Kitabı oxu: «Зима среди мертвых»
Глава 1 Симфония гниющих зубов
1
Звук был везде.
Он не имел источника, направления или громкости в привычном понимании. Он просто был. Он просачивался сквозь бетонные стены, звенел в плохо заваренной пломбе на шестёрке слева и заставлял волоски на предплечьях вставать дыбом даже в тридцатиградусную жару.
Алиса называла это про себя «Симфонией». Только вот композитором был не Чайковский, а вирус, перепрошивший миллиарды нейронов в гниющих черепных коробках.
Сейчас «Симфония» звучала приглушённо, лениво, как расстроенный оркестр перед началом репетиции. Это означало, что большинство заражённых в радиусе километра находились в состоянии покоя — так называемой «спячки». Они стояли столбами в квартирах, запертые в ванных комнатах, висели на рулях разбитых машин или просто лежали лицом в асфальт, пока какой-нибудь громкий звук или запах живого пота не выдергивал их из ступора.
Алиса Ветрова лежала на холодном кафельном полу магазина «Пятёрочка» и смотрела в потолок.
Кафель был липким. Не от крови — та давно высохла и превратилась в бурую пыль, въевшуюся в затирку швов. Липким он был от пролитого когда-то подсолнечного масла и газировки, смешавшихся в адский коктейль, который за пять лет не смыли даже зимние морозы и летняя жара.
Прямо над её лицом висела лампа дневного света. Она не горела, разумеется, но внутри стеклянной колбы, в мутном конденсате, плавали хлопья чёрной плесени. Алиса смотрела на них уже четыре минуты. Она засекла время по внутренним часам — навык, выработанный годами одиночества.
Четыре минуты она слушала «спящего» за кассой №3.
Бывшая кассирша. Женщина лет пятидесяти, судя по тому, что осталось от причёски — химическая завивка, обильно политая лаком для волос, который законсервировал трупное разложение лучше любого бальзамирования. Она стояла, прислонившись виском к пластиковой перегородке кассового аппарата. Её челюсть ритмично, с интервалом примерно в одиннадцать секунд, сжималась и разжималась. Жевательный рефлекс. Мозг давно мёртв, но ствол всё ещё посылает сигналы мышцам.
Алиса слышала не хруст зубов — она чувствовала его. Каждое сокращение жевательной мышцы кассирши отзывалось коротким, острым уколом в её собственной челюсти, прямо под левым ухом, где у нормальных людей находится височно-нижнечелюстной сустав.
Она называла это «зубным эхом». Самый мерзкий из всех подвидов «Симфонии».
— Жуй-жуй, сука, — одними губами прошептала Алиса. — Всё равно жрать нечего.
Кассирша, разумеется, не ответила. Но гул, исходящий от неё, едва заметно изменил тональность. Будто кто-то повернул ручку старого радиоприёмника на миллиметр вправо.
Реагирует на вибрацию голоса. Даже шёпотом. Плохо.
Алиса замерла. Она ждала ещё девяносто секунд, пока тональность не вернулась к исходной, ровной, «спящей» частоте.
Затем она начала двигаться.
2
Движение в мире мёртвых — это искусство, которому не учат в школах выживания. Те, кто пытался бегать, кричать или отстреливаться, пополнили ряды ходячих ещё в первый месяц. Те, кто пытался прятаться за бронированными дверями, умерли от голода или сошли с ума от крысиного шёпота собственных галлюцинаций.
Алиса выжила, потому что научилась двигаться между звуками.
Она перекатилась на левый бок. Сначала плечо, потом бедро, потом голень. Вес тела переносился плавно, как вода переливается из одного сосуда в другой. Никаких резких толчков. Никакого звяканья снаряжения — всё, что могло звякнуть, было обмотано изолентой или заменено на пластик.
