Kitabı oxu: «Путешествие в Сиам»

Anna Leonowens

The english governess at the Siamese Cour

Путешествие в Сиам:

Воспоминания о шести годах, проведенных в королевском дворце в Бангкоке

С иллюстрациями, сделанными с фотографий, которые предоставил автору король Сиама

Перевод с английского Ирины Новоселецкой

В оформлении переплета использована иллюстрация:

Siam Vector / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Новоселецкая И.П., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Амаринд Винсчли

Бангкокский дворец

6 марта 1869 г.

Миссис А. Г. Леонуэнс

Нью-Йорк

Дорогая мадам!

С превеликим удовольствием я удостаиваю ответом Ваше письмо от 25 ноября минувшего года, в котором Вы с благоговением изливаете печаль своего сердца в связи с кончиной моего возлюбленного державного отца. Для меня это невыразимая потеря, от которой я по сей день не оправился и оправлюсь не скоро, буду скорбеть с почтением и горечью, покоряясь воле божественного Провидения. И очень благородно с Вашей стороны, что Вы из симпатии к Вашим ученикам королевской крови разделяете с ними их горе и по-доброму упоминаете их в своем письме. Они тоже ценят Вас за ту любовь и уважение, с какими Вы относитесь к ним, за то, что бескорыстно делились с ними знаниями во время Вашего пребывания у нас. Также я имею удовольствие сообщить, что Совет нашего правительства возложил на меня, невзирая на мою молодость, монаршие полномочия, и мне радостно, что народ питает ко мне любовь, вне сомнения, из уважения и благоговейного почтения к моему возлюбленному державному отцу, и я надеюсь, что моими стараниями они будут жить в процветании и мире, как и при прежнем правителе.

Да сопутствуют Вам и Вашим возлюбленным детям мир и покой божественного Провидения.

Остаюсь искренне Ваш,

Сомдеч Пхра Чулалонгкорн Клао Чао Ю Хуа

Верховный король Сиама

в 114-й день своего правления

Верховный король

Адресовано

МИССИС КЭТРИН С. КОББ

Дорогой друг, я не спросила у Вас дозволения посвятить Вам сии страницы о моем пребывании в самом сердце королевского двора одного из азиатских государств, но уверена, Вы будете снисходительны, узнав, что Ваше имя я начертала здесь с одной-единственной целью: выразить Вам свою глубочайшую признательность за Вашу доброту. Столь трогательно апеллируя в интересах моих детей, Вы настояли на том, чтобы я не возвращалась в Сиам, а попробовала свои силы в Вашей стране.

Я хотела бы, чтобы мой дар был более достоин Вашего внимания. Но для меня воистину большая честь и награда связать Ваше имя с этим трудом, на создание которого меня вдохновило Ваше сердечное участие. В нем со всей учтивостью я шаг за шагом излагаю свои даже самые печальные воспоминания, хотя теперь купаюсь в счастии – в счастии, которым я обязана щедрой дружбе великодушных американских женщин.

С искренней любовью, с благодарностью и восхищением,

Ваш преданный друг,

А. Г. Л.

26 июля 1870 г.

Предисловие

Его Величество Верховный король Сиама Сомдеч Пхра Парамендр Маха Монгкут попросил найти в Сингапуре англичанку, которая могла бы заняться обучением его детей, сообщили мне друзья. Поначалу я с большой неохотой согласилась обдумать такую перспективу; но, как ни странно это может показаться, чем больше я размышляла, тем более осуществимым казалось мне само это предприятие. Наконец настал такой момент, когда я загорелась энтузиазмом, и мне уже не терпелось поскорее ступить на неведомое новое поприще.

Консул Сиама в Сингапуре, достопочтенный В. Тан Ким Чинг, в письме к сиамскому двору всячески рекомендовал меня, и в ответ я получила от самого короля письмо следующего содержания:

Бангкок. Большой королевский дворец

26 февраля 1862 г.

(по англ. летоисчислению)

Кому: Миссис А. Г. Леонуэнс

Мадам, мы весьма довольны и в своем сердце крайне удовлетворены, что Вы изъявили желание заняться обучением наших возлюбленных королевских детей. И мы надеемся, что, делясь знаниями с нами и нашими детьми (жителями невежественной страны, по определению англичан), Вы направите свои усилия на преподавание английского языка, наук и литературы, а не на проповедование христианства; ибо последователям Будды прекрасно известно, сколь велика сила истины и добродетели, – не хуже, чем последователям Христа, – и они более жаждут освоить английский язык и английскую литературу, нежели догматы новых религий.

Мы берем на себя смелость пригласить Вас в наш королевский дворец, дабы Вы приложили все свои силы и таланты для обучения нас и наших детей. Вашего появления здесь будем ждать с возвращением сиамского парохода «Чао пхья».

Г-н Уильям Адамсон и наш консул в Сингапуре призваны наилучшим образом устроить все необходимые приготовления в Ваших и наших интересах, о чем они уведомлены письменно.

Искренне Ваш,

С. С. П. П. Маха Монгкут

За неделю до отъезда в Бангкок мне нанесли визит капитан парохода «Радуга» и его первый помощник. Один из сих джентльменов несколько лет находился на службе у правительства Сиама, и теперь они пришли предупредить меня об испытаниях и опасностях, с коими мне неизбежно придется столкнуться в ходе моего смелого предприятия. Как бы они меня ни пугали, отступать было поздно, но я никогда не забуду великодушного порыва этих благородных моряков.

– Мадам, – сказали они, – мы люди посторонние, но все же примите наш совет: откажитесь от этой безумной затеи, ибо впереди вас ждет немало страданий.

Ближайшим пароходом я отплыла ко двору короля Сиама.

На следующих страницах я попыталась со всей правдивостью подробно изложить события, описать атмосферу и характеры, которые постепенно проявлялись передо мной, по мере того как я начинала понимать местный язык и всякими иными способами получать более ясное представление о тайной жизни королевского двора. Мне было радостно узнать, что даже в этой цитадели буддизма люди, и прежде всего женщины, чудесные в своем существовании, беззаветно посвятили себя поиску истины, хотя в обществе, где правит коррупция, где они вынуждены покоряться капризной и зачастую жестокой власти, им постоянно приходится преодолевать серьезные трудности. С другой стороны, с сожалением и стыдом должна признать, что мы, при всей нашей хваленой просвещенности, в благородстве и благочестии заметно уступаем некоторым из наших невежественных сестер Востока. Для многих из них Любовь, Истина и Мудрость – не пустые слова, а подлинные божества, которых они жаждут обрести со всем присущим им пылом, и, когда находят, обнимают с ликованием.

Те из моих читателей, кого, возможно, заинтересовали восхитительные руины, недавно обнаруженные в Камбодже, в долгу перед путешественниками г-ном Анри Муо ¹, доктором А. Бастианом ² и талантливым английским фотографом Джоном Томсоном ³, – почти в той же мере, что и передо мной.

Я безмерно благодарна почтенному Джорджу Уильяму Кертису ⁴ из Нью-Йорка и всем моим верным друзьям, проживающим как в США, так и за их пределами.

И, наконец, я должна выразить глубочайшую признательность доктору Дж. У. Палмеру. Опытный компетентный литератор, он оказал мне неоценимую услугу, отредактировав и подготовив к печати мою рукопись.

А. Г. Л.

Глава I
В преддверии

15 марта 1862 г. На борту небольшого сиамского парохода «Чао Пхья» в Сиамском заливе.

Я встала до восхода солнца и выбежала на палубу. Мне не терпелось увидеть далекие очертания неведомой земли, к которой мы приближались; и, пока я с жадностью всматривалась вдаль, – не чрез дымку и туман, а прямо сквозь прозрачный незамутненный перламутровый эфир, – небо на горизонте подернулось слабым румянцем утренней зари, и из-за розовой вуали смело засиял желанный лик – радостный, восхитительный, в пылающем ореоле оранжевой бахромы с золотисто-янтарной окаемкой, – и от него по всей небесной шири расплылась причудливая паутина постепенно бледнеющих цветных нитей. Мартовское утро в тропиках – умиротворяющее, благостное зрелище, столь же душевное, как июльский рассвет в моем родном менее жарком краю; но чудесную картину затмило воспоминание о том, как недавно мою шею, будто путы, обвивали две пухлые нежные ручонки с маленькими ладошками в ямочках, тщетно пытавшиеся удержать маму; и, подобно нашему судну, по которому прокатилась нервная дрожь, когда оно с резким толчком встало на якорь, я, содрогнувшись от потрясения, вернулась в суровую действительность.

– Чтобы перебраться через отмель, – предупредил капитан, – придется ждать послеполуденного прилива.

Я оставалась на палубе до тех пор, пока удавалось уклоняться от огненных стрел, пронизывавших обтрепанный навес, и терпеть шумливую возню и грубоватые шутки попутчиков – циркачей, которые по приглашению короля ехали удивлять и развлекать королевский двор.

Едва ли менее умными, но куда более забавными были другие наши попутчики – собаки. Все эти животные отличались друг от друга по темпераменту, воспитанию и поведению. Два питомца капитана, Трампет и Джип, по праву своей принадлежности первому лицу на корабле занимали привилегированное положение, забирая себе самые лакомые объедки со стола, и властным рычанием и укусами унижали и запугивали своих более обученных и ловких гостей – цирковых собак. Была еще наша верная Бесси (ньюфаундленд) – большая собака, замечательная, степенная, разборчивая, с чувством собственного достоинства; ее не заставишь лестью и обманом общаться доверительно, по-простому, с незнакомыми собаками, кто бы ни были их хозяева – важные особы или комедианты. Выражение ее добродушной морды вполне человеческое. Несомненно, она бесконечно предана нам, и у нее сильно развито чувство ответственности: она ни на шаг не отставала от нас с сыном, сердцем истолковывая мысли, которые читала на наших лицах, и отвечая нам сочувственным взглядом.

После полудня, обедая на палубе, мы хорошо видели землю, и теперь, когда поднялся прилив, наше судно заскользило к прекрасной реке Менам («Матерь вод»). Воздух пронизывало сияние, картина ожила, пришла в движение. Деревья вырастали по берегам, зелени становилось больше и больше, перескакивали с ветки на ветку обезьяны, в зарослях то и дело мелькали щебечущие птицы.

Во время отлива красновато-бурая река мелеет, но судно средней загруженности с опытным лоцманом вполне может бросить якорь на глубине десяти-двенадцати фатомов ⁵ в самом сердце столицы.

В мире найдется мало рек, столь глубоководных, широких и безопасных, как Менам; и в пору нашего прибытия местные власти подумывали о том, чтобы установить на отмели сигнальные буи, а также маяк для судов, входящих в порт Бангкока. Как и многие большие реки Азии, Менам богата разнообразной рыбой, но особенно она славится плату (разновидность сардин). Здесь эта рыба водится в изобилии и стоит так дешево, что в рационе трудового люда обычно дополняет традиционную чашку риса. Сиамцам известно множество способов сушения и засолки рыбы всех видов, и ее в больших количествах ежегодно экспортируют на Яву, Суматру, Малакку и в Китай.

Спустя полчаса после того, как берега реки в ярко-зеленом одеянии приняли нас в свои прекрасные объятия, мы бросили якорь напротив невзрачного, захудалого, беспорядочного города Пакнам (он же Самутра Пхра-кан – «Океаническая деятельность»). Здесь капитан сошел на берег, чтобы доложить о своем прибытии губернатору и таможенным чиновникам, и к нашему пароходу пристало почтовое судно. Моему сыну не терпелось отведать коуай (пирожное); мой наставник-перс Мунши ⁶ и моя веселая няня-хиндустанка Биби выразили досаду и недовольство. Особенно гневался Мунши. Потрясая кулаком в сторону города, он восклицал:

– Да что же это такое?!

Близ этого места лежат два острова. Тот, что справа, представляет собой крепость, но, невероятно зеленый и пленительный, он выглядит совершенно негрозным, будто Мать-Природа специально постаралась заживить безобразные рубцы, которыми мрачное искусство изуродовало его красоту. На другом острове, который я поначалу приняла за плавучее беломраморное святилище, стоит, пожалуй, самое уникальное и грациозное чудо сиамской архитектуры – белоснежный храм, сверкающий, словно жемчужина на широкой груди реки. Его дивный позолоченный высокий шпиль, искрясь в лучах ослепительного солнца, отражается колышущейся дрожащей тенью на текучей водной ряби. Добавьте к этому пульсирующую свежесть игривого бриза, роскошный глянец окружающей растительности, великолепие расцветающей весны вкупе с чувственной пышностью осени, и перед вами разворачивается восхитительная панорама, которую словами не описать. Как будто Земля, наделяя очарованием это место, собрала здесь украшения более умные, поэтичные и вдохновляющие, нежели Она обычно выставляет пред взорами язычников.

Эти острова в устье Менам подобны отмели в заливе, но ежегодно в период муссонных дождей река внезапно набухает, и бурлящий поток уносит песчаные наносы в море. Остров, на котором высится храм, отчасти искусственный, благодаря дополнительной отсыпке грунта его высота над уровнем реки увеличилась; это было сделано по велению короля Пхра Чао Прасат Тхонга для улучшения кармы. Посетив этот остров несколько лет спустя, я узнала, что здешний храм, как и остальные пирамидальные сооружения в этой части света, сложен из прочного кирпича и известкового раствора. Кирпичи эти примечательные: целых восемь футов в длину, почти четыре – в ширину, мелкозернистые – полная противоположность пустотелым кирпичам, которые использовали египтяне и древние римляне. Со всех сторон свесы со ступеньками, ведущими на вершину, где длинная надпись сообщает имя, титул и достоинства основателя, даты появления острова и святилища. Вся территория комплекса с храмом Пхра-Ча-дей («Услада Господа») простирается до низкого каменного волнолома, окружающего остров, вымощена таким же кирпичом, из которого возведено святилище, и включает в себя храм поменьше – с медным изображением сидящего Будды. Здесь также возможно размещение многочисленной свиты из принцев, вельмож, слуг и пажей, сопровождающих короля во время его ежегодных посещений храма, куда он приезжает помолиться и, во исполнение данного обета, принести дары и сделать пожертвования священнослужителям.

Казалось бы, райский уголок, но все же это не то место, на которое взираешь с неомраченным блаженством: бедные люди, проплывая мимо на своих суденышках, отводят глаза и, прижимая к потным лбам натруженные руки, низко кланяются в слепом благоговении перед этими белеными кирпичами. Даже голые малыши затихают и падают на колени, утыкаясь лобиками в днища лодок.

Его Величество Сомдеч Пхра Парамендр Маха Монгкут, покойный Верховный король, тоже внес свой вклад в расширение и облагораживание облика этого храма, пожаловав весьма интересные памятные подарки.

