Kitabı oxu: «Война в наследство»

Пролог

Бланди. 10 августа 1572

В небольшом городке в десяти лье от Парижа царило небывалое оживление, в замке Бланди-Ан-Бри, принадлежащем Бурбонам, сегодня были подняты флаги короля Наварры и принца Конде, а такое количество собравшихся именитых господ, сплошь протестантов, не видели здесь уже лет пятьдесят.

В соответствии с уложениями Сен-Жерменского мира, заключенного два года назад и завершившего кровопролитную войну между католиками и гугенотами во Франции, протестанты не имели права совершать обряды, будь то венчание или похороны, в самом Париже. Для торжества еще при жизни наваррской королевы Жанны д’Альбре выбрали Бланди-Ан-Бри. Он располагался ровно на установленном договором расстоянии от столицы.

Но еще в начале лета королева Наварры и Гаспар де Колиньи собирались заставить короля Карла IX пересмотреть условия мирного соглашения хотя бы в отношении высокопоставленных аристократов и принцев крови. Но королева Жанна скончалась в июне от скоротечной болезни, как признали официально. А адмирал Колиньи, слишком занятый проектом новой военной кампании против испанцев в Нидерландах, не нашел времени для того, чтобы вспомнить об их намерении.

Поэтому свадьбу Его Высочества Генриха де Бурбона, принца Конде и Марии Клевской, маркизы д'Исиль, решили праздновать в заранее выбранном и оговоренном Бланди-Ан-Бри.

Жених и невеста знали друг друга с детства. Оба — воспитанники Жанны д'Альбре. Оба протестанты. Договоренность об этом союзе была давней, но ни один из тех, кто ее заключал, не дожил до этой свадьбы. Ни Франсуа де Невер, отец невесты, ни Людовик Конде, отец жениха, ни наваррская королева.

Памятуя о трауре по случаю смерти Жанны, свадьбу собирались отложить. Об этом шли разговоры. Но стремясь выполнить ее последнюю волю, не решились. Тем более что за этой свадьбой должна была последовать другая, откладывать которую никто не собирался.

Екатерина Медичи, стремясь продемонстрировать свои добрые намерения, прислала в качестве подарка пятьдесят тысяч ливров и личные пожелания крепкого союза, который пойдет на пользу обеим партиям.

Конде женился на младшей дочери герцога Неверского, тогда как Генрих де Гиз взял в жены старшую годом ранее. Девушек делали залогом мира между двумя враждующими семьями. Как брак Генриха Наваррского и Маргариты Валуа должен положить конец расколу внутри Франции.

А окончание внутренней войны вело, наконец, к заключению договоров с Нидерландами и Англией, помощи против испанцев Вильгельму Оранскому во Фландрии, и кампании на юге, в Верхней Наварре, отвоевать которую не получалось вот уже на протяжении почти полувека. И Колиньи, занятый теперь планированием сразу двух военных кампаний, также поддержал решение завершить траур ради политической выгоды.

На церемонии в просто украшенной протестантской церкви Сен-Морис, жених и невеста дали ответы священнику, не глядя друг на друга. Ее светлость Мария Клевская маркиза д’Исиль, увлеченно разглядывала узор своих кружевных перчаток. А Его Высочество откровенно скучал, слушая речь пастора и не ощущая особой торжественности момента. Даже самые значимые события в жизни становятся пресной рутиной, если твердить о них человеку годами, убеждая его, с одной стороны, в неизбежности грядущего, а с другой, набивая оскомину до такой степени, что у непосредственных участников события возникает только одно желание: чтобы все это поскорее закончилось.

Они казались настолько не подходящей друг другу парой, что многие жалели невесту. Мария Клевская была настоящей красавицей. Этого не мог скрыть даже скромный протестантский наряд. Ее волосы цвета темного золота, тщательно уложенные в сложную прическу и прикрытые вуалью, могли внушить зависть даже придворным дамам и фрейлинам Екатерины Медичи. Лицо с большими выразительными карими глазами, изящными чертами, легким природным румянцем и четко очерченными губами цвета спелой вишни, вызывало восхищение. С него никогда не сходило мягкое, наивное выражение. А точеная фигура и осанка приковывали к ней взгляды.

