Kitabı oxu: «Славянское язычество. От Перуна и Велеса до культа медведя и куриного бога»

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Карасева А., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Введение

Труд религиоведа похож на работу детектива, расследующего обстоятельства преступления. Если объект исследования «жив», мы можем задавать ему вопросы и вести включенное наблюдение (например, изучая современное христианство или ислам), но иногда традиция прерывается и оставляет исследователя лишь собирать улики и интерпретировать известные факты и обрывочные сюжеты.

При таких условиях нельзя утверждать что-либо однозначно, можно только догадываться, приписывать гипотезам большую или меньшую вероятность и отметать теории, которые точно не соответствуют действительности.

Да, сегодня существует неоязычество, но оно носит в научной среде уточняющую приставку «нео» именно потому, что основано на утраченной традиции, живых носителей которой не сохранилось (что бы ни утверждали сами представители неоязычества). А утраченную традицию невозможно восстановить полностью, лишь частично реконструировать, добавив что-то от себя.

Данная книга, по сути, расследование. Мы будем смотреть на имеющиеся факты, а затем выдвигать предположения. Иногда мы не сможем сказать, как было наверняка, и тогда я буду предлагать несколько версий, оставляя возможность читателю решить, чему верить.

Поиск ответов на вопросы о религии восточных славян – приключение не менее интересное, чем экспедиции Индианы Джонса или Лары Крофт, с той лишь разницей, что все это происходит по-настоящему. Нет никакого смысла придумывать прошлое, изобретать то, чего никогда не было. Славянское язычество – невероятно древняя, глубокая и интересная традиция, к которой мы прикоснемся на страницах этой книги.

Благодарности

Создание научно-популярной книги – непростая задача. С одной стороны, необходимо сделать книгу увлекательной, понятной и легкой для восприятия, с другой – сохранить академичность, использовать только проверенные факты, собрать точки зрения разных исследователей, систематизировать данные и остерегаться спекуляций. Эта книга появилась на свет в том числе благодаря блестящим преподавателям истории религии, читавшим лекции в моем вузе.

Выражаю благодарность Борису Борисовичу Сажину, который научил меня грамотной работе с источниками и научному подходу, выработал привычку скептически подходить к любой информации и постоянно перепроверять факты.

Также хочу сказать спасибо Ивану Олеговичу Негрееву, научившему меня видеть и анализировать связи между разными индоевропейскими культурами. Он выстроил в моей голове ту структуру, дал тот обзор мнений, позиций, источников и артефактов относительно религии славян, без которых эта книга была бы невозможна.

Благодарю кафедру религиоведения Свято-Филаретовского института за то, что на ней не только привили любовь и интерес к изучению религий, но и объяснили, как стать профессионалом в этом деле.

Глава 1. Происхождение восточных славян

Лингвисты предполагают, что более десяти тысяч лет назад существовал так называемый ностратический язык – предок четырех крупнейших современных языковых семей: афразийской, уральской, алтайской, индоевропейской. Наиболее вероятным регионом индоевропейской прародины считается Понтийско-Каспийская степь: это обширные равнинные территории, ограниченные с юга предгорьем Кавказа, с востока и запада – Черным и Каспийским морями и находящиеся на территории современных России, Украины и Казахстана. В период IV–III тыс. до н. э. праиндоевропейцы распались на будущих европейцев и индоиранцев. Последние, в свою очередь, во II тыс. до н. э. разделились на индоарийцев (населили Индостан, территорию современной Индии) и иранцев.

Европейцы разделятся на балто-славян, романо-германцев, кельтов и многие другие народы. Нас интересуют только балто-славяне, которые, что логично, распадаются на славян и балтов (хотя не все ученые согласны с тем, что славяне и балты в какой-то момент были единым этносом). Распад праславянского единства приходится на IV–VI вв., и славяне разделяются на восточных, южных и западных.

Формирование восточного славянства приходится на VI–VIII вв. Русские, украинцы и белорусы начинают формироваться как самостоятельные этносы только после распада древнерусской народности в XII–XIII вв. (не все исследователи согласны с ее существованием). Это формирование завершается только к XIV–XVII вв. Западные славяне – это поляки, чехи, словаки и лужичане, населявшие территории современных Польши, Чехии, Словакии. Южные – болгары, сербы, хорваты, босняки, македонцы, словенцы, черногорцы.

Как лингвисты устанавливают датировки?

Допустим, есть слово «плуг» и слово, обозначающее более усовершенствованный плуг – «трактор». Археология знает, когда появились условный «плуг» и условный «трактор». Если у двух народов слова, означающие плуг, однокоренные, значит, во времена существования плуга эти народы были едины. Слова, означающие трактор, уже не однокоренные, значит, расселение произошло между «плугом» и «трактором», а это может быть достаточно большой и неконкретный отрезок времени. Поэтому все датировки весьма условны.

Итак, у нас есть последовательность: ностратическая языковая семья – праиндоевропейцы – европейцы – балто-славяне – славяне – восточные славяне.

Может возникнуть вопрос: зачем углубляться в столь далекие эпохи, если книга повествует о славянском язычестве? Ведь можно сразу говорить о славянах… Дело в том, что о восточных славянах нам известно очень мало. У нас почти не сохранилось источников, поэтому мы часто будем прибегать к реконструкциям и сравнениям.

Славянские народности

Знание родственных связей между этносами позволяет религиоведу проводить сравнительный анализ. Если мы сравниваем от меньшего к большему, то рассматриваем религию ближайших соседей и ищем похожие черты. Если от большего к меньшему, то пытаемся выделить элементы, характерные для всех религий группы, и найти их у славян

Реконструкцию можно проводить двумя путями. Первый путь – от большего к меньшему. Например, мы знаем, что наша самая крупная и древняя общность – праиндоевропейцы. А значит, во всех индоевропейских религиях есть общий пласт, принадлежащий к этому уровню. И действительно, все индоевропейские религии имеют одну и ту же матрицу: основные боги, их функции, представления о мире, многие мифы совпадают. К примеру, в большинстве индоевропейских религий сохранился миф о борьбе громовержца со змеем (теория основного мифа В. В. Иванова и В. Н. Топорова¹): греческий Зевс сражался с Тифоном, скандинавский Тор – с Ёрмунгандом, индийский Индра – с Вритрой, балтийский Перкунас – с Вельнясом.

Исходя из этого знания, мы можем предположить: у славян тоже был основной миф. Есть Перун – славянский громовержец, типологически похож на Тора, на Зевса. А где же змей? Мы пытаемся примерить на «должность» змея разных славянских персонажей. Так мы начинаем реконструировать миф, который, по нашему мнению, должен присутствовать, исходя из общей индоевропейской канвы, хотя сам миф при этом не сохранился.

Второй путь – от меньшего к большему. О религии восточных славян известно мало. Мы начинаем изучать их ближайших родственников – южных и западных славян. О западных славянах нам известно намного больше, и мы можем расширить нашу интерпретацию. Можем двигаться еще дальше. Подглядеть у балтов, родственных славянам. Затем – германо-скандинавская мифология. Она близка к славянам и этиологически, и территориально, через культурные связи. Можем посмотреть и на романские семьи, кельтов, хеттов, даже на иранцев и индийцев.

Зевс, сражающийся с Тифоном. Гравюра Уильяма Блейка по рисунку Генри Фюзели, 1795 г.

The Metropolitan Museum of Art

Оба этих метода вместе называются компаративистикой, или сравнительным религиоведением.

Приведу пример работы метода. Когда христианские миссионеры пришли на Русь, они удивились: у славян есть представление об огненной реке, которая связана с миром мертвых. Миссионеры в восторге: у славян есть представление об аде! Но на самом деле этот образ не заимствован из христианства. Откуда же?

И славяне, и индоиранцы входят в индоевропейскую языковую семью. И вероятно, у праиндоевропейцев было представление о том, что мир живых отделен от мира мертвых рекой. Причем в некоторых мифологиях это река обычная, например Стикс в Древней Греции, а в некоторых – огненная, например в Иране. Из религии древних иранцев вырастает зороастризм, который забирает себе образ огненной реки. Зороастризм рассказывает следующее: все люди после смерти проходят по мосту. Праведники переходят в рай, а если человек оказывается грешником, то мост становится тоньше волоса и недостойный падает в огненную реку. Если мы посмотрим представления об аде у иудеев, из религии которых выросло христианство, то увидим, что никакого ада в древнем иудаизме нет. Этот образ появляется в VI в. до н. э. после вавилонского пленения, когда иудеи заимствуют его у зороастрийской Персии.

То есть образ ада шел на славянские земли двумя путями: как наследие праиндоевропейской религии и как христианский образ (праиндоевропейцы – иранцы – зороастризм – иудаизм – христианство).

Праиндоевропейцы верили, что для попадания в мир мертвых необходимо пересечь (огненную) реку. Их потомки – славяне и иранцы – сохранили эту идею. Позже в Иране этот образ впитывает зороастризм, а во время вавилонского пленения перенимают иудеи, затем от иудеев наследуют христиане. Когда христианство приходит на Русь, оказывается, что у славян два источника представлений об аде: христианский и индоевропейский

Что мы знаем о славянской огненной реке? Через реку Смородинку² перекинут Калинов мост. «Калинов» значит «каленый», он сделан из железа, а река такая горячая, что постоянно его подогревает. На этом мосту стоит Змей Горыныч. Не до конца понятно, Змей Горыныч – страж этого моста (как трехголовый пес Цербер) или просто там обитает. Предположительно все же страж. Вот как описывается эта река в былине «Добрыня и Змей» (Киевский цикл, предположительно IX–XIII вв.):

 
Тая́ река́ свире́пая,
Свире́пая река́, сама́ серди́тая.
Из-за пе́рвоя же струйки —
Как ого́нь сечёт.
Из-за дру́гой же стру́йки —
Искра сы́плется.
Из-за тре́тьей же стру́йки —
Дым столбо́м вали́т,
Дым столбо́м вали́т,
Да сам – со пла́менью…
 

Исходя из этого отрывка можно даже предположить, что Змей Горыныч – персонификация реки. Он, как и река, трехголовый (три струйки) и огнедышащий. Персонификация объекта в виде стража этого объекта – частое явление в истории религий. При этом страж сохраняет черты объекта. Например, древние боги – это само солнце или само небо, т. е. сам объект. А когда религия начинает развиваться, мы уже видим антропоморфного или зооморфного бога, который тащит на колеснице солнце, и бога, который живет в небесном чертоге.

Смауг – Змей Горыныч?

Когда Толкин выпустил «Хоббита», один американский лингвист написал большую статью на тему того, что Смауг (Smaug) – это Змей Горыныч. На древнечешском Змей Горыныч – zmok, на польском – smok. Теория красивая, но Толкин опроверг ее, объяснив, что произвел слово от древнегерманского глагола smugan, т. е. «протискиваться в дыру».

Слово zmok и слово «змей» не однокоренные. Zmok на русский переводится как «Горыныч», возможно от праиндоевропейского корня smeug(h)/smeuqh.

Отсюда же англ., герм. smoke, smauk – дым; чешск., польск. zmok, smok – дракон, буквально – дымящий; церковнослав. «смогъ» – дракон (М. Хукер).

Слово «змея» имеет другой корень. Это замена табуированного священного слова. Видимо, у славян был культ, связанный со змеями (скорее всего, культ предков), и это имя нельзя было произносить просто так. Поэтому само слово было заменено на описательное. «Змея» имеет тот же корень, что и «земля», т. е. буквально «земляная». Если мы посмотрим на чешский и польский, для обозначения слова «змея» они используют zmije, żmija и żmije, но не zmok, последнее употребляется в мифологическом и сказочном контекстах.

Относительно этимологии слова «Горыныч» есть три версии: «гореть», т. е. огненный (по аналогии со zmok – дымящий), самый вероятный вариант; «гора», т. е. он обитает в горе или на горе; «горний» – божественный (вы наверняка слышали фразы «горний мир» и «дольний мир»), т. е. Змей Горыныч – это буквально божественный змей (самая непопулярная версия).

