Kitabı oxu: «Тихий дом в Кедровом тупике»

Name: Тихий дом в Кедровом тупике
Author: Анна-Лу Уэзерли
ISBN: 978-5-04-252244-4

Анна-Лу Уэзерли

Şrift:

Anna-Lou Weatherley

THE COUPLE ON CEDAR CLOSE

This edition is published by arrangement with Darley Anderson

and Associates Ltd and The Van Lear Agency

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Я хотела бы посвятить эту книгу каждому, кто когда-либо страдал или страдает сейчас от жестоких или токсичных отношений. Знайте, что надежда есть, что помощь придет и что в конце тоннеля есть свет.

Дэвиду,
моей настоящей любви
и родственной душе

Да, видно, тот, кто начал лгать, не обойдется ложью малой!
Сэр Вальтер Скотт¹

Пролог

«Где, черт побери, Роберт?» – крутится в голове Лори. Она не может сосредоточиться на том, что говорит стоящая перед ней женщина; она лишь видит, как та открывает и закрывает рот, будто рыба. Роберт куда-то делся, и это единственное, о чем может думать Лори, – об этом и о том, что пить алкоголь сегодня не надо бы; только у нее плохое предчувствие и насчет первого, и насчет второго. Она ежится под жарким полуденным солнцем и прищурившись смотрит мимо женщины на собравшихся гостей. Да где же он? Он обещал, что сегодня не выпустит ее из поля зрения. Он знал, как важен для нее этот день – ее первое за несколько месяцев появление на светском мероприятии, где ей предстоит познакомиться с соседями, – и дал слово, что постоянно будет рядом, чтобы помочь ей пережить это испытание.

Приготовление барбекю уже в самом разгаре; мужчины разного телосложения и возраста собрались вокруг нескольких цилиндрических жаровен, из которых вырываются языки пламени и облизывают решетки; в неподвижном воздухе беседки голубой дым от жаровен струится вверх. Полуголые дети играют на солнцепеке, гоняясь друг за другом с водяными пистолетами, и их вопли вплетаются в звяканье столовых приборов; звон бокалов и оживленный разговор женщин, которые накрывают столы и готовятся есть, пить и веселиться. Веселиться. Она уже и забыла, каково это – веселиться. Не помнит, когда в последний раз без вспомогательных препаратов наслаждалась свободой неподдельного счастья. Она не хотела идти на сегодняшнее барбекю – или на ежегодный «Знойный денек в Кедровом», как обитатели тупика предпочитают называть это мероприятие, – однако Роберт настоял. Кроме того, вечеринка устраивалась у Моники, а ей не хотелось подводить подругу.

«Лор, тебе пора выбираться из дома, – сказал тогда Роберт. – Общаться, взаимодействовать с нормальными людьми, восстановить связь с миром, с обществом. Ты же знаешь, что говорит твой доктор. Нельзя вечно сидеть в четырех стенах. Тебе это во вред».

Да, во вред, как и его роман на стороне, как и та ужасная трагедия, которая случилась из-за этого. Лори велит себе остановиться. Опять она замыкается и лелеет свою обиду, вытаскивает наружу плохие мысли, то есть занимается тем, что она с таким упорством приучала себя не делать. Предполагалось, что переезд в дом номер тринадцать по Кедровому тупику станет для них новым этапом, позволит начать все заново, даст шанс избавиться от болезненных воспоминаний последних полутора лет. И ведь разве дела после переезда не пошли значительно лучше?

– Как же здорово, что мы наконец-то познакомились с тобой, я имею в виду вживую. – Лори вникает в общую беседу. – Где же ты пряталась все это время? Уже полгода, как вы здесь поселились…

– Вообще-то пять месяцев…

Слева краем глаза Лори видит накрытый стол, уставленный бутылками с вином и крепкими напитками, и чувствует, как ее тянет к нему, будто магнитом.

– Господи, пять месяцев! Грэм, ты слышишь это? Лори живет здесь целых пять месяцев, а мы видим ее впервые!

Лори бросает взгляд на присоединившегося к ним мужчину, лысого и в очках. Судя по виду, у него большой опыт в том, как не реагировать на свою жену.

– Я сказал себе, что Джессика обязательно должна зайти к вам, познакомиться с новыми соседями, а вот я, знаешь ли, не хотел навязываться. Я считал, что ты сама объявишься, когда будешь к этому готова. Между прочим, я уже несколько раз виделся с твоим мужем. Он очень… дружелюбен…

Лори впервые за все время приглядывается к женщине. Платье обтягивает ее слишком сильно, как будто кто-то влил ее в него, забыв остановиться после возгласа «Хватит!»; платье подчеркивает пышный бюст с тонкой разделительной линией между грудями.

– Кстати, а где Роберт? – Женщина произносит имя мужа Лори с излишней фамильярностью. А может, у нее опять паранойя? «Он очень дружелюбен…» – Кажется, сегодня он собирался быть диджеем? Между прочим, это большая честь – отвечать за музыку, во всяком случае для новичка.

– Простите, как вы сказали, вас зовут?

– Джессика. – Натянутая улыбка женщины выглядит скорее как прелюдия к крику. – Джессика Бартлетт. А это мой муж Грэм. Мы ваши непосредственные соседи! – с оттенком недоверия говорит она.

– Да. Да, конечно. Знаю. Простите, я плохо запоминаю имена, – извиняется Лори. И лжет. На самом деле она великолепно запоминает имена. Ну, запоминала когда-то, до аварии. До аварии. Вот так теперь измеряется ее жизнь: до аварии и после. Господи, как же хочется пропустить стаканчик, просто чтобы остыть. Дико жарко.

– Ну, это вполне понятно… – говорит Джессика, склоняя голову набок и с жалостью глядя на нее – Лори давно научилась распознавать подобные взгляды. Неужели Роберт что-то рассказал? Он же обещал никому ничего не говорить – и он, и Моника поклялись, что никому ничего не расскажут. А на случай, если кто-то будет задавать им вопросы и спрашивать, почему она не выходит из дома, они придумали легенду, в соответствии с которой Лори перенесла операцию и теперь ей нужно восстанавливаться. Это не было полной ложью. Однако выражение на лице Джессики заставляет Лори нервничать. Надо найти Роберта.

Где-то в районе диафрагмы зарождается паника. Где муж? Лори чувствует на себе взгляды соседей – они смотрят на нее как на жука, застрявшего в янтаре. Но разве можно осуждать их за любопытство по отношению к хрупкой необщительной женщине из тринадцатого дома, которая после переезда практически не выходила из дома? Вероятно, они сочли ее заносчивой мегерой, которая ставит себя выше всех остальных, хотя на самом деле это далеко от истины. Однако Джессика была права в одном: обитатели Кедрового тупика очень близки. Здесь практически невозможно сохранять анонимность и помешать кому-то узнать что-либо о чужих делах или захотеть разузнать о них.

– У нас здесь самая настоящая коммуна, – продолжает Джессика, словно прочитав мысли Лори. – Мы приглядываем друг за другом. Проблема одного – проблема всех… – говорит она, делая паузу и на октаву понижая голос. – Имей в виду, ты всегда можешь поговорить со мной… если тебе когда-нибудь понадобится. – Она снова склоняет голову набок, и теперь Лори убеждена в том, что Джессика что-то знает. – Между прочим, мне не терпится взглянуть, что вы сделали с домом. Моника говорила, что ты занималась дизайном интерьеров до того… Ой, смотри, а вот и Кэтрин. Привет, дорогая! – Джессика машет рукой, при этом жировые отложения на ее предплечьях яростно трясутся.

Краем глаза Лори замечает, как к ним с подносом, уставленным едой, пробирается Моника, и ее охватывает облегчение.

– Кто хочет амюз-буш?² Лолли, дорогая моя, сходи за своим мужем, ладно? – негромко дает ей указанием Моника. – Он должен был разобраться с музыкой, а сам свалил домой.

– Домой? Что он там делает?

– Да, я видела, как он шел туда полчаса назад. Одному Богу известно, что он там делает… Сходи за ним и приведи сюда, хорошо, дорогая? Он нужен нам здесь, чтобы вечеринка началась. – Моника протягивает поднос. – Эти блинчики приготовила миссис Фостер – что замечательно, если учесть, что она слепая. Посмотрите, они само совершенство – на каждом почти одинаковое количество икры. Невероятно.

Джессика кладет один в рот – в тот самый рот, который, кажется, постоянно открыт, – и Лори задается вопросом, а не побывал ли в этом рту и ее муж, и тут же одергивает себя, осуждая за такие ужасные, отвратительные мысли. Она ничего не может с собой поделать.

– Пойду за ним, – говорит Лори, радуясь тому, что есть повод уйти.

– Рада была познакомиться с тобой, Лори, – кричит ей вслед Джессика с набитым икрой ртом и добавляет: – Наконец-то.

* * *

«Зачем Роберт всегда так делает – берет да ускользает в полном одиночестве?» – думает Лори, идя по тупику. Он же знает, что это раздражает ее. А может, именно поэтому? Она велит себе успокоиться, не расстраиваться. Она должна дать ему передышку. В последнее время он действительно старался изо всех сил, особенно после переезда, окружил ее заботой и вниманием, которых она не видела от него долгое время.

Вставив ключ в дверь, Лори собирается окликнуть его, однако что-то останавливает ее. Она снимает босоножки и на цыпочках идет в кухню. Роберта там нет, нет его и в гостиной. Она слышит приглушенный голос. Он наверху, и голос звучит так, будто он с кем-то говорит по телефону.

Она осторожно поднимается по лестнице, преодолевая одну ступеньку за другой, и добирается до спальни. Дверь приоткрыта, и сквозь щель Лори видит, что Роберт стоит у кровати лицом к окну. Она замирает за дверью, ее дыхание становится тяжелым и учащенным.

– Солнышко, выслушай меня. – Голос его тихий, глухой. – Клянусь, я скоро уже буду там… всего несколько дней…

У Лори стук сердца отдается в ушах. Он говорит с какой-то женщиной. Нет. Нет! Наверное, это просто клиентка, а может, его мать… Не мог он так поступить, особенно после всего… Но она же только что слышала, как он произнес «солнышко», ведь так?

– Я скажу ей, что у меня срочная работа где-нибудь на севере, в общем, придумаю предлог… Да… да, солнышко, знаю… Послушай, это не будет тянуться целую вечность… Доверься мне, обещаю… Обещаю вам обеим… Ей с каждым днем все лучше. Лекарства поддерживают ее в равновесии. Мне просто нужно, чтобы она лучше адаптировалась… Нет… нет… Клэр, пожалуйста, не плачь…

Лори кажется, что кто-то ударил ее молотком по груди и выбил воздух из легких. Роберт разговаривает с Клэр. Инстинкт подталкивает ее к тому, чтобы ворваться в комнату, но она физически не может шевельнуться – ее ноги словно приросли к ковру. Только не Клэр. Этого не может быть… Прошу, только не это… На нее накатывает паника, и она приваливается к стене, чтобы не упасть.

– Клэр, выслушай меня. – Теперь голос Роберта звучит более властно, в нем появилась авторитарность. – Я люблю тебя. Я люблю тебя и Матильду больше жизни, и мы будем вместе, мы станем самой настоящей семьей. Ты просто должна доверять мне. Ты ведь доверяешь мне, да? Пожалуйста, скажи, что доверяешь, солнышко. Мне нужна и ты, и наша дочь; я хочу, чтобы мы стали одной семьей. Просто мне надо еще немного времени… Она все еще нестабильна, и я – мы – не хочу, чтобы ее самоубийство оказалось на нашей совести… – Роберт делает паузу. – Как поживает моя маленькая девочка? Она хорошо спит?

Лори видит, как он внимательно слушает.

– Зубик! Вот это да! У нее первый зубик! – Он тихо смеется, и она слышит нежность в его голосе, и эта нежность режет ей сердце, как бензопила.

Замерев, Лори дрожащей рукой закрывает рот. В ее голове раздается безмолвный крик, он отдается от стен и потолка. Она чувствует себя как в фильме ужасов, ее самый страшный кошмар стал явью, и сейчас у нее хватает сил только на то, чтобы не рухнуть на пол. Она делает несколько глубоких вздохов и, нацепив на лицо улыбку, собирается с духом, чтобы переступить порог.

– Роберт? – говорит Лори, широко распахивая дверь и наблюдая за тем, как он в изумлении оборачивается и едва не роняет телефон. – Что ты тут делаешь? Тебя все ждут.

Глава 1

Три месяца спустя

«Гребешки или креветки?» – Лори в нерешительности оглядывает рыбный прилавок и внимательно изучает моллюсков, разложенных на колотом льду, мысленно прикидывая, какие из них сильнее всего порадуют его. Порадовать его. Даже сейчас, после всего, она все еще не избавилась от въевшейся привычки ставить его чувства на первое место. В груди поднимается знакомая боль, вызывая прилив окситоцина. Она ощущает всплеск адреналина, когда химические вещества разливаются по телу, и прикладывает руку к груди, пытаясь унять быстрое биение своего сердца.

«Лори, это зависимость. – Она слышит отрывистый, скучный голос своего психотерапевта. – Травма привязала вас к нему химической зависимостью. Вы наркоманка…»

Кстати, о гребешках – а не их ли подавали в качестве закуски на свадебном завтраке? Точно – гребешки в лимонно-травяном сливочном соусе. Она, кажется, где-то сохранила раковины в качестве сувенира. Возможно, гребешки напомнят ему, пробудят воспоминания о том дне, когда они были счастливы и полны надежд, так сильно влюблены друг в друга.

Значит, гребешки. Она заказывает полдюжины у краснолицего неуклюжего подростка, стоящего по ту сторону прилавка, и надеется, что Роберт их оценит; она всегда отлично готовила, когда еще готовила, до аварии. Интересно, а Клэр так же искусна на кухне, как она? Похоже, Клэр из тех женщин, для которых были придуманы печеные чипсы³. Наверное, сейчас у нее слишком много хлопот с ребенком, чтобы готовить экстравагантные блюда, – без сомнения, она заказывает еду почти каждый вечер. На лице Лори появляется призрак улыбки, когда она представляет, как Клэр, взмыленная и измученная, катит коляску по «Айслэнду»⁴ и, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, хватает готовые блюда и бросает их в корзину.

Лори направляется к кассе, но для этого ей надо пройти через отдел с выпивкой, мимо рядов с блестящими зелеными и коричневыми бутылками с вином и крепкими напитками. От одной бутылки ничего не будет, ведь так? Как-никак, сегодня состоится их последний совместный ужин. О, только посмотрите – водка по специальной цене! Не думая, она берет дрожащей рукой бутылку, кладет ее в корзину к дорогой бутылке «Шато Марго». Роберт любит запивать еду красным. Постойте-ка: она же собирается подавать рыбную закуску, так что, наверное, понадобится просекко… Бутылки в корзине знакомо постукивают друг о друга, и этот звук наполняет Лори смесью предвкушения и стыда. Ей снова слышатся слова психотерапевта:

«Многие зависимые, Лори, перескакивают с одной зависимости на другую. И у некоторых развивается новая зависимость, когда они пытаются избавиться от первой».

Она приказывает своему разуму замолчать, заглушить этот безжалостный голос внутри. Она не смотрит на бутылки, делая вид, будто их нет, и мысленно оглядывает список покупок. Именно в этот момент она замечает одну из своих соседок, ту, с которой познакомилась на барбекю и чье имя выпало у нее из памяти.

– Здравствуйте, – машинально говорит Лори. Она уверена, что соседка видела, как она кладет алкоголь в корзину. Ну и ладно, после сегодняшнего это уже не будет иметь значения. Ничего не будет иметь значения.