А вот ее жениха, которому Мария доставала едва ли до плеча, нельзя было назвать красавцем. Худощавый, но при этом высокий, он не унаследовал ни красоты матери, ни обаяния отца, но между тем был похож на них обоих. От Людовика де Бурбона Конде ему достались рост и рыжие кудри, которые он предпочитал стричь коротко, а от матери — серо-зеленый цвет глаз и пронзительный взгляд, частенько казавшийся пристальным и неприятным. Всем цветам, даже принятым у протестантов лиловому и серому, Конде предпочитал черный, полагая, что в сочетании с его рыжиной любой другой колет будет выглядеть аляповато. И этому своему выбору не изменил даже на собственной свадьбе.

К тому же Мария была, по мнению многих, легка и мила в общении. А ее жених слыл человеком неразговорчивым, нелюдимым и скучным среди тех, кто мало его знал.

Существовала у этого и другая сторона. Адмирал де Колиньи считал, что молодой принц Конде, — человек разумный, склонный анализировать ситуацию и просчитывать свои действия. И именно этих качеств недостает его кузену, королю Наварры.

А Жанна д’Альбре замечала, что ее воспитанница слишком мнительна и неспокойна, и это нередко оборачивалось недовольством, обрушивавшимся на слуг и камеристку.

Мария была уверена, что их неловкий обмен кольцами (Конде уронил то, которое должен был надеть на палец невесты) запомнят надолго и будут припоминать, пересказывая друг другу. Наверное, предчувствие, что этот момент обязательно высмеют ее сестры, занимающие весьма завидное положение в Лувре, печалило ее сильнее всего. Успокаивало лишь то, что ни Анриетта де Невер, ни Екатерина де Гиз на свадьбе не присутствовали. Обе замужем за католиками, и их мужья — настолько ярые противники протестантов, что смириться с милостью короля в адрес последних они не могли почти два года.

Но ведь кто-нибудь обязательно расскажет. Герцог де Ла Форс, например, не отличающийся умением держать язык за зубами. Или д’Обинье, с которого станется сочинить какой-нибудь каламбур или стишок.

Кроме того, ее жених снова нарушил правила церемонии, после слов священника поцеловав ее в щеку, по-братски. Правда, за это она не была в обиде. Ведь сама сделала все, чтобы поцелуй был не в губы. А он лишь пошел у нее на поводу. С одной стороны, Мария получила то, чего хотела (или не получила как минимум того, чего не хотела), а с другой — теперь у нее появился повод при случае сказать супругу колкость. Конечно, она знала, что есть вещи в этот день и тем более ночью, от которых ей не избавиться никакими манипуляциями. Хотя, пожалуй, Конде сам был бы не прочь их избежать.

Привычка помнить об их обручении не отражалась на чувствах, больше свойственных близким родственникам, вынужденным поддерживать общение и дружеский тон. И им частенько напоминали, что при их высоком положении, — это большая редкость и большое везение, быть знакомыми до свадьбы, да еще и так долго.

Так или иначе, в зал, также сдержанно украшенный, в соответствии с протестантской традицией, супруги вошли рука об руку и заняли отведенное им почетное место, чтобы иметь возможность принять поздравления от присутствующих гостей и посланников королевского двора, первым среди которых был маркиз де Вильруа, личный секретарь короля Карла IX.

Глава 1

— Сколько же нам еще так стоять? — одними губами произнесла Мария.

Анри не услышал, а, скорее, почувствовал, что она сказала.

— Час, быть может, полтора, — ответил он также тихо, — если вы устали, об этом можно объявить в любой момент.

Мария Клевская, маркиза д'Исиль, принцесса Конде, бросила на своего мужа полный негодования взгляд.

— И как это будет выглядеть, Ваше Высочество?

— Так, будто вы утомились, слушая поздравления короля по поводу вашего замужества, — едва заметно пожал плечами Конде.

Посланник Карла IX закончил читать длинное письмо, адресованное молодой паре, и поклонился. Анри ответил ему кивком, а Мария сделала легкий реверанс. Поздравление и впрямь звучало доброжелательно и почти душевно. И, похоже, было написано самим королем, а не его секретарем. Однако никто из Валуа не посетил это торжество в предместьях Парижа, сославшись на большую занятость в подготовке к следующей свадьбе.

— Передайте Его Величеству наше глубочайшее почтение и благодарность за столь теплые слова.

Маркиз де Вильруа снова поклонился, произнес несколько ничего не значащих слов, уступил место следующему посланцу и смешался с гостями в зале.

— Маркиз де Сен-Сюльпис, — представил распорядитель, — доверенное лицо герцога Ангулемского, герцога Анжуйского и Овернского, первого наследника Его Величества короля Карла IX Валуа.