Глава 2. Праиндоевропейцы

В славянской мифологии есть наиболее архаичный пласт – наследие религии праиндоевропейского общества. Попробуем его реконструировать и описать. В этом нам помогут в первую очередь исследования Жоржа Дюмезиля – французского лингвиста ХХ в., который внес наибольший вклад в изучение этого вопроса.

Двумя наиболее древними сохранившимися источниками, раскрывающими систему верований протоиндоевропейцев, являются индийские Веды (~1500–1000-е гг. до н. э.)³ и иранская Старшая Авеста (Гаты Заратуштры, также ~1500–1000-е гг. до н. э.). Именно к ним чаще всего обращаются исследователи, занимающиеся реконструкцией индоевропейских религиозных представлений. Помимо них, активно используются греческая, римская и балтийская мифологии. Нельзя, однако, не отметить несколько проблем, усложняющих реконструкцию.

Во-первых, не все религии сохраняют полный комплект праиндоевропейских верований. Где-то отдельная идея или персонаж получают дополнительное развитие, где-то в один образ сливаются несколько божеств или, наоборот, бог распадается на ряд духовных сущностей. А какие-то элементы могут быть вовсе утрачены. Например, у славян полностью отсутствует представление о вечно юной дочери неба – богине зари и лета (*Haéusōs⁴), хотя этот образ является одним из самых устойчивых среди индоевропейцев: в греческой традиции – Эос, в римской – Аврора, в ведийской – Ушас, в балтийской – Аушра.

(Некоторые устройства или приложения для чтения электронных книг могут не отображать отдельные шрифтовые символы. Советуем читателям пользоваться приложениями для чтения, в которых есть возможность выбора различных шрифтовых наборов. Или читать книгу в формате pdf, где все редкие символы сохранены. – Редактор эл. версии книги.)

Дворец Авроры. Картина Анри Фантен-Латура, 1902 г.

The Metropolitan Museum of Art

Танцующие апсары. Скульптура неизвестного художника, XIII–XIV вв.

The Metropolitan Museum of Art

؂

* Haéusōs буквально означает «рассвет» или «сияние», от этого слова происходит русское «утро», английское «east» (восток) и латинское «aurum» (золото). Последнее – из-за блеска и схожести цвета, ведь эта богиня ассоциируется с желтым, красным и малиновым цветами (J. P. Mallory, D. Q. Adams). А. Н. Афанасьев считал, что, хоть русские сказки не донесли до нас имя богини, они сохранили ее фигуру в образе Зари-Заряницы, которая описывается как красная девица, сестра Солнца, у которой есть ключи от его чертогов. Она ткет золотой нитью покрывало для неба из красного шелка или плывет в золотой лодке по морям на краю мира⁵.

Во-вторых, Веды и Гаты составлялись уже после разделения праиндоевропейцев на западную и восточную ветви и относятся к последней, а значит, некоторые представления могут соответствовать только индоарийцам и индоиранцам, но не всем индоевропейцам. Поэтому необходимо проверять свои выводы европейскими религиями, например греческой мифологией: «Одиссея» и «Илиада» практически ровесницы Гат, их датируют IX–VIII вв. до н. э.

Что же можно реконструировать?

Основные мифы

До творения мира существовал только первозданный океан, называемый в разных индоевропейских культурах мировыми водами, хаосом, бездной, пустотой или ничем. По всей видимости, рождение Вселенной из воды как хтонической и неоформленной субстанции – это не только индоевропейское, но и общечеловеческое представление. Подобные мифы существуют у финно-угорских народов, например в «Калевале», и у афроазийских: в Египте в начале всего существует океан Нун, а библейский сюжет о творении мира начинается с таких слов: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт. 1:2). Этот образ может быть связан с наблюдениями древнего человека за беременностью, во время которой зародыш плавает в околоплодных водах, что изливаются из женщины при родах, и только после этого происходит чудо рождения. Другое объяснение может быть связано с тем, что море или океан являлись естественным краем изученного и доступного мира для древнего человека.

Самый сложный элемент реконструкции праиндоевропейской религии – это миф о зарождении жизни или начале творения, поскольку во многих индоевропейских культурах мы встречаем отголоски сразу нескольких космогонических сюжетов, на первый взгляд не пересекающихся друг с другом. Они связаны с водоплавающей птицей; космическим яйцом, из-за разделения которого появляются небо, земля и солнце; разделением неба и земли их сыном; убийством громовержцем хтонического змея или дракона; расчленением первовеликана. Возможно, это был один сложносочиненный сюжет и действия происходили в описанной выше последовательности, а возможно, это несколько несвязных мифов.

Во главе пантеона находился верховный бог-отец (*dyēus ph₂tēr), он же демиург, то есть творец мира. Его образ связан с дневным небом (*dyew), и он является мужем матери-земли (*d^hég^hōm méh₂tēr)⁶. Над ночным небом властвует отдельное божество, отголоски которого, по мнению Жоржа Дюмезиля, сохранились в Митре, Варуне, Уране и Сатурне.

Слова «Бог» и «Дьявол» – однокоренные?

От слова «небо» – *dyew – происходят личные имена индоевропейских богов: греческий Зевс, индийский Дьяус, римский Юпитер (Dyeus Рater), скандинавский Тюр, германский Тиваз, балтский Диевас, а от фразы «небесный бог» – *deiwo – термин «бог» в европейских языках: лат. deus, лит. dievas, латыш. dievs, прусс. deiwas, герм. tiwaz, цыг. «девел». В. Н. Топоров считает, что изначально славянских богов также могли называть дивами: «Вероятно, что слову *bogъ и в этом значении предшествовало слово *divъ <…> – родственное обозначение бога в других индоевропейских языках».

От этого же корня происходит авестийское «daeva» – «демон», а отсюда дивы, дэвы – злые духи в иранском, славянском, армянском, грузинском, кавказском и башкирском фольклоре. Существует версия, что слова «демон» и «дьявол» имеют этот же корень. Как получилось, что названия демонических персонажей имеют те же истоки, что и светлые небесные божества? Смена значения с положительного на отрицательное произошла в момент перехода иранцев к зороастризму: жрецы новой религии пытались представить старых богов демонами, поэтому слово изменило окрас на противоположный.

Демиург не творит мир из ничего, а только преобразует существующую материю (хаос) в упорядоченное состояние (космос), а затем выступает стражем этого порядка и верховным судьей, следящим за соблюдением установленных им законов как общества, так и природы. Миф об упорядочивании космоса чаще всего представлен как укрощение или убийство хтонического существа – змея или дракона, символов хаоса.

Однако советские лингвисты В. Н. Топоров и В. В. Иванов заметили, что в большинстве мифологий змея убивает вовсе не бог неба, который, как правило, является пассивной фигурой, а громовержец. Исходя из этого реконструкцию можно расширить, добавив сюжет свержения отца-неба с трона верховного божества его сыном-громовержцем, что сопровождается оскоплением старого божества (Уран / Кронос / Зевс и Индра / Дьяус). Затем громовержец уничтожает космического змея, соединявшего небо и землю, тем самым разделяя их и образуя пространство для создания мира, материалом для которого становится плоть расчлененного дракона. Сюжет победы громовержца над змеем исследователи назвали основным мифом, поскольку, по их представлениям, он связан с новогодним ритуалом, во время которого мир каждый год мистическим образом творится заново. Истории о Георгии Победоносце или русских богатырях, сражающихся со Змеем Горынычем или Тугариным Змеем, часто называют размноженными и редуцированными остатками этого мифа, десакрализованного до уровня героического эпоса.

Реконструкцию основного мифа можно дополнить еще двумя элементами. Первый связан с рождением и детством демиурга: его мать не хочет (Индра) или не может (Кронос) родить его, что можно интерпретировать как неразделенность неба и земли, то есть отсутствие пространства, в котором громовержец мог бы родиться. Когда младенцу все же удается появиться на свет, мать выбрасывает его или прячет, часто – в воду, так как царствующее верховное божество хочет убить ребенка, зная, что тот его свергнет. Этот сюжет мы встречаем в мифах об Индре, Зевсе, Ромуле и Реме, а также Карне – персонаже позднего индийского героического эпоса Махабхарата⁷.

Второй интересный элемент мифа кроется в мотивации громовержца убить змея. В. Н. Топоров и В. В. Иванов считают, что расчленение змея приводит не просто к созданию мира, а к освобождению сдерживаемых змеем вод, коров, невест или лучей света. Это интерпретируется как освобождение и излитие в мир жизненных и плодородных сил и изначально может быть связано с пленением змеем богини зари *Haéusōs и ее спасением громовержцем, благодаря которому наступает рассвет. Тогда эту битву можно рассматривать не как ежегодную, а как ежедневную. Этот сюжет позволяет нам связать образ хтонического змея с богами подземного мира: Аидом, ворующим Персефону, и Кощеем, крадущим девушек, а также с группой героических сюжетов спасения принцесс Персеем или святым Георгием.

По-другому центральный миф о творении мира реконструируют Б. Линкольн и Я. Пухвель. По их мнению, творение мира связано с космическим жертвоприношением. В дошедших до нас религиях мы видим три варианта этого мифа. Первый – с участием андрогинного великана-первочеловека, из разделенных частей тела которого создается мир, например скандинавский Имир или Иисус из «Голубиной книги»⁸. Второй – о двух однополых близнецах, один из которых убивает другого: это миф о римских Ромуле и Реме, где имя последнего изначально звучало как Емос. Третий вариант сюжета повествует о любви брата и сестры, которые творят мир через божественный инцест: индийские Яма и Ями, иранские Йима⁹ и Йимак, балтийские Юмис и Юмала, славянские Иван да Марья.

Какой из вариантов мифа самый архаичный? Андрогин распался на божественных близнецов или последние слились в двуполое существо? Американский религиовед Брюс Линкольн реконструирует имена участников мифа как *Manu – «человек» (отсюда англ. «man», рус. «муж») и *Yemo – «близнец», утверждая, что самый архаичный сюжет (о Ромуле и Реме) сохранила римская религия, которая воспринимала основание Рима как творение космоса. Б. Линкольн так реконструировал этот сюжет: в космическом пространстве существуют два брата-близнеца и корова¹⁰, затем Ману приносит в жертву Йему и первокорову, Ману становится первым жрецом, сотворившим мир, а Йемо первым умершим, первым прошедшим путь в загробный мир, ставшим его царем и показавшим людям, как до него добраться. При этом мир мертвых воспринимает как благостная обитель предков (Питрилока в Индии, Вальхалла в Скандинавии). Мистическое содержание жертвенного подвига Йемо легко объяснить через образ Иисуса, который, став полноценным человеком, умер и воскрес, буквально «прорубив» своим последователям путь к вечной жизни. То же самое совершает и Йемо.

Ромул и Рем. Монета, 330–364 гг.

National Museum of Antiquities

Почему для космогонического процесса нужно не одно существо, а близнецы? Смертный или мертвый близнец мог появиться во время наблюдения людьми за родами как интерпретация значения последа (Геракл и Ификл). Однако существует и другое мнение: изначально был именно гермафродит как символ хаоса и неразделенности женского и мужского. Есть и те, кто считает, что первичен миф о любви, и видят в нем логичное продолжение сюжета о боге-отце и богини-матери.

Б. Линкольн пытается связать близнечный миф с основным мифом В. Н. Топорова и В. В. Иванова, вводя третьего участника космогонического процесса – воина Трито (букв. «третий»), который уже после творения мира сражается с трехголовым змеем *Ngwhi, имя которого имеет общий корень с общеиндоевропейскими отрицательными частицами «не»/«нет», словом «змея» (санскр. naga, англ. snake) и мифическими змееподобными существами индуизма и буддизма нагами¹¹. При этом Б. Линкольн интерпретирует Ману, Трито и корову как представителей трех сословий праиндоевропейского общества: жрецов, воинов и земледельцев.