Город, ничем не примечательный, кроме этих двух островов, раскинулся на восточном берегу Менам, и, судя по длинной череде низких крепостных валов со стороны реки, видимо, некогда был хорошо укреплен; но фортификационные сооружения ныне находятся в полуразрушенном и запущенном состоянии. Они возводились, как мне объяснили, с хитроумной изобретательностью. Это были своего рода смертельные ловушки: в случае нападения гарнизон оказывался в западне – покинуть укрепления было столь же опасно, как и защищать. Пакнам считается значимым городом, но этим он обязан скорее естественному расположению и перспективам, открывшимся перед ним благодаря умелому управлению, а не каким-то собственным достоинствам и преимуществам, ибо более отвратительного, омерзительного места не сыскать во всей Азии.

Дома построены частично из глины, частично из древесины, и, как и в домах Малакки, жилым в них является только верхний этаж; на нижнем обитают свиньи, собаки, домашняя птица и вонючие рептилии. Резиденция губернатора изначально представляла собой каменное сооружение, но все более поздние пристройки топорно слеплены из глины и необработанной древесины. Резиденция губернатора – один из немногих жилых домов в Пакнаме, куда можно войти, не поднимаясь по лестнице – приставной или ступенчатой – и где жилые комнаты есть как на верхнем этаже, так и на нижнем.

Таможня – это открытая сала (павильон), где переводчики, инспекторы и проверяющие целыми днями просиживают на прохладных циновках, жуют смесь ореха ареки с листом бетеля и табак, вымогая деньги, товары или провизию у несчастных местных торговцев, как крупных, так и мелких. Но европейцев от наглого рвачества сиамских чиновников защищают предприимчивость и осведомленность их консулов.

Гостиница – беленое кирпичное здание – изначально предназначалась для иностранных послов и других официальных лиц, прибывавших с визитами ко двору сиамского короля. Обращенная фасадом к островам летняя резиденция короля – крупнейшее сооружение в городе, но оно не отличается ни достоинством, ни красотой. Несколько храмов и монастырей в глубине заполоняют толпы монахов – с бритыми макушками, в желтых одеяниях – и своры паршивых бродячих собак, которые ходят за ними по пятам. Эти монастыри состоят из множества маленьких комнат (келий), в которых из обстановки только циновка да деревянная подушка для каждого из их обитателей. Остатки еды, что монахи выпрашивают днем, вечером выбрасываются собакам, ну а то, что они не съедают, обречено на гниение. И, конечно, разлагающиеся пищевые отходы под сиамским солнцем смрад распространяют невообразимый.

Столь выгодно расположенный город при более умелом управлении мог бы превратиться в процветающий привлекательный порт, но небрежение, алчность и нерадивость властей обезобразили его и привели в упадок. Тем не менее, благодаря живописным природным красотам, которые его окружают, он сохраняет меланхолическую притягательность для многих европейцев и американцев, которые, страдая от слабого здоровья, обретают силы и бодрость на морском ветру.

Наслаждаясь вечерней свежестью, мы скользили по реке, хотя теперь вид портили вереницы деревянных свай, причалов и плавучих домов в форме удлиненной буквы «А» по ее обоим берегам. С палубы, находившейся на удобной высоте над рекой и извилистыми каналами и ручьями, мы смотрели на конические крыши из пальмовых листьев, среди которых тянулись вверх пирамиды, шпили и причудливые башенки более значимых зданий. Долина реки Менам не более шестисот миль в длину и подобна глубокой впадине или расщелине в аллювиальных почвах. На ее южной оконечности климат и растительность как в тропиках, на северном краю – где проходит граница Юньнаня, – область вечных снегов. Земля в долине плодородная, дает хороший урожай. Природа здесь не дикая и не величественная, но очень даже красочная и обворожительная в необычной поволоке золотистой дымки. С всевозрастающим восхищением взирала я на разворачивающиеся передо мной картины обилия и красоты, на плантации, простиравшиеся с обеих сторон, насколько хватал взгляд, на зеленые колосящиеся поля, на которых выращивали рис, кукурузу, сахарный тростник и кофе, хлопок и табак, на широкую неровную ленту реки – калейдоскоп меняющихся форм и красок, где земля, вода и небо то сливались, то разливались на тысячу пленительных в своей причудливости силуэтов и теней.

Солнце уже закатывалось на запад, когда мы увидели высокую крышу в привычном европейском стиле, а вскоре между двумя симпатичными домиками – и скромную белую часовню с окнами, рамы которых недавно освежили зеленой краской. Часовня и жилые домики принадлежали Американской пресвитерианской миссии. На заднем плане вздымался лес грациозных ветвей; на дорогу, ведущую к Миссии, падали последние лучи заходящего солнца; кроны высоких деревьев безмятежно покачивались над часовней, суля надежду на безопасность и покой; очарование надвигающейся ночи, сумеречная мгла и загадочность языческого края, в который мы вторгались, наполняли меня необъяснимой тревогой. Я едва не дрожала, наблюдая, как недружелюбные облака затушевывают дневные краски. Передо мной лежал незнакомый плавучий город с незнакомыми людьми на открытых крылечках, причалах и пристанях. Бесчисленное множество самых разных судов – плоты, каноэ, гондолы, джонки, корабли. Пелена черного дыма, выпускаемого нашим пароходом; зычный рев мотора, рокот, дребезжание. Озадачивающие крики мужчин, женщин, детей, громкая китайская речь, лай собак. Казалось, все это никого не смущало, кроме меня. Я понимала, что должна скрыть свой страх. История стара, как мир. Сколько наших сестер, дочерей, возлюбленных, не имея рядом друзей, советчиков, никого, кто бы их охранял, не зная, где найти прибежище, ступали на нехоженые тропы с не поведанными историями горестей и боли!

Мы бросили якорь в глубоких водах близ какого-то острова. В следующее мгновение река ожила. К нам со всех сторон устремились некие странные плавучие средства, управляемые земноводными существами. Полуголые, смуглые, отвратительные, они оглашали воздух пронзительными криками на непонятном языке. Вдалеке вырисовывались очертания нескольких сиамских военных кораблей, древних на вид, как сама земля. Справа высились одна над другой широкие крыши величественного королевского дворца. Это был мой будущий дом, где мне предстояло трудиться.

Циркачи готовились к высадке на берег. И их собаки тоже: они носились по палубе, с беспокойством озираясь по сторонам. Китайские кули ⁷ с косичками, скрученными вокруг низких лбов, принялись за работу, и, как компенсация за часы ожидания, ночь всколыхнулась истошными воплями и яростными жестами.

Вскоре к нам приблизилась озаряемая фонарями многовесельная помпезная гондола в форме дракона, и на борт парохода поднялся сиамский сановник, ступавший важным покачивающимся шагом. Красная лангути (юбка), свободными складками обвивавшая нижнюю часть его тела, не доходила до лодыжек, а широкую грудь и плечи со смуглой гладкой кожей вообще ничего не прикрывало. Его сопровождали с десяток человек свиты. Едва сойдя с трапа, все они распластались на палубе, как огромные лягушки, подобрав под себя руки и ноги, и уткнулись носами в деревянный настил, словно стремились уменьшиться в размерах. Все другие азиаты, какие были на палубе, кули и иже с ними, тоже пали ниц, за исключением двух моих недоумевающих слуг. Биби съежилась, поспешив спрятать свое очарование под крапчатой муслиновой вуалью. Мунши украдкой бормотал свои пять молитв, тихо восклицая:

– Маш – аллах! A тала-йе киа хай? ⁸

Капитан выступил вперед и представил нас:

– Его Светлость Чао Пхья Шри Суривонгсе, первый министр королевства Сиам!

Этот местный вождь, полуобнаженный, без каких-либо регалий, обозначающих его ранг, тем не менее, производил впечатление неординарного человека, голосом и взглядом приковывая к себе внимание, так что мы с первой минуты невольно прониклись к нему уважением. Повелительным жестом, никак не вязавшимся с его полупристойным нарядом, о чем он, казалось, даже не подозревал, первый министр поманил молодого помощника, и тот приполз к нему, как собака к сердитому хозяину. Это был переводчик. По команде своего господина он принялся задавать мне вопросы по-английски.

– Вы та самая дама, которая должна давать уроки королевской семье?

Получив от меня подтверждение, он спросил:

– У вас есть в Бангкоке друзья?

Выяснив, что таковых нет, он помолчал пару минут, затем осведомился:

– И что вы станете делать? Где будете сегодня ночевать?

– Право, не знаю, – отвечала я. – Здесь я чужой человек. Но, насколько я поняла из письма Его Величества, нам обязались предоставить жилье сразу, как мы приедем. И король был должным образом проинформирован о времени нашего прибытия.

– Его Величество не может помнить все, – заявил Его Светлость, а переводчик добавил:

– Ночуйте где хотите. – И господин, сопровождаемый рабами, удалился.

Я настолько была ошеломлена, что утратила дар речи и даже не сообразила спросить, есть ли в городе гостиница. Мои слуги хранили презрительное молчание. Мой добрый друг капитан был крайне озадачен. Он предоставил бы нам кров, будь у него такая возможность, но угольная пыль, топот и крики пятидесяти китайцев не позволяли ему проявить гостеприимство. Посему я соорудила скромное ложе для сына на палубе и приготовилась провести ночь под звездным небом.

Ситуация, в которой я оказалась, была столь же типично восточная, как и сама атмосфера: бессердечие, произвол и высокомерие со стороны моих работодателей; бесприютность, безысходность, беспомощность, униженность, негодование – с моей. Страх и дурное предчувствие повергали меня в оцепенение. По лицу моему заструились слезы усталости и отчаяния. Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от неба и земли, но ведь от мыслей никуда не денешься: внутренний голос снова и снова насмешливо напоминал, что я по собственной глупости, проигнорировав советы добрых друзей, загнала себя в эту ловушку.

Добрый капитан «Чао Пхья», ошеломленный поведением министра, более часа мерил шагами палубу (хотя обычно в таких случаях он оставлял судно на попечение суперкарго). Некоторое время спустя к пароходу подплыла лодка. Он махнул тем, кто в ней находился. В следующее мгновение лодка пристала к сходням, и на борт корабля поднялся капитан Б., веселый англичанин с румяным радостным лицом. Оба капитана сердечно поприветствовали друг друга. Гостю в нескольких словах объяснили наше затруднение, и он тотчас же предложил нам остановиться у него дома, по крайней мере, на эту ночь, заверив нас, что его супруга окажет нам душевный прием. Мы спустились в красивую гондолу нашего друга, «познающегося в беде», и четверо гребцов, стоя на веслах, повезли нас к берегу. Вокруг появлялись сказочные декорации, типичные для этой восточной Венеции. Справа и слева мы видели более крупные суда бесконечно разнообразных форм с бесконечно разнообразными элементами декора; их отличали узкие задранные носы, украшенные изысканной резьбой. Мимо постоянно сновали симпатичные маленькие гондолы и каноэ. Но, как ни странно, несмотря на всю эту оживленную суматоху на реке, мы прекрасно слышали услаждающее слух журчание воды. Никакого тебе громыхания колес, цокота копыт, трезвона колоколов, рева и визгливого тарахтения двигателей, которые нарушали бы эту умиротворяющую волшебную иллюзию. Я находилась в плену безупречного очарования тишины и звездного неба.

– Кстати, – внезапно произнес мой неунывающий новый друг, – вам придется пойти со мной на спектакль, мэм, потому что моя жена тоже будет там с сыновьями, а ключ от дома у нее.

– На спектакль!

– Ой нет, не волнуйтесь, мэм! Мы пойдем не в обычный театр. Это – дешевое представление в постановке одного француза, прибывшего из Сингапура пару недель назад. И, поскольку здесь развлечений немного, мы раду любому зрелищу, которое способно внести свежую струю в монотонность нашего существования. Временный театр устроили на территории дворца Его Королевского Высочества принца Кром Луанг Вонгсе. Сам он вместе с семьей намерен присутствовать на спектакле, и я надеюсь, что у меня будет возможность представить вас ему.

Предложение меня не обрадовало, ибо один сиамский вельможа совсем недавно нарушил мое душевное равновесие, но я, прикусив язык, ждала результата со смирением. Еще несколько энергичных ударов весел по воде, и мы стремительно подплыли по спокойной реке к деревянному пирсу с двумя яркими фонарями. Капитан Б. помог нам сойти на берег. Мой сын, внезапно выведенный из глубокого сна, заупрямился, не желая отрываться от меня. Когда наконец с ним на руках я с трудом выбралась на причал, то увидела в тени нечто огромное, будто свернутое кольцами на полосатой циновке. Медведь? Нет, принц! Ибо неуклюжая масса красновато-коричневой плоти развернулась и встала, протягивая человеческую руку с пухлой мясистой ладонью, когда капитан Б. представил меня Его Королевскому Высочеству. Рядом восседал Его Светлость первый министр, в наряде, сходном с тем, что оскорбил наши взоры во время неприятного разговора на борту «Чао Пхья». Покуривая европейскую трубку, он откровенно наслаждался нашим замешательством. Мой непоколебимый друг ухитрился протиснуть нас и даже себя самого сначала через бамбуковую дверь, затем через толпу разгоряченных людей к местам, находившимся прямо перед неким подобием алтаря, который отдали на откуп искусству обмана. Несколько респектабельных китайцев занимали места чуть поодаль от сцены, а прямо за нами расположились леди и джентльмены из общины иностранцев. На возвышении в обрамлении занавесей из кинкоба ⁹ возлежали женщины из гарема принца; их дети в шелках и золоте смеялись и верещали, размахивая руками, пока появление фокусника не повергло их в изумленное молчание.

Под навесом со всех сторон теснились головы. На макушке каждой – заветный пучок волос, похожий на перевернутую жесткую черную кисть. Каждый рот смаковал бетелевую жвачку, которую человеческое стадо жует с усердным удовольствием. Фокусник, энергичный маленький французик, ловко демонстрировал свое искусство, заставляя чревовещать куклу и петь чучела птиц, доставая яйца из пустых сумок, превращая камни в конфеты и наоборот, чем изумлял и восхищал наивных зрителей. Те ему хлопали, время от времени к аплодисментам добавлялись знакомые восторженные выкрики по-сиамски «Ну и ну!», несшиеся из-за парчовых занавесей.

Но я изнывала от усталости, была подавлена и, когда представление окончилось, вздохнула с облегчением. Вместе с нашим провожатым мы покинули «театр». На темную безмолвную реку падал свет множества фонарей. В их сиянии силуэты смуглых лодочников принимали причудливые очертания, чем-то напоминая Харона. Миссис Б. любезной улыбкой поприветствовала нас, приглашая в свой райский уголок – дом на противоположной стороне реки. Простота и мягкость ее манер несколько рассеяли снедавшее меня чувство безысходности. Наконец, оставшись одна, я попыталась погрузиться в столь желанный сон, но возбужденный мозг продолжал тревожить мой разум удивительными картинами и событиями, свидетелем которых я была на протяжении всего этого дня. Тогда я встала с постели, в которой безмятежно спал, не видя снов, мой сын – невинное создание, и с обреченным видом села у окна, жаждая получить совет и помощь вездесущего Друга. И, пока ждала, провалилась в неспокойное забытье, из которого меня выдернул долгожданный рассвет, перебиравшийся через низкую стену и просачивавшийся в полуоткрытые ставни.