Лори улыбается и кивает женщине; она считает, что из вежливости необходимо поприветствовать ее. Однако встреча с этой женщиной вынуждает ее мысленно перенестись на то барбекю, в тот прекрасный, жаркий, судьбоносный летний день. Как ни странно, она отлично помнит, что наступила на ногу одной женщине, той слепой даме, что живет в следующем доме от Моники, – той, что приготовила блинчики, – когда, обливаясь слезами, бежала к своему дому. Наверное, той пожилой даме повезло, что она не могла видеть события того ужасного дня. Прошло уже три месяца, а люди продолжают судачить. Это можно понять по приглушенным перешептываниям и уничижительным взглядам, которые бросают на нее соседи, когда она выходит на улицу.

Женщина идет мимо, не говоря ни слова, и это отторжение страшно огорчает Лори; она поспешно отступает к кассе, и ее приподнятое настроение мгновенно угасает. Она смотрит на товары, выложенные на ленту, и у нее бешено стучит сердце. Она ничего не забыла? Сегодняшний ужин должен стать феерическим. Он будет ее прощальным подарком Роберту. Ведь он придет, чтобы «поговорить о следующем шаге». Она знает, что это значит. Он хочет развода. Он хочет обсудить его с ней, убедиться, что она снова не «слетит с катушек», и успокоить ту крохотную совесть, которая у него есть, если вообще есть. Без сомнения, он намерен согласовать детали, уладить финансовые вопросы и договориться о том, кто что получает, – в общем, это тот самый разговор, которого она всегда боялась и всеми силами старалась не допустить. Ему нужен развод, чтобы жениться на Клэр, чтобы они стали настоящей семейной ячейкой. Роберт, Клэр и Матильда. Той самой семьей, которую должны были бы построить они. Сегодня ей предстоит убедиться в том, что построить ее им не суждено.

В доме царит безупречная чистота и пахнет свежестью, когда Лори проходит в коридор, однако она ощущает в нем те же холод и пустоту, что у нее внутри. Теперь этот дом слишком велик для нее одной. Наверное, он был слишком велик и для них двоих, но план состоял в том, чтобы наполнить пространство, в том, чтобы их со временем стало четверо. Еще одно болезненное напоминание о ее одиночестве.

«А потом их не стало…»

Нервы Лори натянуты как струны, и она решает, что нужен нивелировщик. Всего одна порция, так как сегодня вечером ей понадобится ясная голова. Она достает из магазинного пакета водку, наливает ее в стакан и выпивает залпом, как лимонад. Почти сразу она наливает в стакан еще, наслаждаясь приятным жжением, когда прозрачная жидкость течет по горлу и падает в пустой желудок. Вот и наркоз.

Закрутив крышку на бутылке, она приступает к приготовлению еды: моет, режет, приправляет. Она, как самый настоящий профессионал, готовит соус бер-блан, ловкими движениями обмакивает говядину в кляр, прежде чем поставить ее в духовку при низкой температуре. Затем она берется за саму себя. Сегодня она уже побывала в салоне и сделала укладку. Длинное, в пол, платье от «Хлоэ», то самое, что ему так нравится, висит на обратной стороне кухонной двери – только-только из химчистки. Как же приятно снова чувствовать цель в жизни, как хорошо, когда есть для кого готовить, для кого выглядеть красивой – пусть и в последний раз. Она быстро принимает душ, стараясь не намочить волосы, одевается в гардеробной – «дамской комнате», которую он позволил ей спроектировать, она всегда мечтала о такой, – и оглядывает себя в высоком зеркале: блестящие, уложенные в прическу волосы, естественный макияж, струящееся платье, облегающее ее худенькую фигурку. Она слишком тоща и знает об этом. Авария вновь спровоцировала у нее расстройство пищевого поведения, которое впервые проявилось еще в те времена, когда она была подростком и страдала от низкой самооценки и беспомощности. Груди у нее практически нет, но ее это не волнует. Какой в ней сейчас прок?

Она брызгает на себя «Ангелом» от Тьерри Мюглера; этот характерный аромат был на ней в день их свадьбы. Он сказал, что запах напоминает ему о ней.

Уже полвосьмого вечера. Стол красиво накрыт, свечи горят и отбрасывают теплые, золотистые блики на роскошную кухню – она потратила долгие мучительные часы на то, чтобы разработать ее дизайн по его вкусу. Говядина «Веллингтон» готова и томится под фольгой, чтобы не остыла. Дофинуа⁵ нежно побулькивает; свежие овощи ждут бланшировки. Гребешки можно быстро приготовить сразу после его прихода. Она достает из духовки яблочный штрудель, и ее ноздри заполняет уютный запах слоеного теста и фруктов.

Лори проверяет охлажденное вино и подумывает о том, чтобы откупорить его и налить себе бокал, чтобы прикончить порхающих, будто в экстазе, бабочек у нее в животе. Бабочки. Только она знает, что они ненастоящие, что они всего лишь «мощный коктейль из химических триггеров», рабыней которого она стала. Так говорит ее психотерапевт.

Без двенадцати минут восемь она наливает себе еще порцию водки. Она бы предпочла бокал вина, но не хочет, чтобы Роберт обнаружил, что она уже открыла бутылку, поэтому приходится довольствоваться водкой. Она опрокидывает ее в глотку и наливает еще в надежде, что мясо не остынет. Ровно в восемь предвкушение, все это время трепетавшее внутри нее, превращается в злорадные укусы страха. Роберт опаздывает. Наверное, застрял в пробке, успокаивает она себя и проверяет телефон, но там лишь одно сообщение от Моники: «Удачи сегодня, голубушка». Тронутая поддержкой подруги, она слабо улыбается, хотя это дается ей нелегко. Сегодня вечером состоится ее первая встреча с Робертом после того барбекю, события, которое она предпочла бы забыть; она мечтала о том, чтобы сегодняшний вечер никогда не наступил, потому что изменит течение всего, опять.

К восьми тридцати восьми она уже успевает открыть просекко и опустошить бутылку на три четверти. У нее кружится голова, она чувствует себя пьяной, побежденной. В ее сознание закрадывается мрак, как опускающаяся ночь снаружи, и одновременно с этим меркнет слабый свет надежды, горевший в ней. Где, черт побери, Роберт?

Она снова проверяет телефон, но там никаких сообщений. Внезапно в ней поднимается ярость, она выплескивается, как кровь из свежей раны. Все ее усилия, все ее хлопоты и расходы впустую! Вот мерзавец! Вероятно, он вообще не собирался приходить – все это снова оказалось его злобной игрой.

И тут ей в голову приходит мысль: а что, если с ним случилось несчастье? О господи, автомобильная авария! Ее охватывает паника. Она приваливается к кухонному столу, вытягивает перед собой худые руки и закрывает глаза.

– Пока смерть не разлучит нас, – тихо повторяет она снова и снова.

Глава 2

Спустя некоторое время Лори вздрагивает и просыпается. У нее кружится голова, во рту сухо, как в песочнице. Из-за обезвоживания губы прилипли к зубам. Она смотрит в кромешный мрак, пытаясь сфокусировать взгляд, и стонет. Она лежит в кровати; ей кажется, что в своей кровати, но она в этом не уверена. Как она тут оказалась? Она тяжело вздыхает. Она вырубилась? Если так, то не в первый раз. Чувство стыда грозит поглотить ее, когда она пытается приподняться на локте. Пальцы касаются чего-то холодного, что лежит рядом с ней на кровати. По ощущениям похоже на металл. Что это? Она шарит рукой, но не может найти ничего в темноте. Сесть – самое настоящее испытание, однако когда это все же удается, она понимает, что вся мокрая, что платье прилипло к бедрам, а ладони липкие.

Вытянув вперед руки, как зомби, она ощупью пробирается по комнате. Надо найти, где здесь включается свет. Ее глаза уже немного привыкли к темноте, но все еще трудно что-либо разглядеть. Пальцы наталкиваются на стену, и она шепчет: «Слава богу», – когда нащупывает выключатель. Только ничего не происходит, поэтому она снова давит на клавишу. Господи.

Нащупав ручку, она открывает дверь. Весь дом погружен в темноту. Она осторожно проходит по лестничной площадке. Внутреннее знание, похожее на мышечную память, подсказывает ей, что на столике рядом с лестницей стоит лампа, и она, нащупав ее, пытается включить свет, в спешке едва не сваливая лампу на пол. Свет включить не получается. Она чертыхается. Ей нужно попить, насытить организм водой и вылезти из платья. Оно прилипло к ногам… в нем холодно и неуютно. Она силится вспомнить, что делала до того, как вырубилась. Она была в кухне, ждала Роберта, ужин загублен, ее сердце разбито.

Сбитая с толку, она начинается спускаться по лестнице, одной рукой приподнимая перед платья, а другой опираясь на стену. Лестница винтовая и деревянная, так что она соблюдает осторожность – она уже падала с нее раньше. Хотя она и сконцентрировалась на том, чтобы сохранить вертикальное положение, внутри у нее маленький торнадо из паники. Она снова зарекается, что в жизни больше не прикоснется к алкоголю.

Практически ослепленная адреналином, она ощупью находит под лестницей дверцу кладовки и открывает ее. Лори обдает порывом холодного, затхлого воздуха. Встав на четвереньки, она шарит внутри, силясь найти фонарик, но ее пальцы наталкиваются то на ботинки, то на резиновые сапоги, то на зонтик, то на какие-то другие непонятные предметы, которые она в спешке и панике отбрасывает в разные стороны. От глубочайшего разочарования она начинает выть. Телефон! На ее телефоне есть фонарик! Она бежит в кухню и в темноте шарит по столу, сбивая пустую водочную бутылку на пол. Бутылка разбивается с громким звуком, из-за чего она охает и чертыхается, зато ей удается найти телефон. Облегчение практически осязаемо, когда она сжимает его дрожащими пальцами. Телефон оживает, и она, переполняемая эмоциями, плачет.

Осталось всего семь процентов заряда. Этого хватит.

С горящим на телефоне фонариком она бежит обратно в кладовку и находит электрический щиток. Как она и подозревала, все автоматы выключены, и она включает их. Все вокруг заливает такой яркий свет, что она вынуждена прикрыть рукой глаза. Она прижимается спиной к стене и тяжело выдыхает. В голове пульсирует боль, от усталости и облегчения она едва держится на ногах. И тут, оглядывая себя, она понимает, что вся залита кровью.

Глава 3

– Добрый день, босс. Я разбудила?

Голос Дэвис звучит раздражающе бодро. Я не сплю, но ей об этом знать не надо.

– Сколько времени?

Я переворачиваюсь, смотрю на часы. Одиннадцать ноль шесть вечера. Я откидываю одеяло и спускаю ноги на ковер, размышляя о том, что ковер надо бы почистить или хотя бы хорошенько пропылесосить. Он кремовый, этот ковер, и на нем видно даже крохотное пятнышко грязи, но его захотела купить Рэйчел. «Деревянные полы будут где угодно, кроме спальни», – сказала тогда она. В комнате еще сохранился след женского присутствия: изысканная люстра и богато украшенное зеркало над туалетным столиком, пушистый коврик из овчины в изножье кровати, пуховое одеяло в цветочек, которое я неделями не стирал, и шторы с таким же рисунком. Но постепенно он исчезает, частичка за частичкой, и я уже чувствую, как моя квартира все больше напоминает холостяцкую берлогу, становясь жалкой и неопрятной. Как и большинство женщин, Рэйчел хранила домашний очаг во всех смыслах; теперь же, когда ее не стало, у меня нет ни времени, ни желания заниматься украшательством.

– Поздно, – говорит Дэвис. Я мысленно издаю стон. В последние дни я плохо спал, а когда мне все же удавалось ненадолго прикорнуть, меня начинали преследовать сны – живые и яркие сны, едва ли не психоделические, – поэтому я просыпался вымотанным.

Я зеваю, чешу затылок, ощущаю запах своего кислого дыхания. Я догадываюсь, что Дэвис собирается сказать мне, и одновременно прикидываю, будет ли у меня шанс принять душ.

– Ну, давай…

– Убийство, босс. Кедровый тупик, тринадцать. Тело мужчины. Роберт Миллс, тридцать один год. Вызов только что поступил.

– От кого?

– От жены.

– Его нашла жена?

– Она вызвала нас. Мы едем туда.

– Ты сказала «убийство»…

– У него перерезано горло, босс, рана идет через всю шею, и у него много колотых ран. Жена была в истерике. Похоже на бытовуху. Вам бы тоже приехать туда. Вудс потребовал, чтобы вы…

– Кто сейчас на месте преступления? – Я перебиваю ее на полуслове.

Дэвис молчит, и меня охватывает ужас, потому что я, кажется, знаю, что она сейчас скажет.

– Мартин, босс.

Я закрываю глаза и мысленно чертыхаюсь. Дилейни. Иначе и быть не могло. Я не виделся с ним с дела «Златовласки», над которым мы вместе работали: искали серийного убийцу – женщину. То дело иногда появляется в моих снах: оно едва не стоило мне работы и вынудило меня уйти в годичный отпуск. К тому времени, когда я вернулся в участок, Дилейни уже перевели в другое место, и я, если честно – а я всегда стараюсь быть честным, – стал чувствовать себя от этого значительно лучше. Я как-то сразу невзлюбил Дилейни, а в полиции, да и в любой другой сфере моей жизни, мало людей, про которых я могу сказать то же самое. Обычно я стараюсь узнать человека получше, прежде чем решить, что он мне не нравится. Дилейни же оказался исключением из этого правила. Я представляю его наглую, самодовольную смазливую физиономию и чувствую опустошение от сознания, что скоро увижу ее воочию.

– Понятно. Тринадцатый дом, говоришь?

– Да, босс. Несчастливое число.

Судя по всему, оно оказалось несчастливым для Роберта Миллса.

Глава 4

Кики

– Это не я. Я этого не делала! – Кики поднимает глаза на мать, склонившуюся над ней. Красное от ярости лицо матери искажено гневом.

– Не смей лгать! Слышишь меня, девочка?! – Она с силой бьет дочь по щеке, и Кики начинает хныкать. – Лгать – это большой грех! И воровать тоже грех! Ты покрыла позором нашу семью, ты это понимаешь? Мы порядочные люди, общество уважает нас, а теперь наша дочь оказалась воровкой – самой настоящей воровкой!

Кики трет покрасневшую щеку. Ей хочется возразить. Ей хочется повторить, что это не она, что она ничего не брала, что пакетик с леденцами из магазина мистера Пэтела взял Берти, однако она знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мать все равно не поверит – она никогда ей не верит.

– Мы, Кики, приняли тебя с добрыми намерениями. – Кажется, ярость матери не утихает. – Мы дали тебе дом, семью – и посмотри, чем ты нам отплатила. Позором… – Она качает головой, открывая кухонные шкафы, доставая кастрюли и сковородки и с грохотом ставя их на прилавок. – Это все дурная кровь, ты родилась во грехе, чтобы самой стать грешницей! Вставай на колени и молись, слышишь меня? На колени!

Кики покорно встает на колени и принимается тихим шепотом читать молитву.

– Быстрее! – говорит мать. – Громче! Моли о прощении… Расскажи Ему, какая ты грешница и что ты отрекаешься от дьявола внутри тебя. Говори Ему!

Кики зажмуривается, но это не помогает удержать слезы. Она не брала конфеты из магазина мистера Пэтела. Не брала. Господь все видит, так мама и папа говорят ей, и так говорят на уроках по Библии. Тогда как же получается, что Он не видел, как Берти воровал конфеты? Почему Господь наказывает ее? Ведь ее за это выпорют.