Еще один устойчивый миф, присутствующий в нескольких индоевропейских религиях, повествует о теомахии (войне божеств). Это сражение происходит в процессе творения мира или сразу после и связано с битвой за власть, возможно в процессе свержения громовержцем отца-неба с трона. Субординация между божествами в разных мифах разная, однако стоит обратить внимание на то, что «асы», «асуры» и «Ахура» – созвучные слова и могут происходить от общего корня со значением «могучие», «обладающие жизненной силой». В Иране Ахура Мазда сражается с братом, богом зла Ангра Манью, и его слугами дэвами; в Скандинавии асы борюся с другим типом божественных созданий – ванами; в Индии асуры вступают в схватку с дэвами, при этом асуры являются подвидом дэвов; в Греции боги сражаются с титанами – предыдущим поколением богов.

Существует версия, что эта группа мифов имеет под собой реальное историческое событие и повествует либо о сражении индоевропейцев с другими народами, либо о междоусобицах внутри праиндоевропейского общества.

Несмотря на то что боги создали знакомый нам мир, существует космический надбожественный порядок, который старше богов и не творится ими. Он неперсонифицирован, ему бесполезно молиться, поскольку он не является конкретным субъектом (рита в Индии, рату в Иране, рок в Греции). При этом он действует и на людей, и на богов. Из древнегреческих текстов мы знаем, что боги тоже боятся рока и не могут его изменить. Более того, читая цикл мифов о том, как Один пытается узнать признаки и способы предотвращения Рагнарёка, мы понимаем, что боги не просто не властвуют над судьбой, а даже сами ее не знают.

Пахтание Молочного океана. Картина неизвестного художника, около 1780–1790-х гг. Мифологический сюжет, рассказывающий о противостоянии дэвов и асуров.

The Metropolitan Museum of Art

Заглянуть в будущее могут особые богини, часто являющиеся в образах небесных ткачих или прядильщиц, так или иначе управляющих человеческими судьбами. Часто их три: они олицетворяют прошлое, настоящее и будущее. Это: норны в Скандинавии, мойры в Греции, парки в Риме, гульсы у хеттов, южнославянские суженицы или орисницы, сказочные феи-крестные и, возможно, славянские рожаницы.

Откуда берутся мифы и сказки?

Между сказкой и мифом с религиоведческой точки зрения¹² отсутствует принципиальная разница. Многие сюжеты, называемые нами мифическими в одной культуре, например кража Аидом Персефоны, в другой мы встречаем в сказке – тот же сюжет, но с Кощеем Бессмертным и Марьей Моревной. Разница заключается лишь в том, что миф – это сакральная история. Миф является мифом, покуда есть верующие, считающие этот рассказ божественной истиной. А сказка – это миф, потерявший свою сакральность, то есть десакрализованный. Таким образом, правильнее говорить «библейские мифы», но «греческие сказки», хоть это и звучит непривычно. А еще это значит, что мы можем изучать дошедшие до нас сказки как часть славянской мифологической системы.

Существует несколько религиоведческих школ, пытающихся дать ответ на вопрос о происхождении мифа и сказки. Самая старая из них – мифологическая или натурмифологическая. К ней принадлежат исследователи, стоящие у истоков сбора и анализа народного фольклора: Я. Гримм, А. Н. Афанасьев, М. Мюллер, А. Кун. Для них миф – это красочное описание природных явлений, чаще всего солнца или грозы, через которое древний человек пытался объяснить окружающий его мир. Последователи этой школы будут интерпретировать миф о сражении громовержца со змеем как поэтическое описание появления грозовых облаков (змей), начала сражения, ударов громовержцем палицей, топором или молотом по противнику (гром, молнии). А в финале победа, сопровождаемая проливающимся с неба дождем – освобожденными водами, которые украл и держал в неволе змей.

Вторая школа – миграционная, продвигающая теорию бродячих сюжетов. Т. Бенфей и М. Ландау отрицали принципиальную возможность самобытности фольклора, считая, что все сюжеты в конце концов прямо или косвенно заимствованы из единого первоисточника. Ключевые механизмы включают массовые миграции народов, торговые пути, военные завоевания. Но на вопросы о том, как появился тот самый первый миф и откуда тогда пришла мифология в изолированные культуры, эта школа не отвечает. Углубленным изучением путей миграции мифов занимается финская или историко-географическая школа, которая пытается на практике обнаружить тот самый первоисточник мифологических сюжетов. На сегодняшний день эта школа утверждает, что древнейшая сказка на земле – это кузнец и черт, сюжет которой нам хорошо знаком по циклу рассказов Н. В. Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки». Ю. Крон утверждает, что сформировалась она в IV тыс. до н. э. Именно представители этой школы создали знаменитый индекс сказочных сюжетов ATU. Сегодня инструментарий этой школы дополнился методами Digital Humanities: машинным анализом количественных и качественных показателей текста, автоматическим поиском общих образов, мотивов, героев в разных культурах и возможностями искусственного интеллекта.

Третья школа – эволюционистская. Ее представители Э. Тайлор и Дж. Фрэзер выдвинули теорию самозарождающихся сюжетов, согласно которой сходные явления в фольклоре объясняются едиными психическими, культурными и социальными механизмами, существующими на сходных стадиях культурной эволюции. Когда мы слушаем китайскую поэзию о любви, дружбе, предательстве или мести, нас совсем не удивляет тот факт, что древние китайцы чувствуют и действуют примерно так же, как восхищался и ненавидел бы современный человек. Мы прекрасно понимаем мотивы и переживания героя другого времени и культуры просто потому, что они часть нашего биологического существа. Так и с мифами, они такая же органическая часть человеческого бытия. На базе этого подхода появляются различные психологические и когнитивистские школы, представители которых, такие как П. Буае, З. Фрейд, Э. Фромм, К. Г. Юнг, Л. Леви-Брюль, пытаются объяснить мифы через архетипы, законы коллективного творчества и бессознательное, а также через современные возможности исследований мозга, например при помощи нейровизуализации (КТ, МРТ мозга). Миф о громовержце со змеем тогда будет интерпретирован как подсознательный страх человека перед настолько непохожей на него и неоформленной змеей.

Четвертая школа – историческая. Она утверждает, что мифы и сказки основаны на реальных событиях прошлого. Именно к ней принадлежал знаменитый археолог Г. Шлиман, который был уверен, что «Илиада» – не легенда, а хроники реально произошедших событий; что Троя – не мифический, а существующий город. И он был прав. К этой же школе принадлежат сторонники библейского буквализма и максимализма, которые до сих пор пытаются обнаружить следы Великого потопа или исхода евреев из Египта. Эта школа описывает миф о борьбе громовержца со змеем как рефлексию на тему древней битвы двух воинств. Похожего подхода придерживаются функционализм и социологическая школа, считающие, что мифы и сказки – это отражение и обоснование текущих социальных структур, норм, правил поведения, они нужны для поддержания общественного порядка, стабильности, сохранения и воспроизводства существующего уклада (Э. Дюркгейм, Б. Малиновский).

И последняя из крупных школ – структурализм. К ней относятся К. Леви-Стросс, В. Я. Пропп, которые утверждают, что все мифы построены по единой структуре или матрице, которая внешне украшена разными образами и героями, но в сути своей не изменяется. Для В. Я. Проппа это структура волшебной сказки (или мономифа – термин, принятый в западной литературе), в которой герой проходит инициацию, чтобы стать членом взрослого коллектива, а для К. Леви-Стросса – наблюдаемые человеком бинарные оппозиции, разрешающиеся через внедрение промежуточного элемента (подробнее обсудим в главе об обрядах осенне-зимнего цикла).

Особняком стоит ритуализм, ярким представителем которого является Дж. Фрезер. Последователи этой школы считают, что миф вторичен по отношению к ритуалу и появился как его рефлексия и попытка объяснить. А ритуал, в свою очередь, возникает как результат установления причинно-следственных связей (часто – ложных и случайных) между действиями человека и изменениями в природе (магия). У. Буркерт говорит о ритуале как о механизме снижения тревоги через стереотипные действия, создающие иллюзию контроля над непредсказуемыми аспектами бытия.

Таким образом, один и тот же миф можно рассмотреть с разных сторон, причем многие интерпретации могут и не противоречить друг другу, а являться наложением образов. Например, в культуре уже существует миф о борьбе громовержца со змеем, а победа над вражеским войском воспринимается как земная битва, отражающая небесную. Если классические школы, о которых мы говорили выше, стремились к глобальным эксклюзивистским теориям, то современные исследования характеризуются междисциплинарностью, синтезом методологий и отказом от универсальных объяснительных моделей. Самой неожиданной тенденцией стала активная разработка математического аппарата для анализа текстов.

Классовая система общества

Общество, вероятно, делилось на три класса: жрецов, воинов и земледельцев. Подобное разделение сохранилось в современной Индии, но классов, или варн¹³, здесь уже четыре. Четвертая варна – шудры¹⁴, низший класс рабочих, образовалась позже из завоеванных автохтонных народов Индостана.

Подобно тому как праиндоевропейское общество делилось на три класса, божественный пантеон также строился на трех ключевых фигурах, каждая из которых была покровителем одной из социальных групп. Бог-судья, он же, как правило, бог неба, был связан со жречеством, бог войны – с воинами, а бог плодородия – с земледельцами. Наиболее ярко эта троичность сохранилась в римском пантеоне, ее отголоски присутствуют и у славян.

Трехчастная структура пантеона по Ж. Дюмезилю

Существует и другая точка зрения. Советские лингвисты Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов считают, что праиндоевропейцам был свойственен дуалистический принцип социальной организации (жрецы и воины-земледельцы). Аргументом в их пользу является целый пласт мифов о близнечном культе, инцесте божественных близнецов, противостоянии двух типов богов, двух мифических правителей или кланов, например Пандавов и Кауравов из индийского эпоса Махабхарата. Об этом свидетельствует и то, что божество, отвечающее за плодородие, также является богом воинов, как Перун, Тор или Индра.

Возможно, обе классовые теории верны. Просто двухчастная система более архаична, и со временем из-за диверсификации труда и социального расслоения профессиональных воинов и земледельцев она переросла в трехчастную.

Культ

Культ – это система обрядов, а обряд – воспроизведение мифа. Как правило, центральным является обряд, воспроизводящий космогонический миф. В нашем случае в основе мифа о творении мира лежит космическая жертва, а это значит, что любой созидающий обряд будет также связан с жертвоприношением: смерть и рождение мира на Новый год, закладка города, крепости, дома.

Принесение в жертву человека – редкое явление, связанное с крупными событиями: новогодняя Пурушамедха (санскр. «жертвоприношение человека») описывается в индийских Ведах, Адам Бременский в XI в. пишет, что у скандинавов раз в девять лет в храме в Упсале приносили семьдесят два живых существа: по девять от каждого вида, в том числе мужчин-добровольцев, а Заратуштра отменяет закалывание скота и людей во время богослужений, предлагая жертвенный хлеб в качестве альтернативы. Человеческие жертвоприношения действительно удалось искоренить, но вот заклание животных вернулось после смерти пророка.

Рельефный скифос с Пасифаей, Дедалом и телицей. Керамика неизвестного мастера, посл. четв. I в. до н. э.

Los Angeles County Museum of Art / Wikimedia Commons

У индоевропейцев прослеживается закономерность по видам приносимых в жертву животных, что говорит об их особом сакральном статусе, почитании и связи с богами, – это конь и бык.