Глава II
Первый министр Cиама у себя дома

Я встала, поправила на себе платье, пригладила волосы, хотя ни вода, ни прочие другие средства не смогли бы скрыть темные следы, что мрак ночи и одиночество оставили на моем лице. Зато мой сын проснулся бодрым: в глазах нетерпение и любопытство, улыбка лучезарная, волосы сияют. Мы вместе преклонили колени перед нашим Создателем, и, пребывая в тревожном состоянии, я невольно задалась вопросом: неужели для очищения столь юной души необходимы такие жестокие испытания, каким подвергаемся мы?

В общей комнате мы встретили миссис Б. en déshabillé ¹⁰. Теперь она едва ли была так привлекательна, как нам показалось при первом знакомстве, но приятность ее едва уловимой тающей улыбки искупала все прочие недостатки. За завтраком нам составил компанию хозяин дома. Посмеявшись над нашими недавними затруднениями и тревогами, он поспешил заверить меня в подлинном великодушии принца Кром Луанг Вонгсе, в чем я с тех пор не переставала убеждаться. Всякий живущий в Бангкоке иностранец, который водил дружеское знакомство или вел с ним какие-то дела, вне сомнения, присоединится ко мне в выражении восхищения и почтения к тому, кому, несмотря на трудные обстоятельства, в условиях деспотичного режима, удавалось сохранять репутацию человека либеральных взглядов, порядочного, справедливого и гуманного.

Вскоре после завтрака за нами прибыла лодка первого министра вместе с рабом-переводчиком, задававшим мне вопросы на пароходе, чтобы доставить нас во дворец Его Светлости.

Через четверть часа мы уже стояли перед низкими воротами, которые вели в широкий двор, мощенный грубо отесанными каменными плитами. Вход охраняли два каменных китайских мандарина ¹¹ на каменных конях. Чуть дальше с барельефов на нас взирали два тяжеловооруженных всадника, а рядом с их выпуклыми скульптурными изображениями стояли два живых стражника в европейских костюмах, но без обуви. Слева находился павильон для театральных представлений; одну его стену целиком украшали декорации. Справа стоял дворец первого министра с полукруглым фасадом. В глубине тянулся ряд зданий, в которых проживали его многочисленные жены. К самому большому из тех домов примыкал благоухающий цветами сад, в центре которого плескался живительный фонтан. Резиденцию Его Светлости отличало обилие элегантных по композиции и цветовой гамме резных украшений и позолоты, которые великолепно гармонировали с роскошными портьерами, пышными складками ниспадавшими с карнизов над окнами.

Мы бесшумно ступали следом за переводчиком, который вел нас через анфиладу расположенных ярусами просторных залов. Все были устланы коврами, украшены светильниками и пышно убраны в европейском стиле. На инкрустированном жемчугом столе с чеканным серебряным орнаментом стояла огромная полированная серебряная ваза с выпуклым узором. Куда ни посмотри, мой взор услаждали необычные сосуды, украшенные драгоценными камнями чаши, блестящие полированные кубки, изящные статуэтки, objets de virtu ¹², восточные и европейские, античные и современные – смешение варварского великолепия с изысканностью современных искусств.

Пока мы, зачарованные, растерянно озирались по сторонам, перед нами внезапно вырос первый министр, опять по-дикарски полуобнаженный, как и минувшим вечером. Утратив присутствие духа, я в своем смущении уже готова была покинуть комнату. Но он, протянув руку, произнес:

– Доброе утро, сэр! Прошу садиться, сэр!

Я нерешительно присела, хотя его комичное «сэр» вызвало у меня улыбку. Из-за портьер выглядывали несколько девушек. Мужчины из свиты министра, в числе которых были его младшие братья, племянники и кузены, в раболепных позах ждали в аванзале. Его Cветлость, все так же не сознавая, сколь неприлично скуден его костюм, с выражением довольства и любопытства на лице приблизился к нам, по-доброму потрепав по голове моего сына и спросив, как его зовут. Но вместо ответа мой ребенок плаксиво вскричал:

– Мама, поедем домой! Мама, пожалуйста, поедем домой!

Я с трудом его успокоила.

Наконец набравшись храбрости, я осмелилась выразить свое желание – попросила, чтобы мне выделили тихий домик или комнаты, где я могла бы уединиться, не опасаясь вторжения незваных гостей, и довольствовалась бы полной свободой до и после учебных занятий.

Первый министр

Когда мою резонную просьбу перевели министру, как мне показалось, всего в нескольких односложных словах, Его Светлость посмотрел на меня с улыбкой, словно его удивило и позабавило, что мне известно такое понятие, как свобода. Взгляд его мгновенно стал пытливым и многозначительным. Вероятно, подумалось мне, у него возникли сомнения относительно того, как я могу распорядиться упомянутой свободой, и он не мог взять в толк, зачем женщине вообще нужна свобода. Должно быть, подобные мысли действительно посетили министра, ибо он вдруг резким тоном констатировал:

– У вас нет мужа!

Я склонила голову.

– Тогда куда вы будете ходить вечерами?

– Никуда, Ваша Светлость. Я просто хочу, чтобы мне и моему сыну были гарантированы несколько часов личного времени и покоя, когда мои обязанности не будут требовать моего присутствия где-то еще.

– Как давно вы похоронили мужа? – спросил министр.

Я ответила, что Его Светлость не вправе лезть в мою личную жизнь. Я готова ответить на любые его вопросы, касающиеся моей работы гувернантки, но все остальные темы я отказываюсь с ним обсуждать. Мой дерзкий ответ поверг его в полнейшее изумление, что доставило мне удовольствие.

– Tam chai! (Как вам угодно!) – бросил он и продолжал с улыбкой расхаживать взад-вперед, не отрывая глаз от моего лица. Потом сказал что-то своей свите. Пятеро или шестеро из них тотчас же поднялись на колени и, не поднимая глаз от ковра, неуклюже дергая головами и плечами, ползком попятились до самых ступенек, где резво вскочили на ноги и выбежали из комнаты. Мой сын, охваченный страхом и ужасом, заплакал. Я тоже вздрогнула. Его Светлость опять что-то гортанно рявкнул, и еще с полдесятка распластанных рабов, словно их ударило током, мгновенно поднялись с пола и исчезли из виду.

– Мама, поедем домой! – закричал мой перепуганный сын. – Почему ты не едешь домой? Мне не нравится тот человек.

Его Светлость остановился как вкопанный и, зловеще понизив голос, сказал:

– Никуда вы не поедете!

Сын вцепился ручонками в мое платье и зарылся лицом в мои колени, заглушая всхлипы; и все же любопытство его не оставляло, и, завороженный, бедняжка время от времени поднимал голову, но тут же с содроганием снова прятал лицо. Посему я безумно обрадовалась, когда переводчик вернулся, ползя на четвереньках. Переставляя перед собой одну согнутую в локте руку за другой, как это принято у его народа, он приблизился к своему господину, стал славословить и осыпать его почестями, будто бога. В ответ Его Светлость произнес что-то непонятное, затем поклонился нам и скрылся за зеркалом. Любопытные глаза, наблюдавшие за нами из-за портьеры, мгновенно исчезли, и в ту же секунду полилась приятная бессмысленная музыка, как неумолчный перезвон серебряных колокольчиков вдалеке.

К моему несказанному удивлению, переводчик смело поднялся с четверенек и принялся рассматривать в зеркале свое «неотразимое» лицо и фигуру, с наглым самодовольством поправляя свой обожаемый пучок волос на макушке. Налюбовавшись собой, он чванливой походкой приблизился к нам и обратился ко мне с возмутительной бесцеремонностью, так что мне пришлось сбить с него спесь.

Я не требую, чтобы передо мной падали ниц, заявила я, – но фамильярности и непочтительности ни от кого не потерплю.

Он прекрасно меня понял, но не дал мне опомниться от изумления, вызванного внезапной переменой в его поведении. Ведя нас к двум элегантным комнатам, которые выделили нам в западном крыле дворца, он сообщил, что приходится единокровным братом первому министру, и намекнул, что мне следует быть с ним поласковее, если я хочу жить здесь в свое удовольствие. Входя в одну из предназначенных нам комнат, я повернулась к нему и гневным тоном велела удалиться. В следующее мгновение этот единокровный брат сиамского сановника согнулся в три погибели в полуоткрытой двери, умоляя не жаловаться на него Его Светлости и обещая никогда больше не оскорблять меня. На моих глазах происходило чудо раскаяния, которого я не ждала, но это чудо было притворством. В этом гнусном холуе соединилось все самое отвратительное: злоба, коварство, наглость, подобострастие и лицемерие.

Наши комнаты выходили на тихую террасу под сенью цветущих плодовых деревьев. Из окон было видно небольшое искусственное озеро с красивыми игривыми рыбками.

Создавать шум – любимое развлечение сиамских женщин. Едва мы устроились в наших комнатах, к нам вторглись беспорядочной толпой визгливо смеющиеся леди из гарема первого министра – личной Юты ¹³ Его Cветлости. Теснясь в проеме полуоткрытой двери, они с жадным любопытством таращились на нас, тянули руки, все одновременно пытаясь обнять меня, и пронзительно галдели вразнобой на своем сиамском наречии, как попугаи. Я со своей стороны на языке жестов и взглядов старалась изображать бесстрастную приветливость. Почти все женщины были молоды и в соразмерности форм, изяществе черт и нежности кожи решительно превосходили малайских женщин, к которым я была привычна. Большинство из них можно было бы назвать красивыми, если бы не их изобретательно безобразные прически и черненые зубы.

Самые молодые были фактически детьми, им едва исполнилось четырнадцать. На всех одеяния из богатых дорогих тканей, хотя по фасону наряды не отличались от платьев рабынь, которые, пав ниц, ждали указаний в комнатах и коридорах. Моя комната засверкала малиновыми, синими, оранжевыми и пурпурными красками, блеском колец, драгоценных шкатулок, прочих золотых и бриллиантовых украшений. Две или три юные особы с чистой бархатной оливковой кожей лица и темными сияющими миндалевидными глазами соответствовали моим западным представлениям о красоте. Пожилые женщины были уродливы до омерзения. Одна старая карга с важным видом прошаркала сквозь шумную толпу и, показывая на моего сына, сидевшего у меня на коленях, воскликнула:

– Мулэй, мулэй! Красивый, красивый!

Знакомое малайское слово приятно ласкало слух. Я обрадовалась, что нашелся человек, который, возможно, сумеет приструнить слетевшееся к нам буйное сборище. Я обратилась к старухе по-малайски, и мои гости мгновенно затихли, замерли в ожидании.

Она объяснила, что является одной из многочисленных блюстительниц гарема. Сама она родом из Кедаха. Примерно шестьдесят лет назад ее вместе с сестрой и другими молодыми малайзийками, работавшими в полях, пленил отряд сиамских солдат-наемников. Их привезли в Сиам и продали в рабство. На первых порах она сильно скучала по дому и родителям, но, поскольку тогда она была молодой и привлекательной, на нее обратил внимание покойный Сомдеч Онг Яй, отец ее нынешнего господина, и она родила ему двух сыновей, таких же красивых, как мой чудный сынишка. Но они умерли. (Кончиком замызганного шелкового шарфа пожилая женщина незаметно отерла слезинку с лица, которое больше не казалось мне безобразным.) И ее милостивый господин тоже умер; это он подарил ей восхитительную золотую бетельницу, с которой она не расстается.

– Но как же получилось, что вы до сих пор остаетесь рабыней? – спросила я.

– Я стара, безобразна, бездетна и посему пользуюсь доверием сына моего покойного господина, милосердного принца, тысячу благословений на его голову. – Сцепив вместе морщинистые руки, пожилая женщина повернулась в ту сторону дворца, где, вне сомнения, отдыхал милосердный принц. – И теперь мне дарована привилегия надзирать за его любимицами, следить, чтобы они не показывались на глаза никому из мужчин, кроме своего господина.

Отталкивающее уродство этой женщины происходило от долгих лет угнетения, хотя некогда, должно быть, она была красива, ибо воспоминания возродили давно утраченные сокровища, и дух красоты на мгновение озарил ее лицо. Быть рабыней в гареме азиатского деспота – жестокая трагедия для женщины, и живущий в ней от рожденья ангел был раздавлен, изувечен, искалечен, истерзан, но не уничтожен.

Она закончила свой рассказ, и молодые женщины, которым ее язык был чужд, уже больше не могли сдерживать свое веселье или соблюдать приличия хотя бы из уважения к ее возрасту и авторитету. Они снова, как пчелы, стали роиться вокруг меня, настойчиво засыпая вопросами. Их интересовало все: мой возраст, муж, дети, моя родина, мои привычки, имущество. В конце концов со всей серьезностью они спросили, разве для меня стать женой принца, их господина, не предпочтительнее, нежели быть женой ужасного Чао-че-вита ¹⁴.

От такого чудовищного предположения я онемела. Не отвечая, встала, стряхнула с себя глупых девиц и вместе с сыном удалилась во внутренние покои. Но они, повторяя свой вопрос, без стеснения гурьбой ринулись за мной, да еще потащили следом малайскую дуэнью, чтобы она перевела мой ответ. Назойливость этих молодых особ меня возмутила, но потом я представила, насколько скудна их жизнь в золотой клетке, насколько жалки их чаяния и радости, любови и воспоминания, представила священный ужас на их лицах, который вызовет честный ответ, и устыдилась своего гнева.

Видя, что избавиться от женщин невозможно, я пообещала ответить на их вопрос при условии, что на сегодняшний день они оставят меня в покое. Взгляды наложниц устремились на меня.

– Принц, ваш господин, и король, ваш Чао-че-вит – язычники, – сказала я. – Англичанка, то есть христианка, скорее даст себя замучить, сковать цепями и приговорить к пожизненному заточению в подземной темнице или примет самую медленную, самую жестокую смерть, нежели станет женой того или другого.

Мои слова были встречены изумленным молчанием, вероятно, внушенным неким интуитивным чувством уважения. В конце концов одна из женщин, более ветреная, чем остальные, вскричала:

– Что? Даже если он подарит вам драгоценные кольца и шкатулки, золотые украшения?

Когда старая малайка, боясь нанести мне оскорбление, шепотом перевела этот провокационный вопрос, я рассмеялась, глядя на серьезные лица вокруг.

– Да, даже в этом случае, – сказала я. – Я приехала сюда давать уроки королевской семье. Я не такая, как вы. Вы только и знаете, что резвитесь, поете и танцуете, развлекая своего господина, а я должна работать, чтобы содержать своих детей; один из них сейчас за просторами великого океана, и сердце мое полно печали.

На лицах моих слушателей отразилось сочувствие, более или менее глубокое, и с минуту они растерянно смотрели на меня, как на человека, которого нельзя ни убедить, ни утешить, ни понять. Потом, тихо восклицая: «Пут-тху! Пут-тху! [Боже мой! Боже мой!]», женщины бесшумно вышли из комнаты. Минутой позже до меня из коридоров донеслись их верещание и смех.

