновение его рук пускало волну жара по моему телу. Что заставляло кровь бурлить в венах, увеличивая пульс.

Мы кружились все быстрее и быстрее, пока весь мир не превратился в размытое пятно, а единственным реальным ощущением остались его руки на моей талии и взгляд, от которого перехватывало дыхание.

Мое сознание вмиг прояснилось, когда раздался протяжный металлический звон. Мой будущий жених стучал по своему кубку ножом, призывая все внимание на себя.

– Невеста моя, – громко пробасил Оркид. – Подойди, моя милая Каталина.

Его слова вызвали у меня липкое, мерзкое ощущение на коже, словно я испачкалась в грязи. Нет, скорее меня окунули в лужу со свиньями. Он был неприлично стар и толст, лицо покрылось глубокими морщинами, точно кора старого дуба, а кожа будто свисала с его подбородка. Свою редеющую голову он скрывал под остатками седых волос. Но, несмотря на это, он был достаточно высок, мой рост доходил до его плеча.

Восторг после танца сошел на нет в один миг, и, переведя дух, я пошла вперед к стоящим на возвышении родителям и жениху. Стараясь дышать как можно спокойнее, я поравнялась с матерью и натянуто улыбнулась, соблюдая правила приличия. Родители одобрительно кивнули в ответ, а жених будто поедал меня своим взглядом.

– Сейчас лучший день для того, чтобы озвучить дату нашей свадьбы! – продолжил он и схватил меня за руку своей лапой, прижимая к себе ближе.

– Да-да, – натянуто улыбаясь, мой отец вторил графу и торжественно прокричал: – Мы отпразднуем торжество в первый день лета, через месяц!

Гости заголосили свои поздравления, с восторгом восхваляя месье Оркида. Меня будто окатили ледяной водой, словно мое тело унесла бушующая волна шторма. Лучше бы меня действительно смыло в море! Матушка говорила о том, что я уже не гожусь в невесты, возраст не тот. А потому будущий сеньор Оркид выгодная партия, да и моя обедневшая семья удержится в своем статусе.

Я подозревала, что празднество устроено за счет месье Оркида и что отец давно вел переговоры о свадьбе. Он хотел продержаться на своем месте, хотел лучшей жизни для своей семьи, и для этого выдать единственную дочь замуж – лучший способ.

Я с трудом сдержала разочарованный вздох, пытаясь осторожно высвободиться из хватки борова. Но Оркид не собирался выпускать меня из своих рук, поглаживая мою талию, спустился ниже и с силой сжал мое бедро. Стискивая зубы, я постаралась унять дрожь в теле и сохранить холодность рассудка.

Вокруг все так шумели и радовались. Я окинула взглядом толпу гостей: Тристан скучающе смотрел перед собой, но вдруг заметил, как я наблюдала за ним, и будто бы на миг переменился, заледенел, как камень.

– Поздравляю! – произнес одними губами Тристан, поднося кубок ко рту. Очи мужчины воссияли алым, будто в них отразилась сама преисподняя. Мои руки похолодели, а кожа покрылась мурашками. Я зажмурилась лишь на миг и резко распахнула глаза, но Тристан исчез, будто его и не было здесь вовсе.

†

1486 год от рождения Христа, конец осени.

Запад Королевства Франции

Я вздрогнула от неожиданного стука в дверь, словно меня окатили ледяной водой. Забытое ощущение. Затерявшись в своих воспоминаниях, я не услышала шума. Мерзкое ощущение будто въелось мне в кожу. В этом месте ностальгия накрывала с такой силой, что я даже не слышала окружающих звуков.

– Сестра Каталина, – раздался молодой голос за дверью, видимо, это был Гай. – Святой отец хотел бы ввести вас в курс всех дел церкви и услышать новости из города.

– Да, – отозвалась я, одеваясь. – Скоро выйду.

Покончив с завязками рясы, я заплела волосы в тугую косу и тщательно спрятала ее под апостольником, чтобы ни одна прядь не выдала меня.

Вернувшись к сумке, я выудила оттуда небольшой мешок, где хранила косметику, выменяла ее у проституток за лекарства. Ткань мешочка стала мягкой от частого трения, внутри тихонько позвякивали маленькие флакончики и баночки.

Мне пришлось научиться подкрашивать брови в свой «естественный» коричневатый цвет и делать губы более бледными, как у людей. Это был не просто грим, это была маска, защищающая мое инкогнито среди смертных.

Теперь из отражения на меня смотрела молодая монахиня. Чужая, фальшивая личина, которая сейчас была моим единственным шансом на выживание.

Отец Николас ждал меня в часовне, куда меня сопроводил Гай. Воздух был насыщен запахами старого камня, сырости, светящихся свечей и ладана. Стены часовни украшали древние иконы, их контуры были скрыты покрывающей их пылью времени, словно вуаль. Сквозь узкие старые окна, раскрашенные в витражном стиле, проникали лучи света.

Николас стоял спиной ко мне, его взор был направлен на изображение Девы Марии на стекле. Судя по убранству дома божьего, раньше деревенька была куда богаче и больше. Но теперь, в тени прошлых величий, воздух улицы был пропитан горьким запахом страданий и потерь. За одной эпидемией последовала другая, еще более жестокая и беспощадная, оставившая лишь пустые деревни и разрушенные мечты смертных.

– Вы уже освоились, сестра? – вежливо поинтересовался отец Николас, повернувшись ко мне.

– Да, благодарю, – кивнула я. – Расскажите, что произошло в деревне?

– Тогда нам стоит прогуляться, – откашлявшись в кулак, заговорил мужчина. – Увидите все своими глазами.

Эпидемия чумы оставила свой зловещий след, опустошив жителей и приведя к ужасным последствиям.

Мы миновали кладбище, расположенное у церкви, и вышли на грунтовую дорогу, ведущую вниз от холма.

– Обычно живая и шумная, она теперь погружена в мрачное безмолвие, – грустно выдохнул святой отец. – Улицы, ранее заполненные толпами крестьян и торговцев, стали пусты и заброшены. Дома, из которых раньше доносились звуки смеха и радости, стоят мрачно и заперты, словно свидетели ужасов, случившихся здесь.

На пути нам встретилось только несколько мужчин, возвращавшихся с работы в поле. Они приветствовали отца Николаса, а меня удостоили лишь недоверчивым взглядом исподлобья и ушли вперед.

Чем ближе мы подходили к домам, тем сильнее чувствовались отчаяние и боль, пропитавшие воздух в здешних краях. Кисловатый аромат старой гари, смешанный с запахом прелой соломы и нетопленого очага, щекотал ноздри. Несколько домов в самом начале были пустыми и обгоревшими, их почерневшие стены печально возвышались над уцелевшими постройками. Я с интересом всматривалась в потемневшие впадины окон, как будто в бездну передо мной, и в этих провалах чудилось эхо былых страданий.

– Несколько домов сгорели с заболевшими, – скорбно пробормотал священник и пожал плечами. – Несчастный случай, мы не стали разбираться, ведь необходимо спасти тех, кто здоров. Страшные воспоминания о потерях и страданиях преследуют их, – он кивнул на женщину с младенцем на руках, которая как-то озлобленно смотрела на окружающих. Ее ярость кисло отозвалась на языке. – Сейчас мы можем только воодушевить их надеждой на спасение.

Здесь и там виднелись следы былого процветания: остатки каменной кладки, где когда-то был колодец, полуразрушенные сараи с провалившимися крышами, и несколько уцелевших яблонь, чьи ветви тянулись к небу, словно моля о милосердии. Дети, играющие у края деревни, при нашем появлении затихли и наблюдали из-за родительских ног, их глаза светились любопытством и страхом одновременно.

Воздух был наполнен тишиной, нарушаемой лишь редким скрипом ворот и далеким мычанием коров, возвращающихся с пастбища. Это была тишина отчаяния, когда даже птицы покинули эти места, оставив людей наедине со своими бедами.

Запахи гнили и мертвецов ощущались в деревне более ярко, нежели на кладбище, делая каждый шаг почти невыносимым. Сбоку от нас я заметила робкое движение: рыжеволосая девушка, совсем молодая, забежала в аптечную лавку с корзиной трав. Тихо втянув носом воздух, я поняла, что она собирает лекарственные травы.

Отец Николас остановился у старого покосившегося деревянного домика. Мой острый слух уловил тихий хриплый кашель, а нос учуял запахи крови и гнили.

– Кто живет здесь? – мягко поинтересовалась я.

– Повитуха, – не оборачиваясь, ответил он. – Захворала около недели назад…

– Могу я зайти? – перебив мужчину, спросила я и сделала шаг вперед, поравнявшись с ним. Святой отец опешил от моих слов и уставился на меня удивленным взглядом. Я улыбнулась и заверила его: – Не беспокойтесь, я не заражусь. Иначе бы я не дошла до этого места.

Он по-отечески положил руку мне на плечо, его взгляд смягчился.

– Хорошо, сестра. У меня еще есть дела, но прошу вас – не задерживайтесь.

– Конечно, – улыбнувшись уголками губ, я проводила взглядом его удаляющуюся фигуру и повернулась к хлипкой двери. Казалось, она развалится от дуновения ветра. Осторожно толкнув ее, я вошла в комнату. Старый и сырой дом уже не грела печь, хозяйка жила одна, и было некому для нее зажигать огонь. Лишь тусклый свет лампы на табуретке у кровати являлся источником тепла.

Заболевшая чумой пожилая повитуха лежала молча, словно она ожидала моего прихода. Темнота окутывала ее фигуру, и лишь прерывистое дыхание нарушало тишину, да свет фонаря пробивался сквозь эту мглу. Ее глаза, утратившие ясность зрения, напряженно ощупывали пространство вокруг. Едва слышно прикрыв за собой дверь, я пересекла комнату и приблизилась к кровати. Она слышала.

– Кто здесь? – скрипом отозвался ее старый голос, который от стенаний боли стал таким.

– Я сестра Каталина, – прошептала я, садясь у ее постели. Ее ладони, холодные на ощупь, едва коснулись моих пальцев и тут же с силой сжали мое запястье. Мягко положив свою руку поверх ее, я чуть громче заверила: – Вам нечего бояться, я не причиню вам зла.

Женщина закашлялась, испуская зловонный запах гнили. Каждый вздох был для нее мучителен, словно в ее легких горели угли. Она попыталась что-то сказать, но вновь забилась в приступе кашля.

Сквозь ее хрипы слышались четкая мольба, страдание и боль. Она будто просила о смерти, легкой и быстрой. Но ее ждали еще несколько дней мучений, я чувствовала запах смерти, приближающейся к ней.

– Забери… мою… душу… – прерывисто прошипела она сквозь приступ, от напряжения язвы на ее лице выпустили капли гноя.

Милосерднее убить ее, но, кажется, я не могу сделать это незаметно… Ее сердце билось все слабее, и голос становился тише. Одно движение, и ей можно свернуть шею, никто не поймет причин смерти, ведь это не город – здесь нет докторов.

Осторожно вытащив свою руку из хватки, я потянулась к ее шее, просунув пальцы между ней и подушкой. Старушка даже не пошевелилась, будто не чувствовала, как я сжала ее шею, ощущая кожей ее позвонки. Миг – и ее кости тихо хрустнули под силой моих пальцев, дыхание и сердцебиение остановились. Комната наполнилась тишиной.

Вытащив руку, я опустила веки женщины и тихо, по привычке, зашептала молитву. Сквозь мелодию моего голоса было слышно, как открылась входная дверь. В помещение вошел святой отец, сквозняк донес до меня его запах, это был ладан, смешанный с лиственным лесом и влажностью дождя.

Закончив, я перекрестила умершую и сложила ее руки на груди.

– Надо упокоить ее душу, – заговорила я, обернувшись к отцу Николасу. По моей щеке скатилась одинокая слеза, которую я с трудом выдавила из себя.

– Я распоряжусь о похоронах, – заверил он и похлопал по плечу. – Она уже в лучшем мире. Пойдемте, сестра.

– Есть ли еще заболевшие? – уточнила я, подходя к двери.

– Нет, – вздохнул мужчина. – Она последняя, поэтому возле ее дома никого не было. Я строго запретил приближаться к заболевшим, мы ждали доктора.

Я понимающе закивала и вышла на улицу, теперь воздух здесь казался свежим. Но это было недолго.

– Надеюсь, болезнь не вернется сюда, – проговорила я, украдкой наблюдая за реакцией священника. Что-то непонятное мне промелькнуло в его взгляде.

– Аминь, сестра, – мягко проговорил Николас, сложив руки за спиной.

Солнце клонилось к закату, местные уже разошлись по своим жилищам и занимались домашней рутиной. Мы направились обратно в церковь, шагая по каменистой пыльной дороге.

– Расскажите об этой деревне еще, – моя просьба звучала как-то по-детски забавно, но все же лучше узнать все из первых уст.

– Когда-то это место принадлежало одному графу, – немного помолчав, начал святой отец, – но он владел этими землями недолго. Местные считали его черным магом, который разозлил своего хозяина. За одну ночь в поместье все стены покрылись кровью и ошметками человеческой плоти. А затем все вспыхнуло, и огонь стер те зверства, оставляя после себя лишь угли и пепел. – Мужчина наблюдал за реакцией, его взгляд скользнул по моему лицу. Я немного удивилась столь открытому интересу, раньше священнослужители были скромнее.

– Быть может, это суеверия? – пожала плечами я. Примерно за двести лет это место изменилось, уже ничего не напоминало о том замке, что стоял на возвышенности, окруженной густым лесом. Сейчас все выглядело так, будто этого и вовсе не было.

– Возможно, – согласился Николас, – мы этого уже не узнаем. Церковь отстроили из остатков замка графа, освятили это место, и теперь мы, живущие здесь, под защитой Господа нашего.

Как только мы вернулись, Гай уведомил о готовности ужина, ожидая нас уже в трапезной.

Создавать видимость того, что ты ешь, довольно просто, сложность лишь в том, чтобы вовремя избавиться от твердой пищи в желудке.

Вампиры не переваривают привычную людям еду, нашу потребность в ней полностью заменила кровь. Если с жидкостями еще можно смириться, то твердая пища может вызвать странные боли в животе, тошноту и даже агонию. Есть предположение у людей, что это реакция на чеснок, поэтому они обвешивают его связками окна и двери. Ни один вампир в здравом уме не станет есть человеческую пищу.

Возможно, у меня ум не здравый, мысленно посмеялась я, с реалистичным аппетитом доедая церковную похлебку. Отсчет пошел, у меня около часа на выведение съеденного.

†

Ночь в церкви была не такой тихой, как в лесу. Под потолком тихо завывал сквозняк, пол и двери, сделанные из дерева, скрипели под гнетом своего возраста.

Дерево помнило боль, смерть, молитвы. Здесь было слишком много воспоминаний.

Я не чувствовала усталости, но лечь следовало, хотя бы для создания видимости жизни. Притворство – часть моего дыхания, неотъемлемая оболочка. Но я лишь опустилась на край жесткой кровати, вслушиваясь в пространство. Воздух был пропитан запахом ладана и тлена, оттого находиться здесь было неприятно.

Свет одинокой свечи трепетал на прикроватной тумбе, отбрасывая на стены и потолок рваные силуэты. Одна из теней, чуть длиннее остальных, скользнула вверх по каменной кладке и… задержалась. На миг… едва ли дольше. Я невольно напряглась. И все же тень дрогнула и исчезла, оставив за собой лишь вопрос:

«Кто еще не спит в этом доме Господа?»