Разгрузка — старая, ещё афганская, найденная в подвале военкомата два года назад — была подогнана по фигуре так плотно, что не смещалась ни на сантиметр. Карабины на ней были заменены на нейлоновые петли с деревянными застежками. Ножны мачете на спине имели мягкую замшевую подкладку. Арбалет, притороченный к рюкзаку, был разобран и упакован в чехол из вспененного полиэтилена.
Она двигалась к дальней стене, где за пластиковыми шторками, имитирующими холодильник, скрывался вход в подсобку. Там, по её расчётам, должен был находиться аптечный стеллаж.
Обезболивающее.
Последние три дня «Симфония» усилилась. Это случалось периодически — когда в городе появлялась большая группа заражённых, мигрирующая с севера на юг, или когда атмосферное давление падало перед грозой. Алиса не знала точной причины. Знала только, что в такие дни боль в челюстях становилась невыносимой, а сон превращался в череду кошмаров, в которых она была не человеком, а камертоном, по которому били ржавым молотком.
Диклофенак. Или кеторол. Или хотя бы анальгин.
Всё что угодно, чтобы притупить эту дрянь хотя бы на пару часов.
Она проползла мимо стойки с пакетиками лапши быстрого приготовления. Пол под ней был усыпан ими, как конфетти после неудавшегося праздника. Пластик хрустел под коленями, но звук был настолько тихим и высоким, что сливался с фоновым гулом «Симфонии».
У аптечной витрины она остановилась.
Стекло было целым. Это удивило. Обычно аптечные шкафы разбивали в первую очередь — наркотики, спиртовые настойки, бинты. Но здесь, видимо, мародёры не добрались до подсобки, испугавшись кассирши в торговом зале.
Алиса провела ладонью по стеклу, стирая пыль.
Внутри, на покосившейся полке, лежала россыпь лекарств. «Цитрамон», «Парацетамол», «Уголь активированный», «Супрастин». И — да. Три блистера «Диклофенака», сто миллиграмм, пролонгированного действия.
Джекпот, блядь.
Она достала из кармана разгрузки моток армированного скотча. Отмотала четыре полосы. Наклеила их на стекло крест-накрест, тщательно прижимая большим пальцем, чтобы не осталось пузырей воздуха.
Затем извлекла из ножен на предплечье короткий, утяжелённый свинцом стеклобой. Он выглядел как толстая авторучка с острым коническим наконечником. Инструмент, созданный специально для того, чтобы разбивать автомобильные стёкла без лишнего шума.
Она приставила наконечник к центру «креста» из скотча. Вдох. Выдох.
Удар был коротким и точным.
Чвак.
Звук вышел глухим, смазанным, похожим на удар ладонью по мокрой тряпке. Скотч удержал осколки, не дав им осыпаться звоном на кафель. В стекле образовалась аккуратная дыра размером с кулак.
Алиса замерла, прислушиваясь.
«Симфония» не изменилась. Кассирша всё так же жевала воздух с интервалом в одиннадцать секунд. Гул на парковке оставался ровным, спящим.
Она просунула руку в дыру, стараясь не порезаться о зазубренные края, и вытащила все три блистера. Сунула их в нагрудный карман, застегнула липучку.
Миссия выполнена.
Она уже повернулась, чтобы уходить, когда «Симфония» взорвалась.
3
Это было похоже на то, как если бы в тихой комнате кто-то внезапно ударил по клавишам рояля локтем.
Резкий, диссонирующий всплеск множества сигналов одновременно. Кассирша. Охранник у входа — она и забыла о нём, потому что его «спящий» гул был таким низким, что сливался с фоном. И ещё трое, нет, четверо — в подсобке, за стеной.
Проснулись. Все.
Алиса не стала выяснять, что послужило триггером. Может, скрипнула половица под линолеумом. Может, капля её пота упала на пол и запах достиг рецепторов одного из них. Может, просто совпадение — стадный инстинкт, когда один просыпается и будит остальных вибрацией своего рыка.
Неважно.
Она рванула к выходу из подсобки.