Зачем нужна жертва? Она помогает вступить во взаимодействие с потусторонним миром, часто жертва сжигается и уходит на небо с дымом, который одновременно становится тропой или мостом для связи с богами. Именно поэтому главным жертвенным животным у индоевропейцев становится конь – средство передвижения. Славяне использовали коня для гаданий, греческий Пегас доставлял героев на Олимп, в Индии, наравне с Пурушамедхой, существовала Ашвамедха – новогоднее жертвоприношение коня, скандинавский Слейпнир единственный мог доскакать до Хельхейма – мира мертвых. Более того, мировое древо Иггдрасиль буквально переводится как «скакун Одина», где Игг – Ужасный – одно из имен бога. В Индии мировое древо Ашватха также связано с конем и переводится как «лошадиная стоянка». Интересно, что Ашватха растет не из земли в небо, а наоборот: ее корень – в божественном мире. Исходя из этих примеров, мы можем предположить, что индоевропейцы видели связь между конем и деревом. Напомню, что мировое древо также является связующей осью между мирами и дорогой для путешествия по ним.

Терракотовая амфора с ручками. Неизвестный мастер, ок. 330–310-х гг. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Символика быка или коровы связана с плодородием, бык – первоживотное в зороастризме. Он расчленяется, и из его частей появляются все виды зверей; белого быка должен принести в жертву Посейдону Минос, муж Пасифаи – матери Минотавра; космическая корова – священное животное для индусов, ее потоки молока превращаются в струящуюся речь Вед.

Большое место отводилось загробной жизни, погребальным обрядам и культу мертвых. Помимо почитания предков, существовал культ героев: например, в Древней Греции стояли храмы Гераклу, Тесею и Персею.

Наиболее популярный способ захоронения – сжигание, реже встречается ингумация в курганы в позе эмбриона. Первый способ можно интерпретировать как помощь в освобождении души от тела и ее скорейшей доставке на небо вместе с дымом и огнем, а второй – как отправление в лоно матери-земли, то есть подземный мир мертвых. При этом курган – это образ живота беременной женщины, а мертвец – эмбрион, который должен родиться в потустороннем мире. Ингумация является более древним способом захоронения, чем кремация.

Потусторонний мир охранялся сторожевым псом: Цербером в Греции, Шарварой в Индии, Гармом в Скандинавии; возможно, эту же функцию выполнял Змей Горыныч у славян. Попасть в него можно было, только переправившись через реку: Смородинку, Стикс или Гьелль, заплатив паромщику, например Харону. Для этого у многих индоевропейцев, в том числе у славян, мертвому клали монеты. Другой способ оказаться в мире мертвых – перейти через мост: Гьялларбру и Биврёст в Скандинавии, Чинват в Иране, Ас-Сират в исламе (образ заимствован из зороастризма), Калинов мост у славян.

Калинов мост. Из «Сказки об Иване-царевиче и о Царь-девице в 12 картинках». Гравюра неизвестного художника, 1881 г.

Rare Book Division, The New York Public Library

У праиндоевропейцев существовал обычай похорон коня и жены вместе с мужчиной, об этой практике в Х в. пишет арабский путешественник Ахмад ибн Фадлан, описывая похороны скандинавского воина, вместе с которым в последний путь отправляют одну из его наложниц, добровольно согласившуюся ступить со своим возлюбленным в Вальхаллу. Похожий обряд упоминает византийский император Маврикий, в VI в. описывающий нравы склавин¹⁵: «Жены их целомудренны сверх всякой человеческой природы, так что многие из них кончину своих мужей почитают собственной смертью и добровольно удушают себя, не считая жизнью существование во вдовстве» («Стратегикон»).

Обратите внимание, что Маврикий, как христианский автор, пытается объяснить этот непонятный для него обычай через этику, хотя, по всей видимости, для склавин это был вопрос не морально-нравственный, а мистический.

Ритуал самосожжения вдовы, называемый сати, сохранился в Индии до сих пор; несмотря на государственный запрет обряда, он практикуется в отдаленных регионах. Несмотря на то что, как и у скандинавов, женщина должна согласиться на обряд добровольно, при отказе общество оказывает на нее давление, вытесняя вдову и ее детей из социума.

Отдельную главу мы посвятим обсуждению очень интересной культовой практики – военно-ритуальным братствам. Это тайные мужские союзы, которые лучше всего известны современному человеку по скандинавским берсеркам, именно с них началось изучение данного феномена. Относительно того, были ли похожие практики среди славян, до сих пор нет единого мнения, однако мы предпримем попытку собрать и интерпретировать различные косвенные материалы, подтверждающие, что и в славянской дружине эта практика существовала.

Военно-ритуальные братства

Впервые феномен мужских военно-ритуальных братств был отмечен исследователями германо-скандинавской языческой традиции и назван Männerbund – «Союз мужчин». Этот регион примечателен тем, что в нем наиболее ярко представлен именно воинский культ, с которым связано наибольшее количество памятников литературы с подробными описаниями союзов воинов-медведей берсерков и воинов-волков ульфхеднаров. Но уже первые исследователи этого явления, такие как Г. Шурц и О. Хефлер, отмечали, что подобные социальные структуры являются не специфически германским, а общеиндоевропейским феноменом.

В книге «Лошадь, колесо и язык» Д. Энтони идет дальше и предполагает, что изобретение легких боевых колесниц, одомашнивание лошади как животного, на котором можно ездить верхом, и появление социальной прослойки в виде небольших мобильных групп юных, но при этом хорошо обученных холостых воинов-всадников стали главным фактором столь успешного расселения индоевропейцев по всей территории Евразии, распространения индоевропейских языков и доминирования индоевропейской культуры и религии. Набеги, организованные этими группами молодых воинов, по всей видимости, становились причиной возникновения новых поселений на захваченных территориях, создавая предпосылки для более масштабных миграций, в которые вовлекались уже целые племена, включая стариков, женщин и детей. Данная гипотеза находит подтверждение в археологических находках, связанных с ранней культурой одиночных погребений, известной как культура шнуровой керамики в Ютландии, где около 90% всех захоронений принадлежат мужчинам. Для обозначения этих союзов Д. Энтони использует термин *koryos – реконструированное слово, которое предположительно являлось самоназванием подобных групп воинов. Потомками этого корня являются др. – перс. kāra – войско, балт. *kāryas – армия, кельт. *koryos – отряд, герм. *harjaz – отряд, группа для набега, бритт. coriono-totae – люди вождя, др. – сканд. herjan – вождь, др. – греч. koíranos – вождь, kouros – юноша, лат. curia – совет.

Если мы попробуем реконструировать особенности этой социальной группы, мы получим следующий образ: это безбрачные молодые юноши, возможно младшие дети аристократии, которые получили качественное образование, но при этом остались без наследства. Под образованием мы имеем в виду обучение военному делу и ритуалам племени. Именно такая прослойка людей – обездоленные дети кшатриев и брахманов, – согласно Ригведе, попадала в отряды вратья, а в фианны – кельтские военизированные группы – попадали юноши из богатых семей, ожидающие смерти родителя и получения наследства. Высокий уровень грамотности молодых людей также подтверждается тем, что во всех культурах, где эта социальная группа сохранилась, она связана с ритуальным стихосложением. В Скандинавии берсерки были поэтами-скальдами, в Индии маруты были поэтами-ришами, а в дисциплины подготовки кельтских фианнов входило обучение поэзии.

 
Те великаны с копьями-молниями,
Которые являются мудрыми поэтами, —
О риши, перед этой толпой марутовой
Склонись и успокой [ее] хвалебной песнью!
 

Ригведа, 5.52.13

По всей видимости, для протоиндоевропейцев поэзия была сакральна и служила способом общения с богами. Находясь в измененном состоянии сознания, поэт становился пророком, выражая волю божества и истины о мире в стихотворной форме. Измененное состояние сознания достигалось при помощи употребления неких тонизирующих, галлюциногенных или пьянящих веществ, а также песнями и танцами. Именно боевой танец стал самым устойчивым рудиментом военно-ритуальных братств после того, как индоевропейцы стали оседлыми народами и отряды *koryos утратили свой практический смысл. Это:

• салии (букв. «пляшущие») – жрецы Марса в Риме, двенадцать братьев, раз в год входящих в экстаз и танцующих во славу бога войны;

• куреты – греческие духи, которые изобрели танцы с оружием, а также мечи и шлемы; они шумели и танцевали, чтобы заглушить плач младенца Зевса, спрятанного от его отца;

• калушары – балканские члены ритуальных братств, исполняющие акробатические танцы с палками или мечами;

• моррис – английский мужской народный танец с жезлами, мечами или палками.

Танцы с оружием у фракийцев описывает Ксенофонт: «После возлияния и пения пэана первыми выступили фракийцы и стали плясать с оружием в рука под звуки флейт, причем они высоко и легко подпрыгивали и махали при этом кинжалами». Похожий обряд у германцев описывает Тацит: «Обнаженные юноши, для которых это не более как забава, носятся и прыгают среди врытых в землю мечей и смертоносных фрамей»¹⁶.

Для вхождения в *koryos было необходимо отправиться в лес и ритуально умереть, что, учитывая возраст юношей и их безбрачное состояние, наводит на мысль о родстве этого феномена с подростковой инициацией, описанной В. Я. Проппом. По мнению фольклориста, мальчики по достижении 11–12 лет отправлялись в лес примерно на семь лет. Там они попадали в хату зверя – дом, ритуально поедающий их; его отголоском является птичья атрибутика избушки на курьих ножках. Внутри их ждала жрица (реже жрец), умертвляющая их, например Баба-яга или валькирия. Скорее всего, ритуал был связан с получением нового имени: «У Хьёрварда и Сигрлинн был сын, высокий и красивый. Он был молчалив. У него не было имени. Однажды он сидел на кургане и увидел, что скачут девять валькирий, и одна из них была самой статной. Одного конунга звали Эйлими. У него была дочь Свава. Она была валькирией и носилась по небу и по морю. Она дала Хельги имя и часто потом защищала его в битвах. Хельги и Свава обменялись обетами и любили друг друга очень сильно. Свава была по-прежнему валькирией» («Песнь о Хельги, сыне Хьёрварда», «Старшая Эдда»).

По всей видимости, обряд проводился так, чтобы юноши сами поверили в свою смерть. Они пили разные настои, их заставляли голодать, отрезали фалангу на мизинце, вырезали шнуры с кожи спины, пороли, избивали, выбивали зубы, унижали. А. Геннеп называет эту стадию инициации сепаративной. После ее прохождения человек ритуально умирал для своей общины и переходил в лиминальную стадию. Юноша отправлялся в мужской дом, где жил с другими мужчинами, также проходящими инициацию. Там они учились охоте, военному делу, мужским ремеслам и получали сакральные знания. Обряд длился до тех пор, пока инициация не переходила на последнюю, интегративную стадию, когда юноша мог вернуться в коллектив живых, жениться, участвовать в военных походах, ритуальных действиях и народных собраниях, то есть превратиться из мальчика в мужчину – полноценного члена общества.

В. Я. Пропп не пишет о том, что эти группы как-то взаимодействовали с окружающим их социумом. Для него их участники полностью расчеловечивались, обретали звериное состояние и избегали любых контактов с людьми вплоть до убийства тех, кто забредал на их территорию. Он считает, что практика подобных инициаций зародилась в эпоху охотников и собирателей и главной целью мужских домов было познать язык животных, то есть, с одной стороны, обрести мистическую власть над ними, а с другой – получить конкретные охотничьи навыки. Достигалось это не только передачей знаний от учителя к ученику, но и расчеловечиванием: все жестокие и болезненные обряды были необходимы для того, чтобы вернуть юношу в звериное состояние выживания. Именно в нем он мог прикоснуться к своей изначальной природе и стать частью животного мира.