– Подожди, вот отец вернется домой. – Грозный тон матери подтверждает опасения Кики, и она начинает плакать громче. – Хватит скулить! – Мать снова бьет ее, на этот раз по голове, причем с такой силой, что Кики едва не падает на бок. – Ты плохая, Кики. Твои собственные кровь и плоть знали об этом и избавились от тебя, как только появилась возможность. Та бродяжка, что дала тебе жизнь, даже не знала, кто твой отец…

Кики хочется закрыть уши, но она не решается. Она снова позволяет той безнадежности, которую чувствует в душе, овладеть ею. Она всегда, сколько себя помнит, знала, что ее удочерили. Мать рассказала ей об этом четыре года назад, когда ей было пять. Сейчас ей девять, а «на вид вообще семнадцать», как с насмешкой говорит ей мать, хотя Кики плохо понимает, что та под этим подразумевает. По сути, она вообще ничего не понимает и тем более не понимает, почему мать так сильно ее ненавидит. Она всегда старалась быть хорошей, угождать ей и папе. Но папа обращает на нее внимание, только когда надо пороть ее, а мама, кажется, изливает на дочь весь свой гнев, правда, только дома. На людях и в церкви она обнимает и целует Кики, проявляет к ней хоть немного нежности, и ей это приятно.

Мама многое делает втайне, например пьет алкоголь. Кики узнала, где у нее тайник с выпивкой – в кладовке под лестницей. Она видела, как мама брала бутылки и иногда пила прямо из горлышка. Мама ничего об этом не знает, а она, естественно, никому словом об этом не обмолвилась, только своему сводному брату Берти. Он на три года старше нее, он ее лучший друг. Вообще-то Берти – ее единственный друг. Правда, бывает вот как сегодня, что он предает ее, вынуждает отвечать за его проступки. Но ей и в голову не пришло бы сдать его. Берти вспыльчив, как мама, а иногда может быть злым. Однако в большинстве случаев он ее единственный союзник, ее единственный источник утешения.

– Немедленно убирайся из комнаты, грязная сучка! Не желаю видеть твою рожу до завтрашнего утра. Ужинать сегодня не будешь – какой ужин, когда ты набила брюхо крадеными конфетами!

Кики выбегает из кухни и спешит наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Берти уже ждет в ее комнате.

– Молодчина, малыш, спасибо, что не выдала. Вот, припас для тебя «Фруктовых пастилок» и, смотри, – он достает что-то из кармана, – сливочное яйцо, твое любимое.

Кики выдавливает из себя улыбку, хотя ее лицо все еще горит, а голова болит. Она падает на кровать и плачет.

– Мама ненавидит меня. Она говорит, что я зло, что я никому не нужна… Даже своей родной матери.

– Не слушай ее. – Берти ложится рядом и обнимает ее. – Она просто пьяная ведьма, которая ничего не знает. Думаю, ты лучшее, что есть на свете, после нарезанного хлеба.

Он смеется и крепче обнимает ее.

– Почему она бьет меня? Почему папа бьет меня? Он выпорет меня, когда придет домой. Я боюсь…

Берти вздыхает.

– Кики, я не допущу, чтобы они делали тебе больно. – Он еще крепче обнимает ее. – Это я виноват, что тебя поймали. Я приму наказание как мужчина. Мы должны держаться вместе, понимаешь, ты и я!

– Я люблю тебя, Берти.

– Я люблю тебя, Кики.

Она улыбается, хотя из-за того, что они лежат обнявшись, он не видит ее лица.

– Пусть они и не любят тебя, но я-то люблю.

Она прижимается к нему. Берти любит ее, и только это имеет значение.

Глава 5

Я все еще подпеваю группе «Бостон» с их «Больше чем чувство», когда сворачиваю на нужную мне улицу. Рэйчел говорила «Ты убил песню, Дэнни» каждый раз, когда слышала мое пение. Я не могу не улыбнуться иронии ее слов, выключая двигатель.

Дом номер тринадцать – шикарный дом в шикарном тупичке. «Старики назвали бы это “пригородным шиком”», – думаю я, проезжая по аллее. Это очаровательное местечко, окруженное вишневыми деревьями и расположенное на окраине Барнета, куда приезжают жить и растить детей те, кто добился успеха. Это не обычный шумный Лондон, это кусочек пригорода в городе – действительно окраина, если уж быть педантичным. С особняками и идеально подстриженными лужайками, она напоминает мне один престижный район Лос-Анджелеса, лощеный, но лишенный душевного тепла. Дома в Кедровом тупике очень похожи друг на друга, и все они огромные. Здесь точно есть деньги, и обитатели, кажется, не прочь продемонстрировать это соседям своими «Ягуарами», «Рейндж Роверами», самыми престижными в линейке «Мини», с мягким верхом, и даже парочкой «Порше» на гравиевых подъездных аллеях с воротами.

Думаю, все обитатели здесь знают друг друга: тупик уединенный, приватный и практически закрытый для чужих. Я также думаю, что все они тайно соперничают друг с другом: у кого самая широкая подъездная аллея, лучшая машина, самая красивая жена и самые успешные дети. Естественно, это мое предположение – как и все мысли, что крутятся у меня в голове, когда я вылезаю из машины, тоже предположения.

Территорию перед домом номер тринадцать освещают голубые всполохи полицейской мигалки, создавая знакомую атмосферу чернильного сияния и наполняя меня предвкушением. Я вижу черно-желтую ленту, два полицейских минивэна и три легковушки. Криминалисты с целеустремленным видом то входят в дом, то выходят из него; они напоминают гигантских зеленых муравьев. Я делаю глубокий вдох. Мне не удалось принять душ, но я все же почистил зубы – и это уже неплохо.

Я иду к дому, разглядывая место преступления. Оно выглядит совсем нетипично для случаев бытовой поножовщины. Но внешность обманчива, поэтому я не делаю никаких выводов. Пока.

Я замечаю на больших подъемных окнах ставни, те самые роскошные и дорогие, о покупке которых для нашей квартиры всегда мечтала Рэйчел – пока я не увидел их цену! «Мы на третьем этаже, их все равно никто не увидит!» – таков был мой взгляд на эту ситуацию в те времена, насколько я помню.

«Да, Дэнни, но мы-то будем их видеть – в этом-то весь смысл!» – отвечала она.

Я улыбаюсь воспоминанию. Уверен, в конце концов я бы согласился.

Но мы до этого так и не дошли.

Люси Дэвис идет мне навстречу.

– Добрый вечер, босс.

Вживую она еще более бодрая и жизнерадостная. Мне нравится, что Дэвис пока не потускнела от работы. Она действительно, насколько это возможно, в восторге от работы в убойном отделе.

Многие в отделе думают, что я запал на Дэвис. Она молода и привлекательна, держится дружелюбно в стиле «девчонки с нашего двора», но обладает твердым характером, так что ничего удивительного в подобных домыслах нет. У меня Дэвис никаких романтических чувств не вызывает, однако она мне нравится. Мне нравится ее профессиональная этика, ее тихая решимость и едва ли не воинственная дотошность, ее внимание к деталям. Она мыслит нестандартно, и она надежна, в отличие от Дилейни, который – есть у меня такое подозрение – станет в этом расследовании самой настоящей занозой в заднице.

– Разве вечер добрый, а, детектив-сержант Дэвис? – говорю я. – А я и не сообразил.

Она сухо улыбается.

– Я взяла вам «Косту». – Она протягивает мне картонный стакан. – Латте с обезжиренным молоком и лесным орехом.

– Я бы женился на тебе, Дэвис, если бы ты была свободна. – Я одаряю ее благодарной улыбкой, забирая стакан, а она с некоторым смущением отводит взгляд. – Ну, давай, удиви меня.

– Хорошего там мало.

У меня было смутное подозрение, что она именно так скажет.

– Погибший: Роберт Миллс, тридцать девять лет, через несколько недель должно было исполниться сорок. Ему перерезали горло – похоже, босс, рана глубокая, едва голову не отрезали. И еще его ударили ножом. Много раз.

Замечательно.

– Ты упоминала жену.

Она кивает, смотрит в свой блокнот.

– Лори Миллс. Звонок был от нее. Когда мы приехали, она вся была в крови, что-то бессвязно лепетала, была не в себе. Еще она была в состоянии алкогольного опьянения. Похоже на бытовуху, босс. Вероятно, ссора вышла из-под контроля.

Дэвис говорит, а я смотрю на дом. В нем есть нечто странное, что я никак не могу ухватить. Он вызывает у меня неприятные ощущения, как несчастливый дом.

– Дилейни с женой. Бейлис, Мюррей и кое-кто из команды обходят соседей – тех, кто еще здесь.

Я перевожу взгляд на улицу. Люди стоят у дверей своих домов или выглядывают в окна, наблюдая за разворачивающимися действиями; их лица освещены голубыми всполохами мигалки. Будем надеяться, они смогут поделиться кое-какой информацией. Судя по виду, они из тех, у кого информация есть.

– Хорошо. Огороди дорогу. Убедись, чтобы никто не зашел и не вышел. Гони отсюда всю прессу. Сейчас же «золотой час» для съемок.

«Золотой час» – так в убойном отделе называют первые шестьдесят минут на месте преступления. Именно в этот период нам нужно собрать как можно больше улик, в основном прямых, но и косвенных тоже. Моя работа состоит в том, чтобы извлечь смысл из тех и из других и собрать их воедино так, чтобы у нас получилась четкая картина. Некоторые копы помешаны на данных всяких экспертиз, но для меня экспертизы и улики идут рука об руку. Одно без другого не работает – они связаны, ну, примерное так же, как Леннон и Маккартни.

Я подныриваю под черно-желтую ленту и переступаю порог дома тринадцать со странным чувством. «Больше чем чувством».

Глава 6

Первый, кого я вижу – это Дилейни. Он стоит в просторной кухне, которая расположена в стороне от жилых помещений и примыкает к своего рода оранжерее. Он с кем-то разговаривает – с женой, предполагаю. Я не вижу ее лица, только копну каштановых волос, так как она сидит за столом, уронив голову на руки. Когда я вхожу в кухню, я замечаю кровь на ее руках, да и на ней самой, – много крови.

– Дэн, – с раздражающей фамильярностью, как будто мы знакомы всю жизнь, приветствует меня Дилейни. Он подходит ко мне и едва заметно наклоняет голову. – Мы считаем это бытовухой… Она в истерике, не знает, что случилось, говорит, что не может вспомнить, несет полную чушь… Она пьяна… у нее раны на запястьях. Судя по всему, нанесенные ею же.

Он хочет продолжить, но я обрываю его, проходя к столу, к миссис Миллс.

– Миссис Миллс… Лори, я детектив-инспектор Райли, Дэниел Райли…

Женщина поднимает голову. Ее лицо выглядит как место преступления – все в красной слизи, глаза запали. У нее дрожат губы, а каждая мышца будто кричит в агонии. Она пытается заговорить, но из ее рта вылетает только тихий хрип. Покрытые кровью руки трясутся, все платье в пятнах. Она в жутком состоянии.

– Я… я… о господи… Роберт… Роберт… Не знаю, что случилось… не могу вспомнить… я спала… я думала, он… Он меня продинамил… – Ее голова с глухим стуком опускается на крышку стола.

– Все в порядке, – заверяю я ее, – все в порядке. Лори, вы можете рассказать мне, что произошло? – спрашиваю я.

Она мотает головой, приподнимая ее на несколько дюймов и снова роняя.

– Уведи ее отсюда, – резко говорю я Дилейни. – Отвези в отделение. Мы поговорим с ней там.

Дилейни с явной неохотой кивает.

– Босс, мы не будем арестовывать ее?

– За что? – бросаю я. – Мы пока не знаем, что произошло. Сначала нужно ее осмотреть. Отправь с ней двоих. Мы проведем допрос, когда лепилы ее осмотрят. Есть признаки взлома?

– Никаких. – Дэвис держится позади меня, когда я понимаюсь по лестнице. – И ничего не взято.

«Кроме жизни, – думаю я, но не говорю это вслух. – Капитан Очевидность».

– Он в комнате с примыкающей ванной, босс, – говорит Дэвис. – В гостевой.

Это кажется мне немного странным. Почему Роберт Миллс в собственном доме оказался в гостевой?

– Они с женой разошлись, – говорит Дэвис, предвосхищая мой следующий вопрос. – Она ждала его на ужин к половине восьмого, но он так и не появился. Она говорит, что заснула, проснулась, а вокруг темнота… то ли пробки выбило, то ли свет отключили. Потом она видит, что вся в крови, и впадает в панику. Она звонит на номер своего мужа и, как говорит, слышит его звонок наверху, поднимается наверх, чтобы взглянуть и… в общем… вы сами все увидите.

Как я и предполагал, в гостевой полно народу. Там работают криминалисты, посыпая порошком все поверхности, собирая образцы, складывая в пакеты улики, делая измерения и фотографии. Комната большая и просторная, она отделана в соответствии с самыми высокими стандартами в кремовых и бежевых тонах. Мебель, в том числе и огромная двуспальная кровать, белая и выглядит потрепанной, как это сейчас модно. «Потертый шик» – вот так, думаю, это называется. Над туалетным столиком – богато украшенное овальное зеркало, на самом столике – флаконы с духами и коробка косметических салфеток. На полу перед столиком – коврик из овчины, на вид дорогой. По всей кровати раскиданы роскошные подушки разных размеров и из разных тканей. Покрывало выглядит старинным и полностью соответствует стилю; судя по всему, к нему не прикасались. Кровать так и манит прилечь, вероятно потому, что я плохо спал и чувствую себя уставшим. Я противостою желанию рухнуть на нее.

Гостевая очень уютная и чистая, декором явно занималась женщина – уж больно много внимания к деталям. Стены украшены черно-белыми фотографиями, сделанным с мягким фокусом. Женщина на снимках хорошо освещена и изображена в различных будуарных позах. Образы сексуальные и одновременно утонченные, почти неземные. На некоторых женщина позирует голой, хотя эта нагота неочевидна; на других она в нижнем белье. Не могу определить, жена это или нет. Ставни белые, такие же, как внизу, и они закрыты. Рядом с моим ухом мелькает вспышка, и я – весь на нервах из-за недосыпа – вздрагиваю. Теперь щелканье затвора на фотоаппарате наводит меня на мысли о смерти, что на самом деле плохо, потому что я люблю фотографировать. Возможно, я буду чаще брать в руки фотоаппарат, когда подам в отставку, если мне вообще удастся подать в отставку, потому что, по словам Вудса, «ты, Райли, никогда не перестаешь быть копом, даже когда ты спишь или впадаешь в маразм». Вот так умеет утешать наш Вудс. Я улыбаюсь. Не могу сказать, что в последнее время я получаю это в избытке – сон или утешение.

На первый взгляд все в спальне на своих местах. Она выглядит первозданной, как в шоуруме: ни брошенной одежды, ни грязных пятен, вообще никаких признаков того, что в ней жили. Направляясь к примыкающей к спальне ванной, среди группы в зеленых комбинезонах я замечаю Вик Лейтон – я узнаю ее по затылку. Она поворачивается, когда слышит мои шаги.

– А, детектив-инспектор Райли. – Она улыбается мне. Кажется, у нее даже улыбка квалифицированная. Как ни странно, я рад снова видеть ее, хотя обстоятельства, при которых мы всегда встречаемся, к радости не располагают.

– Мисс Лейтон. – Я склоняю голову в знак приветствия.

– Особо неприятный случай.

Она говорит прямым текстом, без обиняков. Молодчина Вик, она никогда ничего не приукрашивает, и я уважаю это.

– Много жестокости, – задумчиво добавляет она.

Вик отходит в сторону, когда я наклоняюсь над телом. Роберт Миллс лежит на боку спиной к двери. Он полностью одет, на нем дорогие джинсы и белая – вернее, изначально белая – футболка, а поверх – кожаная куртка. Я улавливаю слабый запах одеколона после бриться, запах вкрадчивый и свежий. Я предполагаю, что Роберт Миллс высок, вернее, был высоким, потому что его тело даже с подтянутыми к груди ногами, в позе эмбриона, занимает довольно много места на плиточном полу. Со спины кажется, будто он спит, вырубился, свалившись пьяным на пол, темные волосы разметались под ним во все стороны, как женские.