Избавившись от своих любопытных утомительных гостей, я прилегла и крепко заснула. После обеда меня внезапно разбудили крики Биби. Она влетела в комнату с непокрытой головой (тонкая муслиновая вуаль путалась у нее под ногами), и в лице ее читались ужас и отчаяние. Мунши, ее супруг, не зная ни внутренней планировки дворца, ни местного языка, ни существующих здесь правил, по ошибке вторгся в святая святых гарема, где возлежала королева, – к вящему ужасу самой съежившейся Нурмагаль ¹⁵ и неописуемому гневу охранявших ее старух. Две из них, самые безобразные, свирепые и мускулистые, потащили ополоумевшего и дрожащего Мунши к судье.

Я опрометью бросилась следом за Биби к открытой сале ¹⁶, где мы и нашли нашего почтенного слугу Пророка – со связанными руками, без тюрбана, удрученного горем, но не ропщущего. Истинный мусульманин, Мунши с философским смирением ждал, когда ему перережут горло, поскольку это был его кисмет (злой рок): коварная судьба распорядилась так, что он оказался в краю кяфиров (неверных). Пообещав Мунши, что бояться ему нечего, я отправила гонца на поиски переводчика. Биби продолжала голосить и возмущаться. Вскоре в салу с важным видом ступил импозантный персонаж, внешне во всем соответствовавший своим манерам и характеру. Это был судья. Тщетно силилась я объяснить ему знаками и жестами, что мой слуга нанес оскорбление неумышленно. Тот не мог или не хотел меня понять. Судья принялся орать на несчастного старика. Мунши выслушивал брань со спокойным безразличием несведущего: его никогда еще не поносили на иностранном языке.

Бездельники всех мастей, лодырничавшие во двориках и крытых галереях, стряхнули с себя ленивую дремоту и собрались вокруг нас. С ними явился и переводчик, кривя губы в наглой довольной ухмылке. Он наотрез отказался вмешиваться, надменно заявив, что его это не касается, что судья будет оскорблен, если он примет участие в разбирательстве. Мунши приговорили к двадцати ударам плетью. Тут мое терпение лопнуло. Я решительно подошла к судье и пригрозила, что немедленно доложу о творящемся произволе британскому консулу, если плеть хотя бы раз коснется моего старого слуги, которому уже оголили спину. Я, разумеется, говорила по-английски, но судья уловил знакомые слова «британский консул». Он повернулся к переводчику и потребовал объяснений, которые ему следовало выслушать до вынесения приговора. Пока переводчик что-то тараторил неразумному чиновнику, в сале возник ажиотаж, как сказали бы французы. Судья, переводчик и все остальные пали ниц, согнувшись в три погибели, ибо перед нами явился сам первый министр. С одного взгляда оценив ситуацию, он велел освободить Мунши и, по моей просьбе, позволил ему удалиться в комнату, выделенную Биби.

Рабы принялись резво исполнять его милостивое повеление, а переводчик тем временем на четвереньках, не поднимая от пола лица, отползал назад. А вот старый мусульманин, едва ему развязали руки, взял свой тюрбан и с грациозной почтительностью, свойственной его народу, положил головной убор к ногам своего избавителя.

– Да пребудете вы в мире, о, мудрейший из мудрейших!

Кротость и благоговение Мунши, его укрывающая грудь белоснежная борода, должно быть, внушили государственному мужу Сиама прочное чувство уважения и симпатии к моему слуге, ибо с той поры он всегда был снисходителен к этому восточному Домини Сэмпсону ¹⁷ из небольшого круга моих домочадцев.

Ужин во дворце главного министра по составу блюд и обслуживанию сочетал в себе несочетаемое: варварство и утонченность, восточное и европейское – то же, что было характерно для убранства дворца. Наглые щуплые пажи дымили сигаретами, подавая блюда и время от времени пританцовывая, подбегали к чашам в форме головы горгоны Медузы, чтобы отхаркнуть в них. Я отчитала их за столь дерзкое поведение, а они в ответ лишь рассмеялись и быстренько удалились. Другая группа пажей принесла фрукты. Поставив корзины и вазы на стол, они развалились на диванах, ожидая, когда мы закончим трапезу. Им я тоже дала отповедь, а они весело рассмеялись, исполнили на ковре несколько акробатических трюков и ушли, предоставив нам самим обслуживать себя.

Мою симпатичную террасу накрывали сумерки. Низкие лучи заходящего солнца отражались от витражей длинными разноцветными стрелами, окрашивая золотисто-розовыми красками низкий лоб, потупленный взор и изящную грудь каменной Клитии ¹⁸. Биби и Мунши готовили себе ужин во дворе под открытым небом, и дым от огня, на котором они варили похлебку, медленно поднимался вверх и расползался в жарком неподвижном воздухе, взбалтываемом лишь беспечным смехом девушек, плескавшихся в покрытом рябью озере. Сияющая мгла на улице сливалась с сияющей мглой внутри дворца, где свет и тени лежали в полудреме, а дыхание жизни постепенно замирало или на волнах сонного потока лениво плыло к океану смерти.

Глава III
Немного об истории Сиама

Прежде чем более подробно познакомить читателя с Его Светлостью Чао Пхья Шри Суривонгсе Самуха-Пхра Кралахомом, я сочла уместным представить краткие сведения об истории этого неведомого народа, среди правителей которого он по положению и могуществу второй человек.

По мнению Пикеринга ¹⁹, сиамцы – это, несомненно, малайцы, но большинство образованных европейцев, проживших среди этих людей долгое время, считают, что коренное население страны – преимущественно монголы. В основном это люди среднего телосложения, широколицые, с низким лбом, черноглазые, скуластые, со срезанным подбородком, большим ртом, толстыми губами и жидкими бородками. Подобно большинству представителей азиатской расы, они, как правило, люди медлительные, недальновидные, жадные, несдержанные, льстивые, жестокие, тщеславные, любопытные, суеверные и трусливые; но, к счастью, индивидуальные отклонения от наиболее отвратительных типов не так уж редки. На людях они ведут себя безупречно вежливо и чинно – в соответствии с собственными представлениями о хороших манерах, почитают старших, с трогательной нежностью относятся к родственникам, щедры в пожертвованиях священнослужителям: в одном Бангкоке больше двадцати тысяч монахов существуют на добровольные приношения прихожан. Брачный возраст – для юношей шестнадцать лет, для девушек – четырнадцать. Распространена полигамия, причем количество жен не ограничено; ограничения могут быть связаны только со скромным достатком или бедностью мужа; к женщинам обычно относятся с уважением.

Тела умерших сжигают. В знак траура члены семьи и родственники моложе усопшего облачаются в белые одежды, те, кто старше – в черные. И все, кто занимает низшее положение по отношению к усопшему – родственники по нисходящей линии, вассалы, слуги, рабы, – бреют головы наголо. Когда умирает король, с обритыми головами должны ходить все жители, за исключением малолетних детей.

У каждого древнего или знаменитого города Сиама есть своя история, связанная с его основанием, уходящая корнями в традиции или предания; каждая из этих легенд имеет свои особенности. Религия, обычаи, искусство и литература той или иной народности естественным образом накладывают на ее хроники свой неповторимый отпечаток. Особенно на Востоке, где самая оригинальная мысль или намек наполовину облечены в метафоры и где, несмотря на яркие выдумки и пламенные страсти, люди притворяются молчаливыми и скрытными, с восторгом предаются метафизическим и мистическим размышлениям. Поэтому в ранних исторических летописях сиамского народа множество сказаний о героях, полубогах, великанах, джиннах, но совсем мало фактических сведений, имеющих практическую ценность. Под влиянием религии эти люди – в духе иудеев – добавляли имя бога к титулам своих правителей и суверенов, которых после смерти едва не обожествляли. Но представленный ниже краткий очерк истории Сиама составлен сравнительно недавно, его можно считать в целом достоверным.

В 712 году по сиамскому календарю (в 1350 году христианской эры) Пхья У-Тхонг основал близ реки Менам, примерно в 60 милях от Сиамского залива, город Аютию (или Аютхая – «Обитель Богов»), тогда же он принял титул Пхра Раматхибоди. Эта столица и крепость всегда были открыты бурям гражданских войн и вторжениям чужеземцев. Ее зубчатые стены с башенками и массивные ворота, окруженные широким глубоким рвом с разводными мостами (на его месте теперь лес высоких деревьев), были необходимыми ограждениями, за которыми королевский двор и военный гарнизон укрывались от нападений свирепых варваров. Но прежде чем какая-либо часть столицы, за исключением выходящей на реку, успевала обзавестись фортификационными сооружениями, на нее не раз нападали вражеские войска. Город нередко беспокоили грозные флотилии бирманских пиратов, приплывавшие вверх по реке Менам. Трижды они разоряли поселения вокруг Аютии, но во время последнего набега Пхра Рамесуан, унаследовавший трон после Раматхибоди, захватил большое количество нападавших в плен и предал их жестокой смерти. А бежавшие остатки их отряда преследовал до самой цитадели Чиангмай, которая в то время платила дань Бирманской империи. Добившись успехов в войне против этой провинции, Рамесуан укрепил свою армию тысячами лаосских пленных и двинул войска на Камбоджу. Он штурмом взял ее столицу, убил всех мужчин, способных держать в руках оружие, и вывез огромное количество золота. Вернувшись в свое королевство, он соорудил из этого золота замечательную пагоду, которую и сегодня называют «Золотая гора».

Пхра Рамесуана на троне сменил его сын Пхья Рам. Он правил королевством четырнадцать лет и был убит собственным дядей, Интарачей, комендантом города. Тот, узурпировав власть, назначил троих своих сыновей правителями северных провинций королевства. Интарача умер в 780 году (по сиамскому календарю), и двое из этих принцев одновременно поспешили в столицу, чтобы захватить и занять освободившийся трон. Путешествуя верхом на слонах, в сумерках они встретились у моста, что вел к королевскому дворцу, и мгновенно распознали замыслы друг друга. Братья слезли со слонов, и, размахивая мечами, в исступлении бросились друг на друга. Оба тут же и сложили головы.

Хаос, царивший тогда в политической и общественной жизни, усугублялся уязвимым состоянием монархии, у которой не так давно сменилась линия преемственности. Принцы королевской крови долгое время вели яростные междоусобные войны, в которых воевали против собственных братьев. Аютия серьезно страдала от этой противоестественной вражды, но еще больше – от всеобщей разнузданности и вседозволенности представителей знати и надменных землевладельцев. В условиях расстроенной и ослабленной власти – как королевской, так и судебной, – поля долгие годы оставались невозделанными; и единственным признаком присутствия на этой земле человека было наличие ощетинившихся крепостей феодальных правителей. По сути, преступников и бандитов, которые редко выползали из них, и то лишь для того, чтобы огнем и мечом сжечь или ограбить какую-нибудь местность, если там было что грабить и жечь.

В 834 году (по сиамскому календарю) полновластным владыкой королевства стал еще один Пхра Раматхибоди. Он правил в течение тридцати лет и прославился в истории Сиама тем, что отлил из золота с небольшой примесью меди огромную статую Будды высотой в пятьдесят кубитов ²⁰. Для этой статуи в священном месте на отдельно стоящем холме он воздвиг величественный храм из чистейшего белого мрамора, к которому вела изящная лестница. Судя по развалинам восточной стены, которые можно видеть и сегодня, храм, очевидно, имел по шесть колонн в начале и в конце здания и по тринадцать колонн вдоль боковых стен с каждой стороны. Восточный фронтон, равно как и десять метоп ²¹, украшает скульптурный декор.

Преемником Пхра Раматхибоди стал его сын Пхра Рача Куман. Он правил недолго и запомнился в основном тем, что в период его царствования случился большой пожар, нанесший огромный ущерб Аютии. Пожар, бушевавший три дня, уничтожил больше ста тысяч домов.

Этот монарх оставил после себя только одного сына. Его звали Пхра Йот-Фа, и было ему всего двенадцать лет. До его совершеннолетия регентом была назначена его мать, королева Сисуда-Чанд.

Сердце этой восточной королевы было одержимо дьяволом тщеславия. Скверная она была женщина, скверная даже по меркам языческих хроник. Говорили, что она отличалась красотой и очаровательными манерами, но в достижении своевольных и дерзких целей действовала с безрассудством, соответствующим их характеру, с равной нетерпимостью топтала и друзей, и противников. Единственной слабостью ее натуры было слепое суеверие. Она рабски следовала воображаемым указаниям звезд, но это не ограждало ее от ошибок и не мешало действовать жестоко. Более того, коварный придворный астролог, пугая ее выдуманными опасностями, умудрился обрести чудовищную власть над ее разумом лишь для того, чтобы она погрязла в преступных деяниях еще глубже, нежели могла бы погрузиться в силу собственной порочной природы. Она приказала втайне убить всех членов королевской семьи (в том числе родную мать и сестер), которые противились ее воле даже в самой кроткой форме. Обезумев от страха (а страх толкает на преступления), она в конце концов убила и юного короля (собственного сына) и открыто призывала к трону Пхрабатов своего любовника (придворного астролога), искренне веруя, что в его мыслях скрыты все тайны прорицания будущего.

Это двойное преступление положило конец ее безнаказанности. Против нее восстало местное дворянство. Сила представителей знати крылась не во дворце, который был полон прихлебателей королевы; она опиралась на землевладельцев-феодалов. Тех возмущали гнусные нравы, царившие при дворе, и они только и ждали удобной возможности, чтобы раздавить правящую власть. Однажды, когда королева с любовником в очередной раз направлялись на барже к ее личной пагоде, расположенной в саду, – райском месте, где росли все диковинные тропические растения, – один вельможа, следивший за ними, знаком попросил, чтобы королевское судно остановилось: якобы ему требовалось получить какие-то указания. Вельможе дозволили приблизиться к барже, и он, взойдя на ее борт, внезапно набросился на порочную парочку – выхватил меч и сразил обоих, не обращая внимания на их громкие крики о помощи. Почти одновременно с этим трагическим подвигом представители знати предложили корону дяде убитого наследника, который бежал из дворца и укрылся в одном из монастырей. Приняв это предложение и взяв титул Маха-Чарапат Рачатхерат, он во главе войска, состоявшего из ста тысяч воинов, пяти тысяч боевых слонов и семи тысяч коней, вторгся в Пегу. С этим могучим войском он двинулся к Хензавади – столице Пегу, – огнем и мечом уничтожая и разрушая все на своем пути. Король Пегу вышел к нему в сопровождении своей романтичной и бесстрашной супруги, королевы Маха Чандры, и небольшого числа преданных сторонников, которых он смог собрать в спешном порядке. Ввиду гигантского неравенства сил два короля договорились в духе рыцарского достоинства тех времен решить исход противостояния в бою один на один. Едва начался поединок, слон, на котором сидел король Пегу, испугался и бежал с поля боя, но его место сразу же заняла королева, однако она сражалась неосмотрительно и вскоре, раненная копьем в правую грудь, упала на землю. Ее унесли с поля боя как победителя под звон кимвалов и радостные звуки фанфар.