Я потушила свечу и придвинулась ближе к окну своей скромной кельи, глядя вниз – на темнеющий погост, что распластался у стен церкви. Венки, сорванные ветром, лежали в грязи, кресты тонули в тумане. Каменные ангелы на ограде казались слепыми.

И все же… Что-то здесь не так.

Глава 2
Каталина

1486 год от рождения Христа, зима.

Запад Королевства Франции

Зима 1486 года от Рождества Христова окутала западные земли Французского королевства своим безжалостным покрывалом. В это время король Карл VIII укреплял свою власть в Париже, а его гонцы разъезжали по дорогам, собирая подати и верша правосудие. Но здесь, в этой отдаленной деревушке, королевские указы казались далекими и несущественными.

Местные жители, одетые в грубые шерстяные одежды, все реже появлялись у церкви. Их лица, обветренные зимним холодом, были измождены. После неурожайной осени запасы еды были скудными, а торговцы, опасаясь разбойников на дорогах, все чаще обходили это место стороной. Многие молодые люди уехали в поисках лучшей доли, оставив стариков на произвол судьбы.

Смотря из окна церкви на заснеженный пейзаж кладбища, где надгробия торчали из-под белого покрывала, словно кости древних существ, я убирала остатки воска, налипшего на камень от сгоревших свечей. Деревня, почерневшая от времени и непогоды, казалась безжизненной. Ее дома, сложенные из потемневших бревен, смотрели пустыми глазницами окон, а ветер напевал свою погребальную песню среди занесенных снегом улиц.

В холодное время года я всегда ощущала себя живее и лучше, да и моя бледность уже не вызывала столько вопросов. Я и отец Николас продолжали каждый день обходить деревеньку, проверяя жителей.

Казалось, что болезни отступили, но вслед за ними пришли голод и нечто страшное, что таилось в глубине зимних сумерек. В это время инквизиторы в далекой Германии публиковали свои зловещие трактаты о ведьмах, но здесь главной угрозой был не мистический страх, а стремительно скудеющие запасы продовольствия и холод. Каждой частичкой своего тела я осязала это странное, будто скоро что-то произойдет. Это было не просто предчувствие, а глубокая уверенность в том, что зима только начала показывать свои когти и самое страшное еще впереди. В ее ледяном сердце затаилась тьма, готовая вырваться наружу с новой силой.

Запахи ладана и старой древесины смешивались с холодным воздухом, проникающим сквозь щели в окнах. За стенами церкви простирались заснеженные поля, где когда-то колосилась пшеница, а теперь лишь ветер играл со снежной поземкой.

В этой части королевства, близкой к границам, жизнь всегда была тяжелее, здесь проходили военные кампании, разоряя земли, а дороги были опасны из-за разбойников. Но эта зима казалась особенно суровой, словно сама природа решила испытать людей на прочность. Холодные ветра с севера пробирались сквозь стены даже самых крепких домов, а снег засыпал дороги, делая их непроходимыми.

В такие дни я особенно остро чувствовала свое бессмертное происхождение. Вампирам не нужен сон, но природа порой берет свое. Если пить недостаточно человеческой крови или заменять ее на животную, наступает состояние, похожее на дремоту. Недостаток пищи погружает нас в подобие спячки, которую трудно избежать. А если получается сопротивляться этому состоянию, можно погибнуть от жажды или неосторожного поступка из-за помутненного разума.

Кровь – единственное, что питает наши бессмертные тела, заставляет их двигаться и сохраняет рассудок в трезвости. Ночами, когда все жители деревни, включая отца Николаса и Гая, погружаются в глубокий сон, я брожу по лесу в поисках пищи. Моей добычей часто становятся мелкие зверьки, обитающие поблизости, или более крупные, за которыми приходится идти глубже в чащу. Даже во время трапезы нужно сохранять осторожность. Но недостаток человеческой крови сказывается: я становлюсь раздражительнее и сдерживаться порой очень трудно. Поэтому я стараюсь наесться за ночь как можно больше.

Три столетия существования научили меня терпению и мудрости, но даже мне бывает сложно смириться с нынешними ограничениями. Кровь животных, конечно, питательна, но она не давала того полного насыщения, к которому я привыкла за свою долгую жизнь.

Будь у меня возможность питаться человеческой, то пары глотков хватало бы на неделю спокойной жизни. Но здесь слишком мало людей, да и в основном они все староваты. Густая кровь стариков не так вкусна, как у молодых. В конце концов, терпение – это то, чему учит долгая жизнь.

Я возвращаюсь в келью ближе к рассвету, чтобы успеть преобразиться в монахиню и присоединиться к заутрени. Гай, как обычно, помогал отцу Николасу подготовить все к молитве, стуча зубами и трясясь от прохлады храма. Его дыхание облачками пара поднималось в холодном воздухе, пока он расставлял свечи и проверял, все ли готово к службе.

После следовал скромный завтрак – кусок черствого хлеба и немного разбавленного вина. Я принимала пищу с подобающим смирением, хотя мой вампирский голод все еще тлел внутри. Жидкость мое тело еще переварит, но твердую пищу приходится выплевывать тайком после трапезы.

По настоянию святого отца я занялась наставничеством. Некоторые жители деревеньки, кто еще не утратил веры, приходили за советом, исповеданием грехов и молитвами за близких. В полумраке исповедальни их души раскрывались передо мной, словно древние манускрипты, повествующие о людских страхах и надеждах. Я внимательно выслушивала всех, давая мудрые советы и утешение.

Но с каждым днем голод становился все сильнее. Человеческая кровь становилась необходимой, а ее недостаток делал меня раздражительнее. Скоро мне придется сделать выбор: либо покинуть эту деревню, оставив ее жителей в неведении, либо рискнуть и добыть необходимую пищу, подвергая себя опасности разоблачения.

Пока же я продолжала свой двойной образ жизни, балансируя между светом и тьмой, между человеческой и вампирской сущностями. И каждый день я благодарила судьбу за то, что пока мне удается сохранять этот хрупкий баланс.

Ближе к полудню, когда Солнце достигает зенита, я и Гай занимались уборкой помещений. Наши шаги эхом отражались от каменных стен, пока мы протирали пыль с древних икон и полировали медные подсвечники. Мы проверяли и пополняли запасы церковных предметов: перебирали свечи, пересчитывали молитвенники и обновляли запасы ладана. А затем перешли к готовке: я резала овощи для похлебки, а Гай склонился над очагом, стараясь разжечь огонь своими дрожащими руками.

Юноше все еще было неловко в моем присутствии, но я слышала, как отец Николас наставлял его, говоря об испытаниях Господа. Послушник скоро достигнет конца своего обучения и отправится в паломничество для принятия пострига и становления полноценным священнослужителем.

В его глазах я видела смесь страха и любопытства, он чувствовал во мне что-то необычное, но не мог понять, что именно. Возможно, это и к лучшему, пусть видит во мне странную монахиню, а не древнее существо ночи.

После обеда – короткая молитва, во время которой мы собирались в нефе. Затем наступал короткий отдых, благословенная тишина, когда я могла сидеть в своей келье и читать. Правда, для чтения у меня была всего пара книг, найденных в периоды путешествий и текст которых я уже знала наизусть. Но это помогало отвлечься и расслабиться.

А когда время переходило ближе к вечеру, я и отец Николас отправлялись на обход деревни.

†

После утренней службы и отдыха отец Николас сказал о своем дурном самочувствии и, отказавшись от помощи, заявил, что проведет день в молитве. Его голос звучал слабее обычного, возможно, всему виной был кашель.

– Сестра, боюсь, обход вам придется сделать самой, – проскрипел священник, прежде чем сильно закашлялся. Тусклый свет коридора играл нашими тенями на стенах. Я внимательно посмотрела на мужчину: синяки под его глазами стали темнее, кожа лица и рук серее, а губы сохли и трескались. Его окутывали запахи горьковатой настороженности и солоноватой тоски.

– Конечно, святой отец, – растянув губы в почтительной улыбке, проговорила я, и наши взгляды встретились. – Могу я еще чем-то помочь?

– Нет, – шумно вздохнув, произнес мужчина, он явно сдерживал кашель. Я, находясь в нескольких шагах от него, ясно слышала хрип его легких. – Гай поможет мне в церкви, пока вы будете на обходе.

Я кивнула, соглашаясь с ним. Отец Николас развернулся на пятках и с тяжелым шагом скрылся за дверью, ведущей в пристройку.

Вернувшись в неф, я подхватила свою накидку со скамьи и направилась к выходу из церкви. Там в смиренной позе, опустив голову, стоял Гай и теребил подол своей рубашки. Он был напряжен.

– Я пойду на обход, – мягко проговорила я, поравнявшись с юношей. – Кажется, отцу Николасу нездоровится, завари ему горячее питье.

– К-конечно, – кивнул парень, не поднимая на меня взгляда. В моем присутствии он часто вел себя застенчиво и мало говорил. Ну он и так не из болтливых, а рядом со мной заикался и подолгу молчал, даже когда его спрашивали.

– Что-то не так? – я тихо принюхалась, делая глубокий вдох. Кисловатый запах едва пробивался сквозь шлейф ладана и свечей. Беспокойство, страх и… я нахмурилась, понимая, что парень испытывает рядом со мной… Тонкий сладковато-острый – так пахнет возбуждение. Подавив смешок, я добавила: – Ты пропустишь меня к двери?

Гай вскинул голову, его щеки порозовели, будто он только что вернулся с улицы. Он засуетился, пробормотав извинения, и убежал в сторону коридора, его движения были неловкими и дергаными. Бедняга!..

Поправив апостольник, я затянула шнурок накидки на шее и вышла, толкнув дверь вперед.

Небо затянуло серыми снежными тучами, которые плотно закрывали синеву и солнечный свет. Воздух был морозным, предвещающим скорую метель. Снежинки, кружась вокруг, мягко опускались на землю под моими ногами и укутывали ее в мягкий холодный покров. Ветви высоких деревьев клонились ниже к земле под тяжестью снега, лежащего на них.

Тишина, в которой слышались лишь хруст моих шагов и тихое поскрипывание деревенских домов, к которым я приближалась, давила на уши. Прикрыв лицо воротом накидки, я создала видимость того, что чувствую холод: так никто не заметит, что мое дыхание не пускает пар, – это особенность вампирского естества.

Треск. Отчетливый звук ломающихся веток раздался со стороны кладбища – там, где оно граничило с лесом. Я обернулась, всматриваясь в даль, туда, где деревья скрывались за собственными тенями, пугая местных жителей причудливыми очертаниями. Ветер принес запах гнили. Ударил в нос резко и неожиданно, как и шум, прорезавший тишину, мерзкий смрад разложения и смерти, который я смогла учуять даже сквозь морозный воздух.

Мертвец. Солнца не было видно из-за туч, и потому он не спал в глубине леса. Но за все время, что я была здесь, не было ни одного появления упырей. Обычно они держались подальше от поселений, прячась в лесах и нападая на заплутавших путников. До моих ушей дошел шорох его удаляющихся шагов, хрустящих и влажных. Заметил меня и испугался?

Я нахмурилась своим мыслям и отвернулась, продолжая свой обход. Что-то явно было не так. Ветер усиливался, гоняя по дороге снежные завихрения. Деревья заскрипели громче, вместе с распахнутыми ставнями и дверьми пустующих домов у входа в деревню.

Впереди на широкую улицу выбежала девушка, ее рыжие волосы, вылезшие из-под капюшона, разметались по плечам. Я уже не раз видела ее у аптечной лавки. Она остановилась и обернулась, ее лицо было покрыто морозным румянцем, а зеленые глаза внимательно всматривались в меня. В ее взгляде читалась тревога.

Девушка направилась в мою сторону, практически бегом пересекая расстояние между нами. Ее дыхание было учащенным от волнения и быстрой ходьбы, а шерстяное платье шуршало при каждом движении.

– Сестра Каталина! – воскликнула она, приближаясь. – Помогите! Прошу вас!

Девушка чуть не врезалась в меня, настолько сильно разволновалась, но я успела поймать ее руками, мягко прихватив за плечи. Ее глаза были влажными, по щекам расползлись влажные полосы от слез. Среди аромата ее эмоций был запах мертвого, словно на ее руках кто-то умер.

– Что произошло? – удивилась я, стараясь скрыть свою настороженность.

– Прошу, пойдемте! – она схватила меня за руку и потянула за собой в деревню. – Скорее!

Мы направились к аптечной лавке, возле которой уже толпилось несколько людей: дровосек Клод, его сын Тибо и старушка Мэриан. Они были укутаны в теплые плащи и накидки, а дыхание вырывалось густыми облачками пара в морозном воздухе. Каждый из них выглядел встревоженным, их лица были обращены к входу в лавку. Тибо был еще юн, казалось, ровесник Гая.

Завидев меня, толпа расступилась и пропустила нас к распахнутым дверям. В воздухе витал кислый запах страха, смешанный с ароматами трав и лекарств. Я сделала глубокий вдох, пытаясь определить источник тревоги, и замерла. Мои острые когти едва не проступили сквозь кожу, когда я увидела тело. Прямо на пороге, в луже замерзшей крови, лежал мужчина, Дидье, хозяин лавки. Я узнала его по одежде и запаху, ибо от лица мало что осталось: оно превратилось в кровавую кашу. Он выглядел так, словно кто-то пытался откусить ему голову, что подтверждали рваные края остатков щек и кожи подбородка. В кровавом ужасе, который теперь был вместо его лица, можно было различить очертания черепа, глазных впадин и переносицы.

Тело Дидье выглядело неестественно, шея была вывернута, а на горле виднелись странные рваные раны, будто его пытались загрызть. Одежда лекаря была порвана, словно его терзали дикие звери.

Но это были не они. Так выглядели жертвы трапезы упырей: характерные отметины зубов, специфический запах разложения, еще не заметный обычным людям, но предельно ясный для моего обоняния. А судя по тому, что один из них бродит прямо здесь, в лесу, то это явно их рук дело.

Впервые вижу, чтобы отродья нападали на людей в жилом месте. Нужно понять, сколько их в лесу. По состоянию Дидье было понятно, что упырей несколько. А если они здесь, то значит, в деревне или недалеко от нее мог быть и вампир. Упыри не путешествуют, не уходят далеко от места обращения, они остаются там и питаются чем попало.

Толпа за моей спиной начала перешептываться, их страх усиливался с каждой секундой. Рыжеволосая девушка, приведшая меня сюда, прижалась к моему плечу, пытаясь справиться с подступающей тошнотой. Старушка Мэриан что-то бормотала себе под нос, крестясь и шепча молитвы. Клод и Тибо стояли с перекошенными лицами, явно не зная, что делать.

– Кто его нашел? – спросила я, прерывая шепот толпы.

– Тереза, – проскрипел голос Мэриан за моей спиной, отчего девушка, что прижималась к моему плечу, вздрогнула. – Она частенько крутится здесь.

Я повернула голову: рыжеволосая едва сдерживала рвотные позывы, по ее щекам катились крупные слезы.

– Когда? – коротко уточнила я, обращаясь к Терезе.

– За несколько минут до того, как я увидела вас, – тихо проговорила она. За нашими спинами вновь зашуршали голоса, среди которых четко слышалось:

«Это все ее колдовство! Притянула сюда своих дьявольских отродий!»