Только наклонившись и увидев кровь, я сталкиваюсь с ужасающей правдой. Глаза Роберта Миллса, пронзительно голубые, как лед, широко распахнуты и смотрят четко вперед; в них застыло выражение удивления или шока. Кровь собралась в лужицу под его шеей и пропитала перед его футболки. Рана на шее глубокая настолько, что виден подкожный жир, – уродливые желтые гроздья вывалились наружу, и мне даже кажется, что я вижу кость, или хрящ, или что-то в этом роде. Разрез длинный, неровный, почти от уха до уха, он превратил шею в кровавое месиво. Похоже, кто-то напал на него с топором.

Я выпрямляюсь, обхожу тело и наклоняюсь над ним, глядя под другим углом. Мои колени противно щелкают, когда я сажусь на корточки, и напоминают мне о том, что я старею – ну, дряхлею. На следующей неделе у меня день рождения; я бы предпочел забыть о нем, встретить его в одиночестве, вернее в одиночестве в участке, если только отец не настоит на том, чтобы посидеть где-нибудь и выпить – так он делает каждый год с тех пор, как умерла Рэйчел.

На стенах кровь, ее брызги на стекле душевой кабинки и на раковине. И тут я вижу зеркало. Слова «Лжец, изменник и подонок» написаны, как я предполагаю, кровью Роберта Миллса. Думаю, можно с уверенностью заключить, что написал их тот, кто и убил нашего приятеля. По моему желудку прокатывается легкий спазм, что нехарактерно для меня – я хорошо знаком с видом крови и расчлененки, так как повидал немало зверских, с истязаниями, убийств, жутчайших автомобильных аварий, изломанных и окровавленных тел, – однако от той жестокости, что отличает это убийство, действительно выворачивает наизнанку. Похоже, действовали со значительной силой – бешеной, агрессивной, неистовой силой, свирепостью. Кто-то очень сильно разозлился на мистера Миллса.

Я смотрю в его лицо. Даже с перерезанной шеей он красив, своей внешностью он напоминает хипстеров, которые часто заглядывают в модные бары Шордитча⁶.

– Боюсь, это не все, – говорит Вик с той, которая вынуждает меня предположить, что, в противовес, в других аспектах она, возможно, очень даже темпераментная.

– Ну, удиви меня, – говорю я. Звучит немного вальяжно, но это случайность, я этого не хотел. В убийстве нет никакой светскости.

– Ему нанесли колотые раны, судя по всему множественные. Похоже, при ударах были повреждены основные артерии и легкие. Ему не хватало воздуха, при каждом выдохе разбрызгивалась кровь, – поясняет она. – При условии, конечно, что раны были нанесены до того, как ему перерезали горло. Мне нужно обследовать его на своем столе в морге, прежде чем я смогу сделать какие-либо заключения, но если опираться на предварительный осмотр, ставлю на то, что сначала ему перерезали горло, а уже потом стали в ярости наносить колющие удары.

Я глубокомысленно киваю.

– Давно? – спрашиваю я. – Давно он мертв?

– Вообще-то не очень, – говорит Вик, – если судить по температуре. Сейчас одиннадцать сорок пять вечера. – Она смотрит на часы. – Где-то от двух до трех часов, я бы рискнула предположить.

Я делаю подсчеты.

– Значит, мы имеем время смерти с восьми до десяти вечера?

Вик склоняет голову вправо.

– Плюс-минус.

Я смотрю на тело Роберта Миллса чуть дольше. Мрачная картина: человека в расцвете сил зарезали, как животное.

– Босс, похоже, у нас есть орудие преступления. – На пороге ванной появляется Дэвис. Она держит пластиковый пакет, в котором лежит большой кухонный нож, заляпанный кровью.

Я киваю, думая, что такое можно предположить с большой уверенностью – либо это орудие преступления, либо Миллс предпочитал бриться очень тщательно. Рукой в перчатке я беру у нее пакет и изучаю нож. Это один их тех кухонных ножей, которые обычно стоят на кухне в деревянной подставке, поварской нож, такой же, каким пользовалась Рэйчел в том ресторане, где она работала, большой и острый как бритва, с толстой черной рукояткой. Тяжелый, увесистый, и меня мучают угрызения совести из-за того, что он напоминает мне о ней. Я прикидываю, какую силу надо было применить, чтобы пронзить насквозь тело жертвы; судя по нанесенным повреждениям, сила была значительной.

– Он лежал на кровати. Криминалисты упаковали его после того, как сделали фотографии.

Итак, никто не пытался спрятать орудие преступления или избавиться от него. Интересно.

– А телефон? Ты говорила, что жена звонила на его телефон.

– Мы нашли его рядом с раковиной, – поясняет Дэвис.

Я поворачиваюсь к Вик.

– Он точно совпадает с нанесенными ранами, – говорит она, предвосхищая мой вопрос. – Этот нож.

– Знаешь, Вик, ты всегда можешь сделать карьеру в качестве ясновидящей, если тебе надоест твоя работа, – говорю я.

Ее губы растягиваются в слабой улыбке.

– И какова продолжительность рабочего дня?

Мне становится интересно, на какие удовольствия тратит Вик свое свободное время, когда не режет трупы и не собирает их, в буквально смысле, по кусочкам.

– Большая, – говорю я, – и платят гроши.

– Гм, тогда нет смысла менять, – говорит она.

Мне хочется добавить: «Да, и в том и в другом случае все равно приходится иметь дело с мертвецами!» – но я решаю, что так могу переступить границы, поэтому молчу.

– Дай мне расклад по ране на шее, – говорю я, думая о Лори Миллс, о том, в каком состоянии она была, и как получилось, что, когда я приехал, ею занимался Дилейни, едва ли не угрожающе нависнув над ней. – Разве не должно быть больше крови, если учесть глубину? – Из-за колющих ран на теле Роберта Миллса и на его футболке недостатка в бордовых пятнах нет – по сути, его окружает море крови, оно разлилось по плиточному полу ванной и, конечно же, по зеркалу, – однако я не могу избавиться от мысли, что вокруг верхней части шеи крови должно бы быть больше.

– В проницательности вам не откажешь, детектив, – говорит Вик, и, судя по ее виду, она под впечатлением. – Вы учитесь.

– У лучших, – говорю я, но понимаю, что она покончила с шутками и переключилась на профессионала.

– Существует неправильное представление о том, как перерезается горло. Я виню в этом телевизионные сериалы и фильмы… Люди ожидают, что кровь будет там, где ее не может быть по науке; во всяком случае, чаще бывает так…

Я киваю. Вик начала с загадок.

– Все, видите ли, зависит от того, как рана нанесена, – продолжает она. – Если сделать разрез в передней части горла, то всего лишь перережется трахея. Если сделать это с достаточной точностью, то комбинация отека и частичного коллапса из-за разрыва хряща вызывает у жертвы удушье. Это удушье будет проистекать медленно и без обильной кровопотери; эффектной смерти здесь не гарантируется. Между прочим, бывали случаи, когда люди через несколько минут поднимались на ноги и шли за помощью.

– На мой взгляд, очень даже эффектно! – Не могу представить, какие ощущения возникают, когда перерезаешь горло другому человеку, зато могу с твердой уверенностью предположить, что намерение причинить серьезный вред присутствует здесь как данность.

– А вот если перерезать основные вены, то процесс будет грязным, неприятным, медленным и шумным… – Она косится на меня и подталкивает очки к переносице. – Бульканье, удушье, все в таком роде.

– Понял.

– При таком методе, прежде чем человек умрет, вытечет большое количество крови.

Я смотрю на тело Миллса и перевожу взгляд обратно на Вик. Она в ударе, изучая рану; она концентрируется, делает выводы в режиме реального времени.

– Убийцы часто выбирают перерезание сонной артерии – не хотят заморачиваться, – объясняет она. – При этом фактически происходит перекрытие поступления крови к мозгу, и, так как это быстрый процесс, все происходит довольно аккуратно. Кое-какая кровопотеря будет, как и у нашей жертвы, во всяком случае пока сердце полностью не остановится, однако это не будет выглядеть как фильм ужасов, как при перерезании вен, – без тени иронии говорит Вик. – И все же количество приличное. Естественно, если была еще и перерезана трахея, кровь могла утечь в легкие. А так как ему были нанесены колющие раны…

Я мысленно морщусь, представляя, какой ужас, вероятно, испытал Роберт Миллс в последние мгновения, когда не мог дышать и захлебывался собственной кровью. Одновременно я думаю о том, что я немного влюблен в Вик Лейтон. Она говорит о смерти так, будто пересказывает рецепт. В ее устах она выглядит почти аппетитно.

– Итак, – говорю я, – подводя итог, ты считаешь, что подозреваемый перерезал артерию и что он точно знал, что именно нужно сделать, чтобы сделать это как можно чище?

– Первое – да, но по поводу второго, боюсь, я не могу дать комментарий. Это было бы домыслом.

Я киваю. Подозреваю, слово «домысел» нечасто встречается в лексиконе Вик.

– Явных повреждений на руках, указывающих на сопротивление, нет: отсутствуют порезы, ссадины, синяки – хотя опытный патологоанатом выявит любые нюансы… Похоже, он не вступал в драку, что позволяет предположить, что ножевые раны появились после того, как ему перерезали горло. Может даже, когда он умирал или уже умер.

Я смотрю на труп перед собой, оглядывая его под разными углами. Я кое-что замечаю.

– Под ним что-то есть, – говорю я, снова наклоняясь. Это торчит из-под его груди, из-под ребер – клочок бумажки…

Вик закатывает глаза, а я осторожно толкаю тело Роберта Миллса пальцами, радуясь тому, что мои пальцы защищает тонкий слой резины перчаток.

– Похоже на письмо, – говорю я, вытаскивая его из-под него. Это конверт, у него только один угол пропитался кровью, в остальном он в целости и сохранности. Я чувствую прилив возбуждения – внизу живота, набирая обороты, начинает бурлить адреналин и подниматься вверх. Имя адресата – «Миссис Лори Миллс» – напечатано, письмо выглядит официальным. Конверт открыт.

Мое дыхание учащается, когда я осторожно достаю письмо из конверта. Даже Вик Лейтон выглядит заинтересованной. Я бережно разворачиваю лист формата А4.

«Дорогая миссис Миллс,

спешу сообщить Вам, что Ваш муж, Роберт Миллс, поручил нам действовать от его имени в отношении бракоразводного процесса…»

– От адвокатов. – Я поворачиваюсь к Дэвис. – В нем жене сообщается, что он начал бракоразводный процесс. Датировано тремя днями ранее… Отнеси это криминалистам. – Я так же бережно, как вынимал, убираю письмо обратно в конверт. – И свяжись с юристом: некий Майкл Джеймс из «Джеймс, Стэннард и Ко», находится в Сохо, судя по «шапке» на бланке.

Она энергично кивает, забирая у меня конверт.

Я вижу, как в гостевую с мешком входят ребята из скорой, им предстоит отвезти Роберта Миллса в морг – заведение, которого, я почти уверен, не было в списке тех мест, что он хотел бы посетить до своего сорокалетия. Я перевожу взгляд на Вик Лейтон.

– Думаю, вам нужно поговорить с женой, – сухо произносит она, косясь на послание убийцы на зеркале.

– Думаю, я так и сделаю, – бросаю я.

Пора.

Глава 7

Раньше Лори Миллс никогда не доводилось оказываться в полицейской машине, и сейчас, когда она сидит на заднем сиденье, ею завладевает настоящий, неприкрытый ужас. Рядом с ней женщина-офицер, чье молчание только усиливает нарастающий страх Лори. Она смотри в окно на мелькающие машины, но ничего не видит. Каждые несколько минут реальность обрушивается на нее, как удар кувалды в грудь: «Роберт мертв! Роберт-то мертв!»

Она видит его на полу ванной, примыкающей к гостевой, снова и снова, словно попав в дьявольскую петлю, прокручивает в мозгу этот момент: вот она входит в ванную, и знакомый силуэт кажется почти чужим, как будто это вовсе не Роберт, а кто-то другой, упавший здесь и скрючившийся. Ничто не могло бы подготовить ее к тому, что она увидела, и ее сознание предприняло лихорадочную попытку рационализировать недоступное пониманию. На какой-то момент в голове засела мысль, что это какая-то жестокая шутка, больной, бестактный розыгрыш. Однако эта мысль сразу улетучилась, едва Лори увидела кровь, а потом и рану, из которой эта кровь натекла.

Лори опять охает, когда в сознании появляются страшные картины, и зажмуривается. Сначала она не увидела послание на зеркале. Она была так поглощена видом тела своего мертвого мужа, что не заметила его. «Лжец, изменник, подонок…» Она уставилась на надпись, как будто буквы были греческими. Она ничего не поняла. Кто это написал?

– Он… он должен был прийти на ужин… – говорит она, вдруг ощутив потребность заговорить.

Женщина-полицейский кивает, достает из кармана блокнот.

– А он так и не появился. Я думала… я думала, он продинамил меня… Я так разозлилась… Он причинил мне столько боли… с ребенком, с Клэр… после аварии… я позвонила на его телефон… услышала, как он звонит наверху…

Офицер записывает в блокнот, одновременно кивая и бормоча успокоительное вроде «Все в порядке, Лори…»

– О господи… о господи, Роберт, мой Бобби… о господи. – Она прячет лицо в ладонях. – Я… я приготовила ему говядину «Веллингтон»… – Лори неожиданно вспоминает о Клэр и убирает от лица руки. Они в крови. Кровь впиталась и высохла в складках и бороздках на коже и забилась под ногти. Ее начинает трясти. – Нет… нет… НЕТ!

– Все в порядке, – снова уверяет ее офицер. – Мы уже почти приехали в отделение. Вас осмотрит врач, мы дадим вам возможность умыться. Все в порядке. – Ее голос звучит мягко, но властно, и Лори находит утешение в том, что кто-то другой взял ситуацию в свои руки. С тех пор как случилась авария, она привыкла к тому, что ею управляют и указывают, что делать.

– Лори, нам нужно взять у вас кое-какие образцы для анализа: ДНК, отпечатки пальцев, образцы крови. Это стандартная процедура. Вы не возражаете, Лори? Вы понимаете, о чем я говорю? А потом вы помоетесь, выпьете чашечку чая и мы поговорим, ладно?

Лори таращится на свои руки, на пятна крови на ладонях.

– Лори? Лори, хотите, чтобы мы кому-нибудь позвонили?

Продолжая глядеть на руки, она отвечает:

– Да… да, я понимаю…

Констебль кивает.

– Ладно… вот и хорошо, – говорит она, однако обе знают, что ничего хорошего нет. – Вы не под арестом.

Это слова больно ударяют Лори в солнечное сплетение. Не под арестом? А с какой стати ее арестовывать? Почему они говорят об аресте? «О господи, они думают, что я убила Роберта». Сквозь шок и ужас начинает пробиваться инстинкт самосохранения, приводя ее в чувство и хоть немного проясняя мысли.

– Я… я хочу поговорить с мамой, – запинаясь произносит она. – Моей мамой…

Офицер опять похлопывает ее по руке, но делает это как робот, без каких-либо эмоций, и Лори хочется оттолкнуть ее. Лори неприятно, что к ней прикасаются. Ее начинает тошнить. Она вспоминает послание, написанное кровью на зеркале. Послание убийцы. Господь Всемогущий. Паника и страх обрушиваются на нее в полную силу, сдавливают ей горло, сжимают его, как тисками, не давая дышать.

– Это я его убила? – вслух произносит она, не особо задумываясь о смысле слов. – Это я убила Роберта?

Тут до нее вдруг доходит, что женщина-полицейский в перчатках.