Если де Вильруа всегда оставался в первую очередь дипломатом, для которого сдержанность, как в одежде, так и в манерах, значит все, маркиз де Сен-Сюльпис, приближенный герцога Анжуйского, в ярко-красном колете и таких же буфах с атласной и кружевной отделкой, выглядел даже на фоне прибывших на свадьбу в Бланди католиков, слишком броско и нелепо.

— Мой господин, Его Высочество, герцог Анжуйский, — проговорил Сен-Сюльпис, делая паузу после каждого произнесенного слова, — выражает свое восхищение и...

— Тот случай, когда радуешься, что такая высокопоставленная особа прислала замену, — снова зашептала Мария.

— Вам чем-то не нравится Генрих Анжуйский?

— Я не понимаю, как с ним себя вести. Что говорить? Как отвечать? Наверное, он меня даже пугает! — призналась она и тут же, болезненно скривившись, прошептала: — Боже мой, этикет придумал тот, кто уверен: выказать уважение можно лишь ценой страданий.

— Вы можете снять туфли, — предложил Конде, — этого все равно никто не заметит.

— Больше ни за что! Тот ужасный позор я никогда не забуду! И то, в каком положении я оказалась из-за... — она не закончила, увидев выражение лица Конде: — Вы еще и смеетесь, Ваше Высочество!

— Я не смею, Ваше Высочество. Постойте! — последнее слово было сказано громко и обращено к Сен-Сюльпису. Посланник герцога Анжуйского замолк на полуслове, глядя, как принц Конде делает знак своему камердинеру, а потом усаживает на принесенный им стул свою жену.

— Прошу вас, мадам, — сказал он ей тихо и обратился к посланцу: — Продолжайте, пожалуйста.

Мария Клевская, все так же сияя лучезарной улыбкой, опустилась на стул. Ее муж стал позади, опершись на украшенную золотой инкрустацией спинку.

— Мы нарушаем этикет, мессир, — шепнула Мария.

— В этом зале выше нас только мой кузен. А он уж как-нибудь переживет то, что вы будете сидеть в его присутствии.

— Кстати, где он? — чуть обеспокоенно спросила девушка.

— Переживаете, что вам придется снова стоять, Мария?

— Нет. Просто мне кажется, что я не вижу его в зале.

Конде окинул взглядом не слишком большую толпу, не отличающуюся разнообразием цветов в одежде. Среди черных, серых и лиловых колетов и чуть более ярких, но все равно спокойных и более чем благопристойных платьев протестантов, выделялись католики в одеждах, расшитых золотом, кружевами и драгоценными камнями. Но их было немного.

Анри знал каждого человека в этом зале. Но Генриха Наваррского среди них не было.

Сен-Сюльпис закончил свою речь, большую часть которой Конде пропустил мимо ушей. Пришлось любезно кивнуть представителю герцога Анжуйского и придумать на ходу пару фраз в ответ.

— Герцог Анжуйский будет недоволен, — вздохнула Мария, глядя на выражение лица миньона брата короля, — он и так пугает меня. Никогда не понятно, что скрывается за его улыбкой и обходительностью. Теперь же я буду бояться вдвойне. Не стоит нам ссориться с венценосными особами и их наследниками.

— Если бы герцогу Анжуйскому было не наплевать на наше отношение к нему, он бы пришел сам, а не прислал "говорящее письмо", — отмахнулся Анри. — А единственная венценосная особа, которая вроде как должна присутствовать на этом торжестве, по всей видимости, сбежала.

Мария Клевская принцесса Конде лишь пожала плечами, как бы говоря, что совершенно не удивлена этому факту.

Когда, наконец, закончилась официальная часть, заиграла музыка, а гости разошлись по залу, кто в поисках вина и закусок, кто в стремлении найти собеседника, Анри подал руку своей жене, и они направились в зал.

— Боже мой, здесь даже мэтр Бреу! — удивленно произнесла Мария, стараясь говорить вполголоса. И поняв, что Конде собирается подойти к старику в первую очередь, добавила: — никогда не разделяла вашу к нему симпатию. Он всегда смотрит, как будто сквозь… не видит людей. А когда говорит, непонятно и половины из его речи.

— Будет вам, — ответил Анри, — может быть, чтобы понимать, что говорит мэтр, надо его слушать?

Девушка лишь тихонько хмыкнула и улыбнулась легкой, ничего не значащей улыбкой.

— Рад, что вы добрались в Бланди, мэтр, — Конде почтительно склонил голову. — Надеюсь, дорога была не слишком тяжела. Я не видел вас с самого Ангулема.