Не бегом — бег создаёт ударную волну шагов, слышимую за десятки метров. Она двигалась быстрым, стелющимся шагом, почти скользя по полу, перенося вес с ноги на ногу так, как ходят опытные охотники в лесу.
В дверном проёме подсобки она столкнулась с ним.
Охранник.
Здоровый, под два метра ростом, в чёрной униформе с выцветшей нашивкой «ЧОП „Витязь“». Его лицо представляло собой маску из запёкшейся чёрной крови и какой-то слизи, напоминающей яичный белок. Один глаз вытек, оставив пустую глазницу, в которой копошились мелкие белые черви. Второй глаз — мутный, бельмастый, но всё ещё двигающийся — уставился прямо на Алису.
Он не видел её. Он чуял.
Заражённые не различают лиц. Они реагируют на тепло, движение и углекислый газ выдоха. Алиса стояла против света, падающего из торгового зала, и её силуэт для мертвеца был просто сгустком тепла, который нужно схватить и разорвать.
Охранник сделал шаг вперёд. Его правая нога волочилась — перелом, полученный ещё при жизни или уже после обращения. Кости терлись друг о друга с мерзким, влажным хрустом, который Алиса ощутила как удар током в собственной лодыжке.
Близко. Слишком близко. Гул давит на барабанные перепонки даже сквозь беруши.
Она не стала доставать мачете. Взмах — это звук рассекаемого воздуха, это брызги крови на стены, это шум падающего тела. Слишком громко.
Вместо этого она шагнула навстречу мертвецу, входя в его мёртвую зону — под правую, поднятую для захвата руку.
Левой рукой она перехватила его запястье, отводя когтистую лапу в сторону. Пальцы мертвеца были холодными и твёрдыми, как сосиски из морозилки.
Правой рукой она выхватила из петли на поясе короткий болт для арбалета — семнадцать сантиметров закалённой стали с четырёхгранным остриём.
Удар.
Она вогнала болт снизу вверх, под челюсть, целясь в мягкую ткань между подъязычной костью и основанием черепа. Это был единственный гарантированный способ мгновенно уничтожить ствол мозга, не рискуя застрять в лобной кости.
Болт вошёл с влажным чавкающим звуком, похожим на то, как нож входит в перезрелую тыкву.
Тело охранника обмякло мгновенно, как марионетка, у которой разом обрезали все нити. Он начал заваливаться вперёд, прямо на Алису.
Она не стала его удерживать — слишком тяжёлый. Вместо этого она отступила в сторону, пропуская тушу мимо себя. Охранник рухнул лицом в кафельный пол с глухим, но не катастрофически громким стуком. Кровь из раны вытекла не фонтаном, а вялой, густой струёй — сердце мертвеца билось слишком медленно, чтобы создавать давление.
Алиса выдернула болт. Вытерла о штанину трупа. Вернула в петлю.
Всё заняло меньше четырёх секунд.
Но «Симфония» уже не была прежней. Кассирша, судя по вибрации в зубах, вышла из-за кассы и двигалась в сторону подсобки. За стеной, в складском помещении, просыпались ещё двое или трое. А снаружи, на парковке…
Снаружи творилось что-то странное.
Сквозь привычный, сводящий скулы гул сотен заражённых нейронов пробивался новый звук.
Он не был частью «Симфонии». Он был… другим.
Высокий. Прерывистый. Ритмичный.
Алиса замерла у служебного выхода, прижавшись спиной к холодной металлической двери. Она прислушалась — не ушами, а тем, что было глубже, тем странным органом чувств, который появился у неё после Вспышки.
Звук пульсировал. Он то усиливался, то затихал, следуя какому-то естественному ритму, похожему на…
Дыхание. Нет. Не дыхание.
Плач.
Где-то на парковке, среди ржавых остовов машин и осколков витринного стекла, плакал ребёнок.
И самое странное, самое невозможное, самое пугающее заключалось в том, что в тот момент, когда Алиса слышала этот плач, «Симфония» замолкала.
Не затихала. Не приглушалась. Именно замолкала.