– Позаботьтесь о теле, – строго начала я, не в силах скрыть своего недовольства. – Уложите в гроб и принесите в церковь, дальше уже мы с отцом Николасом позаботимся о нем.

Я вышла из лавки и остановилась на крыльце, осматривая улицу на наличие каких-либо следов. Но метель замела все вокруг, скрыв любые признаки недавнего присутствия упыря. Морозный воздух был неподвижен, лишь изредка снежинки кружились вокруг нас, опускаясь на землю.

– Сестра Каталина, – сбоку от меня раздался робкий голос Терезы, ее сердце бешено колотилось в груди. Зеленые глаза были расширены, а влажные от снега рыжие кудри выбивались из-под капюшона, создавая вокруг головы ореол: она выглядела точно испуганный ангел. – Вы знаете, что произошло с господином Дидье?

– Нет, – мотнула головой я, повернувшись к девушке, и мягче произнесла, стараясь придать своему голосу успокаивающие нотки: – Я расскажу все отцу Николасу и буду молиться за всех нас.

– Я тоже, – тихо шепнула она, судорожно сжав в ладони крестик, выскочивший из-под складок накидки. Одобрительно кивнув, я ступила на хрустящий снег.

– Ничего странного этой ночью не происходило? – громко спросила я, обращаясь ко всем. – Быть может, кто-нибудь что-нибудь слышал или видел?

Их взгляды были полны страха и недоверия, некоторые украдкой крестились, бормоча молитвы себе под нос.

– Нет, – раздалось практически хором.

Я поджала губы, провожая взглядом дровосека и его сына, которые несли тело Дидье, и зачитала молитву, сложив руки перед собой.

– Аминь, – тихо проговорили трое: я, Тереза и Мэриан.

В воздухе витало напряжение, словно перед грозой. Тяжелые тучи затянули небо, превращая дневной свет в тусклую серую пелену. Морозный ветер был насыщен силой, и я чувствовала, как страх распространяется по деревне, словно заразная хворь. Люди начали шептаться, переглядываться, подозревать друг друга. Их сердца бились чаще обычного, а дыхание вырывалось густыми облачками пара в холодном воздухе.

Это было опасно – паника могла привести к еще большим жертвам. Люди начинали видеть врагов в своих соседях, подозревать тех, с кем жили бок о бок десятилетиями. Шепотки становились громче, обвинения – ядовитее.

Попрощавшись с жителями, я направилась обратно в церковь. Теперь я внимательно вслушивалась во все звуки. Мой вампирский слух улавливал малейшие шорохи в лесу, каждый хруст ветки, каждый вздох. Зная, что сегодня ночью у меня запланирована аудиенция с упырями, я старалась сохранять спокойствие. Мои когти едва не удлинились от напряжения, а клыки зудели от желания обнажиться. Но я должна была оставаться сестрой Каталиной – монахиней, которая пришла помочь.

†

Первая встреча произошла, еще когда я была человеком, и я чудом осталась жива после встречи с мертвецами.

1196 год от рождения Христа.

Западно-Франкское королевство

Ветреная весна раскинула свои объятия над зелеными холмами и густыми лесами королевства. Воздух был наполнен ароматом цветущих яблонь и горьковатым дымом далеких деревенских пекарен.

Я часто оставалась на попечении няни, когда отец, виконт де Амбель, покидал поместье. Он отправлялся на охоту с маркизами и графами из соседних поселений, вооруженный луком и охотничьим ножом, в сопровождении свиты и сворных собак. Матушка обычно не выходила на улицу и проводила дни в главном зале, где за вышиванием церковных покровов ее пальцы ловко управлялись с шелком и золотой нитью.

В те дни, когда наступал перерыв между занятиями этикета и рукоделия, я очень любила прогуляться по полям. Высокие травы колыхались под порывами ветра, словно изумрудное море, а вдалеке паслись овцы, чьи белоснежные спины напоминали разбросанные по лугу облака. Поместье Амбель было небольшим относительно известных мне замков: три жилых этажа с резными деревянными балконами, одна башня с узкими бойницами и огромными угодьями позади, где пашни чередовались с виноградниками, а небольшие рощи давали тень в жаркий полдень.

На прогулках меня всегда сопровождали несколько человек: няня, рыцарь и Анора, дочь маркиза Жан-Пьера. Девушка часто приезжала ко мне в гости, ведь ее отец – брат моей матушки. Сестрица любила прогулки так же, как и я, но предпочитала окружать себя большим количеством свиты, видимо, в силу статуса маркиза, который носил ее отец. В ее сопровождении всегда находились две фрейлины, личный паж, четверо вооруженных стражников и пожилая дама-компаньонка. Анора привыкла к роскоши и вниманию, ее наряды всегда были украшены драгоценностями, а волосы уложены с особой тщательностью.

Но нас это не смущало. Мы болтали о рыцарских сказаниях, мечтали о будущих супругах и делились тайнами, сидя на мшистых камнях старого моста через ручей.

Вода тихо журчала, создавая приятный умиротворяющий фон нашему разговору.

– Отец уже выбрал мне жениха, – довольно произнесла Анора, обмахивая веером свое бледное лицо. Пухлые розоватые губы растянулись в мечтательной улыбке, а ее глаза засияли, словно драгоценные камни.

– Ты его видела? – спросила я, поднимая взгляд на подругу. Она опустила руки вдоль платья, едва заметно подражая матери, чей строгий взор всегда заставлял меня внутренне сжиматься. Казалось, та никогда не знала улыбки.

– Нет, – в ее голосе прозвучала нотка грусти. – Но он молод и красив, так говорят.

Я кивнула, опустив глаза к земле. Носком туфли я чертила узоры на каменистом берегу.

– А как его зовут? – спросила я, пытаясь скрыть волнение в голосе.

– Рауль де Шатийон, – произнесла Анора с легким придыханием, словно пробуя имя на вкус. – Он сын графа де Шатийона. Отец говорит, этот союз укрепит связь наших родов и удостоит нас милости короля.

Я снова кивнула, чувствуя, как сердце забилось чаще. В моих мечтах о будущем замужестве я никогда не думала о политических союзах, только о настоящей любви, о рыцаре, который приедет за мной на белом коне. Хотя прекрасно знала, что этому не бывать, и мне оставалось лишь молиться о том, чтобы мой муж не был уродлив и стар.

– А что будет с нами? – тихо спросила я, смотря на подругу. – С нашей дружбой?

Анора на мгновение задумалась, ее взгляд устремился вдаль, где река делала поворот среди зарослей ивы.

– Мы всегда будем подругами, – уверенно произнесла она. – Даже если я уеду в замок мужа, мы будем писать друг другу письма и встречаться на праздниках. Наша дружба сильнее любых расстояний.

Ее слова немного успокоили меня, и я улыбнулась, чувствуя, как тяжесть, которая вдруг появилась на сердце, начинает таять. Но неожиданно со стороны леса, с противоположного берега, раздались жуткий шорох и вопль, что заставило нас подпрыгнуть. Наши сопровождающие были не так близко, как должны, и я гадала, слышали ли они этот ужасающий звук.

Мы попятились, а звук становился все ближе и ближе. Здесь, в тени деревьев, солнечные лучи едва попадали на землю, создавая причудливые узоры на покрытой мхом поверхности моста. И мы не думали, что звери подбираются так близко к жилым поселениям. Но это был не зверь…

Вопль, душераздирающий и хриплый, прорезал воздух. Рыцари подоспели вовремя, загородив нас собой, но из-за деревьев уже выскочила фигура в лохмотьях. Я не успела разглядеть его из-за спин рыцарей, но заметила, как Анора побледнела еще сильнее.

– Что это? – прошептала она, вжимаясь в меня всем телом.

Один из рыцарей обнажил меч, другой выхватил щит. Их движения были уверенными и четкими, словно они готовились к такому всю жизнь. Фигура в лохмотьях приближалась, издавая нечеловеческие звуки, больше похожие на рычание дикого зверя, чем на голос человека.

Мы продолжали медленно отступать, ища спасения. Существо, издавая нечеловеческие звуки, ринулось вперед, и один из наших рыцарей оказался слишком близко к краю моста. Тварь взмахнула своими чудовищными лапами, и раздался жуткий хруст, словно кто-то ломал сухие ветки. Доспехи рыцаря разломились, как будто были сделаны из бумаги, а не из закаленной стали. Его крик боли и ужаса эхом разнесся над рекой, заставляя наши сердца замереть от ужаса.

Второй рыцарь, оставшийся с нами, мгновенно развернулся, прикрывая нас щитом. Его лицо побелело от страха, но голос оставался твердым:

– Бегите! Я задержу его!

Но бежать было некуда, позади был только мост, а существо наступало, разбрызгивая капли темной жидкости из своих когтей. Его глаза горели красным огнем.

Два прыжка, и вот оно уже рядом, медленно вертит головой, наблюдая за нами. Запах гниения ударил в нос, я едва сдержала рвотный позыв, а вот Анора дернулась и склонилась в приступе тошноты. Существо завопило и отшвырнуло сестрицу, словно ему было мерзко. Хотя, скорее всего, это была реакция на резкие движения.

Я застыла, наблюдая, как Анора пролетела далеко в сторону и ударилась спиной о камень. Красная жидкость потекла по ее лбу, и существо в два прыжка добралось до нее. Я слышала, как клацнула его челюсть, слышала, как рвалась плоть сестрицы, и ничего не могла сделать, я просто застыла. Слезы текли по моим щекам, а чавкающие звуки эхом отдавались в голове.

Внезапно из-за поворота реки снова показалась группа всадников. Они мчались галопом, их плащи развевались на ветру. Впереди скакал высокий рыцарь в блестящих латах, за ним следовали еще трое вооруженных до зубов воинов.

– Стоять! – прогремел его голос, который звучал словно из-под водной толщи. – Во имя короля и святого Георгия, остановись!

Существо замерло, будто наткнувшись на невидимую стену, а затем, издав последний отчаянный вопль, бросилось обратно в лес, скрывшись среди деревьев так же внезапно, как и появилось. Оно оставило после себя разгрызенные тела рыцарей и бедной Аноры, на которые я смотрела не отрывая взгляда.

Кровь на камнях моста казалась почти черной в тени деревьев. Ее платье, еще недавно такое красивое, теперь было разодрано и испачкано. Ее глаза… Я не хотела смотреть в ее глаза, но не могла отвести взгляд.

Едва ли я заметила, что няня держит меня за плечи и что-то кричит. Женщина трясла меня, но я, точно заколдованная кукла, не могла произнести ни слова. Мои губы пересохли, а язык будто распух и не помещался во рту.

– Милая! Милая, очнись! – ее голос доносился словно издалека, сквозь толщу воды. – Нужно бежать! Нужно скорее вернуться в замок!

Но я не могла пошевелиться. Мои ноги будто вросли в камень, а разум отказывался принимать то, что я видела. Это не могло быть правдой. Это был какой-то кошмарный сон, который вот-вот должен закончиться.

Няня продолжала трясти меня, ее лицо исказилось от страха и отчаяния. Она была единственной, кто оставался рядом, кто пытался привести меня в чувство. Остальные рыцари уже спешились и осматривали тела, стараясь понять, что за чудовище сотворило такое.

Не помню, как меня привели домой, но еще не один день я боялась трапезничать в семейном кругу и не выходила из комнаты, ощущая в голове эхо тех ужасающих звуков.

†

1486 год от рождения Христа, зима.

Запад Королевства Франции

Я нашла отца Николаса в часовне. Он стоял перед алтарем, погруженный в молитву. Его поза была исполнена благоговения и смирения, слегка склоненная голова, сложенные в молитвенном жесте руки, едва заметно шевелящиеся губы, произносящие священные слова. Дыхание мужчины было размеренным и ровным, когда он произносил молитвы вслух, голос звучал тихо и проникновенно.

На аналое перед ним лежали раскрытые книги: Псалтырь и бревиарий в кожаном переплете с медными застежками. Я знала, что помимо утренних и вечерних молитв он ежедневно совершает семь канонических часов, следуя уставу. Это помогало ему поддерживать духовную связь с Богом и готовиться к служению.

Кажется, он выглядел лучше, чем при прошлой встрече. Тихо заперев за собой деревянную дверь, я встала перед ней и, сложив руки перед собой, прикрыла глаза, шепотом вторя его молитву.

– Аминь, – прошептал отец Николас, перекрестившись, и поднялся с места.

– Прошу прощения, что отвлекаю, святой отец, – заговорила я, поклонившись, – но дело не требует отлагательств.

Мужчина повернулся ко мне и посмотрел в глаза, его брови сошлись к переносице.

– Я слушаю, дитя мое, – он кивнул, сложив руки за спиной. Сейчас казалось, что он полностью здоров: его осанка была прямая, как и всегда, а хрип его легких был едва различим за размеренным пульсом и дыханием.

– Сегодня, во время обхода, – начала я, – нашли тело Дидье, деревенского лекаря. – Отец Николас округлил глаза и насторожился. – Я видела следы на нем и могу предположить, что это не животное.

Николас слегка пошатнулся, потирая пальцами переносицу:

– Что именно ты видела?

– Думаю, вы сами можете взглянуть, – я коснулась кованой ручки и открыла дверь. За порогом часовни показался обеспокоенный Гай. Глаза юноши судорожно метались, на лбу проступил пот. Сердце его бешено пускало удары. Он, заикаясь, что-то пытался сказать, громко сглатывая.

Отец Николас поспешно выскочил в коридор, направляясь в неф, где уже стояли Клод и Тибо. Они принесли деревянный, небрежно сколоченный гроб, в котором лежал труп Дидье.

При виде тела лекаря лицо священника побледнело, а руки непроизвольно сложились для молитвы. Его дыхание стало прерывистым, несмотря на внешнюю выдержку.

Гроб стоял в тусклом свете церковных свечей, отбрасывая зловещие тени на стены.

Гай, находившийся рядом, не мог оторвать взгляд от тела. Его руки дрожали, а дыхание становилось все более прерывистым. Он явно был на грани обморока, но старался держаться, стиснув зубы.

Отец Николас, превозмогая волнение, наклонился ближе к телу, чтобы рассмотреть следы. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел характер повреждений.

– Господь Всемогущий… – прошептал он, прикрыв рот ладонью и отступив на шаг. – Эти следы…

– Вы тоже заметили? – тихо спросила я, подойдя ближе к бледному священнику.

Он кивнул, шумно сглатывая. Его руки дрожали, когда он поспешил покинуть неф и двинулся прямо в коридор, к своему кабинету.

– Я отправлю весть в Орден, – затараторил Николас, – Гай, готовься к отъезду!

Юноша, все еще бледный от увиденного, поспешно кивнул и бросился к выходу. Его сердце билось часто-часто, выдавая страх и волнение.

†

Настала беспокойная ночь. После заката все жители деревни заперлись в своих жилищах и крепко закрыли ставни на окнах. В воздухе витала такая густая настороженность, что она буквально оседала на языке горьким металлическим привкусом.

Отец Николас закрылся в своей келье, но спать не торопился. Судя по звукам, которые улавливал мой слух, он судорожно бродил по комнате, то и дело роняя что-то с резким металлическим лязгом. Его дыхание становилось все более прерывистым, а шаги – хаотичными.

Я тихо покинула свою келью, в храме уже погасли все свечи, и здание погрузилось во тьму. На улице шел снег, укрывая землю белым саваном, и только в окне комнаты отца Николаса горел теплый оранжевый свет, пробивающийся сквозь плотные шторы.