– Не знаю, Лори, – мягко говорит констебль. – А вы?

Глава 8

Пресса прибыла, когда я покидаю дом. Группа журналистов топчется у конца тупика и ищет способы пробраться через полицейские барьеры, напоминая стервятников, кружащих над свежим трупом. Хорошие новости обычно распространяются быстро. Среди толпы я замечаю ее, но притворяюсь, будто не вижу. В последние месяцы мы, я и Фи, пару раз встречались, чтобы выпить по стаканчику. Я вполне мог бы назвать эти встречи свиданиями. На последнем «свидании» она осталась на ночь, и мы закончили день в постели. Полагаю, что оба знали, что такой исход был предрешен. Я не рискнул бы назвать это «любовью», но секс у нас был приятным, даже хорошим, как нечто комфортное и естественное. Я рад, что мой первый секс после Рэйчел был с Фионой Ли. Мы с ней прежде всего друзья, и она вызывает у меня только теплые чувства. Я доверяю ей и уважаю ее, даже несмотря на то, что она журналистка. К тому же она красива и жизнерадостна. Она хорошая женщина. И да, она мне нравится. А может, это что-то другое. Как бы то ни было, между нами произошло то самое, что случается после нескольких рюмок.

На следующее утро между нами не было никакой неловкости. Было просто приятно проснуться рядом с теплым телом, а потом вместе позавтракать чаем и черствым тостом. Однако никакие бабочки не трепыхали своими крылышками, как это было с Рэйчел, и я не испытал той тянущей боли, когда она ушла, боли, которая донимала меня каждый раз, когда моя любимая выходила за дверь. Складывалось ощущение, будто мы с Фи понадобились друг другу на ту единственную ночь. По разным причинам, вероятно, но никакого неприятного осадка не осталось. Мы расстались в хороших отношениях. Мы оба знали, что больше это не повторится. С той ночи я ей не звонил, из-за чего меня грызла совесть; ну, вот так сложилось. На сегодняшний день с той ночи прошла уже пара недель, и может возникнуть некоторая неловкость…

– Дэн! – Она замечает меня и окликает; я же иду по подъездной аллее и, как самый настоящий трус, притворяюсь, будто не слышу ее. От этого я чувствую себя еще бо́льшим дерьмом.

– Криминалисты изучают телефон и отпечатки на ноже, – говорит Дэвис, идя вслед за мной.

Я киваю, пытаясь избавиться от замешательства, накрывшего меня, как ноябрьский туман. Внешне все выглядит примитивной бытовухой – отвергнутая жена мстит неверному мужу. Нападению присущи все признаки преступления на почве страсти. И я допускаю, что так оно и было, однако интуиция подсказывает, что есть нечто большее, что все не так просто, как кажется, и что мне нужно воздержаться от суждений, прежде чем делать определенные выводы.

– Есть что по соседям?

Дэвис кивает.

– Кое-что есть.

– Да?

– Справедливости ради надо сказать, что все знали: в семейной жизни у Миллсов большие проблемы, – говорит она. – Предположительно, у Роберта Миллса была связь на стороне, и сейчас выясняется, что у него есть ребенок от другой женщины. Они пытались начать сначала, он и его жена, хотя, по словам соседки, с которой я беседовала, в последнее время он редко бывал дома, что давало ей повод думать, будто он с любовницей. Похоже, после переезда сюда – а это было еще в феврале – они держались особняком, особенно Лори Миллс, она жила затворницей, как говорит… – Дэвис сверяется с блокнотом, – некая миссис Джессика Бартлетт из дома пятнадцать, слева от них. – Она указывает на особняк рядом с домом Миллсов. – Она говорит, что часто слышала, как они ругаются, когда еще покойный жил здесь, – они кричали, хлопали дверьми и все такое прочее, и что Миллс постоянно то уходил, то возвращался. Однако держался он вполне дружелюбно, был горазд поболтать, в общем, прилагал значительно больше усилий, чтобы влиться в их маленькое общество, чем его жена.

– Но это не делает ее убийцей, – тихо, почти себе под нос, говорю я. – И?..

– Команда продолжает подомовой обход, – отвечает Дэвис. – Некоторых соседей не было дома, а некоторые не открыли дверь. Джессика Бартлетт предложила нам поговорить с… – она опять листает свой блокнот, – с некой Моникой Льюис, живет в двадцать пятом доме напротив Миллсов. Как утверждают, она и Лори были близкими подругами, знали друг друга много лет, вместе ходили в школу или в колледж.

– Ясно. Ну, надо поговорить с ней.

– Бартлетт упомянула один инцидент, случившийся в июле.

– Инцидент?

– Публичную ссору между Лори и Робертом Миллс. Миссис Миллс рассказала всем, кто присутствовал на той вечеринке с барбекю, что ее муж состоит в любовной связи и что у него есть ребенок от этой связи, а после этого убежала домой в слезах. В общем, во хмелю устроила самое настоящее шоу, как выражается Бартлетт, и… а вот это очень интересно. – Дэвис изгибает брови.

– Продолжай… – Дэвис нравится делать резкие сюжетные повороты, но я потакаю ей. Это малая цена за ее въедливость.

– И соседка вспомнила, что миссис Миллс угрожала убить мужа, кричала, что была бы рада, если бы он сдох на глазах у всей улицы.

– Ясно, – говорю я. – В общем, как я понимаю, все это очень интересно. Но едва ли это можно считать признанием, верно? Я в том смысле, что многие жены сгоряча говорят такое своим неверным мужьям.

Неожиданно Дэвис опускает взгляд вниз, как будто я задел ее за живое.

– Мне нужен перечень тех, с кем уже пообщались, список всех, кто здесь живет. Я хочу выяснить, кто такие эти Миллсы, как они жили, что они собой представляют. Возможно, сегодня вечером кто-то что-то видел; похоже, все они любят порыться в чужом грязном белье, так что я уверен, что что-нибудь да вылезет. И еще эта Моника, подруга, о которой ты говорила, – пообщайся с ней. Я хочу, чтобы ты опросила ее первым делом, а потом уже занимайся остальными обитателями улицы.

Дэвис кивает.

– Технически это тупик, босс, – улыбается она мне, и я наигранно сурово хмурюсь.

– Кстати, нам удалось выяснить, что за другая женщина? Имя любовницы?

– Некая Клэр, ни фамилии, ни адреса. Может, Лори Миллс прольет хоть какой-то свет.

– Отправь кого-нибудь к ней, как только у нас появится адрес, ладно?

Краем глаза я снова вижу Фи. Она стоит слева, в стороне от стаи стервятников, и роется в своем телефоне. Я сосредотачиваю внимание на Дэвис.

– Послушай, Дэвис, а ты-то что об этом думаешь? – спрашиваю я, потому что знаю, как это выглядит. Послание на зеркале, орудие убийства, никакого взлома и резкий разрыв отношений из-за супружеской измены. Кто-то может сказать, что письмена – в буквальном смысле – на стене. Только я так не думаю…

– Взлома не было, босс, на месте преступления никто не присутствовал, подозреваемая утверждает, что на момент убийства впала во временную амнезию, есть орудие и мотив, и по характеру нанесенных ран я бы сказала, что нападение произошло в состоянии аффекта, подпитанного страстью, ненавистью, жаждой мести. Для миссис Миллс все это выглядит не очень хорошо. – Дэвис колеблется. – И все же… я не знаю… Она такая маленькая, – говорит она, вторя моим собственным мыслям. Ее интуиция подсказывает ей точно так же, как мне – моя.

Лори Миллс – судя по тому, что мне удалось увидеть и что сейчас отметила Дэвис, – просто крохотная. Она миниатюрная, с тоненькими, как у птички, конечностями, к тому же сломленная. Именно такой образ сложился у меня в голове, когда я увидел ее, – сломленной птички. Убить мужчину, который крупнее раза в два, а может, и в три… это кажется маловероятным, хотя и не невозможным. Нельзя недооценивать силу человека в экстремальных обстоятельствах и при не менее экстремальных эмоциях, но в Лори Миллс была – и есть – та хрупкость, которая навела меня на мысль, что у нее едва хватает сил, чтобы удержать вилку и нож, не говоря уже о том, чтобы практически обезглавить своего высокого, выше шести дюймов ростом, мужа и несколько раз подряд проткнуть его ножом.

– Когда человек захочет, в нем может проснуться невероятная сила, – говорит Дэвис, снова читая мои мысли. – Ярость, стремление защитить своих детей, страх…

– Да. – Я соглашаюсь с ней, потому что знаю, что это правда.

– Ненависть, – с долей грусти говорит Дэвис. – Она творит с людьми страшные вещи.

Я вспоминаю Крейга Мэзерса, человека, который несет ответственность за то, что врезался в мою Рэйчел, ехавшую на мотоцикле, убил ее и нашего крошечного нерожденного ребенка в ее утробе, и в моем сознании всплывает его лицо.

– Именно так, – говорю я.

Глава 9

Лори, весна 2015

– Ты опять уходишь? – Лори, хлопая глазами, смотрит на мужа, и выражение на ее лице отражает овладевшее ею разочарование.

– Ло, прекрати, ты же знаешь, это моя работа. Это то, чем я занимаюсь, чем занимался всегда. Пожалуйста, не начинай.

– Я не начинаю, – говорит она, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение. У нее нет желания портить ему настроение, но она хочет обсудить тот факт, что они много времени проводят порознь. – За три месяца вместе мы провели едва ли неделю. Так у нас семья не получится.

Она слышит, как он вздыхает, видит, как он закатывает глаза.

– Ну вот, приехали… Ты говоришь как Марта, и как Тэмми, и как другие. Я думал, ты, Ло, все понимаешь. Я думал, ты другая.

Лори непроизвольно ощетинивается, она застревает где-то посередине между возражением и вынужденным согласием. Ее каждый раз возмущает, когда он сравнивает ее со своими «психованными, алчными до контроля бывшими» – в этих случаях она сразу прекращала ссору, дабы он не причислил ее к этой категории. Но разве она просит так уж о многом, желая видеть своего мужа чаще, чем несколько дней в месяц, а?

– Кроме того, через пару недель ты и сама уедешь, у тебя большой контракт с отелем… Дебора и Джек захотят, чтобы ты вместе с ними поехала в Италию, – ты же лучший дизайнер в их команде, и они знают об этом.

Лори отворачивается от него и не может сдержать улыбку. Она понимает, что он делает, – пытается смягчить ее комплиментами.

– Просто в последнее время ты постоянно в отъезде. У нас практически не было времени для… нас.

Лори слегка надувает губы, чтобы скрыть свое явное недовольство. Она не хочет, чтобы он услышал в ее словах просьбу; Роберт говорил, что не встречал бо́льшую зануду, чем Марта, и что она совсем не похожа на Марту или на других, которые пытались удержать его и подрезать ему крылья, – на женщин, которые не раз предпринимали попытки «завладеть им», как он выразился. На женщин, которые не понимали его потребности в креативной свободе и страсть к путешествиям; на женщин, которые ревновали, требовали от него внимания и устраивали допросы по поводу великого множества его друзей женского пола. Вот поэтому он и женился на ней, говорил он. «Ты не такая, как все другие, – ты понимаешь меня, ты даешь мне возможность выразить себя, быть самим собой. Так, Ло, поступает настоящая родственная душа. Вот поэтому я и хочу провести оставшееся мне время с тобой…»

Роберт берет ее за талию, сажает на кухонный прилавок и одним ловким движением задирает ей юбку, заставляя ее стонать от восторга. Ей всегда нравилась его спонтанность, особенно в сексе. Это заводило ее.

– Мм. – Он целует ее в губы, отодвигая ластовицу трусиков и засовывая пальцы в нее. – Прости, что мало уделял тебе внимания, детка… Ты же знаешь, что больше всего на свете я хочу, чтобы мы были вместе. Но моя работа… – говорит он между поцелуями. – Ты же знаешь, какова ее специфика. Надо хвататься за любую работу, когда бы и где бы ее ни подкинули. – Теперь он покрывает поцелуями ее шею. – Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя, Ло, – ты лучшее, что случилось со мной. Я хочу, чтобы ты стала матерью моего ребенка, моих детей…

– Гм… – произносит она, откидывая голову. Муж заводил ее гораздо сильнее, чем кто-либо из знакомых ей мужчин. В его прикосновениях было нечто особенное, нечто такое, чему она не могла противостоять, как полузабытой песне. Как бы она ни расстраивалась из-за того, что они подолгу живут порознь, она действительно все понимала. Бобби – выдающийся фотограф, и он упорно трудится, чтобы собрать впечатляющее портфолио клиентов. Никто не сравнится с ним в способности вести за собой людей, которых тянет к нему как магнитом, особенно женщин. Она понимает его лучше, чем кто-либо другой. Роберт умеет заставить женщину почувствовать себя так, будто в этот самый момент она единственная на всем белом свете.

Семь лет назад, когда Моника познакомила его с Лори, он очаровал ее в одно мгновение. Ей казалось, что он заглядывает прямо в душу, читает ее мысли и знает все ее секреты. Ей нравилось наблюдать, как он общается с людьми и без особых усилий заставляет их раскрываться. Это был настоящий дар, который помог ему снискать множество поклонников.

«Ты как Крысолов, ты знаешь это?» – не раз говорила она ему. Когда Роберт играл свою «мелодию», он, казалось, зачаровывал людей, побуждая их следовать за собой, подобно «Повелителю танца». Она гордилась своим мужем и бесконечно доверяла ему. И что такого в том, что он иногда работает с красавицами-моделями? Она и сама красавица, и выбрал-то он ее! И они выбрали друг друга.

Кроме того, Лори тоже сделала себе имя в области дизайна. Ею интересовались различные высокопоставленные клиенты, в том числе знаменитости и политики, и сейчас она вместе со своими боссами работает над концепцией совершенно нового роскошного пятизвездочного отеля на озере Комо в Италии. Ее карьера развивается вместе с карьерой ее харизматичного мужа, и она знает, что у них есть удвоенный потенциал стать чем-то вроде звездной пары. Однако больше всего ей хочется иметь ребенка, дать своему мужу то, что он, как она знает, так жаждет в глубине души: семью.

– Давай как можно больше практиковаться, – сказал он, грубо входя в нее. Она со сладостным стоном выгнулась ему навстречу, принимая его в себя.

На прилавке рядом с Лори звякнул его телефон, и она, несмотря на возбуждение, бросила взгляд на экран.

«Ты где? Я скучаю. Х»

Роберт проследил за ее взглядом.

– Одна психованная клиентка в климаксе, – сказал он, сбрасывая сообщение. Он чуть замедлил темп, но не остановился, а стал вонзаться в нее глубже, глядя ей прямо в глаза. – Наверное, я ей понравился.

– Ах, разве? – улыбнулась Лори, изогнув брови. – Только ей, а не всем?

– Лори, у тебя нет соперниц. Ты ни с кем не сравнишься. Как бы то ни было, ей под шестьдесят, а может, за шестьдесят, и она размером с небольшую планету.

– А если бы она была помоложе и поменьше?

– Ну, тогда бы я ее оттрахал.

Она игриво шлепнула его по голой попе, хотя сомнения все еще донимали ее. Нет. Она полностью ему доверяет…

– Негодяй!

Он снова задвигался быстрее, глубоко входя в нее, и ее стоны стали громче.

– Твой негодяй, – сказал он, когда она забилась в его руках. – Только твой, Лори. И всегда буду твоим.

Глава 10

– А, Райли. – Когда я вхожу в кабинет, старший суперинтендант Вудс выглядит довольным. – Похоже, в деле Миллса все совершенно очевидно. Лори Миллс попросила адвоката, и мы ждем, когда приедет Майклс или кто-то другой, кто на дежурстве. Осталось недолго. А после мы за несколько часов закроем дело.