Однако археология и эпические сказания указывают на то, что *koryos, несмотря на асоциальное поведение, являлись важной частью протоиндоевропейского общества и что далеко не все юноши возвращались к нормативной жизни после окончания формального срока обучения. Так, индийские вратья продолжали существовать в полузверином состоянии даже после достижения ими двадцати одного года¹⁷. Если они хотели вернуться в общество, то должны были пройти очистительный обряд вратьястома, во время которого они сжигали свою старую одежду и полностью отказывались от предыдущей жизни, смывая с себя все те деяния, которые для вратьи были обычным делом, но для нормативного поведения считались греховными. Например, вратья в своих ритуалах смешивали священный язык Вед с похабным сквернословием. Получается, что *koryos все то время, когда они находились вне общества, оставались в ритуально мертвом состоянии и сражались с противником как призраки.

Визитной карточкой этих групп являлась их способность к оборотничеству и связь с волком или собакой, реже с медведем или кабаном. У скандинавов были союзы волков – ульфхеднары (букв. «волчьи шубы»), медведей – берсерки («рубашки медведя») и реконструируемые кабаны – джоффуры. О том, что воины-медведи встречались и у славян, говорит фреска XI в. в Софийском соборе в Киеве. На ней изображены двое мужчин, один из которых играет на бубне, а второй – босой, обнажен по пояс и с головой медведя. Это может быть сценой инициации или ритуальным ряжением. Воины действительно устраивали танцы перед боем, чтобы войти в экстатическое состояние. Индийское «вратья» буквально переводится как «стая». Маруты описываются как дети Рудры, сопровождающие Индру в боях с демонами. Они стая, которая мчится по небу, «подобно зверям ревущие боги», что сближает их со скандинавскими мифами о Дикой охоте, во время которой Один несется по небу вместе с эйнхериями – душами мертвых воинов. Здесь интересно отметить, что и в скандинавской, и в индийской традициях *koryos представлены двумя дублирующимися образами: группами реальных людей – ульфхеднары и вратья – и группами сверхъестественных существ – эйнхериями и марутами.

Шлемовая пластина из Торслунды. Деталь доспеха неизвестного мастера, 550–800-е гг.

Historiska museet

Самая показательная и наиболее полно отражающая символику *koryos (живая, то есть сохранившаяся до сегодняшнего дня) традиция – это культ Кхандобы в Западной Индии, наследник культа Рудры. Кхандоба носится по небу в сопровождении стаи собак, которые на самом деле являются душами мертвых. Во время посвященных ему праздников мужчины танцуют в экстазе с мечами и копьями, бьют друг друга и себя и часто получают серьезные травмы. Женщины создают кольцо вокруг сражающихся, танцуют и поют, находясь в трансе. А во время одного из ритуалов мужчины «превращаются» в псов: ползают на четвереньках, кусаются, лакают молоко из мисок.

Возникает вопрос: как в реальности изображались оборотнические способности воинов? Было ли это только внутренним самовосприятием находящихся в экстазе мужчин, или у них была в том числе внешняя волчья атрибутика? Ответ может дать римская колонна Траяна II в., на которой изображены воины разных народов, в том числе мужчины в волчьих и медвежьих шкурах. По всей видимости, ношение шкур на голый торс и было внешним признаком индоевропейских оборотней. Эту догадку подтверждает лингвистика, говорящая о том, что во многих индоевропейских языках слово «оборотень» буквально означает «человек в шкуре волка»: сканд. úlfheðnar – «волчья шкура», др. – ирл. luchthonn – «волчья шкура», др. – англ. werwulf – от *werawulfaz, «одетый волком», санскр. Vṛkājina – «волчья шкура», иран. Hаumawölfe – «люди, которые превращаются в (оборотней) волков под воздействием опьянения хаомой» (Викандер), славянские оборотни называются «волкодлаки», где «длака» – это шуба, шкура, шерсть.

Колонна Траяна, II в.

The Metropolitan Museum of Art

؂

У славян были представления о волке Рагнарёка?

В «Повести временных лет» 1065 года описывается необычный образ солнечного затмения, согласно которому светило съедено (надкусано): «Перед тем временем и солнце изменилось и не стало светлым, но было как месяц, о таком солнце невежды говорят, что оно объедено».

А «Кормчая книга» 1282 года уточняет, что солнце съедено волкодлаком: «Глаголють: влъкодлаци лоуну изъдоша или слнъце; си же вся басня и лъжа суть».

Этот образ явно перекликается со скандинавскими представлениями о Рагнарёке – конце света, во время которого гигантский волк Фенрир проглатывает солнце, что наталкивает на вопрос о том, является ли этот миф заимствованием славянами у скандинавов или частью общеиндоевропейского наследия. Похожие мотивы мы видим в двух сказках: германской «Красной Шапочке», одна из интерпретаций которой заключается в том, что это рудиментированный миф о Рагнарёке, где Красная Шапочка – символ солнца, а волк – не кто иной, как Фенрир, и славянской сказке о Колобке, которого проглатывает лиса.

В V в. до н. э. Геродот в «Истории» упоминает необычный ритуал невров – народов, из которых позже образуются балто-славянские племена: «Эти люди, по-видимому, колдуны. Ведь скифы и эллины, которые живут в Скифии, говорят, что раз в год каждый невр становится волком на несколько дней и затем снова возвращается в прежнее состояние. Рассказывая это, они меня не убеждают, но они тем не менее рассказывают и, рассказывая, клянутся».

Если мы обратимся к фольклору, то увидим, что процесс превращения человека в животное и обратно часто связан с кувырком, сальто, кручением, прыжком или перепрыгиванием через пень, меч, костер; с падением и ударом об пол или землю. Само слово «оборотень» происходит от «оборотить», что означает «перевернуть», «изменить», «перебросить» (М. Фасмер), что может быть связано с подобным ритуалом превращения. Подобное действие можно интерпретировать как смерть человека и рождение животного (резкое падение как замертво), отказ от человечности: нахождение вниз головой означает связь с потусторонним миром, где все наоборот, переход через границу миров (в случае перепрыгивания через предмет) или связь с силой земли (при касании земли), подражание повадкам зверей (волк, пытающийся схватить себя за хвост), а также намеренный гротеск и словесный акцент, ведь сальто – яркий визуальный образ, привлекающий внимание слушателя или зрителя театральной сценки. Именно опираясь на символ кувырка, Б. А. Рыбаков интерпретирует браслет XII в., найденный в городище Галицкого княжества, как сцену волчьего оборотничества¹⁸.

Вторая отличительная особенность – одержимость, безумие, звериные повадки, невероятная сила и неуязвимость в бою. Причина такого странного ненормативного поведения кроется в особенностях восприятия лиминальной стадии инициации: эти люди были мертвы для общества, являлись частью потустороннего или звериного мира и вели себя соответственно: например, вратья не стригли волосы и никак за ними не ухаживали. Их невероятная сила объясняется знанием неких особых психофизических техник¹⁹ и веществ, а неуязвимость прекрасно объяснена сценаристами «Игры престолов»: «То, что мертво, умереть не может»²⁰. Во время боя *koryos не носили защиты, часто участвуя в битве с оголенным торсом или даже босиком, измазывая лицо сажей, что дополнительно подчеркивало их принадлежность к мертвецам, ненормальность и дикость: «…его [Одина] воины бросались в бой без кольчуги, ярились, как бешеные собаки или волки, кусали свои щиты и были сильными, как медведи или быки. Они убивали людей, и ни огонь, ни железо не причиняли им вреда. Такие воины назывались берсерками» (Снорри Стурлусон «Круг Земной», XIII в.).

Схожим образом Прокопий Кесарийский в VI в. описывает славянских воинов: «Вступая в битву, большинство из них идет на врагов со щитами и дротиками в руках, панцирей же они никогда не надевают; иные не носят ни рубашек (хитонов), ни плащей, а одни только штаны, и в таком виде идут на сражение с врагами. Они очень высокого роста и огромной силы. Образ жизни у них, как и у массагетов, грубый, безо всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но по существу они неплохие люди и совсем не злобные, но во всей чистоте сохраняют гуннские нравы».

О том, что славяне использовали особые вещества во время ритуалов, пишут В. Я. Пропп и Р. А. Ридли. Например, в XI в. в Киеве некоторые зерна употреблялись в пищу, возможно в качестве снотворного. В христианский период «зелья» были запрещены и связывались с магией: «Аще жена будет чародеица, наузница, или волхва, или зелейница, муж, доличив, казнит ю, а не лишиться» («Устав князя Владимира Святославича о десятинах, судах и людях церковных», X в.).

Под «зельями» понимались растительные яды во всех консистенциях: не только как напиток, но и как нечто сушеное. Есть предположение, что ингредиенты для зелий поставлялись с Востока: «На том же побоище поимали попа русскаго, от Орды пришедша, и обретоша у него мех (мешок) лютаго зелья. И посла его князь великии в заточенье на Лачь озеро в Каргополе, а мех з зелием сожгоша» (Устюжская летопись, XIV в.).

«Зелья» использовались во время ритуалов инициации для обретения особой силы. Этому есть несколько подтверждений. Во-первых, сравнительная индоевропеистика, во-вторых, былины. В них неоднократно упоминается, что богатыри для получения силушки должны выпить особой воды: «Пришли раз к Илье три странника, налили ему чудесной воды в ковшичек: “Попей, Илья. В этом ковше вода всех рек, всех озер Руси-матушки”. Выпил Илья и почуял в себе силу богатырскую» (былина об Илье Муромце).

Еще один источник – этнография. Р. А. Ридли в статье «Волк и оборотень в балтийской и славянской традиции» упоминает обряд, при котором славянские юноши во время инициации употребляют «зелья» и считают, что превращаются в волков и становятся неуязвимыми. Более того, они видят духа-волка, который воспринимается ими как предок:

 
Приветствую, приветствую, приветствую,
Великий дух волка, приветствую!
Умоляю тебя, могучая тень,
В этом круге, что я создал.
Сделай меня оборотнем сильным и смелым,
Ужасом для молодых и старых.
Даруй мне стройную и высокую фигуру,
Скорость лося, когти медведя,
Яд змеи, ум лисы,
Скрытность волка, силу быка…
<…>
Ты находишь меня – дрожащего, трепещущего.
Мягко коснись меня, пока я лежу,
И прикосновением своим одари,
Одари, и я клянусь, что, когда умру,
Когда умру, я буду служить тебе вечно,
Вечно, в серой волчьей земле, холодной и сырой²¹.
 

Эллиот О'Доннелл «Оборотни», 1912 г.

Несмотря на то что *koryos вели дикий, асоциальный, полуразбойничий образ жизни, нападали на деревни, грабили, захватывали женщин в плен, остальным предписывалось быть с ними дружелюбными и встречать их как дорогих гостей, с пирами и почестями. Это фиксируют как индийская, так и скандинавская традиции, что может говорить о высоком сакральном статусе таких союзов.

Особым ритуальным почитанием пользовались входящие в *koryos женщины. Индийских вратья в их бродяжничестве сопровождали дэвадаси – «рабыни Бога», называемые «pumscali» – «блудницы». В древнеиранской традиции описываются маирья (mairyó), которые называются двуногими волками, которые хуже четырехногих. Их обвиняют в поедании падали, а некоторые отряды маирья якобы состоят из колдунов и ведьм. В Авесте их называют волками (hrkadgurg), сопровождаемыми «блудницей» – Jahika или jahidjeh (Викандер). В. Я. Пропп пишет о том, что в мужском доме вместе с юношами проживала одна девушка, которая с одной стороны отвечала за быт, а с другой – была общей женой. Эта девушка также проходила инициацию и после интегративной стадии (смерть в мужском доме и воскресение для общества) заключала нормативный брак. Отголосками этого ритуала являются сказки о Белоснежке и Мертвой царевне. Стоит отметить, что подобные практики промискуитета для незамужних юношей и девушек, по всей видимости, не считались чем-то позорным и являлись частью инициационных мероприятий.