Впервые за пять лет в голове Алисы Ветровой наступала тишина.
4
Она стояла у служебного выхода и смотрела сквозь мутное, забрызганное грязью стекло на парковку перед «Пятёрочкой».
Дождь моросил третий день подряд. Мелкий, противный, осенний — хотя по календарю был конец июля. После Вспышки климат сошёл с ума так же, как и всё остальное. Зимы стали теплее, а лето превратилось в затяжную слякоть с редкими проблесками солнца.
Парковка была кладбищем машин. «Лады», «Киа», «Рено», пара стареньких «Фордов» — все с выбитыми стёклами, спущенными шинами, покрытые ржавчиной и птичьим помётом. Между ними, как надгробные плиты, стояли тележки для продуктов, перевернутые и никому не нужные.
Плач доносился оттуда.
Из тёмно-синего «Фольксвагена Пассат» с открытой задней дверцей, стоявшего в дальнем углу парковки, прямо под покосившимся рекламным щитом сотовой связи.
Алиса смотрела на машину и не двигалась.
Её мозг, привыкший за пять лет одиночества к мгновенному анализу угроз, работал на пределе.
Вариант первый: ловушка. Кто-то включает запись детского плача на портативной колонке, чтобы выманить сердобольных идиотов. Алиса сама использовала этот трюк дважды, когда нужно было выкурить мародёров из укреплённого здания. Эффективно и мерзко.
Вариант второй: кукла. Ребёнок-заражённый. Дети обращаются быстрее взрослых — их метаболизм выше, вирус размножается в разы стремительнее. Дети-заражённые не спят. Они всегда активны, всегда голодны и издают звуки, очень похожие на плач живого младенца. Эволюционная ловушка вируса — привлечь жертву материнским инстинктом.
Вариант третий: настоящий живой ребёнок.
Алиса отмёл этот вариант первым. Дети не выживают одни. Это аксиома. Ребёнок без взрослого в мире мёртвых живёт ровно столько, сколько требуется ближайшей стае, чтобы учуять запах его немытого тела.
Она уже собиралась развернуться и уйти через чёрный ход, когда плач изменился.
Он стал тише. Прерывистее. В нём появились те самые, до боли знакомые интонации, которые не подделать никакой записью и не воспроизвести никакому заражённому.
Усталость. Отчаяние. И надежда на то, что кто-то всё-таки придёт.
Алиса закрыла глаза. Она не хотела этого слышать.
Пять лет она строила себя заново. Кирпичик за кирпичиком, труп за трупом. Она стала «Зимой» — женщиной, которую боялись даже отмороженные бандиты с большой земли. Она не спасала, не помогала, не жалела. Жалость убивает быстрее, чем укус заражённого. Жалость заставляет оглядываться, замедляться, принимать глупые решения.
У неё было правило. Единственное правило, которое она не нарушала ни разу с тех пор, как очнулась в подвале морга среди мешков с трупами.
«Никого не спасать».
— Никого не спасать, — произнесла она вслух, проверяя, как звучит голос в пустом коридоре.
Голос звучал хрипло и неубедительно.
Плач продолжался.
И «Симфония» продолжала молчать.
5
Алиса вышла на парковку через служебный вход.
Дождь ударил в лицо холодными иглами. Она подняла воротник куртки — старой, армейской, с выцветшим камуфляжем «цифра», — но капюшон накидывать не стала. Капюшон ограничивает боковой обзор, а на открытом пространстве это смертный приговор.
Она двигалась быстро, но не бегом. Пригнувшись, используя ржавые остовы машин как укрытия. В правой руке — арбалетный болт, зажатый как кинжал. На поясе, в быстром доступе, мачете — на случай, если придётся прорубаться сквозь толпу.
Парковка была не пуста.
Она слышала их. Трое, нет, четверо — за ржавым микроавтобусом «Газель». Спят стоя, привалившись друг к другу, как пьяницы у ларька. Их гул был низким, басовитым, почти убаюкивающим. Ещё двое — внутри здания «Пятёрочки», бродят между стеллажами, не в силах найти выход. И один — прямо перед ней, метрах в пятнадцати.