Боевой слон

Маха-Чарапат Рачатхерат был замечательным монархом. Его мудрость, отвага, героические подвиги вдохновляли местных бардов. Своим великодушием он заставлял правителей сопредельных государств забыть о зависти, а соперников обращал в друзей. Завистливые правители охотно становились его вассалами – не из страха перед его могуществом, а потому что восхищались его добродетелями. В период его правления Сиаму стали подвластны Малакка, Тенассерим, Лигор, Тхавай, Мартабан, Моулмейн, Сонгкхла, Чантабун, Пхитсанулок, Лукхотай, Пхичи, Саванкхалок, Пхечит, Камбоджа и Накхонсаван.

В 1568 году христианской эры на территорию Сиама вторглись войска бирманского короля Манданахгри. Он обложил Сиам данью. Судя по всему, это был воин наполеоновского масштаба, ибо он расширил свои владения до границ Китая. Стоит отметить, что лучшую часть его войска составляли несколько тысяч португальцев – испытанных в боях воинов с высоким уровнем дисциплины – под командованием знаменитого дона Диего Суанеса. Как и бойцы знаменитого шотландского легиона короля Густава Адольфа во времена Тридцатилетней войны, португальцы были наемниками; они, несомненно, внесли большой вклад в победы бирманского оружия. И это далеко не единственный случай, когда португальские воины служили по найму в армиях стран Востока. Их командующий, Суанес, по-видимому, был храбрым и грамотным офицером и имел полный контроль над бирманскими войсками.

Манданахгри держал королеву Сиама и двух ее сыновей в плену в качестве заложников и гарантии уплаты дани, которой он обложил Сиам. Но после нескольких лет плена в Бирме принцам позволили вернуться на родину. А в 1583 году пленивший их король умер. Его преемник вел борьбу за трон с одним из дядьев, и король Сиама, воспользовавшись столь удобным случаем, провозгласил независимость своей страны. Вскоре против него направили более мощную армию под командованием старшего сына бирманского короля. Но теперь королем Сиама был один из юных принцев, которых Манданахгри когда-то захватил в плен. В юности его прозвали «Черным принцем» ²², и это почетное звание, по-видимому, соответствовало его качествам в неменьшей степени, чем у английского Эдуарда ²³. Не убоявшись силы и ярости противника, он напал на вражеские войска и разбил их в решающем сражении, собственноручно убив бирманского командующего, вторгся в Пегу, осадил столицу, но понес большие потери, и в конце концов ему пришлось отступить. После «Черного принца» трон занял «Белый Король» ²⁴, мирное правление которого продолжалось много лет.

Следующий монарх, достойный отдельного упоминания, – Пхра Нарай. Он направил послов в Гоа – крупнейшую из торговых факторий Португалии в Ост-Индии – главным образом для того, чтобы пригласить португальцев из Малакки приехать в Сиам и основать там предприятия для взаимовыгодной торговли. Их приняли как самых желанных гостей, а на обратном пути в Сиам португальцев сопровождал монах-доминиканец с дорогими подарками для короля. Этот монах считал, что Пхра Нарай придерживался гораздо более либеральных идей, чем любой другой правитель Сиама, судя по отзывам послов последующих периодов, вплоть до нынешних времен. Он не только разрешил всем португальским купцам открывать свои предприятия на любых подвластных ему территориях, но и согласился освободить их товары от уплаты пошлин. Кроме того, доминиканские монахи тоже получили приглашение строить церкви и проповедовать христианство в Сиаме.

Вскоре после этого чрезвычайного проявления либерального государственного подхода Пхра Нарай едва не погиб в результате необычного заговора. Четыреста или пятьсот наемников из Японии были тайно привезены в страну одним тщеславным богатым феодалом, разработавшим безумный план свержения монарха, чтобы занять его трон. Но короля предупредили о готовящемся нападении на дворец; он арестовал главного заговорщика и предал его смерти. А японцев взял на службу, создав отряды наподобие преторианской гвардии или янычар; однако в этом качестве они так возгордились и приобрели столь большое влияние, что король, забеспокоившись, расформировал эту гвардию.

По всем имеющимся сведениям, Пхра Нарай заслуживал уважения и почитания. События и dramatis personae ²⁵ периода его правления складываются в историю столь романтичную, столь исключительную даже для восточных хроник, что в это невозможно было бы поверить, но подлинность данной главы истории Сиама не вызывает сомнений. Именно в период правления Пхра Нарая Людовик XIV предпринял эксцентричную попытку завоевать Сиам и обратить в христианство его короля. Ну и ну! Один из самых развратных монархов Франции, который до последнего дня жил в атмосфере, отравленной скептицизмом, и подрывал истинные принципы христианства сильнее, чем сам буддизм, вдруг проникся якобы благочестивым стремлением стать орудием обращения в истинную веру правителей Востока. И для этого использовал коварных, влиятельных, неутомимых и отважных священников – иезуитов, которые в тот период активно развивали миссионерскую деятельность.

Якобы для распространения идей Евангелия, но на самом деле, что более правдоподобно, стремясь распространить свое незаметное влияние на все человечество. Представители этого общества, располагая весьма скромными средствами и невзирая на удручающие препятствия, проявляя неукротимую смелость и сверхъестественное терпение, смогли проделать работу, не имеющую аналогов среди достижений человеческого разума. Вот они в диких районах западной Америки приручают и обучают представителей рас, о существовании которых цивилизованный мир и слыхом не слыхивал; вот они карабкаются на ледяные кручи, бредут по пустынным и диким районам Сибири или с Евангелием от Иоанна в одной руке и с иконой от Луки в другой несут жизнь телам и душам многих и многих людей, погибающих под жарким экваториальным солнцем. В общем, везде, где пустила корни европейская цивилизация, находятся следы иезуитской предусмотрительности и рачительного, кропотливого хозяйствования. Вот и сиамский монарх, обладающий большой проницательностью и образом мышления, скорее европейским, нежели азиатским, тоже стал усердно развивать отношения дружбы с этими творящими чудеса иностранцами. А первым министром этого короля стал авантюрист из Греции. Он вел государственные дела с большим искусством и очень успешно, что, должно быть, вызывало восхищение его интеллектуальными способностями, даже если на успехи министра вдохновляли не такие мотивы, как честность по отношению к монарху, который безусловно полагался на его мудрость и верность.

Константин Фалькон родился в 1630 году в знатной семье на греческом острове Кефалония. Его соотечественники на Ионических островах наверняка не знали, где находится королевство, делами которого ему суждено управлять, а многие и названия его не слышали. Когда Фалькон служил на флоте, его судно потерпело крушение у берегов Малабара, и он оказался на борту подобравшего его корабля вместе с группой сиамских чиновников, возвращавшихся из заграничного посольства на родину и тоже потерпевших кораблекрушение. Общительный грек быстро научился разговаривать с новыми друзьями на их родном языке, а благодаря своим достижениям и проворству вызвал у них восхищение и завоевал покровительство влиятельных особ, так что при дворе Пхра Нарая ему был оказан любезный прием. Через некоторое время ему предложили поступить на службу при королевском правительстве. Своей сообразительностью, деликатностью и усердием при выполнении любых поручений он быстро завоевал благосклонность короля, и тот назначил его на самый высокий и почетный пост первого министра.

Звезда бродяги и авантюриста с Кефалонии достигла зенита и много лет сияла с неизменной яркостью; его до сих пор вспоминают и называют выразительным эпитетом – вичайен, что значит «хладнокровный и мудрый». Французские священники, будучи в восторге от его успехов, не скупились на посулы и подношения, дабы тайно заставить его действовать в их интересах. В таких чрезвычайно благоприятных условиях иезуиты приступили к реализации своих планов по обращению в христианство всей Восточной Азии. Назначенные Ватиканом епископы были направлены в Кохинхину, Камбоджу, Сиам и Пегу, хотя жители этих королевств даже не догадывались о дружелюбных намерениях папы римского. Исполнителями этой благочестивой идеи были Франсуа Паллю, Ламбер де Ла Мотт и Игнатий Котоленди, носившие высокие титулы епископов Гелиополиса, Боритуса, Византии и Метеллополиса. Все они были французы, ведь Людовик XIV мечтал, чтобы вся слава этого предприятия досталась исключительно Франции и ему лично.

Все их усилия обратить короля в христианскую веру ни к чему не привели. Однако иезуиты открыли школы и с тех пор трудятся усердно и довольно успешно, распространяя в этих странах идеи и искусство Европы.

Несколько лет спустя Пхра Нарай направил посольство ко двору Людовика, а тот, будучи очень падок на лесть, тут же направил к нему собственное посольство, в котором также были священники во главе с шевалье де Шомоном и отцом Ташаром. 27 сентября 1687 года пять французских кораблей бросили якоря в устье реки Менам; шевалье и его преподобного коллегу в сопровождении иезуитов очень скоро и со всей возможной любезностью принял король. Однако он выразил «опасения», что главную цель их миссии будет не так легко достичь, как им, возможно, казалось. Что касается Фалькона, он с самого начала ловко обыграл иезуитов, сделав так, что все стороны стали содействовать реализации его хитроумных тайных планов.

Обескураженный неудачей де Шомон отбыл во Францию. Он вернулся туда в 1688 году, в самый разгар волнений, связанных со случившейся в тот год революцией в Англии.

Фалькон, когда понял, что он больше не может скрывать от иезуитов отрицательное отношение короля к их планам обратить его в христианство, притворился, будто действует по их указаниям. В то время он еще не думал о том, чтобы захватить королевский трон, но уже было ясно, что он стремится занять более видное место, нежели пост первого министра. Затем слухи о неприязни со стороны знати стали усердно распространять французские священники; они не обладали достаточным влиянием, чтобы свергнуть короля, но все же представляли опасность, так как могли призвать к мятежу простых людей.

Тем временем король Джохора, в ту пору плативший Сиаму дань, по наущению голландцев, которые изначально с завистью наблюдали за махинациями французов, направил к Пхра Нараю своих эмиссаров. Они должны были убедить сиамского монарха уничтожить французов или выслать их из страны и предложить в помощь войска короля Джохора; но это предложение было с негодованием отвергнуто.

Сразу после этих событий произошло еще одно, известное в истории Сиама как восстание макассаров; оно способствовало созреванию революции, семена которой посеяли французы. На острове Целебес (это большой остров неправильной формы к востоку от Борнео) есть район под названием Макассар, правитель которого был незаконно низложен голландцами. Бежавшие в Сиам сыновья свергнутого монарха стали втайне содействовать растущей неприязни знатных вельмож к французам.

А Фалькон, благодаря дипломатичному обхождению и грамотному ведению государственных дел, по-прежнему пользовался большим влиянием на короля. Он убедил Пхра Нарая направить еще одно посольство во Францию, которое благополучно прибыло ко двору Людовика XIV в 1689 году (предыдущее посольство потерпело кораблекрушение у мыса Доброй Надежды). Кроме того, Фалькон умелыми действиями усердно способствовал росту торгового могущества страны; в Сиам приглашали купцов со всех частей света; и на берегах реки Менам возникали фактории всех стран мира. Аютия и Лопбури стали оживленными, процветающими городами. Фалькон строго следил за тем, чтобы у людей была работа, сам энергично занимался развитием сельского хозяйства страны. Наиболее выгодными и стабильными источниками дохода считались рис, сахар, кукуруза и пальмовое масло, и Фалькон тщательно регулировал потоки этих важнейших товаров, при этом старался содействовать безопасности и благополучию многочисленных народных масс, которые занимались их производством или были связаны с ним. Разработанные им законодательные акты были разумными и надежными и в то же время во всем соответствовали интересам короля и его подданных, так что они до сих пор составляют основной закон страны.

Фалькон спроектировал и построил дворцы в Лопбури – два величественных здания квадратной формы с колоннами со всех сторон; каждая колонна представляла собой чередование стержня и выступающих блоков, образующих капители в верхней части и основания того, что они поддерживали. Внутренние помещения были богато украшены позолотой и уставлены роскошной мебелью. И сегодня можно видеть комнату ярко-красного цвета, выходящую окнами на восток, в прекрасном состоянии. Правда, на остальной части бывшего дворца, где когда-то в королевской роскоши жил этот чужеземный фаворит короля Пхра Нарая, теперь только лес величественных деревьев и несколько разрушенных арок.

Также Фалькон возвел знаменитый замок в западной части города, на участке возле северного берега реки, который раньше принадлежал буддийскому монастырю.

Наконец, для защиты от вторжения бирманцев он выстроил стену с парапетом по всей длине и укрепленными башнями через равные интервалы в сорок фатомов; кроме того, имелись еще четыре более мощные башни в крайних точках стены у берега реки за двумя мостами. В стене, по-видимому, было двенадцать или тринадцать ворот; установлено, что протяженность южной части стены составляла 2000 фатомов. Пригородные деревни на обоих берегах реки до сих пор существуют, а дальше за ними – религиозные сооружения, но сегодня они выглядят, скорее, причудливо и не напоминают величественный стиль, присущий архитектуре непревзойденного грека, о котором люди говорят с восхищенным изумлением, все удивительные творения приписывая богам, духам, бесам или «вичайену».

Но роскошь, в которой жил этот надменный государственный муж, его непомерные амбиции, огромные средства, которые он тратил на свои жилища, а также высокомерная, снисходительная манера общения со знатными вельможами – все это вскоре стало вызывать завистливый ропот против Фалькона и его чрезмерно пристрастного хозяина. Когда наконец король заболел и переселился во дворец первого министра в Лопбури, несколько наиболее недовольных представителей знати (во главе с одним из побочных сыновей Пхра Нарая) и двое принцев Макассара с боем ворвались во дворец, чтобы убить монарха. Но храбрый старик, сразу же поняв их намерения, вскочил с дивана, схватил свой меч и заколол себя. Он умер в тот миг, когда убийцы вошли в его покои.

В живописной драме истории Сиама нет другого деятеля, обладавшего столь же истинным благородством и умом, как этот король, который не только прославился военными подвигами и успешными мирными деяниями, но и пользовался народной любовью за искреннюю заботу о благополучии поданных, либерализм, умеренность, скромность, безразличие к официальным почестям, связанным с его королевским статусом, а также (что совсем уж редко встречается среди азиатов) за искреннюю неприязнь к лести, за стеснительное отношение даже к заслуженным и истинным похвалам.

Оставив мертвое тело короля, незадачливые цареубийцы бросились в роскошные покои Фалькона, где тот как всегда днем отдыхал. Рядом с ним не было никого, кроме дочери Констанции, прекрасной юной девушки. Злодеи вломились в его покои и вырвали спящего отца из объятий насмерть перепуганной девушки. Та жалобно умоляла их забрать ее жизнь, но не трогать отца, но они связали Фалькона, выволокли в лес, находившийся за садом его дома, и там, неподалеку от симпатичной небольшой греческой часовни, которую фаворит Нарая построил для уединенных молитв, сначала зверски его пытали, а потом убили и швырнули труп в яму. Дочь Фалькона, побежавшая за ними, крепко обнимала отца, и, хотя сердце ее обливалось кровью, а разум оцепенел от наносимых ему ран и от его стонов, она продолжала подбадривать отца пылкими ласковыми речами и, держа перед ним золотой крест, который всегда носила на груди, вдохновляла его, заклиная встретить смерть мужественно, как истинный христианин. После прекрасную героиню забрал в рабство и сделал своей наложницей злодей Чао Дуа, один из самых кровожадных участников этой банды.