Для скандинавов жена каждого воина – валькирия. С одной стороны, жрица, с другой – дух, который проведет мужа в Вальхаллу. Популярный скандинавский мотив – жена-валькирия превращается в птицу, чаще лебедя, и летает на поле брани над мужем, защищая его от вражеского оружия. Например, «Песнь о Хельги, сыне Хьёрварда» или «Сага о Хромунде, сыне Грипа»: «Хельги Храбрый всегда одерживал победу, но с помощью волшебства. Его любовницей была Лара, находившаяся там в облике лебедя. Хельги так высоко замахнулся своим мечом, что отрубил этому лебедю лапы, а потом воткнул меч в землю по рукоять и сказал: “Теперь моя удача ушла, и еще хуже, что я потерял тебя”. Хромунд сказал: “Хельги, ты побежден, большое несчастье, что ты сам убил свою любовницу, и твоя удача ушла”. Лара упала вниз мертвой. А при ударе, который Хельги нанес Хромунду и меч воткнулся по рукоять, острие затронуло живот Хромунда и разрезало книзу, а Хельги склонился после удара. Тогда Хромунд не медлил и ударил Мистильтейном в голову Хельги, разрубив шлем и череп до плечей» («Сага о Хромунде, сыне Грипа», XII в.).

Схожий образ мы находим в отрывке из «Слова о полку Игореве» – это плач Ярославны, жены Игоря. Она переживает за мужа, отправившегося в военный поход, и собирается обернуться птицей и излечить его раны:

 
На Дунае голос Ярославны слышен,
На заре кукушкой одинокой кличет.
«Полечу кукушкой, – молвит, – по Дунаю,
Свой рукав шелковый омочу в Каяле,
Оботру кровавые, горюя, раны
На могучем теле лады-князя».
 

В связи с подобным мистическим восприятием женщин как проводниц между мирами мы можем по-новому взглянуть на индоевропейский обряд сжигания вдовы, зафиксированный в Индии и Скандинавии. В ритуале есть часть, в которой жена погибшего конунга восходит на ложе с каждым из членов его дружины, чтобы через нее соединить каждого из них с умершим конунгом.

Были ли на Руси богатырши?

В Скандинавии – валькирии, в Греции – амазонки, а в русских былинах мы встречаем богатырш-полениц, от слова «поляковать», то есть «ездить сражаться в поле». Нам известно как минимум восемь воительниц.

• Василиса Микулишна, подобно Мулан, отрезает себе волосы и отправляется в образе татарина спасать мужа из темницы.

• Настасья Микулишна – сестра Василисы, вышедшая замуж за Добрыню, сила которого оказалась меньше, чем ее собственная.

• Марья Моревна, взявшая в плен самого Кощея Бессмертного и ставшая женой Ивана-царевича.

• Златыгорка и богатырша Савишна – две известные богатырши, возлюбленные Ильи Муромца, а также его внебрачная дочь, оставшаяся безымянной. Не зная о родственных связях с богатырем, она звала его биться. Почуяв родную кровь, Илья остановил бой и расцеловал дочь, но девушка восприняла это как оскорбление и отказ мериться силой. Ночью она попыталась убить отца спящим, но тот разорвал ее надвое.

• Настасья Окульевна, которая спасла от ведьмы богатыря Михайло Потыку и вышла за него замуж.

• И Настасья Королевична, которая тоже пыталась мериться силушкой богатырской с мужем Дунаем: каждый должен был попасть в кольцо на голове у другого. Настасья попала, а Дунай промахнулся и убил беременную жену, после чего с горя сам бросился на меч.

Были эти женщины исключительно былинными персонажами или и реальными воительницами тоже? Существует три версии о происхождении мифа о поленицах.

Первый и самый популярный заключается в том, что на самом деле это рассказ не о славянских женщинах, а об иноземных: тюркских, скифских или сарматских. О том, что сарматские женщины прекрасно ездили верхом, сражались и стреляли из луков, пишет уже Геродот. Есть и археологические подтверждения этого феномена. В тюркском эпосе также присутствуют богатырши, а брачный поединок был частью тюркского свадебного обряда: женщина, побежденная мужчиной, подчиняется ему.

На схожей идее строится вторая версия: это не реальные женщины-воительницы, а своеобразный свадебный ритуал, инициация молодоженов, а битва на самом деле имеет эротический подтекст.

Третье предположение: у славян действительно были поленицы – жены и дочери дружинников. А практику славяне унаследовали от скандинавов, у которых есть похожие легенды, например миф о битве Брунхильды и Зигфрида. Кстати, в скандинавских землях наличие женщин-воинов подтверждает археология и историческая хроника, но есть одно важное отличие: Брунхильда теряет свою чудесную силу, проведя ночь с мужем, в то время как поленицы ее сохраняют и даже продолжают участвовать в битвах, будучи замужними. Хотя есть русская сказка, точно повторяющая брак Брунхильды. Это сказка «Мишка-водовоз», в ней Иван-царевич не может справиться с богатыршей Анной-царь и ему на помощь приходит волшебный помощник – медведь. Он и побеждает Анну, которая сразу теряет свою волшебную силу. В. Я. Пропп трактует эту сказку как редуцированный обряд ритуальной дефлорации новобрачной, который, по его мнению, должен был проводить не сам жених, а жрец или старейшина.

Археологических свидетельств, подтверждающих то, что у славян были женщины-воительницы, не найдено. Скорее всего, это или разновидность брачного обряда, или рассказы о межплеменных браках со степными женщинами.

Члены *koryos считали друг друга братьями. Изначально – потомками одного тотемного животного-предка (по всей видимости, волка), а затем – поклонниками и служителями одного бога, связанного с бурей, грозой и победой над змеем. Так, вратья являлись служителями культа Рудры, а маруты, будучи детьми Рудры, служили в дружине бога грозы Индры, победителя космического змея Вритры. Иранские маирья центральной фигурой в своем культе почитали «героя и победителя драконов». Скандинавы воевали ради сражения во славу Одина, а в битву их вел сам Тор. Для последних основной смысл непрерывных битв – быть отобранным в Вальхаллу для участия в битве Рагнарёка, во время которой громовержец Тор должен будет убить змея Ёрмунганда. И каждый бой воспринимался и как тренировка, и как кастинг, и как та самая финальная битва с силами богини Хель, ведь воины ощущали себя мертвыми и уже пребывающими в Вальхалле.

Все это наводит нас на связь *koryos с основным мифом, говорящим о победе громовержца над змеем, и, возможно, члены военно-ритуальных мужских братств ощущали себя причастными к этой битве помощниками громовержца. Именно потому, что битва имеет не только утилитарное, но и мистическое измерение, для славянской дружины был настолько принципиален единый воинский культ. И возможно, именно поэтому князь Святослав отказывался креститься, аргументируя это размолвкой со своей дружиной. Однако, по всей видимости, это противоречие было снято тем, что Тор, Перун и Илья-пророк начали восприниматься как три имени одной и той же божественной сущности.

Рассматривая военно-ритуальные братства более подробно в разрезе славянской культуры, можно утверждать, что символику и обряды *koryos в себя впитали дружинный и княжеский культы, которые, как и в случае со скандинавским язычеством, забрали себе большую часть жреческих функций. Славянская и германская структуры культа настолько похожи, что многие исследователи считают, что славяне не сохранили этот феномен со времен праиндоевропейской общности, а переняли его через варягов, которые составляли основную часть дружины.

Как мы уже обсуждали раньше, жреческие функции у славян выполняли три группы людей, одна из них – князь с дружиной, которые занимались отправлением военного культа. Согласно летописям, некоторые славянские воины обладали даром прорицания. Например, возможно, эпитет «вещий» князь Олег получил именно за такую сверхспособность. Сегодня его прозвище интерпретируют тремя способами: 1) мудрый, красноречивый; 2) знающий будущее; 3) буквальный перевод варяжского имени Хельге (Олег). На протошведском – *Hailaga: «святой», «обладающий даром исцеления»; скандинавское прилагательное helgi, heilagr означает «священный», «сакральный». То есть Вещий Олег мог значить буквально «Вещий Вещий», где Олег – тоже прозвище, говорящее о сверхъестественных способностях князя, только на другом языке.

Напомню, что Олег не был родственником Рюрика, но выполнял обязанности регента при его сыне, малолетнем князе Игоре, будущем муже княгини Ольги. То есть Рюрик вверяет своего наследника человеку с именем Хельги – «священный». В первые века становления Руси князь с дружиной действительно были преимущественно скандинавами и носили скандинавские имена. Об этом говорит список участников, заключавших мирный договор с Византией в 912 году: «Мы от рода русского – Карлы, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид, – посланные от Олега, великого князя русского…» («Повесть временных лет», XII в.).

В «Повести временных лет» есть отрывок, который подтверждает, что Олег действительно предсказывал будущее, а не был просто мудрецом. Во время взятия Константинополя Олег предсказал движение ветра и поставил паруса в правильном направлении, благодаря чему смог завоевать много добычи: «И вернулся Олег в Киев, неся золото, и паволоки, и плоды, и вино, и всякое узорочье. И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными».

Есть и другие примеры воинов, в текстах о которых видны их жреческие функции. В «Слове о полку Игореве» князь гадает по движению небесных светил, он видит знамение, но не идет его истолковывать к волхву, а трактует сам: «Тогда Игорь взглянул на светлое солнце и увидел, что от него тьмою все его воины прикрыты. И сказал Игорь дружине своей: “Братья и дружина! Ведь лучше быть убитым в бою, чем полоненным…”»

Там же князю Святославу снится вещий сон: «А Святослав мутный сон видел. “В Киеве на горах этой ночью с вечера, – сказал он, – укрывают меня черным плащом на ложе тисовом, черпают мне темное вино, со скорбью смешанное, сыплют мне пустыми колчанами неверных язычников-толмачей крупный жемчуг на грудь и оплакивают меня”».

Отдых великого князя Владимира Мономаха после охоты. Акварель В. М. Васнецова, 1895 г.

ГАУК Новосибирской области «Новосибирский государственный художественный музей»

Прочитаем отрывок, который мы уже обсуждали, когда говорили о Дажьбоге. В нем Олег назван его внуком, и мы предполагали, что этот титул относится только к князю, возможно к князю и дружине, но не ко всем жителям Руси: «Тогда, при Олеге Гориславиче, сеялось и росло усобицами, погибала жизнь Дажьбогова внука, в княжеских крамолах век людской сократился. Встала Обида в войске Дажьбожьего внука, вступила девою на землю Троянову, восплескала лебедиными крыльями на синем море у Дона, плеща ими, прогнала счастливые времена».

Сейчас в нем нас интересует образ девы – Обиды, летающей над полем битвы среди мертвых воинов, который отсылает нас к валькириям (они – оборотни-лебеди). Смотрим дальше: умершие воины превращаются в птиц, их души улетают в небесный мир мертвых, подобно скандинавским воинам, уходящим в Вальхаллу: «Дружину твою, о князь, птицы крыльями приодели, а звери кровь полизали!»

Всеслав сам гадает: он кидает жребий на возлюбленную и сам принимает решение, исходя из результата, хотя до этого мы видели, что жребий кидали только жрецы, они же его и толковали. Это значит, что приближены к богам не только волхвы, но и представители военной аристократии: «На седьмом веке Трояновом кинул Всеслав жребий ради девицы, ему любимой. Он, хитростями подпираясь, добыл коней, и прискакал к граду Киеву, и едва дотронулся древком золотого престола Киевского».

Всеслав не только знает будущее, но и умеет превращаться в разных животных, этот отрывок выдает в нем шаманские функции, а также способность к оборотничеству (как у скандинавских берсерков): «Всеслав-князь людям суд творил, князьям города дарил, а сам по ночам волком рыскал, из Киева достигал до первых петухов Тмуторокани, великому Хорсу волком перебегал дорогу. Ему в Полоцке позвонили к ранней заутрене у святой Софии в колокола, а он в Киеве звон слышал. Хоть и была вещая душа в другом теле, но часто страдал он от бед. Ему вещий Боян и давнюю припевку-поговорку изрек, мудрый: “Ни хитрому, ни разумному, ни колдуну искусному суда божьего не миновать!”»