Молодая женщина. Бывшая молодая женщина. В летнем сарафане, теперь превратившемся в лохмотья, сквозь которые просвечивает серая, пергаментная кожа. Она стояла на коленях лицом к стене и методично, ритмично билась лбом о кирпичную кладку. Каждый удар сопровождался влажным хрустом и коротким всплеском «Симфонии».
Алиса обошла её по широкой дуге, стараясь не смотреть. В первые годы она смотрела. Изучала, пыталась понять, что движет мёртвыми. Теперь она знала — ничто. Просто затухающие нервные импульсы, как у курицы с отрубленной головой, которая всё ещё бежит по двору.
«Фольксваген» был всё ближе.
Плач стал громче. И «Симфония» отступала всё дальше, словно кто-то поворачивал ручку громкости гигантского реостата в сторону нуля. Алиса почти забыла, каково это — слышать только один звук. Только один источник.
Это было… приятно. Пугающе приятно.
Она обогнула перевёрнутую тележку, перешагнула через лужу, в которой плавали осколки пивной бутылки, и заглянула в открытую заднюю дверцу «Пассата».
6
Ребёнок был настоящий.
Мальчик. Лет пяти, может, чуть меньше. Худой, как велосипедная спица, с грязными светлыми волосами, слипшимися в колтуны. Одет в то, что когда-то было синей футболкой с Человеком-Пауком и красные шорты, теперь бурые от грязи и засохшей крови.
Он сидел на заднем сиденье, поджав колени к подбородку, и смотрел на Алису огромными, невероятно голубыми глазами.
Глазами живого человека.
Он перестал плакать в ту же секунду, как увидел её. Просто замер, открыв рот, из которого вырвался последний, судорожный всхлип.
Алиса смотрела на него сверху вниз, сжимая болт в правой руке.
Она не знала, что делать.
Пять лет. Пять лет она знала, что делать в любой ситуации. Увидел заражённого — убей или обойди. Увидел человека — уйди или убей, если он представляет угрозу. Нашёл еду — съешь или спрячь. Нашёл воду — пей.
Но ребёнок. Живой. Один. В машине посреди парковки, кишащей мертвецами.
Это не укладывалось в её картину мира.
— Ты кто? — спросила она.
Голос прозвучал хрипло, грубо, непривычно. Она редко говорила вслух — незачем. Максимум — короткие команды самой себе или мат сквозь зубы, когда что-то шло не по плану.
Мальчик не ответил. Он продолжал смотреть на неё, и в его глазах Алиса видела странную смесь животного страха и… узнавания? Нет, бред. Они никогда не встречались.
— Ты один? — спросила она снова.
Молчание.
Алиса оглянулась через плечо. «Симфония» возвращалась — медленно, неохотно, как прилив, накатывающий на берег. У неё было, может, минута, прежде чем гул снова заполнит черепную коробку.
Она снова посмотрела на мальчика.
И тут он заговорил.
— Я Миша, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я ждал тебя.
— Что? — Алиса нахмурилась. — Ждал меня? Ты меня знаешь?
Мальчик покачал головой.
— Нет. Просто ждал. Ты пришла. Я знал, что кто-то придёт.
Он говорил слишком спокойно для ребёнка, который только что рыдал в пустой машине посреди города мёртвых. И слишком взрослыми фразами.
Шок. Или травма. Или он просто… особенный.
Алиса не верила в «особенных». Она верила в пулю калибра 5.45, в острое лезвие и в правило «никого не спасать».
Она уже открыла рот, чтобы сказать ему: «Сиди тихо, я ухожу. Если пойдёшь за мной — убью».
Но вместо этого услышала свой собственный голос, произносящий совершенно другие слова:
— Вылезай. Тихо. Без звука. Один шорох — и я оставлю тебя здесь гнить вместе с ними.