Лес встретил меня липкой тишиной и легкими нотками зловония упырей. Чем глубже я заходила, тем ярче казался запах: смесь разлагающейся плоти и старой крови, смешанная с металлическим привкусом ржавчины и влажной земли. Деревья тянули свои узловатые ветви, словно костлявые пальцы мертвецов, а снег под ногами предательски похрустывал, выдавая каждый шаг. Их кора казалась покрытой инеем, похожим на застывшую кровь.

Вдалеке, между стволами вековых сосен, замаячили мрачные силуэты. Они двигались медленно, но целенаправленно, их красные глаза светились в темноте, как раскаленные угли. Упыри. Их присутствие искажало воздух вокруг, создавая едва заметные вибрации, которые я ощущала каждой клеточкой своего тела.

Я остановилась, прислушиваясь к их хриплому, прерывистому дыханию. Они явно трапезничали. За их вонью скрывался запах человеческой крови, видимо, новая жертва… Черт! Это запах Гая! Его кровь молодая, чистая, невинная, сладковатая, в отличие от затхлого смрада упырей.

Упыри. Это след пребывания неосторожного вампира или четко продуманный план действий… Не важна причина, но была вероятность, что вампир, создавший этих упырей, достаточно силен, и теперь они делают себе подобных… неосознанно… скорее всего.

Гай слишком молод и хил для попыток противостоять мертвецам, да и боевых навыков у юноши не было. Сердце сжалось от тоски и жалости.

Пригибаясь к земле, я начала осторожно продвигаться вперед, стараясь оставаться незамеченной. Хруст веток под ногами упырей заглушал мои шаги. Их трапеза была настолько поглощающей, что они не замечали ничего вокруг.

Между деревьями я разглядела страшную картину: тело Гая лежало на земле, его шея была разорвана, а трое упырей жадно присасывались к ранам, передавая друг другу свою смертоносную жажду. Четвертый, видимо вожак, стоял чуть в стороне, охраняя добычу. Их больше, чем я думала, да и главный выглядел лучше остальных, словно и не гнил вовсе… Хотя нет, вонял он так, что у меня скоро глаза слезиться будут.

Что-то было не так с этим вожаком. Его кожа, несмотря на явный запах разложения, выглядела более целостной, чем у остальных. Глаза горели естественным для упырей красным, а движения были более координированными, чем у сородичей.

Если оставить их всех в живых, то деревня будет под угрозой, но, возможно, смерть вожака может прекратить нападения на местных… Неожиданно трапеза закончилась, и медленным и неровным шагом мертвецы направились в глубь леса, по всей видимости, к своему логову. Обычно это пещера или глубокая яма, где упырь зарывается таким образом, чтобы солнце не касалось его, и спит там от рассвета и до заката.

Я последовала за ними, держась на безопасном расстоянии. Их неровная походка создавала причудливые следы на замерзшей земле. В темноте их силуэты казались еще более жуткими, а красные глаза светились, как зловещие фонари в ночи. Снег под их ногами превращался в грязную жижу, оставляя отчетливые следы на белом полотне леса.

Спустя некоторое время они остановились у подножия старого дуба. Один из упырей начал царапать землю своими когтями, разгребая снег и обнажая вход в подземное логово. Оттуда потянуло еще более сильной вонью разложения и сырости.

До моих ушей донесся отчетливый топот копыт и запах. Дампиры. Они почуяли упырей? Орден святого меча, скорее всего, возвращался в город, ведь Гай не успел доставить донесение.

Отступала я медленно и тихо, пока упыри громко рыли свою могилку. Охотники приближались, нельзя попасться им на глаза. У них короткий разговор с вампирами. Запрыгнув на ближайшее дерево, я перемещалась с ветки на ветку, словно белка, возвращаясь в храм. Мои когти слегка удлинились, помогая цепляться за кору деревьев.

Я прошмыгнула в келью незадолго до того, как раздался стук в дверь. Громкий и гулкий, он эхом отражался от стен, разбудив отца Николаса, который, по всей видимости, только задремал в своей комнате.

Стук повторился, теперь уже более настойчиво. Я начала переодеваться, быстро и тихо, когда святой отец со скрипом открыл дверь своей комнаты и вышел в общий зал.

– Кого принесло в столь поздний час? – взволнованно проскрипел мужчина. Его шаги удалялись, он шел по коридору к церковному залу.

Теперь я была вновь похожа на монахиню, спрятав волосы под апостольник и нанеся макияж. Моя ряса была небрежно закреплена, чтобы создать вид спешки. Я закутала плечи в шерстяную шаль и выскочила следом за Николасом.

– Что происходит? – сонно проговорила я, прикрывая рот. В дверь уже не стучали, по ней просто били, непрерывно.

– Кто там? – отозвался отец Николас; его голос, сонный и встревоженный, прозвучал совсем хрипло.

– Откройте! – раздался требовательный и грубый мужской голос. – Орден святого меча!

Сердце предательски кольнуло. Я отступила на шаг, давая святому отцу больше пространства, дабы он открыл дверь. В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой. Мой слух уловил четырех всадников, один из них был человеком. Их лошади фыркали и переминались с ноги на ногу, а сами охотники переговаривались тихими, но решительными голосами.

Отец Николас, кряхтя, отпер массивную дверь. В церковь ворвался холодный ночной воздух, а вместе с ним группа вооруженных мужчин в плащах с символами Ордена: солнечный диск, по кругу которого на латыни написан девиз, а в центре крест в виде двуручного меча. Их взгляды были острыми, как клинки, а движения уверенными и расчетливыми.

«Post mortem nulla voluptas» – После смерти нет никакого наслаждения…

Глава 3
Криспин

1486 год от рождения Христа, зима.

Запад Королевства Франции

Морозная ночь опустилась на лес, укутав деревья белоснежным покрывалом. Луна, пробиваясь сквозь густые облака, бросала бледный свет на заснеженные ветви, создавая причудливые тени на белом полотне снега. Где-то вдалеке ухала сова, а воздух был тих и прозрачен.

Возвращение после долгой миссии давалось нелегко. Путь был неблизким, да и провизии оставалось не так много. Верхом на лошадях мы шли ровной колонной через лесную тропу, пробираясь сквозь густые заросли елей, чьи ветви были усыпаны тяжелым зимним снегом. Наши лошади ступали осторожно, пробиваясь через белое покрывало, которое хрустело под копытами.

Неожиданно Аллен, находившийся во главе колонны, подал знак остановиться и посмотрел в сторону. Его острые клыки слегка выступали при оскале, а серебристые глаза, унаследованные от вампира, поблескивали в темноте, улавливая малейшее движение. Он был дампиром – получеловеком-полувампиром, рожденным от союза смертной женщины и древнего вампира. Орден принял его, когда он был еще ребенком, как и меня, обучив искусству охоты на нежить, и теперь он был одним из лучших следопытов и охотников.

Мужчина дернул поводья коня, его черные, длиной до плеч волосы взметнулись вверх, показывая слегка заостренные уши.

Я прислушался: сердце Блеза быстро застучало. Человек и командир нашего отряда, он всегда оставался хладнокровным в самых опасных ситуациях. Его бритая голова блестела в лунном свете, а монашеская ряса Ордена святого меча была тщательно подогнана под доспехи. Блез был не просто командиром – он являлся монахом-воином, посвятившим свою жизнь служению Ордену и борьбе с нечистью. Его руки, покрытые шрамами от многочисленных сражений, крепко держали меч, а глаза, закаленные годами сражений, внимательно следили за тенями в лесу.

Слева, среди густых деревьев, слышались отчетливые грузные шаги упырей.

– Всем приготовиться, – тихо произнес Аллен, доставая свой меч. Он говорил низким уверенным голосом с едва заметным акцентом. Лезвие тускло блеснуло в скудном лунном свете, пробивающемся сквозь кроны деревьев. – Похоже, мы наткнулись на небольшую стаю.

Я проверил свой арбалет, заряженный серебряными болтами. Остальные братья Ордена последовали моему примеру, обнажая мечи. Мы повернули лошадей в сторону звуков, животные нехотя послушались, чувствуя опасность. Их глаза расширились, улавливая отблески лунного света, а ноздри раздувались, втягивая морозный воздух.

– Тихо, – прошептал Блез. – Пусть кони не выдадут нас раньше времени.

Мы спешились, ведя лошадей в поводу. Снег скрипел под ногами, создавая предательский шум в ночной тишине. Аллен и я являлись самыми опытными охотниками, он двинулся первым и махнул мне, арбалет был готов к выстрелу. Остальные братья образовали полукруг, сжимая оружие в ожидании врага.

Я шагал медленно следом за товарищем, вслушиваясь: упыри, судя по звукам, были у своего гнезда. На миг мне почудилось присутствие вампира, едва ощутимый нежный аромат роз коснулся моих ноздрей. Я чуть не отвлекся, но запах перебило зловоние тварей.

Внезапно из-за деревьев показались красные глаза упырей. Они двигались медленно, словно наслаждаясь моментом, их когти оставляли глубокие борозды в снегу. Лошади задрожали, прижимая уши к голове, их дыхание вырывалось с паром, который тут же замерзал в холодном воздухе.

– Приготовиться к бою! – тихо скомандовал Блез. – Арбалетчики – цельтесь в головы!

– И без тебя знаем, – фыркнул Аллен, делая первый выстрел, сразивший ближайшую к нам тварь.

Я усмехнулся ворчливости товарища и пальнул – стрела попала в шею самой крупной особи. Черт! Это лишь разозлило его! Побежав вперед, я отбросил арбалет и обнажил двуручный меч, висевший на моей спине. Четкий и быстрый удар разрубил упыря надвое, и тот повалился на заснеженную землю, окрашивая ее черно-красной кровью.

– Не знаю, почему они без хозяина, – хмыкнул Гастон, вытирая меч снегом. Четвертый из нашего отряда добил последнего из трех упырей. Его кожа была неестественно бледной, почти прозрачной, с легким голубоватым отливом, а глаза сверкали холодным золотистым светом, особенно заметным в темноте зимнего леса. – Но здесь поблизости деревня, возможно, кто-то из местных – вампир.

Гастон был выше среднего роста, с атлетическим телосложением, его движения были полны кошачьей грации и силы. Длинные черные волосы, собранные в высокий хвост, слегка развевались на морозном ветру, а заостренные уши придавали профилю хищные черты. Он всегда походил на кота, даже в детстве, оттого и прозвище он носил Кот.

Блез чинно поднял голову – единственный, кто не спешился с коня, монах Ордена, как и большинство из них, презирающий свое сосуществование с дампирами вроде меня, Аллена и Гастона. Его суровое лицо с резкими чертами выражало явное пренебрежение к полулюдям, хотя он и служил с ними бок о бок.

– Отец Николас явно будет рад предложить нам ночлег, – брезгливо произнес мужчина, повернув коня по направлению к деревне. Его голос звучал холодно и надменно, а глаза, закаленные годами сражений, презрительно смотрели на нас сверху вниз. – И уберите это!

Мы втроем переглянулись и тяжело вздохнули. Я поднял за ноги разрубленную мной тушу упыря и потащил за собой, идя вслед за командиром. Его конь, почувствовав запах нежити, нервно переминался с ноги на ногу.

– Иногда просыпается желание ему врезать, – едва слышно фыркнул Аллен, на что Гастон усмехнулся.

– Нельзя, – пожурил его Кот. – И надо бы выйти на открытую местность и сжечь.

Я кивнул и свистнул, подзывая своего коня. Животное, почувствовав запах мертвого упыря, отступило на несколько шагов, и мне пришлось успокаивать его, прежде чем продолжить путь к деревне.

– Поторапливайтесь! – бросил Блез через плечо, не оборачиваясь.

Я затылком ощущал, как товарищи закатывали глаза, и едва сдержал усмешку. Их недовольство Блезом было почти осязаемым, особенно сейчас, когда приходилось таскать туши упырей. Из лесной чащи мы вышли на погост с каменными плитами и крестами. Старое кладбище, укрытое снежным одеялом, казалось безмолвным свидетелем многих битв с нежитью.

Небольшое пустое место было застелено белым саваном, на котором едва заметно виднелись следы женских сапог. Их заметала метель, начавшаяся неожиданно, словно сама природа не желала, чтобы мы видели это. Кажется, никто, кроме меня, не обратил на них внимания, все были слишком заняты подготовкой к сожжению тел.

Трупы упырей окрашивали кровью белую землю, оставляя на снегу темные, зловещие пятна. Мы сбросили туши в кучу, и Аллен, используя свою скорость, проскользнул в лес за дровами. Его движения были быстрыми и бесшумными, словно тень скользила между деревьями. Вернувшись, он притащил в одной руке охапку веток, а другой придерживал на плече труп, судя по одежде, послушника.

Гастон, стоя у края кладбища, внимательно осматривал окрестности, его золотистые глаза поблескивали в темноте. Блез, как всегда, держался в стороне, его суровое лицо выражало презрение ко всему, что связано с нежитью, даже если это уже мертвые тела.

– Быстрее, – нетерпеливо бросил командир. – Нам нужно успеть до рассвета.

Нас встретил настоятель церкви: встревоженный пожилой мужчина кротко поклонился спешившемуся Блезу. Отцу Николасу было около шестидесяти лет, его волосы уже тронула седина, а на лице поселились глубокие морщины. Позади него стояла напуганная монахиня, чьи глаза казались слишком прозрачными для человека, но в свете пары свечей сложно понять наверняка. Она была молода, я бы даже сказал, что она выглядела юной в какой-то степени. Бледная фарфоровая кожа словно светилась в полумраке, припухлые губы казались слишком яркими на фоне цвета ее лица. Мне вдруг показалось, что я чувствую едва заметный запах роз, тот самый, что учуял в лесу. Я вдохнул глубже, надеясь, что мне не показалось и враг где-то рядом, но аромат исчез, словно его и не было вовсе. Показалось ли? Ее взгляд метался от священника к Блезу и обратно, на нас, дампиров, она будто не обратила внимания. Но я ощущал кожей, как напряглась монахиня, сжимая в руках края шерстяной шали.

– Красивая, – шепнул Гастон, хлопнув меня по плечу. – Но ты не засматривайся, а то слюни до пола достают.

– Да ну тебя! – фыркнул я, выходя на улицу, дабы снять с коня походную сумку.

Мы – дампиры, те, кого ненавидят и боятся, а также те, кого учат защищать смертных от вампиров и упырей. Как часть Ордена святого меча, мы являемся в какой-то степени служителями Господа, его дланью, защищающей свет и несущей его. Мы принимаем обеты, как монахи, обязуясь служить Господу, обучаемся сражаться и нести свою службу.

Я и Аллен отвели коней к небольшой полуразвалившейся конюшне, которая теперь служила сараем для церкви. Я немного отвык от бедности деревень, живя в городе, но, судя по свежему стогу сена и воде, здесь был как минимум один конь. Могу предположить, что послушник, которого тоже пришлось сжечь, должен был добраться до Ордена.

– Прошу прощения, – раздался позади мелодичный голос. Я не услышал ее шагов и напрягся всем телом. – Вы не видели Гая по дороге сюда? Молодой парень… он послушник нашей церкви…

Я обернулся и встретился с обеспокоенным взглядом серебристых глаз, Аллен даже не почесался, делая вид, что занят своим седлом. Как обычно, расхлебывать мне.