Более того, из отрывка мы видим, что практики, используемые Всеславом, порицаются церковью: Боян напоминает ему о божьем суде.

Следующий отрывок – о князе Игоре. Игорь и Овлур убегают из половецкого плена, загоняют своих коней, от чего те, по всей видимости, умирают. Тогда Игорь и Овлур превращаются то в волков, то в соколов и так сохраняют темп. Интересно, что Овлур – не князь, а обычный воин (по Татищеву: наполовину русич, на вторую половину половец, возможно просто половец): «А Игорь-князь бросился горностаем к тростнику и белым гоголем на воду, вскочил на борзого коня и спрыгнул с него проворным волком, и побежал к пойме Донца, и полетел соколом под облаками, побивая гусей и лебедей на завтрак, и на обед, и на ужин. Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, отряхивая студеную росу, ибо загнали они своих борзых коней».

Валькирии. Картина Э. Й. Бауманн, 1871 г.

Crossing Borders: Travelling Women Artists in the 1800s. Kunstpalast

Можно возразить, что все образы из «Слова…» не более чем художественные метафоры. Однако, во-первых, для древней литературы в целом характерно не метафорическое, а символическое описание мира. Во-вторых, мы видим явно ритуальные практики: бросание жребия, вещие сны, сцены мужского и женского оборотничества, схожие с теми, что описаны в скандинавских сагах. Все это свидетельствует о том, что образы, использованные в «Слове…», не придуманы автором, а уходят корнями в религиозный культ. В качестве дополнительного аргумента можно добавить тот факт, что археологи не нашли ни одного славянского жреческого захоронения, в то время как захоронения воинов содержат ритуальные предметы.

Теперь, когда мы подробно обсудили мифологию, основных богов, устройство общества, центральные обряды и культ праиндоевропейцев, мы можем перейти к изучению славянской религии, вычленяя уже знакомый нам наиболее архаичный пласт.

Глава 3. Первоисточники

Из каких источников мы узнаем о славянском язычестве? Все первоисточники, помимо сравнительной индоевропеистики, основные тезисы которой мы обсудили в предыдущей главе, можно разделить на две большие группы: письменные и неписьменные. Начнем обзор с письменных.

Иностранные письменные источники:

• Иордан, готский историк VI в., именно в его трудах впервые появляется термин «склавин».

• Византийские авторы, также использующие экзоним «склавины». Самый развернутый очерк принадлежит Прокопию Кесарийскому, историку и военному секретарю VI в. В основном Прокопий общался с прибывающими в Византию славянскими наемниками, поэтому он описывал именно их.

• Свидетельства арабских географов, историков и путешественников IX–X вв. Для нас самым ценным источником станут записки Али аль-Масуди, которого даже называют «арабским Геродотом» за то, что он объединил разрозненные исторические и географические знания арабов о мире в единую систему.

• Свидетельства христианских латинских авторов во время христианизации XI–XII вв.

Славянские письменные источники:

• летописи;

• частные переписки, сохранившиеся на берестяных грамотах;

• монументальные надписи: фрески, надгробия;

• труды славянских христианских авторов, описывающих свою борьбу с остатками языческих культов;

• апокрифическая литература, смешавшая в себе христианские и языческие сюжеты.

Неписьменные источники:

• Фольклор. Не только сказки, но и заговоры, обряды, загадки, частушки, прибаутки, песни, былины и т. д. Интересно, что именно заговоры часто становятся источниками информации о космогонических мифах и устройстве Вселенной, поскольку, пытаясь провести ритуал, изменяющий существующий мир, колдун должен мистическим образом переместиться в точку творения мира или его центр и там изменить будущее. Поэтому заговоры часто сопровождаются описаниями космогонических или космологических образов: «В цистом поли Окиян синё морё, в Окияни синём мори бел остроф, на билу острову Лип камень, на Липу каменю сидит Олёна царевна, шьёт, пошываёт иголкой безушкой, ниткой шолковой, зашыват и затягат свежую рану и становит горецюю крофь, унимат щипоту и болезну. Литит из-за синёго моря орёл, потфатил иголку безушку, понёс цирес синёё морё, обронил в синёё морё…» (заговор от кровотечения, записан В. Й. Мансиккой в 1914 г.).

• Археология. Славяне практически не пользовались долго разлагающимися материалами, поэтому археологических находок очень мало.

• Искусство. В основном резьба и вышивка. Несмотря на недолговечность материала, стиль узора устойчив, люди веками могли вышивать одно и то же.

• Лингвистика. По одному лишь названию или по этимологии имени бога мы можем примерно определить его функции и атрибутику. Например, имя Сварог может быть однокоренным со словом «варить» и тогда иметь отношение к огню, а может с санскритским словом «сварга» – «небо».

• Топонимика. По названию местностей, холмов, рек, городов мы можем сказать, в каких областях какие боги были наиболее почитаемы. Например, названия, производные от имени Велес, распространены в Северной Руси, а в районе Киева топонимов Велеса практически не встречается. Можно сделать вывод, что Велеса больше почитали в Новгороде. Здесь важно отметить: если холм или местность названы в честь бога, это вовсе не означает, что там находилось капище.

С какими проблемами можно столкнуться, изучая первоисточники?

1. А точно ли пишут о славянах? Не имеется ли в виду какой-то другой народ?

Историки до сих пор не пришли к единому мнению, являются ли склавины, упоминаемые византийскими источниками, славянами. В этой книге данные о них будут использованы с оговоркой. Также ведутся споры относительно того, кем являлись народы, называемые венедами и антами; они часто упоминаются вместе со склавинами в исторических очерках (возможно, балты). Не менее спорными являются термины «Русь», «русы». Проблематика этих названий освещена в отдельной главе, а здесь отметим, что знаменитые заметки арабского путешественника X в. Ахмада ибн Фадлана, повествующие о похоронах знатного руса, относятся не к славянам, а к скандинавам.

2. Не добавил ли автор личного понимания, исходя из своих религии и мировосприятия?

Древние авторы – не профессиональные исследователи, а путешественники, ведущие дневники, купцы, государственные чиновники, пишущие доклады и отчеты. Они часто являлись свидетелями вещей, которые трактовали, исходя из своего мировоззрения. Например, в Скандинавии есть миф о великане Бергельмире, спрятавшемся вместе со своей семьей в гробу или колыбели; в этот миф христианский писатель Снорри добавил воду и перевел «колыбель» как «ковчег», намекая на сходство с историей о библейском Потопе, хотя, по всей видимости, у скандинавов подобного мифа не было (М. И. Стеблин-Каменский).

3. Нет ли здесь специально негативного окраса?

Христианские авторы называли демонами всех языческих божеств и мифологических существ, наделяя их безобразными чертами и отрицательными качествами, хотя, возможно, изначально это были положительные или нейтральные персонажи. Так произошло с шотландской водной лошадью келпи. Изначально она была природным духом, реагирующим на вежливых путников положительно, а на заносчивых – отрицательно, но в христианской интерпретации предстала демоном с гривой из маленьких пламенных змей, вьющихся меж собой и изрыгающих огонь и серу. Другой пример: ханаанский бог Баал (Баал Зебуб, более известный как Вельзевул) сегодня воспринимается как один из синонимов Сатаны, хотя на самом деле он бог плодородия, один из верховных и наиболее почитаемых богов пантеона. Кроме того, христианские авторы часто пытались изобразить самих язычников кровожадными, не знающими милосердия и совершающими отвратительные поступки. Например, так пишет Псевдо-Кесарий в VI в. о склавинах: «А как же [могло бы случиться, что] находящиеся в другом поясе склавины и фисониты, называемые также данувиями, – первые с удовольствием поедают женские груди, когда [они] наполнены молоком, а грудные младенцы [при этом] разбиваются о камни, подобно мышам, в то время как вторые воздерживаются даже от общепринятого и безупречного мясоедения? Первые живут в строптивости, своенравии, безначалии, сплошь и рядом убивая, [будь то] за совместной трапезой или в совместном путешествии, своего предводителя и начальника, питаясь лисами, и лесными кошками, и кабанами, перекликаясь же волчьим воем. Вторые же воздерживаются от обжорства, а подчиняются и повинуются всякому».

4. Отдельно взятый факт подходит ко всем славянам или только к конкретному региону?

Например, исследователи Русского Севера А. В. Никитина и М. В. Рейли отмечали, что в Архангельской области существовал фольклорный персонаж Егабова, Ягабова, Егибова и даже Егибовна / Ягивовна, то есть дочь Яги: при этом Яга должен быть мужским персонажем, чтобы от его имени получилось отчество. Сюда же они относят «Ягишна» – как принадлежащая к роду или сословию Яга, а самого Яга (Еги) интерпретируют как змея. Тогда встречающаяся в фольклоре вариация «Яга баба» может быть уточнением, указывающим на то, что речь идет не о самом Яге, а о его женской вариации. Другой встречающийся эпитет дочери – змеевка (Мурманская область). Несмотря на то что в большинстве случаев Яга все же женский персонаж, на ее змеиность указывают многие исследователи фольклора, например костяную ногу пытаются интерпретировать как змеиный хвост. О том, является ли мужчина-Яга региональным персонажем или общеславянским, до сих пор ведутся споры.

Баба-яга пляшет со стариком. Гравюра неизвестного художника, 1881 г.

Rare Book Division, The New York Public Library

5. Лингвистическая проблема. Правильно ли мы перевели / прочитали / переписали слово?

Книги раньше писались от руки, пером и чернилами. Ставились кляксы, чернила размывало от сырости, книги ветшали, пергамент грызли мыши. Все это портило качество текста, усложняло работу переписчика, который мог не разобрать текст, выбросить поврежденный кусок или просто ошибиться по невнимательности. Кроме того, живой разговорный древнерусский язык сильно отличался от созданного на его основе книжного церковнославянского: живой менялся, а книжный оставался нетронутым. Переписчик мог даже не понимать смысла слов, которые пишет, и, соответственно, с большей вероятностью написать их неверно. Так в летописи появились два новых славянских бога – Сима и Регл, – хотя на самом деле это был «Симаргл». А в «Слове о полку Игореве» лингвисты до сих пор не могут прийти к консенсусу, растекался Боян «мыслью по древу» или «мысью (белкой) по древу».

Но самая большая ошибка, которую может совершить исследователь древних религий и которая, к сожалению, часто допускается, – сделать выводов и интерпретаций больше, чем позволяют источники. Прийти к слишком смелому умозрительному заключению на основе разрозненных фактов. Будем называть это спекуляцией. Спекуляция первой степени, которая основывается исключительно на фактах, возможна, но некоторые исследователи идут дальше и создают спекуляции на основе спекуляций, а из этого уже рождаются альтернативные и околонаучные теории.

Этим грешил знаменитый советский историк Борис Александрович Рыбаков. Его реконструкция славянского пантеона считается партийным заказом СССР, подробнее об этом мы поговорим в разделе о советской пропаганде. Книги Б. А. Рыбакова о религии выпускались немыслимыми для СССР тиражами и проходили цензуру практически без правок, что просто невозможно без политической поддержки. И именно Б. А. Рыбакову современная наука обязана огромным количеством ошибок и воздушных замков из спекуляций. Критическому разбору его теории будет посвящена целая глава, в которой мы проанализируем его аргументацию и выводы. Борис Александрович остается прекрасным археологом и исследователем русского быта, но его религиозные интерпретации не перестают быть слишком смелыми.

Глава 4. Творение мира

Обычно славянскую мифологию делят на высшую – богов, и низшую – персонажей сказок: Кощея Бессмертного, Бабу-ягу, Змея Горыныча, водяного, лешего, домового, кикимору и других домашних и природных духов.