Мальчик — Миша — кивнул с той серьёзностью, которая бывает только у детей, слишком рано повзрослевших. Он выбрался из машины, стараясь не задеть дверцу, и встал рядом с Алисой.
Он доставал ей едва до пояса.
Алиса посмотрела на него сверху вниз.
Что я делаю. Что я, блядь, делаю.
— Идёшь за мной след в след. Если я остановилась — ты остановился. Если я присела — ты лёг. Если я побежала — ты бежишь и не оглядываешься. Понял?
— Понял, — сказал Миша.
— Хорошо. Тогда пошли.
Она развернулась и двинулась обратно к служебному входу, туда, где за стальной дверью было относительно безопасно.
Миша шёл за ней, как привязанный, и его шаги были почти такими же тихими, как её собственные.
А «Симфония» в голове Алисы снова замолчала, стоило ему оказаться рядом.
Она не знала, что это значит.
Она боялась это выяснять.
Глава 2. Правило трёх выстрелов
1
Они шли уже три часа.
Дождь прекратился, сменившись липкой, влажной духотой. Солнце пыталось пробиться сквозь серую пелену облаков, но безуспешно — мир после Вспышки словно разучился быть ярким. Всё вокруг имело оттенки серого, бурого и ржавого. Даже зелень деревьев, пробивавшаяся сквозь трещины в асфальте, казалась припорошённой пылью, неестественно тёмной, будто растения тоже болели чем-то неизлечимым.
Алиса шла впереди, задавая темп.
Миша — сзади, в трёх шагах. Ровно в трёх. Она не оборачивалась, чтобы проверить, идёт ли он. Она слышала его.
Не так, как слышала заражённых. По-другому.
«Симфония» вернулась минут через двадцать после того, как они покинули парковку «Пятёрочки». Сначала — слабым, едва уловимым зудом в левом виске. Потом — знакомым давлением в челюсти. А к исходу первого часа пути она снова гудела во всю мощь, заполняя черепную коробку многоголосым хором мёртвых нейронов.
Но теперь в этом хоре появился новый инструмент.
Шаги Миши.
Они не были частью «Симфонии». Они существовали отдельно, в каком-то другом диапазоне. Мягкие, почти бесшумные — мальчик быстро научился ступать с пятки на носок, копируя её походку, — но Алиса различала их с неестественной чёткостью.
Шорох. Пауза. Шорох. Пауза.
Он дышал ртом — нос был заложен то ли от простуды, то ли от долгого плача. Дыхание выходило неровным, с лёгким присвистом.
Алиса не спрашивала, как он оказался в той машине. Не спрашивала, где его родители и сколько времени он провёл один. Она вообще не разговаривала с ним после того, как они вышли с парковки.
Не потому, что не хотела знать. Потому что боялась.
Боялась, что если она начнёт задавать вопросы, то услышит ответы. А ответы превратят его из «обузы» в «человека». А люди имеют свойство умирать. Чаще всего — у неё на руках.
Правило номер один: не привязываться.
Правило номер два: см. правило номер один.
Она повторяла это про себя, как мантру, шагая по разбитому асфальту бывшей трассы М-8. Дорога была пуста — машины стояли на обочинах, брошенные ещё в первые дни. Некоторые были разграблены, некоторые сгорели, некоторые просто ржавели, постепенно врастая в землю. Трупов почти не осталось — дикие собаки и время сделали своё дело. Только белеющие там и сям кости, обглоданные до блеска.
Они шли на север.
У Алисы не было конкретного пункта назначения — она давно перестала верить в «безопасные места». Но был маршрут. Цикличный, продуманный, позволяющий никогда не возвращаться в одно и то же место раньше, чем через три-четыре месяца. Этого времени хватало, чтобы забылись её следы, а местные заражённые снова впали в привычную спячку.
Сегодняшней целью была старая автозаправка на семьдесят четвёртом километре. Там, в подвале, она два года назад обустроила схрон. Консервы, вода, пара упаковок патронов, чистая одежда. Ничего особенного, но достаточно, чтобы переждать пару дней и решить, что делать дальше.