– Простите, сестра, – выдохнул я, отведя взгляд в сторону. Девушка стояла на морозе, ее обувь утопала в снегу, но ей словно и не было холодно. Может, это шок. – Его загрызли упыри, нам пришлось его сжечь, дабы он не обернулся.

На миг мне показалось, ей все равно, но она прикрыла глаза и прошептала:

– Да упокоит Господь его душу, – и перекрестилась. Она вновь подняла на меня взгляд, кутаясь в шаль. – Отец Николас просил передать, что будет ждать вас в общей комнате.

– Спасибо, сестра, – кивнул я. Уголки ее губ слегка дрогнули, и она вернулась в церковь.

Я попал в Орден, когда мне исполнилось семь, моя мать умерла от оспы, а отец незадолго до ее смерти пропал в лесу, он был лесорубом. Я помню день похорон, если их можно так назвать, помню руку монахини и ее теплые объятия. Но не помню лица.

А улыбка этой девушки казалась до боли знакомой, такой светлой и мягкой, пусть и мимолетной. Но все же я будто ее уже видел.

– Она слишком добрая для той, кто знает о нас, – пробормотал Аллен, расседлав мою лошадь. И чуть громче добавил: – Помогать не собираешься?

– Ага, – выдохнул густой пар я, вернувшись к застежкам седла Гастона.

– Все мужики одинаковые, неважно, человек или нечисть, – шутливо фыркнул товарищ, щелкнув ремнем. – Только видят красивую девушку и сразу дар речи теряют.

– Болван, – засмеялся я. – Сам же пялился на нее, когда двери открыли.

– Это другое, – наигранно протянул он и мрачно добавил: – Я уверен, Блез пристанет к девушке.

– Главное, чтобы нам не пришлось потом ее жечь, – с грустью выдохнул я, сняв седло, и понес его к остальным. – За «ведьмовство».

Друг лишь с прискорбием кивнул, и мы продолжили, но уже молча.

Разобравшись с вещами, мы закинули сумки на плечи и вернулись в церковь. Из глубины коридора сбоку слышались голоса и виднелся теплый свет свечей, туда мы и направились.

– Спасибо, сестра Каталина, – кивнул отец Николас, принимая из рук монахини плошку с дымящейся похлебкой для Блеза. – Можете идти, я справлюсь дальше сам.

Девушка покорно кивнула и прошла мимо нас в свою келью. После нее остался лишь легкий, едва уловимый за запахом ладана шлейф аромата роз, напомнивший мне о том, что я почуял в лесу. Монахиня скрылась за деревянной дверью, заперев ее изнутри. А я так и не озвучил своих догадок никому.

†

Сидя на жесткой подстилке кровати, я смотрел на светлую хлопковую ткань платка. Эта вещь была единственной памятью о родителях и о монахине, что оказалась рядом со мной в день похорон. За тридцать лет я так и не смог обрести покой, и в миг тревоги мягкая поверхность платка успокаивала меня, пока я водил пальцами по ней, ощущая шершавую поверхность льна.

Нас поселили в келью, где раньше жил послушник Гай, здесь еще витал его запах. Две двухъярусные кровати едва ли умещались в узкой комнате. Серые стены веяли холодом, а в окно стучала метель.

– Ты долго будешь думать? – проворчал Гастон сверху: товарищ расположился на верхнем ярусе и теперь был прямо надо мной. Вскинув голову, я встретился с золотыми глазами: дампир облокотился на бортик кровати и внимательно смотрел на меня, а затем с ухмылкой добавил: – Монашка в душу запала?

– В отличие от тебя, я не страдаю недостатком женского внимания, – фыркнул я, пряча платок в скрытый карман жилета.

– Да у тебя его просто нет, – проворчал Аллен, лежащий на соседней кровати, его ноги были скрещены, а руки закинуты за голову. – Может, их пугают твои алые патлы?

– Скорее твои острые уши, – хихикнул Гастон.

– Или твои кошачьи повадки, – хмыкнул я, повернув голову на товарища.

– Я, вообще-то, тебя защищаю, – возмутился он. – Ладно, я спать, красотки, не то Блез завтра ворчать будет, что мы проспали. Тогда Аллен его сожрет во всех смыслах.

– И тебя вместе с ним, – поддержал его товарищ. – Сладких снов, Котик.

На последнем слове он сделал презрительный акцент интонацией.

– Фу, как слащаво! – засмеялся я, ложась на кровать. – Может, вас оставить наедине?

Гастон заржал в подушку, стараясь быть тише, ведь келья с обеих сторон граничила с комнатами, где сейчас спали смертные.

– Рыжий, – предупреждающе начал Аллен.

– Молчу-молчу, – усмехнулся я, прикрывая глаза.

Уснуть я так и не смог, всю ночь ворочался в постели. Но я слышал в темной пустоте церкви тихие, осторожные, крадущиеся шаги и чувствовал запах заячьей крови.

Утро в церкви начиналось рано, но в ночи возникало легкое ощущение того, что двери открывались. Быть может, это вой сквозняка между колонн…

Не найдя ответа на этот вопрос, я вышел на улицу, которую уже замело снегом. Неожиданно большие и глубокие сугробы для этой части страны встретили меня с распростертыми объятиями. Мои ноги утопали в холоде, но я быстро миновал расстояние до импровизированной конюшни.

Сегодня нас ожидало много работы, в частности общение с местными жителями. Но бессонная ночь давила на плечи, словно огромный валун, мышцы ныли. Потягиваясь на ходу, я заглянул в сарай, куда кони сами и зашли. Я застыл на месте и удивился, несколько раз моргнув.

Куда делась моя лошадь?

За углом послышалось знакомое фырканье. Неужели он прогуляться вздумал? Тихо обойдя сарай, я прислушался и выглянул: сестра Каталина придерживала за узду моего черногривого скакуна. Монахиня сейчас выглядела так естественно и безмятежно, с улыбкой нашептывая что-то беспокойному животному и поглаживая его шею своей маленькой ладонью. Ее кожа была молочная, светлая и будто бы светилась изнутри.

Секунда, и наши взгляды встретились, мое тело словно пробило электрическим разрядом от ее холодных, серых, как хмурое небо, глаз. Девушка смотрела в самую глубину моей души, сковывая инеем мое сердце, которое предательски затрепетало в этот миг. Мы глядели друг на друга недолго, Каталина моргнула, и я заметил, как на ее лицо натянулась маска смиренной монахини.

Она сдержанно поклонилась мне и мягко растянула губы в улыбке. Я продолжал стоять на месте, как прикованный к земле под ногами.

– Он неспокоен из-за прошедшей бури, – заговорила девушка, подойдя ко мне ближе. – Было трудно его остановить.

До моих ноздрей дошел аромат, исходивший от монахини: тонкий шлейф роз от ее кожи едва различался сквозь мороз и ладан, которыми пахла ее одежда.

– Все в порядке, – откашлялся я, беря коня под узды. Неловко коснулся ее кожи, это произошло случайно, она была такая холодная. – Вы давно на улице? У вас такие ледяные руки.

Девушка смущенно отдернула ладонь и несмело потерла свои плечи.

– Недолго, – она улыбнулась и сощурила взгляд, так что на ее красивом лице появились солнечные морщинки. – Я пойду, еще много дел.

Кивнув мне, Каталина поспешила обратно в церковь, оставляя меня наедине со странным смятением, незнакомым моему сердцу.

– Ну ты и чудак! – удивленно усмехнулся Гастон, заставляя меня обернуться. Дампир привалился к столбу сарая и насмешливо смотрел на меня.

– Она монахиня, а не послушница, – фыркнул я.

– Блезу неважно, – пожал плечами друг, продолжая очищать от снега сарай и вещи.

Я скривился при упоминании командира, чувствуя, как ком тошноты подкатывает к горлу. Воин-монах не отличался грешными деяниями от вампиров, за которыми охотился. Если бы простой люд знал, насколько прогнили те слуги Господа, которых они так восхваляют… Боюсь, мир бы погрузился в еще больший хаос.

Пусть мою веру эти люди ставят под сомнения, но я знаю, что Господь не стал бы поощрять такое поведение. Мой учитель наставлял меня на поиск собственного пути, упоминая о том, что слепая вера губительна и только с виду безопасна. Я верю так, как чувствую, знаю, что мой путь спасать, а не уничтожать… но… сколько жизней было разрушено по ошибке церкви, знают лишь те, кто причастен.

Укол вины до боли сжал сердце в груди, заставляя сжимать кулаки. Я поднял взгляд к небу, мысленно взывая к Господу.

Твоя помощь сейчас была бы кстати…

– Не хочешь делом заняться? – воскликнул неожиданно возникший рядом Аллен, кидая в меня охапку снега. Я успел увернуться, шагнув в сторону сарая.

– Ты нарываешься, – хохотнул я, возвращаясь в реальность. – Хочешь быть закопанным?

Гастон оперся головой о лопату, с улыбкой наблюдая за нами.

– Ал, рыжий тебя уделает, – подначил он. – Опять проигра…

Не успел договорить дампир, как ему в лицо прилетел плотный снежок, гулко ударивший его по лбу.

Этот холод сейчас ощущался иначе, чем было когда-то. Я почувствовал укол болезненных воспоминаний где-то в груди. Моя первая зима в Ордене выдалась суровой, несколько месяцев обучения были мучительными. Но я помню, как вчера, день экзамена.

†

1466 год от рождения Христа.

Орден святого меча

Я стер алую кровь с подбородка и скинул с себя безжизненное тело бывшего товарища. Он был моего возраста, худой мальчишка с глазами, в которых еще теплился ужас. Мы не были друзьями. Даже врагами не были. Кусок черствого хлеба, брошенный между нами как приманка одним из настоятелей, стал для него приговором. Для меня – лишь способом выжить.

В первый месяц я осознал, что это место не просто школа, где учат быть охотниками. Здесь не наставляли охотиться, а лишь калечили душу, чтобы выковать из нее орудие веры. Святой инквизиции нужны были не люди. Ей нужны были молчаливые, голодные, преданные мечи Господни.

Нас стравливали, как одичавших псов, морили голодом неделями, загоняли в клетки, чтобы наблюдать, кто кого сожрет первым. Нас пороли розгами, сгоняли в темные подвалы, где пахло плесенью, по́том и страхом смерти. Мы дрались за еду, за сон, за одобрение Господа… Хотя все чаще казалось, что Господь отсюда давно ушел.

Сквозь липкий полумрак зала я с трудом поднялся, кости хрустнули в сломанной лодыжке.

– Эй ты, рыжий! – крикнул кто-то позади.

Я обернулся. Один из настоятелей стоял в дверях, силуэт его рясы сливался с мраком коридора, а на шее висел массивный железный крест, будто оковы. Его лицо было словно вырезанное из дуба, а глаза холодные, безжалостные, как святая вода в декабре.

Я пошел к нему, хромая, стиснув зубы. Нельзя показывать боль. Здесь боль – свидетельство греха, а грешников жгут.

– Ты хорошо дрался, – надменно выдал скрипучий мужской голос. – Сегодня ночью явишься на экзамен в главный зал.

– Да, святой отец, – выдохнул я.

Он махнул рукой, как судья на трибуне инквизиции.

– Ступай. Отдохни, раз ты еще жив.

Я поклонился, опуская взгляд. Настоятель исчез, словно провалился в пол. А я остался стоять, один среди камней, пропитанных кровью, среди теней, что шептали на латыни.

Путь до казармы казался мучительно долгим из-за боли в ноге, которую я волочил по земле, не в силах наступить на нее. Каменные стены монастыря будто наблюдали… или скорее смотрели с осуждением и презрением, как и настоятели. Я понимал, что моя жизнь до этого была более приятной и спокойной, а ненависть деревенских детей была лишь мелкой неприятностью в сравнении с тем, что ожидало меня здесь. Казалось, ад существует, и он здесь.

Коридоры были бесконечными. Я шел как учили: не сутулясь, не виляя, с опущенным взглядом. Тени скользили по стенам. Я не знал, монахи это или видения. От боли в глазах рябило, но, сжимая кулаки, я продолжал идти.

В казарме было тихо. Слишком. Те, кто не спал, делали вид, что спят. Никто не заговаривал со мной, как и друг с другом. Общение между нами – теми, кто выжил, – считалось грехом и жестоко наказывалось. Кровь на моем лице и одежде была знаком, что из тридцати мальчишек осталось десять.

Мы – ученики, а по правде – узники. Полукровки. Дампиры. Полулюди-полутвари. Нежеланные ни в одном мире. Сыновья тьмы, по словам монахов, родившиеся без права на душу. Нас не любили вампиры, мы носили в себе свет. Нас ненавидели люди, мы носили в себе жажду.

Аллен, мой сосед и брат по обучению, поднялся на локтях и посмотрел на меня взглядом, полным понимания. Он кивнул, слова были излишни. На его бледной коже расцвели ссадины, а обнаженная грудь была покрыта брызгами крови, как и моя одежда.

Тишина, что царила здесь, нарушалась лишь шмыгающим дыханием некоторых из нас и казалась гробовой. Я доковылял до койки и с шипением опустился на нее. Скрип дерева был слишком громким. Морщась от боли, я выпрямил ногу, которая была вывернута под неестественным углом.

Аллен с любопытством посмотрел на меня, перевернувшись на бок.

– Помочь? – раздался ломающийся голос сбоку.

Это был Гастон. Тихий, как тень. Такой же узник, как мы. Его глаза – странно взрослые для семилетнего – смотрели спокойно, почти равнодушно. Он подошел и присел на корточки рядом.

– Ты знаешь, как вправлять кости? – вскинул брови Аллен.

– Ну, я себе руку вправил, – пожал плечами мальчишка и присел на корточки рядом с моей ногой.

Я не успел и слова сказать, как раздался отвратительный хруст – мои собственные кости скрежетали в лодыжке. А затем ослепляющая боль, такая, что я прикусил губу до крови, чтобы не закричать.

– Спасибо… – выдохнул я, едва дыша, чувствуя, как нога немеет.

Гастон ничего не ответил. Он просто встал и ушел, тихо, как всегда. А я откинулся на кровать и остался лежать, глядя в потрескавшийся потолок. Пока еще есть время на отдых.

Когда пришел час, в дверном проеме возник охотник, один из старших дампиров, что служили Ордену, а следом за ним еще двое. Моя нога уже успела восстановиться и теперь лишь немного ныла, так, будто это было растяжение.

Каждый из нас просто поднялся с постели и встал, ожидая свою судьбу.

– Ивар, Кенрик, Отто, Рикард, – отчеканил первый вошедший. От его низкого и сурового голоса, казалось, воздух задрожал. Охотник был высоким, едва помещался в проеме, когда входил в казарму. Черные короткие волосы обрамляли лицо, исполосованное шрамами, напоминающими следы когтей, голубые, слишком яркие глаза изучали нас, внимательно оглядывали каждого. Темная кожаная форма, такая же, как и двух других, будто стискивала его массивную фигуру.

Мои товарищи вышли в середину комнаты, смиренно представ перед будущими собратьями.

– Следуйте за мной, – выдохнул он, развернулся и исчез за дверью, скользнув в темноту, как тень без звука.

Ивар, Кенрик, Отто и Рикард молча последовали за ним – головы опущены, шаг выверен.

Двое охотников остались и молча наблюдали.

Первый – высокий, словно вытянутый из ветра и тьмы. Волосы цвета воронова крыла собраны в гладкий высокий хвост, подчеркивающий точеные скулы и длинные, чуть заостренные уши. Его кожа слишком бледная, как будто лишенная тепла, но живая. Глаза… они горели ярким, ледяным синим светом, какого не бывает у живых. Он был красив, но не по-человечески.