Я смотрю на него, хлопая глазами. Кажется, Вудс не заинтересован в том, чтобы обсуждать дело, будто он мысленно уже убрал его в архив.

– Я бы сказал, что она нуждается в психиатрическом освидетельствовании, прежде чем мы решим, арестовывать ее или нет.

– Дилейни считает, что она вполне адекватна, – отвечает он, шаря по неубранному письменному столу в поисках чего-то. – А, вот он. – Он с торжествующим видом вытаскивает степлер из-под стопки папок и, как я успеваю заметить, экземпляра «Таймса для рыбаков».

– Вы имеете в виду доктора Дилейни? – с невинным видом спрашиваю я.

Он бросает на меня сердитый взгляд и продолжает:

– Сейчас у нее снимают отпечатки и делают ее фото, потом с ней поработают криминалисты. После этого ее осмотрит врач и даст заключение. Раны на ее запястьях поверхностные. Райли, мы, как всегда, все сделаем по правилам. Как только врач даст добро, вы сможете зачитать ей ее права.

– На каком конкретно основании мы должны арестовать ее?

Тут Вудс поднимает голову и с негодованием смотрит на меня. Я знал, что это привлечет его внимание.

– На том основании, Райли, что она жестоко убила своего чертового мужа! А потом предприняла неудачную попытку покончить с собой.

– Мы этого не знаем, сэр, – говорю я, расправляя плечи, стоя почти навытяжку. – Мы не знаем этого наверняка.

– Ну, все выглядит именно так, разве вы не согласны?

Я собираюсь ответить, но он обрывает меня.

– Она вся была в крови своего мужа. Она была единственным человеком, оказавшимся на месте преступления. Нет никаких признаков взлома или проникновения. Орудием убийства был кухонный нож, которым она за несколько часов до его смерти резала лук. Естественно, ей удобно говорить, что она ни черта не помнит, но у нее был мотив – все в один голос твердят, что она месяцами рассказывала соседям, как хочет его смерти. В конце концов она предприняла попытку покончить с собой. Этого достаточно? – Он не утруждает себя тем, чтобы скрыть раздражение. – О, а еще тот факт, что она, как выясняется, написала мужу прощальное письмо на зеркале, обозвав его тем, кем она его считала. Кровью этого несчастного мерзавца.

– Мы не знаем, что это она написала то сообщение на зеркале. Криминалисты пока не пришли к окончательному выводу – ни отпечатков, ни результатов анализов. На данный момент у нас есть только косвенные улики.

– Райли, вы это специально? – говорит он, вставая. Похоже, он просидел за столом довольно долго – его брюки измяты, а вот одежда на верхней части тела безупречна.

– Что специально, сэр?

Он сжимает степлер.

– Строите из себя тупого?

– Тупого? Нет, сэр, – спокойно говорю я, зная, что тем самым только сильнее раздражаю его. – Я просто утверждаю, что у нас нет доказательств – конкретных улик – пока.

– Вы не хуже меня знаете, что нам не нужны конкретные улики, чтобы арестовать ее, чтобы задержать ее.

– Я это отлично знаю, сэр. Но я сомневаюсь, что это дело на пять минут, как, вероятно, Дилейни счи…

– А, так вот что вас беспокоит, да? – перебивает меня Вудс. – Дилейни. Да что вы оба не поделили? – бормочет он тоном измученного родителя.

На этот вопрос я не намерен отвечать, однако его слова наводят меня на мысль, что Дилейни что-то про меня наговорил.

– А беспокоит меня, сэр, то, что… – Я делаю паузу. – Беспокоит меня то, что мы, возможно, торопимся с выводами, стараясь побыстрее закрыть дело.

Вудс тяжело вздыхает.

– И что, Райли, заставляет вас так считать? Это самое обычное дело, а вы тут… – Он снова вздыхает и чешет залысины, выбрасывая в воздух новые частички своей кожи.

Я вынужден согласиться с Вудсом в том, что все именно так и выглядит, однако что-то не дает мне покоя. Что-то, но я пока не знаю, что именно.

– Интуиция, сэр, – говорю я после короткой паузы.

Вудс, хлопая глазами, таращится на меня, но выражение на его лице меняется. Он выглядит менее сердитым и более… встревоженным. Какое-то время он молчит.

– Разве она когда-нибудь ошибалась, сэр? – спрашиваю я, по моему предположению, довольно высокомерно, но я ничего не могу с собой сделать. Ну я действительно все это чувствую нутром. – Вы видели подозреваемую? Вы видели Лори Миллс? – спрашиваю я, отлично зная, что нет, так как у него в этом не было надобности. Большинство видит только верхнюю часть Вудса, ту, что поднимается над рабочим столом. В последнее время он ведет в основном сидячий образ жизни. Некоторые из ребят шутят, что под столом он может быть одет в чулки и подвязки и никто об этом не догадается. Сегодня я удостоился редкой чести – видеть его в полный рост. – Она как ребенок, весит, наверное, фунтов девяносто, – рискую я высказать предположение. – Выглядит изможденной; тощая, будто страдает анорексией. Такое впечатление, будто у нее нет сил поднять веки, не говоря уже о том, чтобы из засады наброситься на мужчину, который раза в два, а то и в три крупнее нее, несколько раз ударить его ножом и почти обезглавить его.

Вудс, прищурившись, встречает мой взгляд.

– На сцене, Райли, больше никого нет. Все выглядит так, будто она казнила его в приступе ревности из-за его многочисленных измен, она точно была на грани срыва. А вы знаете поговорку про фурию в аду⁷. Я видел отчеты по соседям. Лори Миллс – психически нестабильная алкоголичка, страдающая от депрессии. В письме, что вы нашли под телом, ее извещали о намерении Роберта Миллса развестись с ней, и это, судя по всему, стало триггером. И мы с вами оба знаем, что в этой ситуации хилая комплекция не играет никакой роли.

Я изгибаю бровь. Я представляю, что он ведет точно такой же разговор с миссис Вудс. Я немного опечален откровенными допущениями Вудса. Что случилось с презумпцией невиновности? Разве Вудс после стольких лет забыл об этом нюансе своей работы? О том, что вещи не всегда бывают такими простыми, как кажутся? А как насчет такой мелочи, как улики и свидетели? Ведь у нас нет ничего конкретного. Похоже, Вудс уже решил, что есть что, исходя исключительно из предположений и допущений, и теперь хочет, чтобы расследование шло просто и понятно и он мог преспокойно продолжать читать о рыболовных снастях.

– Если, – говорю я, – Лори Миллс действительно взбесилась и в приступе ярости едва не отрезала голову мужу и нанесла ему множественные ножевые ранения, почему она не скрылась? Почему стала писать то сообщение на зеркале? Почему не инсценировала ограбление, не сбежала с места преступления, не вскрыла себе вены? Мы оба знаем, что в подобных преступлениях это самое обычное явление.

Вудс опять раздражается.

– Может, она хотела, чтобы ее схватили, может, это не преступление на почве страсти, а хладнокровное преднамеренное убийство. Может, она заманила его в дом с намерением прикончить и сослалась на временное помешательство, потом инсценировала неудачную попытку самоубийства, ссылаясь на амнезию. О господи, Дэн, я не знаю… Это ваша работа, черт побери, все это выяснить.

Ого, Вудс назвал меня по имени. Это не сулит ничего хорошего.

– Послушайте, не надо все усложнять, ладно? – Он говорит это со смирением, которое пробуждает во мне ощущение победы. – Мы с прокуратурой быстренько разобрались бы с этим делом, если вы перестанете строить из себя Коломбо.

– Возможно, – уклончиво говорю я. Меня немного обижает сравнение с Коломбо: я на несколько десятков лет моложе и одеваюсь лучше. – Но сначала я хотел бы узнать, что скажут криминалисты.

– Я тоже! – рычит он. – Хотя бы для того, чтобы заткнуть вас.

Вудс пальцами трет виски. Я знаю, что это я так действую на него, и не хочу сказать, что не получаю от этого удовольствия.

– Я в том смысле, что – шевелитесь, Дэн! – Он склоняет голову набок. – Если она с ножом напала на мужа сзади, не имело бы никакого значения, сколько эта женщина весит, ведь так?

Я сдерживаю улыбку. Теперь он сомневается. Я достучался до него, посеял в нем семя сомнения.

– Вероятно нет, сэр, но я еще раз повторяю: это дело гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд.

Вудс прячет лицо в ладонях. Наступает долгая пауза.

И я ее нарушаю:

– Позвольте мне допросить ее. Позвольте мне и Дэвис поговорить с ней.

Вудс снова встает из-за стола. Я предполагаю, что это своего рода заявление.

– Дилейни уже готовится к допросу, – говорит он. – Дэн, он хочет это дело.

«Уверен, что хочет», – думаю я, представляя, как Дилейни будет упиваться своей властью. Подозреваю, такие, как Мартин Дилейни, пошли в полицию именно ради этого – ради власти.

Я ничего не говорю. Я даю молчанию говорить за себя.

– Ладно… ладно, – наконец говорит он. – Вы, Райли, будете вести это дело вместе с Дилейни, только раскройте его побыстрее. Не нагружайте себя или команду лишней работой только из-за того, что у вас появились какие-то дурацкие предчувствия, понятно?

Я киваю.

– Разве они когда-либо приводили к неверным выводам? Мои дурацкие предчувствия?

Вудс втягивает в себя воздух, собирается заговорить, но потом решает промолчать и взмахом руки отсылает меня прочь из кабинета.

– Спасибо, сэр, – говорю я и улыбаюсь, закрывая за собой дверь.

Глава 11

У Лори Миллс ощущение, будто она сидит в камере уже много дней, хотя она знает достоверно, что прошло максимум несколько часов. На ней серые спортивные брюки и такая же толстовка, которые ей выдали и которые велики ей размера на три. «Это самые маленькие, что у нас есть», – невозмутимо заявила ей женщина, протягивая одежду. Летнее платье от «Хлоэ», то самое, что так нравилось Роберту и что было на ней в тот вечер, забрали для исследования, как она предполагает. Она была потрясена количеством крови на ее одежде, ее руки дрожали, когда она в какой-то сумеречной реальности передавала им свои вещи. Они взяли у нее на анализ ДНК, кровь с рук, отпечатки, обрезки ногтей и волосы, сделали фотографии. Она сидела в ошеломленном молчании, пока женщина-офицер в форме командовала ей «повернитесь налево», «повернитесь направо» и «смотрите вперед».

Женщина держалась официально, однако в ней присутствовала некая веселость, в какой-то момент она даже попыталась втянуть ее в разговор, когда пожаловалась, что фотоаппарат уж больно «капризный». Но Лори просто была не в состоянии говорить. От шока у нее сдавило гортань, горло как будто запечатали изнутри. Она была парализована страхом, тысячами вопросов, крутившимися в голове с такой скоростью, что не успевал мозг обработать один, как появлялся новый. Она чувствовала себя загнанной в ловушку, незащищенной, униженной. Ее разум был измучен, однако что-то где-то подсказывало, что ей надо сохранять здравость рассудка. Ей надо держать себя в руках, чтобы доказать, что она не убивала своего мужа, просто не могла это сделать. Ведь она действительно не убивала, да? Ей нечего бояться. Правда не может служить предметом сделки, верно? Она все равно вылезет наружу. Она всегда вылезает в конечном итоге, как вылезла его грязная измена. Надо верить в правду, в торжество справедливости, в систему.

Но она не понимает эту систему, вот в чем проблема. Она смотрит программы по телику, все эти шоу, где за преступления осуждают людей, не совершивших ничего противозаконного. Неужели и с ней случится подобное?

Паника и сомнения накрывают Лори как туман. Ее воспоминания о последней ночи обрывисты. Могло ли быть так, что она потеряла сознание? Или ей просто нечего вспоминать? Она ни в чем не уверена, и это пугает ее. Вся ее жизнь уже давно кажется расплывчатым пятном, темной тучей депрессии. Она утратила понятие о времени с тех пор, как узнала о его связи; дни текли длинной чередой, сливаясь в один. Иногда, особенно после аварии, она спала целыми днями, просыпалась в поту, не понимая, где находится, не зная, день сейчас или ночь и вообще какой сейчас день недели. Роберт постепенно отнимал у нее жизнь. Медленно, коварно он лишал ее всего – радости жизни, самой сути существования. За все эти годы, понимает Лори, он изо дня в день отрывал от нее по кусочку, тихо умерщвляя ее.

Она оглядывает камеру. Она напоминает ей общественный туалет, такой, какие бывают на вокзалах, холодный и безликий. Кафельные плитки белые, блестящие и одинаковые, все стены гладкие – нет острых выступов, о которые можно пораниться. Слева под углом унитаз, который виден, когда открываешь дверь. Если сидеть на нем, то кто-нибудь действительно мог это увидеть, но не медиальным зрением, а боковым. Ей хочется писать, но именно поэтому у нее ничего не получается. Она не замечает, как плачет; она давно не плакала.

Она лежит на кровати, на тонком голубом матрасе из пены, который застлан голубой вощеной тканью, похожей на пластик. От всего этого пахнет по́том и страданием тысяч мужчин и, без сомнения, женщин. Ей противно лежать на нем, но она вынуждена: ее прибивает страшная усталость. Она натягивает на себя серое одеяло, которое ей тоже выдали. Так хочется оградить свой нос от запахов, однако одеяло мало в этом помогает.

Лори подтягивает ноги к груди, сворачиваясь почти в клубок, однако отдохнуть у нее не получается. Она в камере. А Роберт мертв.

Кто-то заглядывает к ней, опускает маленькую заслонку, только она не может разглядеть, мужчина это или женщина, и натягивает одеяло еще выше, чтобы спрятать лицо. Она чувствует себя животным в клетке. Как они могли так поступить с ней, запереть в камере, будто она убийца? Разве она убийца? Она прикидывает, когда ее выпустят и выпустят ли вообще, и подавляет желание броситься к двери и стучать в нее своими маленькими кулачками. Она понимает, что сил на это у нее не хватит, и злится. Все силы у нее отняли. У нее вообще все отняли.

Дежурный адвокат, наверное, уже едет, да? Ей сказали, что за ней придут, когда приедет адвокат, что потом ее отведут на допрос и на осмотр к врачу. Раньше ей никогда не доводилось иметь дело с адвокатами, если не считать того, с которым они с Робертом общались, когда покупали дом. Она вспоминает о своем доме. Сможет ли она когда-нибудь вернуться туда, в то место, где умер Роберт, где она нашла его в море крови с перерезанным горлом?

В ее сознании появляется образ бездыханного тела мужа, и на нее опять накатывает паника. Неожиданно Лори вспоминает про телефонный звонок. Ей разрешен один, как в кино. Она думала о том, чтобы позвонить матери – так делают все дети, когда они в беде. Но мать живет в Калифорнии, разница во времени все усложняет, к тому же мать мало что сможет сделать оттуда, только поднять шум. Поэтому она позвонила Монике, свой лучшей подруге. Моника знает, что делать. Она всегда все знает.

Лори вздрагивает и резко садится, возвращаясь в настоящее, когда слышит, как открывается металлическая дверь.

– Лори Миллс? – угрюмо обращается к ней мужчина в форме.

– Да.

– Вас ждут прямо сейчас.

Глава 12

Кики, 1986

– Прекрати, Берти, мне больно. – Кики посмеивается, говоря это, хотя ей на самом деле больно. Иногда ей кажется, что он не осознает собственной силы, а иногда она думает, что он причиняет ей боль намеренно.

– Рохля, – говорит он, выпуская ее запястье. – Ой, ладно тебе! Что я вижу, слезы?

– Нет! – говорит она, поворачиваясь к нему спиной, чтобы он не видел ее лица и не догадался, что она плачет.

У Берти есть привычка пробуждать в ней противоположные эмоции в быстрой последовательности, а иногда даже одновременно: радость, грусть, веселье, слезы, удовольствие, боль… но именно это делает ее общение с ним захватывающим и волнующим.