С ребёнком.
Что делать с ребёнком.
Эта мысль пульсировала в голове, перебивая даже «Симфонию».
Оставить его в схроне? Нет, он умрёт от голода или откроет дверь на звук. Отвести в ближайшее поселение? «Котлован» — ближайшая община выживших в этом районе. Но там заправлял Глеб, бывший прапорщик, а ныне — мелкий тиран с амбициями феодала. Алиса предпочла бы сдать ребёнка в зоопарк к голодным львам, чем в руки Глеба.
Убить?
Она споткнулась на ровном месте.
Нет. Не убить. Это даже не рассматривается.
— Ты споткнулась, — раздался тихий голос за спиной.
Алиса замерла. Медленно, очень медленно обернулась.
Миша стоял в трёх шагах позади и смотрел на неё своими невозможными голубыми глазами. В них не было ни страха, ни насмешки. Просто констатация факта.
— Я заметила, — сухо ответила Алиса.
— Ты устала?
Вопрос был настолько нелепым в контексте апокалипсиса, что Алиса едва не рассмеялась. Она не «уставала» в привычном понимании уже года три. Усталость — это роскошь, которую могут позволить себе люди за высокими стенами, с охраной и запасом еды. Она же существовала в режиме перманентного напряжения, где сон был не отдыхом, а коротким отключением сознания, а еда — топливом, не более.
— Нет, — ответила она. — Просто думала.
— О чём?
Алиса посмотрела на него долгим взглядом.
— О том, что ты задаёшь слишком много вопросов.
Миша замолчал. Не обиженно, не испуганно. Просто принял информацию к сведению и замолчал. Так, как умеют только дети, прошедшие через что-то, что научило их ценить тишину.
Алиса развернулась и пошла дальше.
Через десять минут она снова споткнулась. На этот раз — потому что «Симфония» резко изменила тональность.
2
Заправка показалась из-за поворота ровно в тот момент, когда солнце начало клониться к закату.
Она выглядела именно так, как и должна выглядеть заброшенная АЗС спустя пять лет после конца света. Крыша навеса частично обрушилась, погребая под собой две колонки из четырёх. Стекла в здании магазинчика при заправке были выбиты, а дверной проём заколочен досками крест-накрест — явно чья-то работа, но давняя, потому что доски успели потемнеть и покрыться мхом.
Рекламный щит с логотипом нефтяной компании висел на одной петле и скрипел при порывах ветра. Скрип этот был единственным звуком, который Алиса слышала без помощи своего дара.
Но под ним, глубоко под ним, «Симфония» пела тревожную песню.
Четверо. Нет, пятеро. Внутри здания. Двое — активны, движутся. Трое — спят.
Алиса остановилась у покосившегося дорожного знака и присела на корточки. Миша, не дожидаясь команды, сделал то же самое. Она отметила это краем сознания — сообразительный.
— Видишь заправку? — спросила она, не оборачиваясь.
— Да.
— Там мертвецы. Внутри. Пять штук.
Пауза.
— Ты их слышишь? — спросил Миша.
Алиса напряглась. Она не говорила ему о своём даре. Вообще не говорила о себе ничего. Откуда он…
— Ты трогала ухо, когда мы подходили, — сказал Миша, словно прочитав её мысли. — И у тебя лицо становится другое, когда ты слушаешь.
Наблюдательный. Слишком наблюдательный.
— Да, — коротко ответила Алиса. — Слышу. Сейчас я пойду и всё проверю. Ты останешься здесь.
— Один?
— Здесь безопаснее, чем там.
Миша посмотрел на заросли кустарника у дороги, на ржавый остов «Газели» с выбитыми стёклами, на серое небо над головой. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на панику, но он быстро справился с собой.
— А если ты не вернёшься?
Алиса задумалась. Честный ответ был: «Тогда ты умрёшь. Медленно и мучительно, от голода или зубов заражённых». Но она почему-то не могла произнести это вслух. Не ему.