На его правой щеке тянулся тонкий, идеально ровный шрам, словно начерченный лезвием.

Он стоял, сцепив руки за спиной, не двигаясь, как статуя, и все же создавал ощущение, будто каждую секунду готов сорваться в прыжок.

Второй был крупнее, с копной серебристо-белых волос, стянутых в низкий хвост. Его взгляд – цвета расплавленного золота – лениво скользил по нам. Он казался почти равнодушным, даже насмешливым, но в его движениях, в легком наклоне головы, в еле заметной ухмылке сквозила та ужасающая уверенность, с какой лев смотрит на ягнят. На шее у него виднелся еще один шрам, косой, как след удавки. Его броня сидела как влитая, подчеркивая широкую спину и руки, которые несли в себе силу хищника, а не человека.

Их наряды были одинаковы: черные формы из матовой кожи, серебряные гербы Ордена на наплечниках и груди, длинные до пола плащи. Но их аура… была разной.

Один как безмолвный клинок, второй – как ласковый яд.

На шеях у обоих, чуть сбоку ниже уха, черным как уголь была вытатуирована печать охотника – символ их клятвы.

Солнечный круг, изломанный, будто стертый временем, словно пародия на свет, который им был чужд. В самом его центре меч – тонкий, вытянутый, с перекрестьем, что напоминало распятие. Из кончика клинка свисала капля то ли крови, то ли чего-то еще потустороннего.

По дуге, обрамляя этот знак, вытянулась надпись, выгравированная будто огнем:

Post mortem nulla voluptas. – «После смерти нет наслаждения».

Эти слова были не просто клятвой, они были приговором. Напоминанием, что дампиры, отданные Ордену, живут не ради себя. Не ради боли, не ради мести, не ради веры. А потому, что иного пути у них нет.

Мы еще не отмечены Орденом, но вскоре это случится.

Первый охотник шагнул вперед. Движение было настолько плавным, будто он не ступал по каменному полу, а скользил по воздуху. Он остановился в самом центре комнаты.

– Жан, Бальд и Карл, – голос его был глубоким, точно раскат грома, и в этой тишине он казался почти священным. Воздух словно задрожал. Он терпеливо дождался, пока мальчики встанут перед ним, и махнул им, призывая следовать за ним.

Теперь мы остались втроем. Я, Гастон и Аллен стояли под насмешливо жалостливым взглядом беловолосого охотника. Серебряные волосы скользнули по его плечу, как дым. Плащ чуть тронул пол, но шагов слышно не было.

– Меня зовут Элрик Лейф, – его голос был странный: вязкий и сладкий, как мед, и одновременно такой, что хотелось отодвинуться. Но что-то странное проскальзывало в его манере, будто пряталась теплота. – Я стану вашим наставником на следующие несколько лет, и надеюсь, вы выживите после сегодняшнего испытания.

Он смотрел на нас не так, как смотрят монахи-наставники. Не как на проблему. Не как на угрозу. Элрик Лейф выпрямился. Лицо, слишком красивое для воина, слишком живое для дампира, на мгновение стало тверже.

Мы не ответили. Правила запрещали.

– Хорошо, – кивнул он. – Запомните главное: сегодня вы пройдете испытание. Оно будет трудным. Но я не позволю вам погибнуть просто так.

И медленно повернулся, как будто не хотел давить.

– Если будете слушать и не станете играть в героев.

И мы пошли за ним. Я чувствовал, как сердце стучит в груди, но не от ужаса, а от чего-то иного. От странной, забытой надежды.

Минуя темные холодные коридоры, мы оказались в главном зале, который был похож на арену. Пол был устлан песком, где еще виднелись следы крови и предыдущего боя.

Гастон удивленно вертел головой, осматриваясь, а Аллен нахмурился и устремил свой взгляд в центр зала. Элрик сложил руки на груди и привалился спиной к неровной каменной кладке, старший смотрел куда-то наверх. Проследив, я заметил, что на противоположной стене, достаточно высоко от пола, есть большой балкон, где стояло трое монахов в черных рясах. Лица незнакомцев скрывали глубокие капюшоны.

– Сейчас вы по одному встретитесь с монстром, – едва шевеля губами, тихо произнес Элрик, заставив нас троих обратить свое внимание на себя. – Первый пойдет Гастон.

Товарищ молча кивнул будущему наставнику и вышел вперед, на обозначенное место арены.

– А вы наблюдайте и слушайте, – кивнул дампир.

Гастон ступил в центр арены босыми ногами на песок, теперь он казался еще меньше. Хотя мы были одного возраста, но он был худее меня, кости выступали под его бледной кожей. Я заметил, как сжимаются его кулаки и тяжело вздымается грудь от нарастающего напряжения неизвестности.

Я ощущал схожие чувства, мое сердце колотилось в груди, а ладони потели. Внутри будто все сжималось от леденящего ожидания.

Неожиданно сверху послышался скрип, старый ржавеющий металл заскользил. Стена, на которую мы смотрели, вдруг зашевелилась. Спрятанная во мраке огромная решетка подняла свои штыри, похожие на зубы монстров из сказок.

В нос ударил гнилой и кислый запах. Он заполнил пространство раньше, чем вышло Оно.

Упырь.

Я не видел их вживую раньше, только слышал от монахов-наставников. Существо вывалилось из мрака, шатаясь, словно пьяница, слишком большое, с серой кожей. Его челюсть была вывернута под странным углом, губы ободраны, а по лицу сочилось что-то черное. Он рычал, сверкая алыми, как кровь, очами, что светились в темноте, как два огня. На шее упыря болтались оборванные цепи, они звенели слишком громко.

Гастон замер, на миг мне показалось, что он даже не дышит. Мальчик не отступил, просто продолжал стоять, пока на него двигалось это чудовище.

– Что он делает? – шепнул Аллен.

Элрик не ответил и даже не посмотрел на нас, его золотистые глаза были направлены на Гастона. Мужчина лишь поджал губы.

Упырь резко и быстро рванул вперед, по-звериному подпрыгнул. Его движения казались неуклюжими, но силы в них было слишком много. Гастон упал на песок, отчего пыль поднялась ввысь. Чудище рвануло по воздуху когтистой лапой.

Мальчишка откатился вбок, уворачиваясь от удара, и с силой толкнул ногой тварь по колену. Упырь пошатнулся и взревел. Поднявшись, Гастон бросился прямо под разлагающегося монстра, который пытался схватить его. Но в силу своего роста мальчик был маневреннее.

Когти полоснули по спине ребенка, однако тот даже не пискнул, подпрыгнул и забрался на мертвеца. Его худые детские руки обхватили шею, сжимая так, что костяшки пальцев побелели. Гастон не знал, как побеждать, он знал, что ему нужно выжить.

Со звериным рыком мальчик тянул шею хрипящего и сопротивляющегося упыря. Доля секунды, хруст, хрип – и голова оторвалась от разлагающегося тела прямо на край арены, к нашим ногам.

Мои глаза расширились, все вокруг погрузилось в тишину. Звериный взгляд Гастона был направлен на нас, руки по локоть были забрызганы черной кровью. Он покачивался, но старался держаться на ногах. Монахи молча наблюдали с балкона, а Элрик лишь едва заметно кивнул. Взгляд будущего наставника смягчился, когда Гастон вернулся к нам, тяжело дыша, и встал рядом с охотником.

Наставник даже не спросил, кто будет следующим, он просто посмотрел на Аллена. Тот кивнул, сжал кулаки и медленно вышел вперед – туда, где все еще лежал упырь.

Я заметил, как напряглись его плечи. Но это был не страх, кажется, он был сосредоточен. Аллен, как я слышал, вырос на улице, ему часто приходилось воровать, чтобы выжить. А потому он был самым ловким из тех, кого я знал здесь. Он чувствовал опасность, словно предвидел все наперед, что позволяло ему реже всех оказываться в комнате наказаний.

Решетка заскрипела, теперь чуть громче, и на арену вышел второй упырь. Высокий, будто столб, руки слишком длинные, такие, что когти волочились по земле. Существо двигалось как паук, пластично и медленно. Его лицо было похоже на высохшее яблоко: впавшие, сморщенные щеки, глубокие глазные провалы и черный, торчащий наружу язык.

Аллен выжидающе смотрел на него, перебирая пальцами воздух.

– Он думает, – прошептал я, не заметив, как сказал это вслух.

– Верно, – отозвался Элрик. Его голос звучал глухо, но в нем была гордость. Или что-то на нее похожее.

Тварь ползла вперед, сначала медленно и сдержанно, – казалось, ее суставы не сгибаются, а трещат. Извиваясь, точно змея, она сделала внезапный рывок по диагонали, прямо на Аллена. Но мальчик отшатнулся вбок, и когти лишь со свистом вспороли воздух рядом.

Он отступал: шаг, второй, третий – точными движениями, словно выигрывая время. Упырь снова прыгнул, Аллен пригнулся и кувырком ушел в сторону. Пока он поднимался, я заметил, как мальчишка вытащил из песка веревку, ее кто-то обронил или она упала с мертвеца. Короткая и тонкая, едва ли она могла ему чем-то помочь, но, судя по хитро сощуренному взгляду, у Аллена был план.

Он снова уклонился, схватил монстра за руку, перебросил веревку через его шею и потянул. Аллен оседлал чудовище, еще крепче обвил шею веревкой и начал душить.

Глаза упыря налились черной злостью, когти скребли по полу, будто он пытался закопаться в песок. Но Аллен держал, упираясь ногами в спину монстра. Он не позволял себе дрожать. Не позволял дышать.

Минуту спустя тварь больше не двигалась.

– Теперь ты, Криспин, – Элрик медленно повернул голову в мою сторону, когда Аллен вернулся к нам.

Мои ноги пошли раньше, чем я успел осознать, что делаю. Песок хрустел под босыми ступнями. Шаг, второй… По моим венам струилось напряжение, а в груди нарастало давление.

Я остановился в центре. Сердце стучало глухо и тяжело, как если бы за грудной клеткой кто-то бил кулаками по костям. Воздух был пропитан запахами смерти, влажной гнили и чего-то сладковатого, почти медового, как испорченные фрукты.

Скрипнули цепи, стена зазвенела, раздалось сухое, резкое царапанье по камню. Я не сразу понял, что это когти. Сначала показалась лапа, затем из тени выскользнула она – химера.

Существо было кошмаром, вырванным из забытой и исписанной кровью страницы. Тело – будто собранное из частей разных животных: лев, коза, змея. Передняя половина – звериная, покрытая тусклой шерстью и поросшая выпирающими ребрами. Голова вытянутая, с раздвоенной пастью и черепом, словно сплюснутым молотом. Глаза – точно живые, горящие янтарным светом камни. Спина химеры заканчивалась извивающимся змеиным хвостом, покрытым гладкой черной чешуей.

Я замер.

– Черт, – выругался позади меня Элрик, и вмиг все звуки вокруг для меня исчезли. Остались только я и Оно.

Химера издала хриплый рык, и воздух перед ней задрожал. Она прыгнула.

Я отскочил вбок рефлекторно. Острые когти прошли в считаных сантиметрах от лица. Я ударил кулаком по морде зверя, но это не дало результата. Мышцы под кожей были как камень. Она стукнула меня хвостом, подбросив в воздух, и я упал в песок.

Рот наполнился металлическим привкусом. Я едва успел встать, как химера уже снова рванула вперед. Уклонился, но поздно – когти располосовали мне лицо, один из них прошелся по правому глазу. Мир вспыхнул белым, потом залился красным.

Я закричал, не от боли – от гнева, страха, ярости и чего-то более древнего, чуждого. Что-то в крови взывало ко мне, звало к ответу. Я чувствовал, как что-то внутри меня расправляет крылья. Лицо обдавало жаром, словно я находился у очага. Мир перед единственным уцелевшим глазом двоился, пугал и ускользал, сводя с ума.

Химера обходила меня по кругу и издавала звук, похожий на смех, но слишком низкий, звериный. Она потянулась ко мне когтистой лапой, чтобы добить.

Я схватил пригоршню песка, пропитанного кровью, и швырнул ей в лицо. Тварь взвизгнула, сбитая с толку. В этот миг я прыгнул, обхватил ее шею, как Гастон, но с другой целью.

Я вгрызся зубами в ее плоть. Металл и пепел, вот каким был ее вкус. Я не думал. Я двигался как зверь. Удар за ударом, ногами, кулаками, когтями, даже клыками. Она выла, извивалась, пыталась сбросить меня. Я держался, впиваясь пальцами ей в плоть.

Кроткий миг, и ее голова наклонилась слишком низко, и я вонзил кулак в глазницу, туда, где был ее горящий глаз. Раздался хруст. Свет исчез.

Химера осела, издав последнее сиплое шипение. Она рухнула, дернулась и замерла, вонзив когти в песок.

Я вытер тыльной стороной ладони кровь с губ и повернулся к охотнику, чье бесстрастное лицо смотрело на меня с уважением, точно я бывалый воин. Сжимая в руке желтый глаз химеры, я поднял голову на монахов, один из которых медленно и размеренно хлопал в ладони.

Я прошел испытание, как и мои братья.

Глава 4
Криспин

1486 год от рождения Христа, зима.

Запад Королевства Франции

От воспоминаний шрам на правом глазу закололо, словно это была свежая рана. Я неосознанно коснулся повязки, закрывающей рубец, и тут же одернул руку, будто дотронулся до расплавленного железа. Нет, то не было страдание в телесном смысле. То было нечто худшее, брезгливое, липкое чувство, когда чужое шевелится под кожей, когда плоть предает дух.

Глаз под веком – золотой глаз демона – медленно шевельнулся, как червь в могиле. Принудительный проклятый трофей от монахов-наставников из Ордена, безумцев, что изучали тварей, которых приносят охотники.

Монстры есть и среди людей.

Когда мы закончили с уборкой снега, Блез деловито заявил об осмотре места и разговоре с жителями. Отец Николас не смог пойти с нами, его еще лихорадило, и с нами отправилась сестра Каталина.

Девушка напоила настоятеля теплым молоком, и едва ли человеческий нюх уловил запах целебных трав, что она добавила в питье. Ни я, ни Гастон, ни даже Аллен не подали виду, что заметили. Блезу об этом знать не нужно, а Николас смог уснуть, и теперь его дыхание было ровным.

Я стал замечать, что слишком часто обращаю внимание на девушку, наблюдаю за ее действиями. Каталина двигалась плавно – казалось, едва касается земли. Если она что-то делала, то это выглядело так, словно она была умудренной опытом и знала, что будет дальше. Но при этом она была как неприступная ледяная статуя, которой чужды эмоции.

Каталина шагала впереди, закутавшись в темный плащ, и мы следовали за ней, пробираясь по узким замерзшим улицам. Мороз скрипел под сапогами, пар вырывался изо рта, как у лошадей в упряжке. В ее движениях, как всегда, не было ни спешки, ни волнения – лишь безупречная точность.

– Здесь, – тихо сказала Каталина и указала на прикрытый выломанной дверью проход в дом. – Тело вы уже видели.

Мы вошли внутрь. Лавка встретила нас густым застойным духом крови, впитавшимся в пол и стены. Несмотря на то что тело унесли, засохшее багровое пятно все еще темнело у самого порога, распространяя тошнотворный, сладковато-кислый запах смерти.