Даже языческие хроники неизменно воздают должное мужеству Фалькона: в них говорится, что «он вынес все пытки с удивительной стойкостью, которая поразила даже убивших его извергов и убедила их, что его сверхъестественное мужество и презрение к боли происходили от чудодейственного золотого креста его дочери».

После гибели опытного и мудрого первого министра бирманцы снова вторглись в Сиам, разорили поля и два года вели осаду Аютии. Поняв, что взять город измором не получится, они решили покорить его огнем; согласно хроникам, пожары в стране продолжались целых два месяца. Один из феодальных владык Сиама, Пхья Так, авантюрист из Китая, который сколотил огромные богатства и при покойном короле занимал пост правителя северных провинций, предвидя надвигающееся разорение страны, собрал своих последователей и вассалов и увел войско численностью около тысячи смелых и решительных бойцов в неприступные горы на территории провинции Накхон-Найок. Оттуда он время от времени совершал набеги на лагеря бирманцев, почти всегда побеждая в этих боях. Затем он двинул свое войско на Бангпласой, и местные жители вышли ему навстречу с драгоценными дарами, приветствуя его как своего монарха. Оттуда Пхья Так на кораблях перебрался в Районг, усилил свое немногочисленное войско за счет большого числа добровольцев, совершил поход на Чантабун, казнил правителя этой провинции, отказавшегося присягнуть ему на верность; набрал еще одно многочисленное войско, построил и оснастил сотню военных кораблей и направился на них в Канкхоа, ранее послав туда же часть своей армии по суше. Конкхоа граничит с Кохинхиной – территорией, которую Пхья Так подчинил своей власти меньше чем за три часа. Затем он повел армию в Камбоджу и прибыл туда в день сиамского шаббата. Выступая перед солдатами, он торжественно заявил, что в тот же вечер будет молиться в храме знаменитого изумрудного идола, Пхракэу. Воинам было велено вооружиться как для боя, но облачиться в священные одежды: мирянам – в белое, представителям духовенства – в желтое; а все священнослужители, сопровождавшие его в походе, должны были первыми войти в великолепный храм через южный портик, над которым высилась трехглавая башня. Затем сам завоеватель, приготовившись к молитвам через говение и очищение, облачился в священные одежды, вооружился до зубов и тоже проследовал в храм, как обещал.

Едва ли не первым своим решением он отправил корабли в соседние провинции за рисом и зерном, а затем стал щедро раздавать продукты голодающему местному населению, посему благодарные жители с радостью подчинились его власти.

Этого короля описывают как увлеченного и неутомимого воина, который пренебрегал дворцами и чувствовал себя счастливым только в полевом лагере или во главе войска. Подданные видели в нем истинного друга, он всегда был добр и щедр к беднякам, а солдатам платил в пять раз больше, нежели прежние монархи. Но с представителями знати он был высокомерен, груб и суров. Считается, что его первый министр, опасаясь открыто выступить против правителя, подкупил его главную наложницу, и та подсыпала ему в еду зелья, от которого король помешался, вообразил себя богом, стал требовать жертвоприношений в свою честь, а также облагал вельмож непомерными поборами, нередко вымогая у них деньги жестокими пытками. Подстрекаемые разъяренными хозяевами люди восстали против властителя, которого еще недавно боготворили, и напали на его дворец, но король, переодевшись монахом, успел покинуть дворец через потайной ход, который вел в расположенный рядом монастырь. Но его вскоре выдали, и первый министр приказал убить короля, якобы опасаясь, что тот устроит еще более ужасные беспорядки и погубит страну, а на самом деле для того, чтобы самому занять королевский трон, не имея конкурентов. Он стал королем под именем Пхра Пхутхи Чао Луанг и перенес дворец с западного берега реки Менам на восточный. В период его правления бирманцы несколько раз вторгались на территорию Сиама, но каждый раз были вынуждены отступать с большими потерями.

Затем на трон вступил Пхен ден Кланг; период его правления не был отмечен какими-либо важными событиями. Он скончался в 1825 году, и с той поры начинается история Его Величества Маха Монгкута, ныне покойного Верховного короля, у которого я и служила и который занимает видное место в моем повествовании.

Глава IV
Гарем Его Светлости и главная супруга

Сенабоди (Королевский совет), посадив на трон принца-монаха Чаофа ²⁶ Монгкута, расстроил интриги сына его предшественника и заодно разбил тайные надежды Чао Пхья Шри Суривонгсе. В день коронации Его Светлость удалился в свои личные покои, где провел в уединении, досадуя и печалясь, целых три дня, о чем до сих пор говорят шепотом, ибо никто из местных – ни принц, ни крестьянин – не смеет открыто обсуждать эту тему. На четвертый день, нарядившись в придворные одежды, он явился во дворец в сопровождении многочисленной свиты, чтобы принять участие в праздничной церемонии по случаю коронации. Проницательный молодой король, еще будучи монахом, был посвящен во многие государственные тайны. Он тепло поприветствовал Чао Пхья Шри Суривонгсе и, преследуя двойную цель – заручиться поддержкой и проверить на лояльность этого недовольного колеблющегося сына своего давнего стойкого приверженца, герцога Сомдеч Онг Яя, – тотчас же поставил его во главе армии и пожаловал ему титул Пхья Пхра Кралахома ²⁷.

Столь лестное назначение не избавило сию минуту Его Светлость от дурного настроения, но на время отвратило от коварных замыслов. Он нашел выход своему раздражению в кипучей деятельности на благо страны. Провел военные реформы и повысил боеготовность армии, сделав на посту главнокомандующего больше, нежели любой из его предшественников, но потом снова впал в болезненную меланхолию, из которой его в очередной раз вывел король, предложивший ему разделить труды и славу правительства на высочайшем гражданском посту – первого министра. Его Светлость принял предложение и с тех пор неутомимо придумывал разные способы, чтобы пополнить государственную казну, обеспечить содействие родовой знати и утвердить собственную власть. Его замечательный талант управленца вкупе с мудрой политикой, проводимой королем, гарантировали бы золотой век его родной стране, если бы не агрессивное вмешательство французской дипломатии в распри между принцами Кохинхины и Камбоджи, в результате которого, как это ни печально, Сиам находился на пути к тому, чтобы потерять одно из своих богатейших владений ²⁸ и, возможно, со временем самому стать самым дорогим бриллиантом в короне Франции.

Таким был Чао Пхья Шри Суривонгсе, когда меня представили ему. Прирожденный лидер, яркая личность среди окружающих его неясных силуэтов, подлинный правитель этого полуварварского королевства, главный стратег его деспотичной политики. Темнокожий, но пригожий, энергичный, крепкого телосложения, с толстой короткой шеей. Крупный нос с широкими ноздрями; взгляд пытливый, пронизывающий; мозг, должно быть, огромный – соразмерный расчетливому системному мышлению. Убедительный в речах на родном языке, он излагал свои здравые неординарные мысли с безукоризненной точностью и вместе с тем многословно. Его единственной слабостью был английский язык: английскими словечками он пересыпал родную речь, зачастую для того, чтобы придать эффект легковесности идеям, которые сами по себе были важными, продуманными и впечатляющими.

Теперь, позвольте, я проведу читателя по залам дворца, где мы найдем этого образованного сластолюбца в расслабляющей обстановке его гарема, в окружении самых новых «питомиц» и «игрушек».

Вглядываясь в старательно созданный манящий полумрак зала, мы различаем в самом центре вереницу девушек с оливковой кожей. По годам и физическим пропорциям они еще совсем дети, но по воспитанию и выучке – женщины и идеальные актрисы. Их человек двадцать, все в прозрачных одеяниях с золотыми кушаками, руки у всех оголены, груди тоже, сверкают варварскими золотыми украшениями при каждом вздохе их обладательниц. Головы чинно склонены, ладони смиренно сложены, взоры под длинными ресницами скромно потуплены. Их единственный покров – юбки, струящиеся вокруг стройных ног, из очень дорогой ткани, расшитой золотом. На кончиках пальцев – длинные заостренные золотые ногти, похожие на птичьи когти. Залу озаряют люстры, висящие так высоко, что свет падает мягкой дымкой на нежные лица и гибкие фигуры.

Еще одна группа миловидных веселых девушек сидит за разнообразными музыкальными инструментами, напоминающими корнет, флейту, цитру, арфу, псалтерий, дульцимер. Главная жена Его Светлости, напомаживая губы, возлегает отдельно на возвышении в окружении обхаживающих ее служанок.

Из-за большого занавеса раздаются тихие нежные звуки флейты, открывающей представление. Откуда-то из ниш выступают двенадцать дев с золотыми и серебряными веерами, которыми, рассевшись в определенном порядке, они обмахивают центральную группу женщин.

Взрыв радостной музыки, и, словно по сигналу, танцовщицы, выстроившись в два ряда, разом упали на колени, выставили перед собой сложенные ладони и склонились перед своим господином, лбами касаясь ковра. Потом резко вскочили на ноги и принялись быстро описывать замысловатые круги, ритмично притопывая по ковру в такт музыке. Далее последовало чудо искусства, какое способны продемонстрировать лишь ученицы с высочайшей физической подготовкой: танец, в котором каждое движение – поэзия, каждая поза – выражение любви, каждая пауза – вопль исступленной страсти. Музыка набухает, наполняется беснованием переливов, это прелюдия к апофеозу; танцовщицы, поднимая изящные ножки, изгибая руки и пальцы под невообразимыми углами, плавно раскачиваются, словно ветви ивы. Их тела сотрясаются, будто листья, трепещущие на ветру; глаза сияют неким внутренним светом; розовые губы на нежных смуглых лицах приоткрыты, груди вздымаются, руки колышутся. Чарующие юные дьяволицы, они грациозно кружат в сумасшедшем вихре танца.

А что же кралахом? Он сидит, как изваяние – черный бог, в которого еще не вселился демон! – пока эти обворожительные идолопоклонницы с раскрасневшимися щеками, сверкающими глазами, колышущимися грудями, раскачивая руками, исполняют вокруг него свою пляску ведьм. Мужчина, достойный восхищения. Мрачный, он застыл в неподвижной позе. Большие ладони лежат на коленях, голова горделиво поднята, словно он принял на себя бремя Маха Монгкута ²⁹. А у ног его трепещут эти смуглые листья человечества.

Это все майя – иллюзия? Я широко распахиваю глаза, закрываю их, снова открываю. Живые куклы по-прежнему лежат, распластавшись на полу, не смея поднять глаза к лицу своего безмолвствующего бога, на котором отражается борьба чувств – презрение и страсть. Приглушенный свет, сливающиеся тени, идеальная гармония красок, безумная гармония несочетающихся звуков, фантастические видения, захлестывающие чувства, поэзия и ничтожность гаремного бытия, необъяснимая тоска, смутное ощущение неправильности происходящего! Бедные, несчастные создания!

По иронии судьбы, первый министр Сиама, герой, которому подвластны жизнь и смерть, у себя дома – скорбная фигура. В этом он не избежал участи многих сильных мира сего. С беспомощными рабами, исполняющими малейшую его прихоть, он демонстративно немилостив и нелюбезен. Его мрачное лицо никогда не осветит улыбка довольного удивления или восхищения. Да, страсти человеческие ему все еще не чужды, но никто из окружающих не видит отблесков снедающего его изнутри жара: они не просачиваются через поры. Неистовство его столь же яростно, как бушующий внутри огонь, но внешне он спокоен, как гладь глубокого озера, не тревожимая звонким журчанием впадающих в него бурных ручейков. Заскучав в атмосфере гарема, он внезапно встал и удалился. А те юные нежные создания, раскрасневшиеся, задыхающиеся после быстрого танца… Какие бы роскошные одежды ни подчеркивали их совершенную красоту, если б только их сердца взмывали ввысь, стремясь к свободе, а не сжимались в слепом благоговении, подобно тому, как все время смотрят вниз их приученные к тому глаза…

* * *

Главной супругой Его Светлости значилась Куньинг Пхан (буквально «Одна из Тысячи»). Он взял ее в жены после того, как отверг женщину, которая скрашивала ему его более благодарные годы. Она была матерью его единственного ребенка, сына, в законнорожденности которого он сомневался, и посему, в качестве зловещей шутки, нарек мальчика Май Чи («Совсем не То»). Он готов был казнить мать, но, не найдя подтверждения своим подозрениям, ограничился публичным отречением от нее. Разведенная женщина, лишенная всего, кроме не признанного отцом сына, осторожно изменила Май Чи на Най Чи («Совсем не То для Того Господина»). Капля бальзама на растоптанную гордость, хотя утешение это сомнительное.

Куньинг Пхан не обладала ни красотой, ни грацией, но женщина была хозяйственная и нрав имела несуровый. Когда я с ней познакомилась, ей, наверное, было лет сорок. Плотная, грузная, смуглая, она могла похвастать лишь одним достоинством своей внешности – мягким выражением глаз и губ. Вокруг ее резиденции, примыкавшей к дворцу первого министра, благоухал очаровательнейший сад, красивее в Сиаме я не видела. Его пространство с кустарниковыми насаждениями, фонтанами и укромными уголками – плод труда подлинного художника, хотя творения местных садовников обычно отличает причудливость, гротескность и обилие карликовых деревьев в китайских вазах. Прохладная тенистая аллея вела в сад побольше, украшенный занятными ажурными решетчатыми конструкциями и изобилующий кустарниками разнообразных видов и красоты. Куньинг Пхан обожала цветы, которые она называла детьми своего сердца.

– Ибо у моего господина нет детей, – шепотом поведала мне она.

В ее покоях, как и в залах Его Светлости, царила полумгла и преобладали сочные полутона, навевавшие задумчивое настроение. Не было ни ковров, ни зеркал. Из мебели – только диваны, низкие мраморные кушетки, столы и несколько кресел – все исключительно изящный антиквариат. Освещение, краски и убранство вкупе создавали эффект восхитительной прохлады, тишины и покоя, хотя слепящие солнечные лучи так и норовили проникнуть в эту благостную обитель через шелковистые сетки на окнах.

Этой даме принадлежала безраздельная власть над домочадцами первого министра, но она была добра к юным особам из гарема своего супруга, заботилась об их благополучии, жила среди них счастливо, как мать в окружении родных дочерей, была для молодых женщин наперсницей и нередко заступалась за них перед господином, на которого, действуя крайне деликатно, она имела положительное влияние.

С радостью и гордостью могу сказать, что я научилась восхищаться этой дамой, воспринимать ее как самую драгоценную истину. Ибо, взирая молчаливо, пусть даже издалека, на высшее проявление сострадания, на океан любви и воодушевления, страсти и терпения, в который брошены жизни этих наших языческих сестер, с благодарностью сознаешь, что рядом с ними любящая, милостивая, благоразумная королева, которая не оставляет их даже в темноте заблуждений, предрассудков, рабства и смерти. Вскоре после свадьбы Куньинг Пхан, отчасти из сострадания к своей предшественнице, отчасти из желания заполнить болезненную пустоту в собственной жизни, усыновила мальчика, от которого отрекся ее супруг, и дала ему имя, в качестве упрека, Пхра Нах Вхай («Терпение Господа»). И ее могучий друг, Природа, уже скрепившая вместе отца и сына плотью и кровью, теперь пришла ей на помощь и объединила их более тонкими, но оттого не менее прочными узами привычки, дружеского общения и взаимной привязанности.