– Ладно тебе, Ки, я просто пошутил. Я же делал тебе «крапиву» с тех пор, как тебе исполнилось два.

– Это называется жестоким обращением с детьми, – отвечает она, одаряя его ироничной улыбкой. Они оба об этом знают. – Ну, тебе привезли машину?

Ответ написан у него на лице.

– Выгляни в окно.

Берти улыбается, когда она отодвигает штору и выглядывает, стирая рукой конденсат со стекла, чтобы лучше видеть блестящий красный «Форд Эскорт».

– Вот повезло! – выдыхает Кики, из-за чего стекло опять запотевает. – Да она, черт побери, совсем новая!

– Хочешь покататься?

– Хочу! – Ее радость тает почти мгновенно. – Только мама не отпустит меня с тобой. Это будет слишком веселым развлечением, даже в рождественское утро – особенно в рождественское утро, когда я, по идее, должна, стоя на четвереньках, молить о прощении моих грехов и петь чертовы поздравительные гимны в честь дня рождения Иисуса Христа.

Он смеется.

– Кики, как же мне нравится твоя горячность. Настанет день, и мы уедем отсюда, от них. И настанет он скоро, обещаю. Я намерен упорно учиться и найти работу, чтобы увезти нас подальше от этой проклятой психушки, которую они называют домом.

Она устремляет на него полный любви взгляд.

– Серьезно? Обещаешь? Я, наверное, сойду с ума, если останусь здесь без тебя. Я не вынесу, если ты оставишь меня одну с ними. Лучше мне умереть.

Берти внимательно смотрит на Кики и вдруг осознает, как сильно она повзрослела за последнее время, как сильно выросла. Она превращается в женщину. Он оглядывает ее с ног до головы, а она неуклюже переступает с ноги на ногу, в ее облике присутствует неловкость, как будто ей неуютно в своем теле, и одновременно дерзость. Она много потрудилась, чтобы спрятать свои душевные шрамы, думает он, но те, что у нее на руках, там, где она сама порезала себя, хорошо видны под манжетами ночной сорочки.

– К черту ее и его. В любом случает она внизу, готовит картошку и брюссельскую капусту, что ты чистила весь вечер. Наверняка уже приложилась к бутылке бренди. Я протащу тебя в багажник.

– Ни за что! Я не полезу в багажник. У меня это… клаус… как там?

– Клаустрофобия. Санта-Клаус-трофобия.

– Ха-ха. Ну ты и идиот. Я буду одеваться. – Она поворачивается и принимается через голову снимать ночную сорочку. – Не смотреть!

– Утеплись, потому что «малышка, на улице холодно». – Он начинает петь, и она смеется. У него хороший голос, только она не хочет говорить ему об этом. У него и так самодовольства через край.

– Похоже, в этом году Санта опять забыл про меня. – Кики смотрит на изножье кровати и вздыхает. – Опять Библия с ручной гравировкой, о, и дополнительные уроки игры на фортепьяно. Спасибо, мамочка, спасибо, папочка, – слащавым детским голоском говорит она.

Он наблюдает за ней, когда она надевает свитер.

– А что бы ты хотела на Рождество?

Кики похлопывает себя по губам.

– Гм, ролики, флакончик каких-нибудь духов от «Джорджио Беверли-Хиллз» и альбом Мадонны…

А если честно, на самом деле она надеялась на новые джинсы, которые видела на витрине бутика, куда даже боялась заходить – настолько там дорого и красиво. У нее не хватало храбрости заговорить с матерью, этой пьяной старой сукой, чтобы покупать нормальную для ее возраста одежду. Одежду, непохожую на тот убогий секонд-хенд, который ей доставался в итоге.

– Что угодно, кроме проклятой Библии. Кстати, а как получается, что тебе дарят машину, а мне – Библию? Разве это справедливо?

– Просто я в том возрасте, когда можно водить машину. Уверен, они и тебе купят машину, когда ты повзрослеешь.

Однако оба знают, что он говорит это только для того, чтобы поднять ей настроение.

– Ага, точно. – Кики натягивает старые брюки на ноги.

– Закрой глаза, – говорит он.

– Зачем?

– У меня для тебя сюрприз.

Она хихикает.

– Что это?

– Если скажу, это уже не будет сюрпризом, правда?

Она плотно зажмуривается.

– Не подглядывать, – говорит он, вкладывая ей в руку сверток. – С Рождеством, Кики. Пусть Санта и забыл о тебе, но вот я о тебе никогда не забуду.

Она открывает глаза и несколько секунд внимательно смотрит на подарок, прежде чем радостно развернуть его. Внутри джинсы, те самые, небесно-синие. В первое мгновение ей кажется, что она разрыдается.

– Можешь примерить, если хочешь. Наверное, то, что ты хотела. Эту модель было тяжело достать. – Он немного самодовольно улыбается.

В спешке едва не раздирая свитер, она поворачивается к нему спиной, быстро стягивает старые штаны и надевает джинсы. Она наслаждается тем, как ткань приятно прилегает к телу, ей в них удобно и комфортно.

– Давай-ка посмотрим, как они на тебе сидят, – говорит он, и она поворачивается к нему лицом. – Мне нравится, – тихо говорит он.

– И мне нравится, Берти, – говорит она. – Это лучший рождественский подарок. – Кики обнимает его. – Как насчет покататься? – спрашивает она. – Протестировать твою новую игрушку…

Однако он отстраняется от нее, и она мгновенно понимает, что его настроение изменилось.

– В другой раз, – резко говорит он. – Я обещал Бекки, что подхвачу ее по дороге. А тебе лучше переодеться и спуститься вниз, пока это Рождество не превратилось в событие, памятное своими неприятностями.

– Ладно, – говорит она, чувствуя себя раздавленной, когда он захлопывает за собой дверь.

Глава 13

Если бы Дилейни был достоин своего звания полицейского, если бы умел хорошо разбираться в людях, ему сразу бы стало ясно, как и мне, что в настоящий момент Лори Миллс находится в крайне неустойчивом эмоциональном состоянии и что сейчас лучше обращаться с ней бережно. Несмотря на то что врач дал добро на допрос, на ней, как на срезе леденцовой палочки «Блэкпул рок», написано «Дело о самоубийстве». Однако Дилейни решил придерживаться метода слона в посудной лавке или, возможно, травли, что лучше характеризовало бы его действия.

– Для протокола: сегодня суббота, четырнадцатое октября две тысячи семнадцатого года. Присутствуют: я, детектив-сержант Мартин Дилейни, и детектив-инспектор Дэниел Райли, а также Дэвид Майклс, дежурный адвокат. Прошу вас, четко назовите свое имя и фамилию, адрес проживания и дату рождения. – Он обращается к Лори холодным, надменным тоном.

Лори Миллс нервно смотрит на него, потом на меня. Затем она поворачивается к Майклсу. Кажется, я знаком с Майклсом. Мы виделись раньше. Если я правильно помню, его внешность обманчива. У него хитрая физиономия и чрезвычайно дурной вкус в выборе костюмов – сегодня он в блестящем сером образца восемьдесят пятого года с пурпурным галстуком; такое впечатление, будто он только что вышел из сомнительного ночного клуба восьмидесятых с прикольным названием типа «Конфетки». На самом же деле он один из самых въедливых адвокатов, с которыми мне доводилось общаться, и его, кажется, на самом деле заботит судьба клиентов. Втайне я рад, что сегодня он на стороне Лори Миллс. Сейчас она выглядит кроликом, попавшим в свет фар, и меня охватывает сочувствие к ней. Знаю-знаю – я не могу ничего с собой поделать.

– Да… э-э… меня зовут Лори Энн Миллс, мой адрес С21, Лондон, Кедровый тупик, дом тринадцать… – Она указательным и большим пальцем трет виски. – Господи, в голове совсем помутилось… э-э… индекс 6GX… да, 6GX. Дата рождения: двадцать первое июля тысяча девятьсот семьдесят девятого года. – Ее голос дрожит, то и дело срывается на высокие ноты. Она, естественно, в панике. Большинство людей впадает в панику, когда их арестовывают по подозрению в убийстве.

Я кивком указываю на чашку с водой на столе перед ней, и она тянется к ней, как будто только и ждала разрешения сделать глоток.

– Еще одно уточнение для протокола, – говорит Дилейни. – Должен снова предостеречь вас. Вы не обязаны ничего говорить, но это может навредить вашей защите, если во время допроса вы не упомяните о том, на что впоследствии будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано в качестве доказательства.

Лори кивает.

– Миссис Миллс, вы понимаете, почему оказались здесь? – Дилейни сидит рядом со мной. Я чувствую запах его одеколона после бритья. Аромат навязчивый, как и сам Дилейни.

– Да, – говорит она, взмахивая руками и покусывая нижнюю губу. – Да, вы считаете, что я убила Роберта. Вы считаете, что я убила своего мужа.

Я молчу и наблюдаю, позволяя Дилейни творить то, что он считает волшебством.

– По словам констебля Роулинс, которая сопровождала вас из дома до отделения, когда вас спросили, не вы ли убили Роберта Миллса, вы ответили, что не знаете. Что не помните. Все верно?

Майклс что-то шепчет ей на ухо, но выражение на лице Лори не меняется, как будто она не слышит его.

– Нет. Нет. Я не помню, – говорит она. – Думаю, я его не убивала.

Я вижу, как Майклс заметно вздрагивает.

– Вы думаете? – говорит Дилейни. – Ну, миссис Миллс, вам действительно надо подумать. Ваш муж мертв. Кто-то перерезал ему горло ножом и наблюдал, как из него вытекает кровь, а потом восемнадцать раз ударил его этим ножом и даже дошел до того, что написал прощальное письмо на зеркале в вашей гостевой спальне. Миссис Миллс, ваши прощальные слова были обращены к мужу? Нам известно, что у него была интрижка и что у него имелся ребенок от любовницы. Все верно, да?

– Его ударили ножом? Закололи? – Судя по виду, эта информация вызывает у нее искреннее удивление. Я внимательно наблюдаю за ее лицом.

– Да, восемнадцать раз в грудь и в живот.

Ее глаза расширяются.

– О господи… – Она прячет лицо в ладонях. – Закололи…

– Миссис Миллс, возможно ли такое, – в быстром темпе продолжает Дилейни, – что вы убили своего мужа в приступе ревности? Вы недавно узнали о ребенке, не так ли? О том, что у вашего мужа ребенок от любовницы. Это вывело вас из себя? В тот вечер ваш муж шел к вам с намерением вручить вам бумаги на развод, верно?

Когда она поднимает голову, мне кажется, я снова вижу проблеск изумления на ее лице, а может, это просто шок. Она качает головой.

– Нет… нет… – Она плачет. – Я не помню… я вырубилась… я… я… заснула. Я, должно быть… Я ждала его… «Веллингтон»… Он… не пришел… – Ее лицо искажают страдание и глубокие переживания.

Дилейни слишком сильно давит на нее, слишком быстро скачет вперед, и мне это не нравится. Совершенно очевидно, что она плохо соображает, а мне сейчас нужно, чтобы Лори Миллс мыслила трезво.

– Все в порядке, Лори, – говорю я, прежде чем Дилейни успевает снова наброситься на нее. – Просто расскажите нам, что вы помните.

Дилейни раздраженно косится на меня, но я делаю вид, будто не замечаю этого. Придурок.

– Расскажите нам все с самого начала, расскажите все, что помните о том дне, о вчерашнем дне. Начните с того момента, как вы проснулись утром, и до того момента, когда увидели своего мужа в ванной. Не спешите, Лори. Рассказывайте во всех подробностях. – Я ободряюще киваю ей и стараюсь, чтобы мой голос звучал тихо и спокойно, – то есть являю себя полной противоположностью Дилейни, который в нетерпении подался вперед над столом, напоминая льва, кружащего вокруг раненой антилопы.

Лори обхватывает себя руками. Она такая худенькая, что может обхватить себя всю. Я внимательно изучаю ее. Она привлекательная женщина, несмотря на припухшие от слез глаза и покрасневшую кожу. Возможно, она даже красивая, и я неожиданно вспоминаю фотографии, черно-белые художественные снимки обнаженной натуры, которые висят на стене в гостевой, в той комнате, где мы нашли Роберта.

– Все в порядке? – спрашиваю я. – Начинайте, как только будете готовы. Вы пережили страшный шок, и я знаю, как вам тяжело.

Она устремляет на меня благодарный взгляд больших карих глаз. Я узнаю в них то, что не раз появлялось в моих, – скорбь и боль.

Она набирает в грудь больше воздуха и смаргивает слезы.

– Я пошла за покупками, – говорит она. – Роберт… в общем, он собирался прийти, прийти в дом. Он сказал, что хочет поговорить. Утром, в то утро, прислал мне сообщение, спрашивал, можно ли ему прийти.

Ее телефон у криминалистов, и они скоро смогут подтвердить это.

– Лори, вам известно, о чем он хотел поговорить? – Я стараюсь говорить с ней ласково, подвигнуть ее к тому, чтобы она раскрылась. Я не хочу, чтобы Дилейни набрасывался на нее. Пока, во всяком случае. Я хочу сначала оценить ее. Если он не будет соблюдать с ней осторожность, подозреваю, миссис Миллс захлопнется, как раковина.

– Нет… он просто сказал, что нужно поговорить. Мы давно с ним не виделись…

– Как давно?

– Несколько недель, может, пару месяцев… С тех пор как… – Она замолкает, глядя на меня. – С того дня, когда устраивалось барбекю…

– А, да, – встревает Дилейни. – Барбекю на свежем воздухе. Мы поговорили кое с кем из ваших соседей. В тот день между вами и вашим мужем произошла ссора, не так ли? Дело было… – он сверяется со своими записями, – в начале августа, десятого числа.

– Да, – тихо отвечает она, опуская голову. – Мы поссорились.

– Вы грозились убить его, своего мужа, на барбекю, это верно? Перед лицом всех соседей и друзей?

Она хочет заговорить, но Майклс останавливает ее, снова что-то шепчет ей на ухо.

– Мы еще дойдем до барбекю, – говорю я. – Лори, продолжайте рассказывать о вчерашнем дне. Роберт прислал вам сообщение, в котором говорил, что придет в вам в дом повидаться. В котором часу это было?

– Он написал мне утром, примерно в девять тридцать. Я так думаю, – отвечает она, ее голос звучит чуть громче шепота; он хриплый после рыданий. – Когда он сказал, что хочет поговорить, что хочет прийти ко мне, я надеялась… в общем, в глубине души я надеялась, что он решил вернуться… – Она замолкает. – Он сказал, что будет около половины восьмого вечера. Я решила приготовить ему ужин. Обычно, когда мы жили вместе, мы ужинали примерно в это время.

– Он согласился прийти на ужин?

Она ерзает на стуле, вид у нее взволнованный.

– Вообще-то нет. Я просто решила приготовить ему ужин – наверное, устроить сюрприз. Я сходила в парикмахерскую…

– В котором часу?

– Днем, примерно в половине второго. Потом забрала свое платье из химчистки.

– То самое платье, в котором вы были вчера? Скоро криминалисты расскажут нам и о нем.

– Да. Это любимое платье Роберта. Ну, он всегда говорил, что я нравлюсь ему в нем… – В ее голосе звучит печаль, и она хочет улыбнуться, однако эта улыбка больше похожа на попытку сдержать крик.

– Продолжайте, Лори. Вы сходили в парикмахерскую, забрали платье из химчистки. Куда вы пошли потом?

– Домой, я думаю… Да, я пошла домой. Повесила платье. Я… я побродила по дому немного… – Лори зажмуривается, словно это каким-то образом поможет ей прояснить мысли. – Подруга зашла ко мне.

– Подруга?