Я задержал дыхание и опустился на корточки. Слева от пятна – неравномерные борозды, тонкие, но глубокие. Царапины. Когти.

– Охотились жадно, но не поспешно, – пробормотал я. – Он не бежал, вернее, даже не успел.

Гастон кивнул, присев рядом.

– Дверной косяк цел. Ни одного удара. Значит, впустил. Возможно, видел кого-то знакомого.

– Или кто-то выглядел как знакомый, – мрачно бросил Аллен и, щурясь, обратился к монахине: – А дверь? Почему она снята?

Каталина ответила не сразу. Ее взгляд был отстраненным, почти скучающим. Она чуть склонила голову, словно оценивая Аллена так же, как пятно на полу, без эмоций.

– Гроб, – коротко бросила она.

Аллен поджал губы и впервые с утра замолчал.

Я поднялся и прошел вдоль прилавка. Тут и там были следы схватки: опрокинутая стойка, сломанные ножки табурета, раздавленные сушеные травы. На стене – темная полоска, словно кто-то, рухнув, приложился головой. А в углу – осколки аптечного стекла. Их, похоже, даже не пытались убрать. Или не осмелились.

Блез стоял у окна, водя пальцем по деревянной раме, и с отвращением изучал окружение.

– Царапины снаружи, – сказал он негромко. – Но мелкие. Кто-то цеплялся, не входя. Или выбирался в спешке.

Каталина приблизилась, а Аллен вышел и осмотрел оконную раму снаружи.

– Один упырь был снаружи. Остальные – внутри. Он наблюдал. Не вмешивался, – кивнул дампир.

– Почему? – нахмурившись, повернул голову и спросил Гастон.

– Потому что, Кот, это был не упырь, – хмыкнул Ал, пальцами потянув на себя что-то тонкое. Рыжий вьющийся волос.

Я подошел ближе к другу, дабы лучше рассмотреть найденное.

– Дай-ка, – протянув руку, произнес я, Аллен осторожно передал и уставился на меня. Запах, исходивший от волоса, был очень слабый, едва ощутимый. Видимо, за эти сутки он долго пробыл здесь. – Вампир.

Мой тон – точно приговор, безапелляционный вывод. Я ощутил, как все, кроме монахини, напряглись. Девушка лишь сосредоточенно уставилась перед собой, погрузившись в глубокие думы, но ее прервал Блез:

– Сколько в деревне рыжеволосых живет? – обернулся к ней монах.

Каталина моргнула, словно собиралась с силами.

– Она не может быть… – выдохнула девушка, запинаясь на слове «вампир». Она сжимала ткань одеяния пальцами, – дьявольским отродьем. Она нашла беднягу Дидье…

Блез вскинул руку, заставляя Каталину замолчать.

– Это уже не ваша забота, сестра, – презрительно выплюнул он. – Женщина по природе своей – нечистое создание. Вы с рождения должны молить Господа нашего о прощении греха Евы. А эта – либо ведьма, либо вампир, – неся эти слова с серьезным видом, он обошел девушку с другой стороны, встав между ней и Гастоном. – Ваше счастье, что вы невеста Господа, Каталина.

Она потупила взгляд, но я видел, что она не боится… На ее лице отражалась скрытая злоба, так что даже воздух загустел вокруг нас. Монахиня закусила губу, слушая его.

– Где живет это рыжее отродье? – спросил Блез, выйдя на крыльцо.

– Могу я сначала с ней поговорить лично? – подняла ледяной, как сам холод, взгляд монахиня. На миг мне показалось, что монах вздрогнул от этого. Откашлявшись в кулак, он хотел отказать, я ощущал кожей его эмоции.

– Можешь, – сквозь зубы проговорил мужчина, а потом обратился к нам: – Чего встали?! Собирайте все, что может быть связано с этим происшествием. Жду вас всех в церкви.

Нервным шагом он развернулся и направился прочь, к погосту.

Каталина молча прошла мимо нас и направилась вглубь деревни.

– Постойте, сестра, – окликнул ее Гастон.

Она обернулась:

– Да?

– Может, кто-нибудь из нас пойдет с вами?

– Нет, я вернусь к вам, – покачала головой девушка. – Это не займет много времени.

Каталина скрылась за покосившимися и усыпанными снегом черными домами.

†

1474 год от рождения Христа, первый поход

Мы пробирались узкими скалистыми тропами к месту предполагаемого логова чудовища. Холодный ветер свистел в расселинах, срывая с камней пыль и сухую траву, сбившуюся у земли. По обе стороны тропы поднимались серые, мрачные откосы, поросшие чахлой листвой и мхом. Гниющая зелень шуршала под сапогами, вязла в сырой грязи, и шаги отдавались в глухом молчании.

У подножия этой горы расположилась деревня, что пострадала от лап сил тьмы. Дома покосились, крыши покрылись мхом и сыплющимися осенними листьями. Влажный воздух пах гарью, сыростью и чем-то еще – тревожным, тленным. Люди не выходили нам навстречу, но мы чувствовали взгляды из-за ставен.

Нас встретили, как всегда, со сдержанным ужасом. Два дампира в черных плащах – и страх в глазах простых крестьян, будто мы сами несли с собой проклятие. Я сопровождал Элрика как оруженосец – в середине обучения, пока Гастон и Аллен оставались в крепости, занятые тренировками и ждавшие своей очереди.

Каждую вылазку возглавлял монах-воин. Его присутствие нужно было не нам, а людям – как знак, что над нами есть надзор. Ведь мы, дампиры, хоть и служим свету, все же рождены тьмой.

– Пусть малец капюшон накинет, – проворчал монах, не удостоив меня взглядом.

Я не запомнил его имени и не стремился. Он же обходился без обращения ко мне напрямую, всегда используя Элрика как посредника, словно я вещь.

Старший кивнул мне, бросил через плечо усталый взгляд. Я послушно спрятал свою голову под ткань.

Пока мы двигались к церкви, за нашими спинами медленно сгущалась толпа. Сначала дети, крадущиеся за нами по обочине дороги, потом женщины с ведрами и мужчины, вытирающие руки о фартуки и рубахи. Они не подходили близко, но следовали, держась в тени.

– Вы добирались до нас дольше, чем предполагалось! – гневно бросил священник, встречая нас на пороге.

– Дела Ордена – не ваша забота, – хладнокровно произнес монах, не опуская глаз. – Мы пришли на зов и готовы помочь, отец Кенрик.

– Мы добрались всего за два дня, – тихо возразил я, но Элрик лишь поднял ладонь, заставляя меня умолкнуть. Этот жест был строг, но справедлив. Я понял: здесь мое слово не оружие, а обуза.

Церковь возвышалась над деревней, будто старая кость среди гнилых зубов. Доски ее фасада потемнели от дождей и времени, крест на шпиле склонился вбок. Крыльцо скрипело под ногами, а с обветренного карниза стекала вода, капая прямо в чашу выдолбленного в камне желоба. За церковной оградой виднелось кладбище: мокрые кресты, покосившиеся надгробия и вороны, сидящие на них, как предвестники плохих вестей.

Отец Кенрик стоял в сутане и, сдерживая дрожь и недоверие, склонил голову.

– Еще и эти отродья… – процедил он сквозь зубы, почти не открывая рта. А затем чуть громче, уже в «приличном» тоне, указал на меня и Элрика. – Они останутся здесь, а вы идите за мной для пояснения ситуации.

Спустя час, когда монах и священник все же закончили разговор, нас проводили до окраины леса. Дальше идти крестьяне отказались: лица их посерели, как только за спинами остался последний покосившийся дом.

Они молча указали на гору, что поднималась среди тумана и серого неба, будто черный рог на теле земли. Верхушки деревьев там сгущались в непроглядную тьму. Туда уходили люди – и не возвращались. Несколько тел так и не нашли. Исчезали не только крестьяне, но и скот – целые стада овец пропадали, будто их проглотила сама гора.

– Отец Кенрик сказал, что временами с этой стороны доносились устрашающие вопли, – выдохнул монах, спотыкаясь на каждом третьем шаге. Его сапоги утопали в мокрой глине, на плечах – капли дождя, а лицо выдавало, что его терпение на исходе. – Словно зов самой преисподней…

– Люди порой даже шакала способны спутать с волколаком, – хмыкнул Элрик, не оглядываясь. Он шел впереди, ступая ровно, будто чувствовал путь даже сквозь эту серую глушь. Временами я ловил на себе его взгляд – не из заботы, скорее чтобы убедиться, что не плетусь как хвост.

Я держался близко, шагал бесшумно, как нас учили, но с каждым вздохом грудь наполнялась тревогой. Лес вокруг сгущался, шаг за шагом деревья становились выше и плотнее, ветви нависали, как когти над тропой. Влажные мхи покрывали камни, а мертвые листья под ногами прилипали к подошвам. Туман не рассеивался, а, наоборот, стягивался клубами между стволами, словно что-то в нем пряталось.

Как только мы переступили границу густой чащи, в нос ударил чудовищный запах. Смесь падали, плесени и гнили, словно кто-то вывернул кишки и оставил под солнцем на неделю. Меня выворачивало изнутри, едва сдержал рвоту. Это был не просто трупный запах. Это было гнездо.

– Ну и запашок! Чуете? – хрипло произнес Элрик.

Монах закашлялся, отмахиваясь от вони рукавом, будто та была пылью.

– За последний месяц пропало около пяти человек, – продолжил монах уже не таким уверенным голосом. – Все они были местными. И всех, говорит, настоятель знал по именам. Одного нашли… только частями. Остальных – ни следа.

– И судя по запаху, – Элрик втянул воздух, скривив губы, – гнездо либо очень близко, либо оно большое. Слишком большое.

Ветки впереди зашевелились. Не ветер. Лес стоял тихий, как могила. Это была тень. Длинная, она покачивалась и наблюдала, но быстро исчезла между деревьев. Мы все замерли.

На мгновение мне показалось, что это не упырь. Ведь где есть твари, там и их создатель.

– Враг рядом, – монах понизил голос до шепота, доставая меч. Лезвие с мягким шорохом вышло из ножен, холодно сверкнув в тумане. Его лицо побледнело, но он держался. – Господи, спаси и сохрани!

– Молитвы не помогут, – едва слышно отозвался Элрик. Человек не услышал, а вот до меня донеслись слова наставника, заставив кровь в жилах похолодеть. До сего дня я еще не видел вампира, сражался только с упырями, ведь они чаще появлялись, нежели их создатели.

Дампир скинул капюшон, и его бледное лицо словно слилось с туманом. Элрик обнажил клинок, зрачки сузились в узкие щели, и, не поворачивая головы, он прошептал:

– Внимательнее, мы на их территории.

Я кивнул, чувствуя, как напряглись мышцы спины. Обхватив рукоять за плечом, вытащил меч. Холод металла был почти жгучим. Ладони вспотели, кожа зудела, как перед ударом молнии. Сердце колотилось в груди, будто само пыталось убежать прочь.

Деревья были высокие, изломанные, с корой, похожей на почерневшую плоть. На ветвях не было птиц. Даже воздух сгустился и потяжелел. Ни одного звука, будто само место затаило дыхание, наблюдая.

Теперь мы были наготове отразить атаку, каждый из нас наблюдал за любым шорохом или движением. Но все вокруг словно замерло, а тишина отзывалась писком в ушах.

И тогда Элрик поднял руку, останавливая нас.

– Там, – выдохнул он, указывая влево, сквозь заросли.

Медленно, крадучись монах и я следовали за дампиром до тех пор, пока земля под ногами не изменилась. Она стала более рыхлой и мягкой, словно засасывала сапоги.

– Логово, – сказал Элрик. – Свежая земля. Они вырыли это не так давно. Или разрыли еще больше.

Монах перекрестился, сжав рукоять меча. Его губы беззвучно шевелились – он снова читал молитву, на этот раз скорее для собственного успокоения, чем для обращения за помощью к Богу. Я перевел взгляд с него на наставника.

– Упыри редко уходят далеко от места, где пали, – пробормотал Элрик, вглядываясь в черную дыру. – Скорее всего, гнездо здесь, и оно не пустое.

– Они не любят солнце, – прошептал я. – Значит, там пещера?

– Да. Глубоко, где ни один луч не коснется их плоти. Они прячутся днем и выходят ночью, как черви из мертвечины. Но если их создатель рядом…

Он осекся. Лес снова вздрогнул, будто под землей что-то шевельнулось.

– Если он рядом, – продолжил Элрик, – они сначала приносят ему добычу. Он пьет кровь… а остальное доедают они.

Слова повисли в воздухе. Впереди раздалось слабое шевеление, словно кто-то тянулся когтями по камню. Негромко, но с пугающей уверенностью, будто существо знало, что его слышат. Знало, что мы уже внутри его порочного круга.

– Они внизу, – тревожно пробормотал монах, выставив оружие перед собой.

Не дожидаясь сигнала от человека, мы спустились ниже, пока тот продолжал лепетать молитву. Зловоние окутывало коконом, я ощущал, как рвота подступает к горлу.

– Задержи дыхание, – шепнул наставник. – Это помогает сосредоточиться.

Правый глаз дернулся под повязкой, желая разглядеть все вокруг. Демоническая сущность в нем была слабой, но любопытной. Я приподнял повязку.

– Там впереди пятеро, – шепнул я, возвращая кожаную преграду на место.

– Молодец.

Время ускорилось, как только Элрик закончил свою фразу, упыри выползли и теперь с невероятной быстротой наступали на нас в узком проходе пещеры. Я боялся, что длинные мечи могут быть бесполезны в таком пространстве.

Упыри не издавали крика, только зловещий сдавленный хрип, похожий на звук, когда дышит грудная клетка без легких. Их глаза светились тускло в темноте, будто прогоревшие угли, а кожа свисала с костей, серо-синяя, в язвах и пятнах. Пахло гнилью и железом.

Проход был узкий: каменные стены обдирали плечи, потолок низко нависал. Меч действительно был неудобен, я едва мог его поднять, не задев свод. Элрик же, казалось, знал это заранее, в его левой руке блеснул короткий одноручный меч, а правая уже метко вонзила кинжал в горло первой твари.

Я отступил на полшага, давая себе место для замаха. Один из упырей прыгнул неуклюже, но с чудовищной силой. Его когти рассекли воздух у моего лица. Я ударил наотмашь, чувствительно задев его по боку, но он не остановился, только завизжал, как поросенок, и пополз дальше.

– Целься в шею! – рявкнул Элрик, ловко увернувшись от второго нападавшего.

Монах сзади завопил, не от страха, а от усилия. Его клинок прорезал одну из тварей почти пополам, но ту это будто не остановило: она еще ползла, когтями вгрызаясь в землю, пока Элрик не добил ее ударом в основание черепа.

В пещере стало тесно от запаха крови. Она растекалась по каменному полу, темнея в слабом свете факела. Упыри наступали молча, но каждый их шаг отзывался в теле, будто сама скала вибрировала от их присутствия.

Я отпрыгнул назад, когда один из них метнулся на меня с раскрытой пастью. Желтые зубы, кривые и обломанные, щелкнули в нескольких дюймах от моего лица. Я ударил прямо под челюсть, лезвие вошло с влажным хрустом. Глаза твари закатились, и она повалилась, захлебываясь в собственной черной крови.

– Осталось двое! – крикнул монах, запыхавшись.

– Не давайте им отступить! – скомандовал Элрик. – Иначе приведут остальных.