— Я вернусь, — сказала она. — Я всегда возвращаюсь.
Она достала из рюкзака маленький пластиковый контейнер — из-под фотоплёнки, такие давно не выпускали, но в заброшенных домах ещё попадались. Внутри лежали спички, рыболовный крючок, леска и смятая пятидесятирублёвая купюра. Алиса протянула контейнер Мише.
— Это на крайний случай. Не открывай без необходимости. Если увидишь заражённого — не беги. Замри. Они реагируют на движение. Если он подойдёт близко — падай на землю и притворяйся мёртвым. Не дыши. Понял?
Миша кивнул, сжимая контейнер обеими руками.
— Я буду ждать здесь.
Алиса встала и, больше не говоря ни слова, двинулась к заправке.
3
Подход к АЗС занял пятнадцать минут.
Она не торопилась. Каждый шаг — оценка, каждый вздох — расчёт. «Симфония» звучала всё громче, обрастая деталями. Двое активных находились в торговом зале магазинчика — она слышала их перемещения, неравномерные, дёрганые, как у сломанных заводных игрушек. Трое спящих — в подсобке, свалены в кучу, переплетены конечностями, как крысы в норе.
Плюс был шестой.
Она уловила его только когда подошла к самому зданию. Очень слабый, едва различимый сигнал. Он шёл из-под земли.
Подвал. Схрон.
Кто-то нашёл её тайник.
Алиса выругалась сквозь зубы — беззвучно, одним движением губ. Схрон был её страховкой. Там лежали не только консервы. Там лежал её запасной арбалет, три коробки патронов двенадцатого калибра и, самое главное, аптечка с антибиотиками широкого спектра. В мире, где любая царапина могла привести к заражению крови, антибиотики были ценнее золота.
Она обогнула здание с тыльной стороны, где находился вход в подвал — неприметная металлическая дверь, замаскированная кучей строительного мусора. Мусор был разбросан. Дверь — приоткрыта.
Изнутри тянуло холодом и знакомым, сладковатым запахом гниющей плоти.
Алиса присела у дверного проёма, достала мачете и медленно, дюйм за дюймом, потянула дверь на себя.
Петли скрипнули. Едва слышно, но в мире мёртвых этого было достаточно.
«Симфония» в подвале изменилась. Спящий проснулся.
Она не стала ждать, пока он выберется наружу. Шагнула внутрь, в темноту, выставив мачете перед собой.
Подвал был небольшим — три на четыре метра, бетонные стены, земляной пол. Когда-то здесь хранили овощи или инструменты. Потом Алиса превратила его в схрон: стеллаж с припасами у дальней стены, спальный мешок в углу, ведро для естественных нужд.
Сейчас посреди подвала стоял заражённый.
Мужчина. Лет сорока, судя по остаткам одежды — бывший дальнобойщик. Клетчатая рубашка, джинсы, кожаная жилетка. Правая рука отсутствовала по локоть — старая рана, края затянулись серой рубцовой тканью. Он смотрел на Алису единственным мутным глазом и издавал низкий, утробный звук, похожий на работу дизельного двигателя на холостых.
Она не стала медлить.
Шаг вперёд, уход влево, мачете по дуге — и голова заражённого отделилась от тела, покатилась по земляному полу, стуча зубами. Тело рухнуло на колени, потом завалилось на бок.
«Симфония» в этой точке замолчала.
Алиса вытерла лезвие о рубашку трупа, осмотрелась. Схрон был разорён. Консервы исчезли. Патроны исчезли. Арбалет исчез. Аптечка валялась на полу, вскрытая, пустая.
Человек. Это сделал человек.
Заражённые не интересуются патронами и арбалетами. Они не вскрывают аптечки в поисках антибиотиков. Кто-то нашёл её тайник и вычистил его подчистую. А потом, видимо, не успел или не захотел закрыть дверь, и внутрь забрёл мертвец.