Это разделение не будет использовано в данной книге, поскольку фольклорные персонажи играют огромную роль и в высшей мифологии, например в космогонии (творении мира) и космологии (устройстве мира). Все персонажи славянской мифологии являются частью цельной картины мира, и рассматривать их нужно также в комплексе.

Космогония

Сохранилось несколько текстов, раскрывающих славянскую космогонию. Перед тем как начать читать первоисточники, предлагаю попробовать воспроизвести процесс творения схематично. Все рассказы повторяют друг друга, добавляя или убирая некоторые детали.

Схема творения мира

В начале существует только первозданный океан. В этом первозданном океане плавают два гоголя (маленькие уточки). Один – белый, другой – черный. Черный гоголь ныряет и достает из пучины горсть земли.

Колты с изображением утки, держащей в клюве комочек земли. Волжская Булгария, XI–XII вв.

ГБУК «Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан»

Интересно, что образ водоплавающей птицы как творца существует не только у индоевропейцев, но и у других народов. Самые древние египетские космогонические мифы связаны с великим Гоготуном (уткой или гусем), именно он сносит космическое яйцо, из которого рождается мир. В финно-угорском эпосе «Калевала» утка сносит космические яйца на коленях у Матери Вод. Возможно, такая аллегория с водоплавающими птицами была связана не только с их близостью воде, но и с их природными осенними и весенними миграциями. Птицы «следовали за солнцем», а значит, были с ним связаны. Яйцо – символ мироздания, расколотая пополам скорлупа – разделенные небо и земля, а желток – солнце.

Белый гоголь создает из этой земли изначальный холм, то есть начинает процесс упорядочивания мира – создания космоса.

Изначальный холм – это мифологема, связанная с центром мира, пупом земли и местом, где растет мировое древо и пересекаются миры. Это первая суша, которую создают боги. Например: гора Меру в Индии, краеугольный камень в Израиле, холм Бен-Бен в Египте.

Почему белый гоголь не может сам нырнуть за горстью земли? Давайте попробуем предположить. Есть легенды, которые уточняют местонахождение гоголей: когда гоголи впервые встречаются, черный выныривает из морской пучины, а белый – плавает на лодке, то есть к воде не прикасается. Возможно, это связано с тем, что одна из птиц является небесной и не может попасть в царство Хаоса, а другая – наоборот. Поверхность воды – та граница, на которой миры встречаются.

Гоголи начинают растягивать холм, как блинчик, увеличивая пространство земли. Черный гоголь отдает не всю землю белому, часть он прячет себе в рот. И когда пытается заговорить, поперхивается, начинает кашлять – и появляются горы и ущелья. То есть черный гоголь, участвуя в творении мира, создает в нем элементы хаоса. Белый гоголь, видя, что черный портит его замысел, злится, начинает метать молнии и изгоняет черного гоголя с земли.

Похожий сюжет существует в зороастрийской мифологии (иранцы – последователи зороастризма до исламизации – тоже индоевропейцы). Ахура Мазда и Ангра Манью вносят свой вклад в сотворение мира, при этом Ангра Манью делает все кривое, испорченное, напоминающее хаос (например, извивающихся змей, дым от огня).

Безусловно, два гоголя являются богами-демиургами.

Теперь, обсудив общую канву, можно обратиться к текстам. Самые ранние мифы были записаны только в XIV в., поэтому они претерпели значительное влияние христианства: например, в одном из них черный гоголь назван Сатаной, а в другом участвует Илья-пророк: «По старосветному Окиян-морю плавало два гоголя, первый – бел-гоголь, другой – черен гоголь. И теми двумя гоголями плавали сам Господь Вседержитель и Сатана. По божию велению, по богородицыну благословению Сатана выздынул со дна синя моря горсть земли. Из той горсти Господь сотворил ровные места и путистые поля, а Сатана понаделал непроходимых пропастей, ущелий и высоких гор. И ударил Господь молотком, и создал свое воинство, и пошла между ними великая война…»

Это самый старый текст, записанный в Заонежье (Карелия) фольклористом Н. Е. Ончуковым в 1898 году. Обратите внимание, что формулировка «по божию велению, по богородицыну благословению» по стилистике напоминает другую народную присказку: «по щучьему велению, по моему хотению»: «…взял Господь камень, преломил надвое, и из одной половины от ударов божьего жезла вылетели духи чистые, из другой же половины набил Сатана бесчисленную силу бесовскую» (Апокриф «Свиток божественных книг», XV в.).

В первом тексте белый бог бьет молотом, во втором – жезлом и мечет молнии. Все это атрибуты громовых богов: Тора, Перуна, Зевса. Считается, что эта группа инструментов была приписана громовникам, поскольку грохочет, как гром, при ударе и может высекать искры, как молния.

В начале света благоволил Бог выдвинуть землю. Он позвал черта, велел ему нырнуть в бездну водяную, чтобы достать оттуда горсть земли и принесть ему.

«Ладно, – думает Сатана, – я сам сделаю такую же землю!» Он нырнул, достал в руку земли и набил ею свой рот. Принес Богу и отдает, а сам не произносит ни слова…

Господь куда ни бросит землю, то она вдруг является такая ровная-ровная, что на одном конце станешь – то на другом все видно, что делается на земле.

Сатана смотрит… хотел что-то сказать и поперхнулся. Бог спросил его: чего он хочет? Черт закашлялся и побежал от испугу.

Тогда гром и молния поражали бегущего Сатану, и он где приляжет – там выдвинутся пригорки и горки; где кашлянет – там вырастет гора; где привскачет – там высунется поднебесная гора. И так бегая по всей земле, он изрыл ее; наделал пригорков, горок, гор и превысоких гор…

А. Н. Афанасьев «Русские народные легенды»

В начале веков было только небо да море; по морю плавал Бог в лодке и встретил большую, густую пену, в которой лежал черт. «Кто ты?» – спросил его Господь. «Возьми меня к себе в лодку, тогда скажу». «Ну, ступай!» – сказал Господь, и вслед за тем послышался ответ: «Я черт!»

<…>

Бог приказал Илье-громовнику напустить на них гром и молнию. Илья гремел и стрелял молниями, сорок дней и ночей лил дождь, и вместе с великим дождем попадали с неба и все черти; еще до сего дня многие из них блуждают по поднебесью светлыми огоньками и только теперь достигают до земли…

Текст из Галиции, Львовская область, А. Н. Афанасьев «Поэтические воззрения славян на природу»

В этом отрывке бог не сам мечет молнии, а приказывает это Илье-пророку, который является христианской адаптацией Перуна.

Дуализм

Самый интересный вопрос: какие два божества скрываются за безобидными гоголями? Чтобы на него ответить, давайте изучим источники, в которых упоминается, что у славян был дуализм – наличие противоположных богов, примерно равных по силе.

«Есть у славян удивительное заблуждение. А именно: во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом, не скажу благословения, а скорее заклинания от имени богов, а именно доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым богом направляются. Поэтому злого бога они на своем языке называют дьяволом, или Чернобогом, то есть черным богом» (Гельмонд «Славянская хроника», XII в.) – этот текст описывает полабских западных славян, которые были расселены вдоль Балтийского моря на территориях современной Германии. Немцы займут эти земли позднее и вытеснят славян или смешаются с ними.

Разорение земли славян в походе Оттона III против ободритов и лютичей в 995 году. Гравюра Георга Спалатина, около 1530 г.

Chronic der Sachsen. Werkstatt des Lucas Cranach, Wittenberg 1530/35. In: 1000 Jahre Mecklenburg / Wikimedia Commons

Гельмонд из Босау – христианин, поэтому он добавляет свой взгляд. Он увидел, как празднующие пускают по кругу жертвенную чашу, произнося восхваление двум богам: белому и черному. Если в христианском представлении белый значит добрый, а черный – злой, то в отношении естественных религий, к которым относятся верования славян, это правило не работает.

Все религии можно условно разделить на этические и естественные

• Этические (зороастризм, христианство, ислам, раввинистический иудаизм): в их основе лежит представление о добродетели и грехе или о добре и зле, а посмертная участь человека дифференцирована (есть рай и ад) и зависит от его моральных выборов.

• Естественные (все остальные религии, религии Древнего мира), которые отделены от морали. Основой для этих религий становится подражание богам и выполнение ритуальных предписаний так, как это богами заповедано. Главной задачей человека является следование ритуальным предписаниям, а не развитие высокой нравственности. При этом посмертная участь не дифференцирована: например, Аид в Древней Греции для всех, а чтобы попасть на острова блаженных, нужно не вести праведную жизнь, а пройти специальный ритуал. Для естественных религий негативные стороны жизни не являются злом, они связаны с жизненным циклом и находятся под покровительством специальных божеств, которых точно так же нужно почитать и восхвалять. В Древней Греции строили храмы в том числе и Аиду. Аид – один из важнейших богов пантеона – отвечает за огромный отрезок жизненного пути. Поэтому черный не значит злой, это может быть хтонический бог, ночной бог или бог, связанный с землей (земля тоже черная).

«…в нем [здании на черной горе] они [славяне] имели большого идола в образе человека или Сатурна, представленного в виде старика с кривой палкой в руке, которой он двигает кости мертвецов из могил. Под правой ногой находятся изображения разнородных муравьев, а под левой – пречерных воронов, черных крыльев и других, а также изображения странных хабашцев и занджцев [абиссинцев]» – так Али аль-Масуди в X в. описывает святилище черного бога. Аль-Масуди, видя сходство Сатурна с идолом славянского бога, заменяет малоизвестное славянское имя на общеизвестное. То есть, описывая черного бога, мы можем опираться на образ бога римского. Сатурн – латинский вариант греческого Хроноса, отца Зевса. Сатурн был богом земли и посевов, связан с плодородием. Также отметим, что черный бог связан с миром мертвых.

Планета Сатурн и ее влияние на мир. Гравюра Иоганна Саделера по рисунку Мартена де Воса, 1585 г.

The Rijksmuseum

«…славяне для того почитали Чернобога как злое божество, что они воображали, будто всякое зло находится в его власти, и потому просили его о помиловании, они примиряли его, дабы в сей или загробной жизни не причинил он им вреда» (Петр Альбин «Мейсенская хроника», XVI в.). И опять Чернобог связан с загробным миром и несчастьями. Несмотря на это, славяне не пытаются его отогнать или защититься от него, как христиане защищаются от чертей. Напротив, они почитают его и стараются умилостивить, как и любого другого бога.

В современных реконструкциях восточнославянского пантеона вы можете увидеть Чернобога, однако это неверно. Чернобог был исключительно западнославянским богом и у восточных славян не встречается. Однако у восточных славян есть дуалистический миф о гоголях, а значит, был аналог Чернобога, просто звали его по-другому. А вот Белобог как имя собственное вообще не встречается в первоисточниках, он является реконструкцией (возможно, ненужной): скорее всего, это был один из известных нам богов, просто под другим именем.

Белый гоголь

Давайте рассмотрим вероятных претендентов на роль белого гоголя. Какое у нас облако смыслов? Он связан с небом, молнией, громом, Ильей-пророком, правдой и законом, устанавливает порядок (космос), наказывает за его нарушение. В качестве оружия имеет жезл или молот.

В качестве претендентов можно выделить Перуна – самый очевидный и популярный вариант, предложенный А. Н. Афанасьевым; Дажьбога – и тогда белый гоголь является Дьеус-Патером, богом небом-отцом (А. Гейштор). Это может быть не отдельный бог, а абстрактное небо. Такое возможно, поскольку в других культурах мы видим примеры, где птица-демиург удаляется после творения мира (Египет). Или может быть даже неизвестное ныне божество, не дошедшее до нас: «Они считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всеми, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды» (Прокопий Кесарийский «Война с готами», VI в.).

Мы видим, что Перун является верховным богом и наиболее вероятным претендентом на роль белого демиурга. Но есть одно очень важное замечание: Прокопий общался только со славянскими наемниками, а значит, описывал главу не всего славянского пантеона, а только воинского культа.