Мы бились, казалось, с бесчисленным количеством упырей, пока воздух не стал тяжелым, как мокрое одеяло, а земля под ногами не покрылась скользкой, липкой жижей из крови и гнили. Каждый удар отзывался в суставах, дыхание срывалось с губ. Сражение словно длилось вечность, но в какой-то момент я понял: хриплый вой стих – мы не победили, нет, нас просто впустили.

Пространство вокруг внезапно расширилось, и узкий тоннель вывел нас в зал, выдолбленный в глубине скалы. Потолок терялся во тьме, а стены уходили вдаль, за пределы факела. Капли воды падали со сводов, нарушая звенящую тишину. Здесь не было костров, не было тел. Только ощущение, будто за нами следят тысячи глаз из темноты.

И тогда мы его увидели.

Он не прятался. Напротив, стоял посреди зала, словно ждал. Высокий, одетый в выцветшее черное сюрко, покрытый пылью веков, вампир выглядел почти как человек. Но лишь на первый взгляд. Его бледное, точно пепел, лицо отличалось столь совершенными чертами, будто его высек из камня безумный скульптор. Глаза – багровые, глубокие, словно в них горел тусклый неугасимый огонь. Он не двигался, но от него исходила такая тишина, что казалось – сама гора затаила дыхание.

– Добро пожаловать, – произнес он. Голос был мягким, почти дружелюбным. И именно это пугало больше всего. – Вы развлекли меня. Ах, как давно у меня не было гостей.

Монах сжал рукоять меча так, что костяшки побелели. Элрик шагнул вперед, клинок был направлен вниз, но взгляд оставался острым.

– Недолго ты прятался, – произнес дампир. – Питомцев твоих больше нет, что планируешь делать дальше?

– Они были лишь слугами, – вампир улыбнулся уголком губ. – Но вы… вы двое – полукровки. Жаль, что вы расходуете свой потенциал на служение низшим созданиям – людям.

Последнее слово он брезгливо выплюнул. В его голосе не было угрозы. Только скука, как будто он смотрел на пламя, которое вскоре погаснет.

– Мы пришли не для светских бесед, – сказал Элрик и поднял меч.

– Ух, как страшно, – незнакомец улыбнулся шире, отчего по моей коже пробежала волна мерзких мурашек.

Монах первый ринулся в бой, надвигаясь на вампира и выкрикивая молитву, надеясь, что она подействует и божественная кара снизойдет на нечистую силу. Но не успел, тварь отбросила его в мою сторону. Я едва смог отскочить, но человек упал на меня без сознания.

Сильный.

Даже слишком. Его движение было почти неразличимо, лишь рванувший ветер и глухой удар, будто гора вздрогнула. Монах с глухим стоном рухнул на меня, выбив из легких воздух. Я почувствовал, как кровь капает мне на щеку. Чья, не понял сразу.

– Оставайся внизу, – сказал Элрик, уже бросаясь вперед.

Наставник двигался стремительно и точно, без лишних жестов, но все же медленнее вампира. Его рука плавно скользнула по воздуху, и клинок звякнул, задев камень стены. Элрик рыкнул и следующий удар провел в бок, казалось бы, прямо в цель, но задел только ткань противника.

Незнакомец отступил на шаг, всего на один.

– Хорошо, – заметил он с ленивым интересом, – но недостаточно. Ты всего лишь часть величия своего отца.

Элрик не ответил, только тряхнул головой и с новой вспышкой рвения атаковал противника. Уклонился и вновь атаковал. Меч светился серебристым блеском, оставляя быстро исчезающие узоры в воздухе. Он наносил удары в суставы, в шею, в сердце, действуя по правилам, известным каждому охотнику. Но казалось, вампир даже не напрягался. Ловил движения, изучал, играл.

Я осторожно выбрался из-под монаха и схватил свое оружие. Руки дрожали, страх сидел в животе, тяжелый, животный. Но я знал: если не встану сейчас, он просто убьет нас обоих, быть может, даже мучительнее, чем монаха.

Вампир в этот момент повернул голову, и на мгновение его глаза встретились с моими. В них не было злобы. Только разочарование. Будто я – не более чем насекомое, случайно оказавшееся под ногой.

– Ты рано снял повязку, мальчик, – сказал он вдруг. – Демон не поможет тебе.

Я крепче ухватился за рукоять меча. Незнакомец отбросил Элрика с такой легкостью, словно пылинку с плеча скинул. Наставник ударился о стену и упал на пол. Я вздрогнул, он не шевелился, и тогда задрожало уже все мое тело. Нет, это был не страх. Ярость.

Один короткий миг, и я приблизился к вампиру, даже не успев понять, что пронзил его сердце своим серебряным мечом. Это было то самое оружие, что мы, охотники, использовали для стычек с этими тварями.

С пронзительным криком я потянул клинок вверх, разрезая вампира надвое.

Кровь вампира, темная, почти черная, разливалась по холодным камням неровными пятнами, впитываясь в трещины. Ее запах был не таким, как у человека, а терпким, древним, словно горькое вино, оставшееся в заброшенном подвале на сотни лет.

Тело чудовища рухнуло, как перерезанная марионетка. Тень, сгустившаяся за его спиной, содрогнулась и стала отступать, втягиваясь в трещины каменного пола. А потом наступила гробовая тишина. Только капли крови, падая с клинка, мерно тикали в эту бездну звуков.

Я стоял, тяжело дыша, пока не понял, что дрожу с ног до головы. Меч в руках будто горел не от жара, а от силы, что прошла сквозь меня в момент удара. И все же я не отпускал рукоять.

– Элрик! – я бросился к наставнику.

Он был без сознания, но жив. Легкое дыхание, кровь из рассеченной брови, его сердце билось. Я почти разрыдался от облегчения, но сдержался. Охотники не плачут. Так говорили в Ордене. Но никто не объяснил, как не плакать, когда впервые убиваешь не просто тварь, а нечто почти вечное.

Я огляделся: монах лежал, вывернув шею под неестественным углом. Его глаза, широко открытые, смотрели куда-то в пустоту. Кровь стекала из уголка рта. На губах осталась застывшая молитва.

Наставник застонал.

– Жив? – выдохнул он. – Где он?

– Мертв, – сказал я.

Дампир с трудом разлепил веки и осмотрелся.

– Ты хорошо постарался, и я рад, что ты живой, – выдохнул он, приподнимаясь, и с горькой усмешкой добавил: – Но вот теперь есть проблема с нашим товарищем…

Я помог ему встать на ноги.

– Надо все сжечь, – нахмурился я, ощущая во рту металлический привкус, будто проглотил гвоздь.

– Да. Соберем всех в кучу и сожжем, – кивнул Элрик. Затем устало кивнул на тело. – А командира… заберем с собой в Орден. Ему полагается надлежащий обряд. Он заслужил.

Мы молча переглянулись. Здесь больше нечего было делать – только закончить, дожечь, закопать. Потом идти вниз, в деревню, и объяснять.

Объяснять, почему выжил не тот, кого все ждали…

†

1486 год от рождения Христа, зима.

Запад Королевства Франции

Церковь, некогда освященная для молитв, теперь воняла гарью, кровью и страхом. Свет от пылающих факелов бросал на стены дрожащие тени, как будто сами демоны наблюдали за происходящим, прижавшись к готическим колоннам.

Рыжий волос принадлежал девушке, которую местные называли ведьмой. Но она утверждала, что училась у лекаря и занималась травами. Одно мы знали точно: Тереза была вампиром. Слабой, голодной, неопасной, но все равно проклятой, по законам Ордена.

– Молчать смысла нет! Бог видит все, – декламировал Блез, смотря сверху вниз на прикованную цепями вампиршу.

Голос его гремел, как колокол, гонимый яростью, и отскакивал от каменных стен. Он с наслаждением повторял эту фразу, как будто пытался убедить не ее, а себя.

Тереза была закована в серебряные цепи, прикрепленные к массивному кольцу в полу. Металл оставлял язвенные ожоги на коже, дымящуюся плоть. Она стояла в луже собственной темной, густой крови и, казалось, в ней и захлебывалась.

Щеки в полосках слез и запекшейся крови. Рот распух, губы треснули. Один глаз заплыл, второй налился алым. Она не смотрела на нас. Взор ее был обращен внутрь, туда, где осталась последняя крупица надежды.

Каждый раз, как Блез вырывал ей ноготь, я чувствовал, как дергается кожа на моих собственных руках. Те успевали восстановиться, и он отрывал их снова. Все дошло до того, что девушка уже не кричала от боли, лишь плакала и кусала губы.

С каждым новым жестом Блеза я чувствовал, как внутри меня что-то рвется.

– Говори, – требовал Блез, держа в руках зажим и прокручивая его медленно. – Где твои сородичи? Где логово?

– У… меня… нет никого, – прошептала Тереза, и голос ее был неестественно мягким, хриплым от крови и боли. – Я одна… клянусь.

Монах рассмеялся сухо, глухо.

– Твои слова ничего не стоят! – и с этими словами он вонзил щипцы в палец и дернул. Раздался мокрый хруст.

Я стоял у двери, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на девушку, ощущая глухую тяжесть в груди. Она не лгала, не прятала злобу. Тереза – лишь остаток проклятой крови в теле смертной, что пыталась жить. Обращена совсем недавно, и упыри – явно дело рук ее создателя.

– Тогда ты умрешь, как и все они, – бросил Блез, и звук его шагов был коротким приговором. Он швырнул зажим в сторону, тот отлетел и ударился о стену, звонко, как колокол к полуночи.

Тереза закрыла глаза, как будто услышала приговор, которого давно ждала. Не испугалась. Не взмолилась.

И в этом был ужас.

Я чувствовал, как комната давит на грудь, как сами стены этой церкви впитывали страдание. Ладан больше не спасал. Он пах не благодатью, он пытался скрыть гниль.

Аллен стоял рядом с монахом, сжимая в руках окровавленный кожаный сверток с инструментами: крючки, щипцы, гвозди. Они звенели едва слышно при каждом его движении, как насмешливый колокольчик. Он не шевелился, будто закованный в броню ярости. Лицо его застыло в каменном выражении, но я видел, как у него дрожала скула. Костяшки побелели от напряжения, пальцы вонзились в ремни так, словно он сдерживал себя из последних сил.

Дампир имел особое чувство справедливости, и его эмоции были направлены не на девушку. Я чувствовал: еще немного, и он заговорит. Или ударит. И то и другое плохо.

– Вы двое, – развернулся на каблуках Блез, запах его сутаны всплеснул по комнате, оставляя за собой шлейф ладана и крови, – следите за ней, казним на рассвете. Аллен, ты этим займешься!

Тишина повисла, как петля.

– Нет, – выплюнул Аллен, даже не глядя на монаха. Его голос звякнул в воздухе, как клинок.

Я сразу напрягся. Дурень… Под горячую руку не лезь!

Монах замер, словно его окатили холодной водой, глаза сощурились. Но я не дал ему времени взорваться.

– Она молодой вампир, – поспешно вмешался я, встав чуть вперед, точно перекрывая линию огня. – Скорее всего, упыри – остатки ее создателя. Она могла бы нас к нему привести.

Слова зазвучали весомо. Я видел, как Блез обдумывает. Прищурился, как ястреб, заметив мышь. Звук его дыхания стал громче в гробовой тишине.

– Ладно, – выдал он. – Следите за ней.

Он вышел, оставив за собой запах холодной железной воли. Я медленно выдохнул.

Тереза сидела на холодном камне. Ее плечи дрожали, но не от страха. Просто от того, что тело не выдерживало боли. Цепи, хоть и были изящно выкованы, оставляли на ее коже ожоги, похожие на клейма. Ее невозможно было спутать с монстром. Она была слишком человечной – в страдании.

Аллен стоял, глядя в пол. Его грудь тяжело вздымалась. Наконец он поднял глаза. В них уже не было ярости.

Тишина, в которую погрузился зал церкви, молилась святым, мы сидели, не прерывая ее… Я чувствовал, как в церкви дышит само отчаяние – густое, вязкое, липнущее к коже. Ветра стонали за окнами, в витражах отражался тусклый свет гаснущих свечей.

Наконец Тереза снова заговорила. Голос ее стал другим, ровным, пустым, как у человека, который устал быть человеком.

– Мой создатель ушел, – тихо сказала она, – и больше не придет… ко мне.

Мы с Алленом переглянулись, и я почувствовал, как друг подался вперед, напряженный, будто клинок в ножнах.

– Он был красив. Такой… красивый, что не верилось, что он человек… Он представился Пьером и пришел после смерти моего учителя – Дидье. Сказал, что был его другом, – Тереза усмехнулась горько. – Он лгал. Он убил Дидье.

– Ты знала? – наконец спросил я.

– Нет… – покачала она головой. – Я тогда поверила глазам, голосу, прикосновению. Он остался у меня на ночь. Рассказывал, как много видел, как лечил и спасал, как люди отвергали его. Он говорил как тот, кто ищет утешения, и я дала ему его. Не взял меня силой, а завоевал меня.

Она замолчала на миг. Я увидел, как по ее щеке скатилась одна тяжелая, горькая слеза.

– А потом… на вторую ночь он сказал, что я должна открыться истине. Что во мне есть больше, чем просто плоть. Что я смогу исцелять сильнее, жить дольше, спасать людей. Я верила ему. Я позволила ему… укусить меня. И я… умерла.

Пауза.

– А проснулась – в жажде, в страхе… одна. Он ушел. Без следа. Оставил меня такой, как я есть сейчас. Голодной. Проклятой. Ложь, это была его кровь, не дар. Я не спаситель. Я чудовище.

Голос ее оборвался. Она закашлялась, и вместе с хрипом на губах показалась свежая алая полоска. Ее тело само боролось с собой.

Аллен отшатнулся. Он сжал кулаки и прошипел, покачивая головой в стороны:

– Это он натравил упырей. Не ты.

Тереза не ответила. Лишь кивнула. Медленно, будто соглашаясь не столько с его словами, сколько с неизбежностью.

– Он все еще где-то рядом, – добавила она. – Я чувствую его зов в крови. Как голос с чужого берега. Он приковал меня к себе.

Я медленно выдохнул.

– Тогда, если ты хочешь, – сказал я, – мы найдем его. Вместе.

– И если Орден решит тебя казнить, – добавил Аллен, глядя ей прямо в глаза, – я все равно буду на твоей стороне.

Тереза с трудом приподняла голову. В ее взгляде не было победы. Но появилась искра. Тонкая, как дыхание перед смертью. Искра воли.

– Я все равно умру, – горько прошептала она. – Не хочу продолжать так жить, не хочу питаться кровью и служить Дьяволу, даже если он дал мне бессмертие.

На мгновение в церкви стало слишком тихо. Слишком… пусто.

Мне послышался легкий, едва уловимый шорох между колонн. Как будто по каменному полу прошел кто-то босой, не оставляя звука, только движение воздуха. Быть может, сквозняк гулял среди стен божьего дома. Я обернулся, но там не было никого. Только колонны, уходящие в тень, и полумрак, затаившийся под сводами. Свечи дрожали, как взволнованные свидетели, и черные тени плясали на стенах, как будто их стало больше, чем было прежде.

И все же… На секунду в воздухе повис едва ощутимый аромат, как сон на исходе утра.

Запах роз, тот самый, что я почувствовал в первую ночь, когда мы остались в этой церкви. Теплый, обволакивающий, как обманчивое обещание утешения.