Глава V
Храмы Спящего и Изумрудного идолов

Наступил день, когда я должна была предстать перед королем. После долгих предварительных переговоров, которые я вела с кралахомом при посредничестве переводчика, было решено, что наш добродушный друг капитан Б. доставит нас в королевский дворец и устроит встречу с монархом. Наш неунывающий провожатый прибыл в должное время, и мы поплыли вверх по реке. Мой сын всю дорогу хранил зловещее молчание, которое он нарушил лишь один раз, робко признавшись, что ему страшно.

Пристав к берегу, мы увидели большую группу монахов. Кто-то из них купался, другие отжимали свои выстиранные желтые одежды. Грациозные девушки несли на головах сосуды с водой, менее привлекательные особы – тюки травы или корзины с фруктами и орехами. К дворцу спешили знатные вельможи, сидевшие в золоченых паланкинах, которые несли на плечах их слуги. Вдалеке показался отряд всадников со сверкающими длинными копьями.

Сойдя с пристани по крытому мостику, мы ступили на мощенную кирпичом чистую дорогу между двумя высокими стенами. За той, что находилась слева, жили члены королевской семьи, вторая отгораживала храм Ват По с невиданно гигантской статуей спящего божества. Представьте лежащую фигуру 150 футов ³⁰ длиной и 40 футов ³¹ высотой, полностью облицованную золотыми пластинами. Подошвы огромных ног украшают узоры, исполненные инкрустацией перламутром и чеканкой по золоту. Каждый орнамент олицетворяет одно из многих перевоплощений Будды, ожидающего достижения состояния нипхан (нирвана). На ногтях выгравированы десять его божественных признаков:

1. Араханг – Непорочный, Безупречный, Целомудренный.

2. Самма Сам-Путхо – Знающий законы природы, Непогрешимый, Неизменный, Истинный.

3. Вичаранах Сампанох – Всеведущий, Посвященный во все науки.

4. Лукха-тхо – Превосходство, Совершенство.

5. Лок-хави-тхо – Посвященный в тайну мироздания.

6. Аннутхаро – Незапятнанный, Безгрешный.

7. Пурисах тхам-мах Саратхи – Несокрушимый, Неуязвимый, пред которым падают ниц ангелы.

8. Сассахдах – Отец Блаженства, Учитель, наставляющий в способах достижения благодати.

9. Пудх-тхо – Наделенный способностью к безграничному состраданию, Отзывчивый, Нежный, Любящий, Милосердный, Великодушный.

10. Пак-хавах – Славный, обладающий неисчислимыми достоинствами, Восхитительный.

Покинув этот храм, мы приблизились к низкому округлому форту близ дворца. По образу и подобию это была большая крепость в миниатюре: из-за зубчатой стены выглядывали бастионы, бойницы, башни. Мы вошли в необычные деревянные ворота, украшенные плоскими шляпками огромных гвоздей, и по каменной тропинке дошли до стойла (точнее, до дворца) Белого Слона, где огромное животное содержалось по-королевски, чем он был обязан традиции, а не своей чудесной природе. Миновав слоновник, мы встретили на своем пути знаменитый храм Изумрудного идола – Ват Пхракэу.

Шпиль храма Ват По

Внутренняя стена отделяет это святилище от арсенала, примыкающего к королевскому дворцу. Храм соединен тайным ходом со святая святых гарема Его Величества, который огорожен со всех сторон и доступен только для женщин. Сам храм, безусловно, одно из самых замечательных и прекрасных культовых сооружений на Востоке. Высокие восьмиугольные колонны, затейливые готические двери и окна, конические золоченые крыши украшают резные символы, среди которых преобладают лотосы и ладони. Внешний декор по обилию и красоте не уступает внутреннему, представленному фресками и орнаментами в виде иероглифов. На потолке – мифические существа и символические знаки. Среди них в глаза бросаются светящиеся круги наподобие мистического шара индусов, обозначающие семь созвездий, которые были известны древним. Они вращаются вокруг солнца в форме лотоса, которое сиамцы называют Док Атхит (подсолнух), потому что этот цветок тянет свои лепестки к восходящему солнцу, а после заката закрывается. На карнизах изображены двенадцать знаков зодиака.

Алтарь по пропорциям и великолепию – диво дивное: пирамида высотой 100 футов ³², увенчанная тонким золотым шпилем и со всех сторон окруженная божествами. Все они – от миниатюрной сапфировой статуи до золотого колосса – изысканные драгоценные творения. Эти трофеи – свидетельства торжества буддизма над самыми величавыми формами поклонения в старом языческом мире. В окружающих храм колоннах и тянущихся ввысь шпилях можно различить элементы, позаимствованные у святилищ Аполлона на Делосе, храмов Солнца в Баальбеке или Артемиды Эфесской, но их затмевают символы и толкования брахманизма. И это странно, если учесть, что члены секты подвергались жесточайшим гонениям со стороны отцов брахманизма за то, что стремились возродить простую рациональную философию, процветавшую до появления пантеизма!

Пол выстлан начищенными медными ромбовидными пластинами, отражающими пламя высоких свечей, которые горят в храме более ста лет, – так старательно там хранят священный огонь. Алтарь одновременно заливает яркий свет и окутывают густые тени – завораживающий эффект.

Храм Спящего идола

Изумрудный идол в высоту достигает двенадцати дюймов ³³, в ширину – восьми ³⁴. В самородном золоте, из которого отлиты его волосы и ожерелье, сверкают топазы, сапфиры, рубины, горный хрусталь, оникс, аметист, алмазы, вставленные, должно быть, прямо в расплавленный металл. Все камни грубой огранки, но композиционно составлены так искусно, что создают эффект непревзойденной красоты и во много крат увеличивают ценность восхитительной статуи. Невероятно гармоничное, бесподобное творение. Неудивительно, что люди верят, будто сам Будда в виде огромного изумруда сошел на это место и ударом молнии в одно мгновение создал из земли роскошное здание и пышный алтарь, где он намеревался восседать на троне!

У восточного входа, называемого Пату Нгам (Прекрасные ворота), стоят современные скульптуры. Одна из них – статуя св. Петра в развевающейся мантии и сандалиях, изображенного в скорбной позе: отворачивающего плачущее лицо. Вторая статуя – Церера, разбрасывающая цветы. Западный вход – Пату Тхавадах (Ворота ангелов), – предназначенный исключительно для дам, охраняют статуи свирепых джиннов.

Прекрасные ворота храма

В более позднее время, посетив однажды храм в компании короля и его семьи, я обратила внимание Его Величества на статую христианского святого у Прекрасных ворот, с историей которого он не был знаком. Король быстро повернулся к своим детям и в мягких выражениях попросил их почтительно поприветствовать святого. «Это Мам’с Пхра»³⁵, – объяснил он. И малыши, благочестиво сложив руки, поклонились святому Петру. Всякий раз, когда я думаю об этой святыне, покоящейся в очаровательном одиночестве в тиши своей тенистой сакральной рощи, я не нахожу в сердце позыва к осуждению, сколь бы ни иллюзорно было это желание. Напротив, я с радостью и восхищением аплодирую такой склонности к преданному служению, которая позволила возвести столь величественный и прекрасный храм в окружении нравственной гнусности и неприглядности. Духовная память, наверное, более древняя и истинная, нежели язычество, облагородила языческий ум, даровав ему идею архитектурного отдохновения, так сказать архитектурного рая, доставляющего подлинное наслаждение небесам и не вызывающего отвращения у христиан.

Глава VI
Король и гувернантка

В 1825 году наследный принц Сиама (права престолонаследия он был лишен, и его жизнь оказалась в опасности) укрылся в буддийском монастыре, где облачился в монашеские желтые одежды и стал священнослужителем. Его отец, известный в народе как Пхен-ден-Кланг (первый или Верховный король Сиама), тогда только что скончался. Корона должна была перейти к двадцатилетнему принцу Чаофа Монгкуту, ибо он был старшим сыном признанной королевы и, если и не по абсолютному праву, то в соответствии с почтенной традицией являлся законным преемником власти Пхрабатов ³⁶. Однако у него имелся единокровный старший брат, который, благодаря интригам матери, к тому времени уже взял под свой контроль королевскую казну. И после смерти отца, пусть и не с разрешения Сенабоди (Королевского совета), но при его молчаливом согласии, он провозгласил себя королем. Правда, милостиво пообещал обманутому брату, а подобные королевские посулы в Сиаме – это всего лишь дешевый утешительный приз, что будет оставаться у власти до тех пор, пока Чаофа Монгкут не достигнет зрелых лет и не наберется мудрости и умения, чтобы управлять страной. Но, закрепившись на троне, узурпатор стал рассматривать своего терпеливого, но гордого и проницательного родственника как помеху и угрозу на пути осуществления своих более жестоких и честолюбивых замыслов. Как следствие, предостережение, побег, монастырь и желтые одежды. Законный преемник почившего короля отказался оспаривать трон, и узурпатор продолжал беспрепятственно править, пока в марте 1851 года не слег со смертельной болезнью. К своему смертному одру он созвал Большой совет из принцев и родовой знати и предложил в качестве своего преемника на троне любимого сына. Тогда осмотрительные придворные ослы лягнули умирающего льва, презрительно заявив: «У короны уже есть ее законный владелец». После чего король захлебнулся ругательствами, ибо он, находясь уже почти в агонии, продолжал рвать и метать от досады и ярости, и, в конце концов, 3 апреля отошел в мир иной.

В Сиаме нет такого понятия, как престолонаследник, в том смысле, какой вкладывают в это слово европейцы: ни один принц, носящий свой титул по праву рождения, усыновления или назначения, не может самопроизвольно занять трон. Да, по сиамским традициям, древним и современным, старший сын сиамского монарха от королевы (супруги правящего короля) признается вероятным преемником своего отца, но нельзя сказать, что ему принадлежит неотъемлемое право на трон: вопрос его вступления на престол решается голосованием на заседании Сенабоди, а члены Королевского совета вполне могут счесть его неподходящей кандидатурой по причине неких физических, умственных или нравственных недостатков, как то: юный возраст, изнеженность, слабоумие, невоздержанность, распутство или расточительность. Тем не менее выбор обычно делается в пользу старшего сына королевы, хотя история Сиама знала также и периоды междуцарствия и регентства.

Сенабоди, наделенный определенными полномочиями, исполнил свою миссию со всем уважением к справедливому и почитаемому обычаю, и весть, которую голос оракула донес до ушей умирающего монарха, имела для него обидное и оскорбительное значение, ибо он прекрасно понимал, кто подразумевается под «законным владельцем» короны. Едва он испустил последний вздох, принц Чаофа Монгкут – невзирая на интриги старшего сына почившего короля (самого уважаемого и перспективного политика, по оценке «Бангкок рекордер» ³⁷ от 26 июля 1866 года) и недовольство Чао Пхья Шри Суривонгсе – снял с себя монашеские одежды, покинул монастырь и был возведен на трон, получив при коронации титул Сомдеч Пхра Парамендр Маха Монгкут ³⁸.

Двадцать пять лет истинный наследник трона Пхрабатов терпеливо ждал своего часа, затаившись в монастыре, где он усердно изучал санскрит, пали, теологию, историю, химию и – с особым тщанием – астрономию. Он был частым гостем в домах американских миссионеров. Двоих из них – доктора Хауса и мистера Маттуна – на протяжении всех лет своего правления и всей жизни он глубоко почитал за те приятные плодотворные беседы, которые вел с ними. Они помогли ему раскрыть секреты жизненной силы и развития европейских стран и облегчили его движение по пути обретения знаний, на который он ступил сам. Даже присущее его сиамской натуре высокомерие не помешало ему поддаться благотворному влиянию этих добропорядочных искренних людей. И, вне сомнения, он принял бы многие постулаты христианского учения, если бы не манящий блеск золотого трона вдалеке, вынудивший его застрять на полпути между христианством и буддизмом, между истиной и обманом, между светом и тьмой, между жизнью и смертью.

Этот прогрессивный король великолепно владел многими восточными языками и по отношению к священникам, проповедникам и учителям, – какие бы убеждения они ни имели, какую бы религию ни исповедовали, в каких бы науках ни наставляли, – он был образцом просвещенной веротерпимости. Он также стремился в совершенстве освоить английский язык и с этой целью устроил в своем бангкокском дворце личную типографию с английскими шрифтами, которым, как теперь можно видеть, он не стеснялся находить применение, «копируя» английские книги. Возможно, именно наличие типографии натолкнуло его на мысль, как само собой разумеющееся, нанять английскую гувернантку для элиты своего гарема – любимых жен и наложниц, а также их отпрысков, коих вкупе было так много, что вполне хватало на целую королевскую школу, и материал все это был привлекательно свежий и романтичный. Отрадная мысль! И вот на закате одного приятного апрельского дня 1862 года я стояла перед входом в Большой дворец в сопровождении своего храброго маленького сына и нашего соотечественника.

Просторный Зал аудиенций, где собралась толпа вельмож, заливал яркий свет. Никто не удостоил нас взглядом и даже мыслью. Мой сын устал, изнывал от голода, и я настояла, чтобы капитан Б. представил нас незамедлительно. Мы поднялись по мраморным ступеням и, не дожидаясь, когда о нас доложат, вошли в сверкающий зал. На ковре распластались в ряд безмолвные неподвижные фигуры. Переступать через их головы столь же забавно, сколь и опасно. Его Величество очень скоро заметил нас и резко двинулся нам навстречу, раздраженно вскрикивая:

– Кто? Кто? Кто такие?

Капитан Б. (между прочим, он имел титул сиамского вельможи) представил меня как английскую гувернантку, нанятую для королевской семьи. Король пожал нам руки и принялся быстро вышагивать взад-вперед, ставя одну ногу перед другой с математической точностью, будто маршировал на плацу.

– Предупрежден, значит, вооружен! – шепнул мне мой друг, намекая, чтобы я приготовилась к граду вопросов относительно моего возраста, мужа, детей и прочих личных обстоятельств. Внезапно Его Величество, видимо, тщательно все обдумав в присущей ему манере, резко остановился перед нами.

– Сколько вам лет? – осведомился он, нацелив прямо на меня указательный палец.

Не самый приятный вопрос для женщины.

– Сто пятьдесят, – с притворной скромностью ответила я, с трудом сохраняя невозмутимое лицо, поскольку абсурдность происходящего вызывала улыбку.

Назови я свой настоящий возраст, возможно, король высмеял бы меня, стал бы критиковать, а так он на несколько секунд застыл в изумлении и растерянности, потом возобновил свой странный марш и, наконец, сообразив, что это шутка, кашлянул, рассмеялся, снова кашлянул и отрывистым голосом в диезной тональности спросил:

– В каком году вы родились?