– Да, моя подруга Моника. Моника Льюис. Она живет напротив.

– Лори, в котором часу это было?

Она резко выдыхает, ее снова охватывает волнение.

– Ну, давайте, миссис Миллс, думайте! – вмешивается Дилейни, и я представляю, какой шаблонной парой мы, должно быть, выглядим: добрый полицейский – злой полицейский. Только вот, думаю, тут нет никакой двусмысленности при определении, кто из нас кто. Я вижу, как она, бедняжка, переживает, даже малейшее давление причиняет ей страдания. Как я уже говорил, Дилейни применяет с ней совершенно неверную тактику.

– Я… я не знаю… Может, в три дня, в половине четвертого? Я не смотрела на часы…

Нам надо опросить соседку, эту самую Монику Льюис, нужно, чтобы она подтвердила историю Лори. Я записываю ее имя и фамилию в лежащий передо мной блокнот и вдруг вспоминаю одну американку, Монику Левински. «Ту самую женщину», которая довела Билла Клинтона до импичмента и до выступления по общественному телевидению, в котором он солгал своей стране, заявив, будто у него никогда не было с ней «сексуальных отношений». Однако он был очень убедителен, надо отдать ему должное.

– Думаю, мы выпили кофе, поболтали. Потом она ушла, а я пошла в супермаркет за продуктами для ужина, для Роберта. – Лицо Лори слегка искажается, когда она произносит его имя.

– В какой именно супермаркет? – рявкает Дилейни.

– «Уэйтроуз», он рядом с главной улицей.

– Что вы купили?

– Послушайте, разве это имеет отношение к делу? – спрашивает Майклс. – Список покупок миссис Миллс никак не связан со смертью ее мужа, не так ли?

– Я собиралась… я приготовила ему морские гребешки в раковинах с соусом бер-блан и говядину «Веллингтон». Он… Роберту нравилось, как я готовлю.

– Лори, в котором часу вы вернулись из супермаркета? – Это тот самый вопрос, который следовало бы задать Дилейни.

– Точное время я не помню, но…

– Примерно? – опять встревает Дилейни. – Господи… – Он давит на нее, и она нервничает еще сильнее, начинает постукивать ногой по полу.

– Я не знаю… Уже начало темнеть, может, в половину пятого? Я не знаю… простите.

– Все в порядке. – Я надеюсь, что она воспримет мой кивок как поддержку. – Вы кого-нибудь видели по дороге – знакомых, соседей, тех, кто мог бы узнать вас?

Она ладонями трет лицо, как будто это поможет ей думать.

– Нет, никого… Хотя я видела кое-кого из соседей… извините, я не помню, как ее зовут. Она живет через несколько домов от Моники.

– Что вы делали, когда вернулись домой?

– Я приняла душ, оделась. Потом начала готовить еду, те блюда, что планировала.

– Лори, он обманул вас и не пришел? Или он опоздал? Ужин был испорчен, и это разозлило вас?

Она встревоженно смотрит на Дилейни.

– Я разозлилась, да… когда он не объявился в половину восьмого. Я почувствовала… Я почувствовала разочарование.

– Разочарование и гнев. Это, миссис Миллс, вполне объяснимо, – говорит Дилейни. – Ведь он изменил вам, ваш муж, так? Завел связь с… – Он листает блокнот. – С Клэр. Все верно, да?

Она вздрагивает при упоминании имени Клэр.

– Да, все так. – Из-за обуревающих эмоций ее голос больше напоминает хриплый шепот.

– Он бросил вас, не так ли, чтобы быть с Клэр, своей любовницей?

Я вижу, что принятая им линия допроса причиняет Лори Миллс сильнейшую боль, и едва сдерживаюсь, чтобы не погладить ее по руке в утешение.

– Да, – говорит она. – Физически. Но в истинном смысле слова он меня никогда не бросал… – Она говорит это с глубокой печалью, которая эхом резонирует от стен допросной. И я понимаю. Рэйчел. На самом деле она никогда не бросала меня.

– Но вы же не жили вместе?

Она сглатывает. Втягивает в себя воздух.

– В тот вечер он намеревался передать вам бумаги по разводу, ведь так? И это стало для вас, миссис Миллс, слишком сильным потрясением, верно? Это стало последней каплей, последним оскорблением. Вы поняли, что брак не спасти и что ваш муж собирается начать новую жизнь с любовницей и их общим ребенком, поэтому вы…

– НЕТ! – говорит она, на этот раз с большей убежденностью.

– Но мы нашли бумаги, письмо от адвоката. Оно лежало под телом в ванной, в открытом конверте.

Лори смотрит на меня так, будто ждет от меня подтверждения этому, будто думает, что Дилейни блефует. Поэтому я киваю, и она начинает плакать.

Дилейни, довольный собой, откидывается на спинку стула.

– Лори, что вы видели? – мягко спрашиваю я.

Она мгновение, которое кажется очень долгим, молчит.

– Я выпила немного водки, – говорит она, опустив голову. – Пару стопок, пока готовила еду. Потом еще пару, когда сидела и ждала его и наблюдала, как еда портится. Я думала, что он продинамил меня. Что он передумал… Роберту нравилось играть во всякие игры… игры разума…

– И вы, что вполне справедливо, дико взбесились из-за того, что зря потратили столько усилий, да? – начинает с наводящего вопроса Дилейни.

– Да, – признается она. – Да, я взбесилась.

– И что вы сделали, Лори? – вступаю я. «Мягко, нежно ловим обезьянку»⁸.

– Я выпила еще, – отвечает она, явно стыдясь этого. Она проводит рукой по лбу, затем по щекам. – Водки… потом вина, просекко. Я… думаю, я заснула.

– Да, доля алкоголя изрядная, – замечает Дилейни. – Миссис Миллс, вы много пьете?

Майклс ерзает, при этом его серый костюм переливается. Костюм действительно плохой, и я прикидываю, не стоит ли мне спросить у него, где он его раздобыл, чтобы избегать этого магазина.

– В последнее время я пью больше, – тихо говорит она. – После аварии.

– Аварии? – спрашивает Дилейни.

– Послушайте, у меня такое ощущение, что мы отошли в сторону, – говорит Майклс.

Я склонен согласиться с ним, но упоминание аварии интригует меня. Я делаю себе мысленную пометку вернуться к этому позже.

– Лори, в котором часу вы проснулись?

Она смотрит на меня; ее губы дрожат, руки бесконтрольно трясутся.

– Не знаю. Было темно. Кромешная темень, я лежала наверху на кровати, – говорит она. – Не знаю, как я там оказалась…

– Что вы сделали потом? – спрашиваю я.

Она сводит брови, пытаясь вспомнить подробности.

– У меня кружилась голова, – продолжает Лори. – Свет не включался… я пыталась его включить, но… Я подумала, что, возможно, отключили свет, и решила спуститься вниз и найти…

– Что найти, миссис Миллс? – Дилейни продолжает давить на нее, не давая ей закончить. Он так и не научился искусству спокойного общения и не умеет ждать, когда люди сами заполнят паузу.

– Найти фонарик. Я чувствовала, что вся мокрая, что платье промокло. Я была совершенно дезориентирована. Было темно. Я была наверху и не знала, почему я там. Роберт продинамил меня, и…

– Значит, Роберт уже был в доме? Вы видели его? Он сильно опоздал, и у вас случилась ссора? Ситуация вышла из-под контроля? – не унимается Дилейни. Похоже, он приступил к третьему раунду допроса. Мне это совсем не нравится, и я подумываю о том, чтобы прервать допрос. Но вместе этого бросаю сердитый взгляд на Дилейни. Мой взгляд в недвусмысленных выражениях говорит: «Полегче, черт побери». Кажется, это срабатывает, потому что он опять откидывается на спинку стула.

– В доме? Нет… нет… Ну, думаю, что был. Но я не знала… Клянусь, я не знала, что он там, пока… И ссоры никакой не было, потому что я не виделась с ним. – Она смотрит на меня с мольбой. – Я не знала, что он там. Я думала, он продинамил меня. Я… я…

Она что-то бормочет, от нее волнами исходит страдание. Взгляд мечется по комнате, пока не останавливается на мне, и я смотрю ей прямо в глаза. Я кое-что смыслю во лжи, да и в лжецах тоже. Невозможно не стать мастером в этой игре, если повидать их столько, сколько повидал я, и наслушаться от них столько, сколько наслушался я. Нетренированному взгляду иногда трудно выявить их. Некоторые лжецы, психи и опытные манипуляторы настолько искусны в том, чтобы морочить всем голову, что способны убедить любого: полицейских, судей, врачей, членов своих семей, знакомых, сослуживцев. Психопаты становятся такими опытными лжецами, потому что сами верят в свою ложь. Они лгут в первую очередь самим себе. А если ты убедил себя в том, что говоришь правду, это же не ложь, верно? Я знаю таких, которые виртуозно проходили проверку на детекторе лжи. Но, как сказал один умный гад, «можно некоторое время дурачить всех людей, можно все время дурачить некоторых людей, но нельзя все время дурачить всех людей»⁹. Господи, да кто же это сказал?

И все же иногда мелочи выдают даже самых умелых и опытных психопатов и лжецов. Дело в крохотных деталях, если знаешь, на что смотреть. Ключ ко всему – язык тела. Наклон головы, моргание, резкое опускание уголков рта, легкое пожатие плеч… Все мы верим, что контролируем наши тела, однако подсознательно эти тела могут выдать нас. Виновные часто переигрывают; они имитирую реакцию, которую, по их ощущениям, они должны демонстрировать. Только вот правду имитировать нельзя. Правда существует сама по себе, и у нее есть способы показать себя.

«Райли, не слушай, что тебе говорят люди, – часто повторял один полицейский старой школы из убойного отдела, под началом которого я работал. – Смотри на то, что они тебе показывают». И вот сейчас Лори Миллс показывает мне, что она плохо представляет, о чем говорит Дилейни.

– Я искала фонарик, но было слишком темно. Я ничего не видела, поэтому пошла за своим телефоном в кухню и использовала его как фонарик. Я увидела, что автоматы выключены, я включила их, и свет загорелся. Вот тогда я и увидела… тогда я и увидела кровь. – Она опять начинает всхлипывать, ожесточенно трясет головой, как будто пытается вытрясти картинку, как в «Волшебном экране». – Столько крови… – шепчет Лори. Она теребит волосы, пропуская их между пальцами, пока пряди не падают вперед и не ложатся на стол.

– Лори, вы знаете, откуда взялась кровь, ее источник? – Я задаю вопрос очень осторожно, потому она, вспоминая подробности, начала говорить и немного приоткрылась. Я мысленно молюсь, чтобы Дилейни ничего не испортил и не ляпнул что-нибудь такое, что заставит ее тут же закрыться. Она хрупка, как костяной фарфор, она может сломаться в любой момент. И я уверен в том, что если она сломается, то собраться воедино у нее уже не получится.

– Я была в шоке, увидеть такое количество крови… Господи… – Она резко вдыхает и выдыхает, чтобы выровнять дыхание. – Я подумала, что натекло из меня. Что я как-то поранилась.

– Значит, Лори, вы не помните, что порезали себе запястья? – встревает Дилейни.

Люси Дэвис, где ты, когда ты так нужна? Уверен, Вудс сделал это специально, поставил меня на это дело вместе с Дилейни, намеренно стремясь воспрепятствовать мне. Но мне необходимо найти способ наладить взаимодействие с Дилейни. Под «наладить взаимодействие» я имею в виду отсутствие желания забить его зубы в глотку.

– Нет! Нет, не помню. – Она смотрит на меня и на Дилейни, потом переводит взгляд на забинтованные тонкие запястья. – Клянусь, я не помню, когда резала себе запястья. Я просто… я просто сомневаюсь, что сделала бы это… я бы не…

Дилейни уставился в свои записи.

– Вы страдаете от депрессии… это верно, да, Лори?

Взгляд Лори опять прикован к запястьям. Тянется пауза.

– Да. С тех пор… Да, страдаю. – Печаль в ее голосе настолько плотно вплетается в воздух, что ее буквально можно потрогать. – Если я и задумывалась о том, чтобы покончить с собой, то только после аварии, – тихо добавляет она.

Я прикидываю, стоит ли спросить ее про аварию, но Дилейни опережает меня:

– Миссис Миллс, вы следили за своим мужем?

– Следила за ним? Нет! Нет, не следила… я не… Господи, послушайте, вы не понимаете, каким он был, какие были отношения…

– Какие были отношения? – не унимается Дилейни.

– Значит, вы позвонили на телефон мужа? – спрашиваю я, обрывая Дилейни. Мне нужно установить события тех дня и ночи, вернуть допрос в нужное русло. – Когда вы увидели кровь, вы позвонили на телефон своего мужа. Лори, зачем вы это сделали?

Ее решение позвонить Роберту кажется мне странным. С какой стати Лори Миллс, только что совершившей жестокое убийство, звонить мужу, который, как она знает, мертв? Согласен, она могла бы решить, что это станет хорошим алиби и собьет нас со следа; представить все так, будто она в тот момент не знала, что он мертв. С ее стороны это вполне могло бы быть осторожным, тщательно просчитанным шагом, но мне трудно представить, что она способна на такое, – только не это несчастное, трясущееся от страха, растерянное создание. Если Лори Миллс лжет, тогда она лучшая из всех встреченных мною лжецов, достойная «Оскара».

Лори вынимает из коробки на столе бумажный платок и вытирает нос. Ее глаза красные от слез.

– Да, я позвонила на его телефон. Я хотела узнать, почему он не пришел. Мне было страшно… я ничего не понимала…

– Вы можете вспомнить, в котором часу это было? – опять встревает Дилейни, наклоняясь над столом. Похоже, он учился полицейской работе по древнему сериалу «Суини»¹⁰.

Лори трет лоб. Она выглядит уставшей и опустошенной. Я знаю это чувство.

– Честное слово, я не знаю. Я не смотрела на время. Даже не думала об этом. Кровь, темнота… Я запаниковала… вокруг какая-то бессмыслица. Наверное, он звонил, его телефон. Я набрала еще раз. Вот тогда я и услышала звук… звонок…

– Вы услышали, как звонит телефон? – От всплеска адреналина у меня учащается пульс.

– Да, – говорит она. – Я поняла, что звонит телефон… Я набрала номер Роберта и услышала, как звонит телефон. Я ничего не понимала, я не знала, что происходит, поэтому я пошла на звонок. Мне показалось, он доносится сверху…

Дилейни открывает рот, собираясь заговорить, и мне приходится сдерживаться, чтобы физически не отпихнуть его. Здесь главный я. И Дилейни стоит это усвоить. Я вдруг снова вспоминаю Фи. Скоро представители СМИ будут повсюду. Мужчина убит в собственном доме, найден бывшей женой, которая пыталась вскрыть себе вены, – правда, получилось это у нее плохо. Все составляющие для первых полос: страсть, ревность, предательство, отторжение, попытка суицида… Все одно к одному, но общая картина не убеждает меня.

– Я услышала, как звонит телефон, – снова говорит она. – А потом поднялась наверх.

1.Пер. В. Бетаки. (Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.)

2.Кулинарный термин, обозначающий мини-закуску.

3.Простейшее в приготовлении блюдо: картофель режется палочками и печется в духовке.

4.Супермаркет в Великобритании.

5.Французское блюдо из нарезанного картофеля, запеченного в молоке или сливках.

6.Богемный район лондонского Ист-Энда, прославившийся многочисленными барами и клубами, где собирается творческая молодежь.

7.Имеется в виду английская поговорка: «Фурия в аду ничто в сравнении с брошенной женщиной».

8.Английская поговорка, эквивалент русской «тише едешь – дальше будешь».

9.Слова президента США Авраама Линкольна.

10.Английский телесериал 70-х годов ХХ века.

Pulsuz fraqment bitdi.