Я быстро произвела в уме расчеты и ответила со всей возможной серьезностью:

– В 1788-м.

Лицо Его Величества сделалось неописуемо комичным. Капитан Б. скользнул за колонну, чтобы никто не видел, как он смеется. Но король лишь многозначительно кашлянул, отчего я невольно вздрогнула, и адресовал несколько слов своим распростертым на полу придворным. Те заулыбались в ковер – все, за исключением первого министра. Тот повернулся и посмотрел на меня. Но Его Величество не так-то легко было смутить. Он снова решительным шагом подошел ко мне и продолжал допытываться:

– Сколько лет вы замужем?

– Несколько, Ваше Величество.

Он погрузился в глубокое раздумье, потом со смехом подскочил ко мне и с торжеством в голосе задал следующий вопрос:

– Ха! И сколько у вас теперь должно быть внуков? Ха-ха! Сколько? Ха-ха-ха!

Разумеется, мы все смеялись вместе с ним, но это общее веселье допускало разные толкования.

Потом вдруг он схватил меня за руку и потащил – nolens volens ³⁹ – вместе с маленьким Луи, цеплявшимся за мою юбку, по мрачным коридорам, вдоль которых стояли в согбенных позах съежившиеся гротескные дуэньи и множество молодых женщин. Все они закрывали свои лица, словно были ослеплены величием проходящего мимо монарха. Наконец король остановился перед одним из занавешенных альковов и, отодвинув в сторону портьеры, открыл моему взору прелестную юную женщину, скромно прятавшую свой лик. На вид она была совсем еще ребенок. Нагнувшись, он взял ее руку и вложил в мою ладонь.

– Это – моя жена, леди Талап. Она желает, чтобы ее научили английскому языку. Она столь же талантлива, сколь и красива, и по нашему соизволению должна стать искусной в английском языке. Вам вменяется в обязанность научить ее.

Я ответила, что такая обязанность доставит мне огромное удовольствие, ибо нет более ценной награды, нежели делиться знаниями с нежной юной особой, которая исключительно скромна и застенчива в присутствии своего господина. Леди Талап тихо, чарующе рассмеялась, слушая в исполнении супруга перевод моих лестных слов, и, казалось, восприняла его милость со столь трепетным восторгом, что я, прощаясь с этой женщиной, испытывала к ней глубочайшую жалость.

Я последовала за королем тем же путем, каким мы пришли, и он привел нас к детям. Их было много, и своим любопытством они буквально замучили моего терпеливого сына.

– У меня шестьдесят семь детей, – сообщил Его Величество, когда мы вернулись в Зал аудиенций. – Вы будете учить их, а также всех моих жен, которые пожелают освоить английский. Я веду большую переписку, а значит, вы должны помогать мне с корреспонденцией. Кроме того, мне трудно читать и переводить французские письма, ибо французы любят использовать слова и фразы, которые вводят в заблуждение. Посему вам предстоит объяснять мне их неясные фразы и двусмысленные предложения на понятном языке. И еще. С каждой почтой мне доставляют письма, написанные неразборчивым почерком, который я читаю с трудом. Вы будете переписывать такие письма, чтобы впоследствии я мог их прочитать.

Nil desperandum ⁴⁰. Но я уже начала сомневаться, что сумею справиться со столь многочисленными задачами. Однако в ответ я просто поклонилась и удалилась с намерением посвятить вечер собственным заботам.

Как-то погожим утром, когда воздух полнился прохладой, мы с сыном во время прогулки, которую обычно из осторожности совершали близ дворца первого министра, отважились отойти чуть дальше. Внимание Луи привлекли плотники (их было человек сорок или пятьдесят), строившие суда под длинным низким навесом. Мы немного понаблюдали за их работой, а затем направились к каменному мосту неподалеку, где увидели группу омерзительных бедолаг. Это все были мужчины, скованные попарно железными ошейниками и короткими, но тяжелыми цепями, которые затрудняли их движение и причиняли им боль. Несчастные носили камни из канала к мосту и, когда они останавливались, чтобы положить свою ношу, я отмечала, что у большинства лица злобные и дерзкие, хотя в глазах некоторых сквозили печаль и смирение, что говорило о способности сострадать. Один из них приблизился к нам с протянутой рукой, в которую мой сын бросил несколько монет. И мгновенно вся орава с алчными криками, отпихивая друг друга, обступила нас со всех сторон. Я страшно испугалась. Денег у меня с собой больше не было, и, не зная, что делать, я схватила сына на руки и попыталась прорваться сквозь толпу. Но каждый раз отступала, мучимая тошнотой от одуряющей вони, что исходила от этого отвратительного сброда. А они все напирали, вопили, тянули ко мне руки, гремя своими ужасными цепями. И вдруг – слава Богу! – все как один упали ниц, словно пораженные молнией. Это конвоиры налетели на них и давай обхаживать тяжелыми плетями голые вздрагивающие спины.

Какое же огромное облегчение мы испытали, снова оказавшись в безопасности наших комнат. Правда, за завтраком еда имела какой-то землистый привкус, а сами мы задыхались от зноя, и ощущение было такое, будто наши сердца спеклись. Ночью сын метался в жару на своей маленькой кровати и со стоном просил айер суйок (холодной воды), а мне до умопомрачения хотелось глотка свежего благоуханного воздуха. Но Господь совсем не благоволил к этим восточным домам-тюрьмам: воздух, что проникал сюда, был не лучше, чем сама здешняя жизнь, – такой же тяжелый, удушающий, отупляющий. Чтобы хоть как-то расслабиться, я принялась изучать сиамский язык. Как оказалось, занятие это приятное и вдохновляющее. Что до моего сына, бегло говорившего на малайском, он на удивление быстро осваивал новый язык.

На следующую «беседу» с королем я отправилась в сопровождении сестры первого министра. Это была приятная дружелюбная женщина, но весь ее английский ограничивался одной фразой: «Доброе утро, сэр», которую она повторяла к месту и не к месту по десять раз в час, будь то день или вечер. Так она выражала свои сдерживаемые чувства участия и уважения ко мне.

Мистер Хантер, личный секретарь первого министра, от лица Его Светлости уведомил меня, что я должна быть готова приступить к своим обязанностям в королевском дворце незамедлительно. И утром следующего дня за нами пришла старшая сестра кралахома. Она повела нас к реке. Девушки-рабыни следом несли чайник, красивый золотой поднос, на котором стояли две маленькие фарфоровые чашки с крышечками и ее бетельница, а также лежали два больших веера. Когда мы устроились под навесом в круглой лодке-корзине, сестра кралахома взяла одну из книг, что я прихватила с собой, и, листая ее, наткнулась на алфавит, после чего, с выражением удивления на лице, стала повторять буквы. Я помогала ей, и какое-то время женщине это доставляло удовольствие, но вскоре занятие это ей наскучило, она резко захлопнула книгу и, протянув мне руку, произнесла:

– Доброе утро, сэр!

Мой ответ был столь же сердечен, и, думаю, мы еще раз десять пожелали друг другу доброго утра, пока доплыли до королевского дворца.

Высадившись у пышного павильона, мы зашагали по крытым галереям и в конце концов остановились перед воротами, которые охраняли амазонки ⁴¹. Мою пожилую спутницу стражницы, вероятно, хорошо знали, ибо они без лишних слов распахнули перед нами ворота, припали к земле и с колен не поднимались, пока мы не прошли. Двадцатиминутная прогулка по жаре привела нас к любопытной овальной двери из начищенной меди в нарядной раме. С лязгом открывшись и закрывшись, эта дверь впустила нас в прохладный павильон. По одну сторону от него я увидела несколько святилищ (часовен) в античном стиле, по другую – длинную сумрачную галерею. На мраморном полу сидели или лежали занятные дети, на руках у нянек спали или резвились забавные малыши. После того, как мы только что побывали в угнетающей жаре под палящим солнцем, мне казалось, что мы попали в настоящий рай.

Отдыхающие стали подниматься, приветствуя нашу немолодую спутницу, которая униженно всем им кланялась. Потом на серебряных подносах, накрытых красными шелковыми колпаками в форме улья, принесли закуски и напитки. Но, поскольку ни ножей, ни вилок, ни ложек мы с сыном не увидели, нам пришлось удовольствоваться апельсинами, при этом, неожиданно для самих себя, мы оказались занимательным и поучительным зрелищем для юных домочадцев сиамского короля. Я с улыбкой протянула к ним руку, ибо все они, почти без исключения, были милыми прелестными детьми, но они, оробев, отпрянули от меня.

Тем временем в павильоне появилась «девочка-жена», которой Его Величество представил меня во время первой аудиенции. Она в цветистых выражениях поприветствовала сестру кралахома, побеседовала с ней несколько минут, затем легла на мраморный пол, использовав в качестве подушки бетельницу, и поманила меня к себе. Я подошла, села рядом.

– Я очень рада видеть вас, – сказала она. – Давно вас не видеть. Почему вы долго не приходить? – На свой вопрос ответа она явно не ждала. Я попыталась поговорить с ней, как с ребенком, надеясь донести до этого инфантильного создания, что я расположена к ней дружески, но это был тщетный труд. Видя, что я разочарована и смущена, она вдруг пропела строчку из христианского гимна, которому учат в воскресной школе:

– Есть на небе страна счастья ⁴². – И затем добавила: – Я очень часто думаю о вас. Вначале Бог создал небо и землю.

После этой похвальной, но бессвязной речи последовало долгое мучительное молчание. Я терпеливо ждала. Сын, сидя у меня на коленях, пребывал в недоумении. Наконец она приподнялась и, оглядевшись, осторожно прошептала:

– Дорогая Мам Маттун! Я люблю вас. Я думаю о вас. Ваш сын умер, вы идите во дворец, вы плакать… я люблю вас. – Приложив палец к губам, она снова опустила голову на бетельницу и опять пропела: – Есть на небе страна счастья!

Миссис Маттун – жена того американского апостола, который верой и правдой служил делу миссионерства в Сиаме вместе с блестящим доктором Сэмюэлем Хаусом. Супруга последнего с самозабвением посвятила себя улучшению школ для местных детей, которые учредила миссия. Миссис Маттун, разделяя с миссис Хаус ее труды, от случая к случаю давала уроки во дворце, двери которого уже какое-то время были открыты для ее преданных сестер. Здесь, как и везде, сила и мягкость ее характера творили чудеса с восприимчивыми благодарными умами, к которым она имела доступ.

Я была покорена столь непосредственным и искренним проявлением любви и глубокого уважения к христианке.

В таком ключе миновала большая часть дня. С каждой минутой пребывания в том павильоне, где я отдыхала в безделье, меня все больше завораживал мир в тех стенах. Из полусонного состояния меня вывел шум, донесшийся из крытой галереи. Там появилась пожилая леди. Она несла золотой подсвечник с четырьмя зажженными свечами. Позже я узнала, что это было ежедневное подношение храму Ват Пхракэу, которое посылал король по пробуждении после полуденного сна. Появление той женщины послужило сигналом. Леди Талап поднялась с пола и убежала. Мы остались с сестрой первого министра и прислуживающими рабынями. Казалось, весь дворец мгновенно пробудился, подобно тому, как в поэме Теннисона ожил Спящий замок после того, как Сказочный Принц поцеловал Принцессу:

 
И снова паж бранится со служанкой,
Шум, гам и гвалт наполнили дворец,
И жизнь, надолго замерев в безмолвье,
Возобновила свой безумный бег.
 

Одна за другой двигались процессии женщин и детей. Одни были бледные и подавленные, другие – веселые и цветущие, некоторые – мрачные и ожесточенные. Все шли в одном направлении, не останавливаясь поболтать, не мешкая, не оглядываясь назад. Господин проснулся.

 
Король на троне пробудился,
Расправил плечи, осмотрелся,
Зевнул и речь держать изволил.
 

Вскоре из своих покоев снова вышла девочка-жена, теперь в облачении из темно-синего шелка, чудесно оттенявшего красоту ее нежной оливкой кожи. С выражением взволнованности на детском лице она поспешила за остальными. Догадываясь, что причиной всей этой суматохи является король, я и сама забеспокоилась. Близился мой час испытаний, и я сидела как на иголках. Потом возник всеобщий переполох. Слуги, няньки, рабыни исчезли в дверях, попрятались по углам, за колоннами, под лестницами. Раздался резкий сердитый кашель, и нам явился сам король!

Сегодня Его Величество был в менее благодушном настроении, нежели в нашу первую встречу. Приближаясь к нам, он то и дело громко покашливал – довольно грозный способ оповещения о себе, – что ужасно напугало моего маленького сына, в страхе льнувшего ко мне. За королем тянулся шлейф из многочисленных женщин и детей в смиренных позах. Он холодно пожал мне руку, но отметил, что у моего сына красивые волосы, хотя голова Луи была наполовину скрыта в складках моего платья. Затем король обратил взгляд на сестру первого министра и стал что-то ей говорить. Она, насколько я могла судить, с ним соглашалась. Потом Его Величество подошел ко мне и громким властным голосом изрек:

– Вы будете жить в этом дворце вместе с нашей семьей. Такова наша воля.

Я ответила, что это невозможно, ведь я еще не знаю местного языка. К тому же ворота дворца вечером закрываются, и я буду чувствовать себя здесь несчастной пленницей.

– Куда вы ходите каждый вечер? – осведомился король.

– Никуда, Ваше Величество. Здесь я новый человек, никого и ничего еще не знаю.

– Тогда почему вы возражаете против того, чтобы двери дворца закрывались?

– Точно не знаю, – отвечала я, внутренне содрогнувшись при мысли, что я буду спать в этих стенах, – но, боюсь, я не могу на это согласиться. Прошу вас вспомнить, Ваше Величество, что в своем любезном письме вы обещали выделить мне жилье рядом с королевским дворцом, а не в его стенах.

Король повернулся и посмотрел на меня. От гнева его лицо стало почти багровым.

– Я не помню таких обещаний. Я ничего не знаю о прежних условиях. Я не знаю ничего, кроме того, что вы приехали к нам в услужение, и наша воля такова, что вы должны жить в этом дворце. И вы обязаны повиноваться.

Последнюю фразу он практически выкрикнул.

Меня била дрожь, и на время я утратила дар речи. Но потом все же набралась храбрости и сказала:

– Я готова исполнять указания Вашего Величества во всем, что касается моего долга перед вашей семьей. В остальном повиновения я обещать не могу.

– Вы будете жить во дворце! – взревел король. – Это не обсуждается! Я дам вам в услужение рабынь. Королевскую школу вы откроете в этом павильоне в следующий четверг. Для такого начинания это самый лучший день, как определили наши астрологи.

Разъяренный, он стал давать какие-то указания нескольким пожилым женщинам в павильоне. Мой сын заплакал, у меня на глаза тоже навернулись слезы, а сестра первого министра, такая добрая всего час назад, теперь бросала на нас свирепые взгляды. Я повернулась и вместе с сыном направилась к овальным медным дверям. Сзади раздались крики.