Старик близоруко скользнул взглядом мимо Марии Клевской, подтверждая ее слова, посмотрел на Конде, расплылся в улыбке, поклонился и проговорил:

— О, что вы, Ваше Высочество. Сеньор де Марсийак любезно предложил ехать в его карете, и мы чудесно провели время в беседе.

Никола Бреу было за шестьдесят. Насколько глубоко “за”, вряд ли кто-то из его учеников помнил. Полностью седой старик с опрятно остриженной бородой, он смотрел, как будто сквозь толпу, погруженный в свои мысли, лишь изредка фокусируя взгляд на знакомых лицах.

Когда-то поступивший на службу к Генриху д’Альбре, королю Наварры в качестве одного из учителей будущей королевы Жанны, он так и остался при наваррском дворе в Нераке, обучая истории, философии и математике ее сына, Генриха Наваррского и всех ее воспитанников. Его особенно ценил и уважал Конде, которому чуть ли не единственному из всех них были доступны и математика, и философия в равной степени, и который знал о переписке наставника с Парижским университетом и о его желании посетить его. И он позвал мэтра ехать со всем наваррским двором в Париж, хоть и понимал, что Бреу в совершеннейшей мере неинтересны обе свадьбы. Но вот возможность посетить наваррский колледж и его весьма прельстила.

— Правда же, они чудесны, мэтр! — раздался совсем рядом голос дочери адмирала Колиньи, Луизы, бывшей воспитанницей Жанны д’Альбре наряду с принцем Конде, Марией Клевской, виконтом де Сэй и еще почти десятком наследников именитых протестантских семей. Пробравшись сквозь толпу гостей, они с Шарлем де Телиньи оказались рядом.

— Простите старика, Ваше Высочество, — проговорил Бреу, — мне следовало поздравить вас, но причины сегодняшнего торжества вылетели у меня из головы.

Конде поспешил заверить наставника, что не в обиде на него. Мария промолчала, едва заметно поджав губы.

Пожалуй, Луиза на всем свете единственная считала, что все соединяемые узами брака, должны быть счастливы. Возможно, причина крылась в том, что она искренне любила мужа, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте.

Шарлю де Телиньи было без малого сорок, хоть навскидку ему давали не больше тридцати. Светловолосый и поджарый, с открытым лицом, с которого как будто никогда не сходила легкая улыбка, он умел поддержать любой разговор и чувствовал себя одинаково свободно при дворе в Париже и на поле боя. Колиньи оценил его ум, умение расположить к себе и хорошо подвешенный язык и сделал своим адъютантом.

— Позвольте выразить свое восхищение, — произнес Телиньи, целуя руку Марии, — такие браки обязаны быть благословлены любовью.

— Ах, мсье, — картинно вздохнула Мария, — любовь здесь и правда есть, только я к ней отношения не имею. Ведь мой супруг все еще влюблен в вашу жену, — и тут же продолжила: — вы сегодня успели, и высмеять меня, и поставить в неудобное положение, Анри. А я всего лишь в отместку хочу посмотреть, как краснеете вы двое, — и она указала взглядом на Луизу.

Ответом ей был дружный смех четы Телиньи и укоризненный взгляд Конде.

— Милая Мария, — отсмеявшись, произнесла Луиза, — мы ехали сюда в одной карете с д’Обинье. Так что способность краснеть ко мне вернется еще не скоро.

— Д’Обинье... — произнес Анри, поймав ускользающую мысль, — его, кстати, тоже нет. Как и Генриха.

— Они вдвоем уехали куда-то сразу после церемонии, — заметил Телиньи, — и что же, до сих пор не вернулись?

— Лишь бы им не пришло в голову отправиться искать бордель, — проговорил Конде, воздев глаза к потолку.

— Пока д’Обинье — его главный соратник и советчик, это наиболее вероятно, — заметила Луиза.

— Мне иногда кажется, что ее величество королева Жанна, завещав нам присматривать друг за другом, в большей степени говорила о том, чтобы я присматривал за Генрихом, — покачал головой Конде.

— А ведь его отсутствие заметят, — согласился Телиньи.

— Ваше Высочество, — расстроенно произнесла Луиза, — вы нарушили уговор.

— Уговор? — переспросил ее муж.

— Да, — подхватила Мария и пояснила: — мы договаривались не вспоминать о бедной нашей королеве Жанне до конца всех свадебных торжеств.

— Прошу прощения, дамы, — произнес Анри, — я не хотел никого расстроить.

Мария Клевская жестом подозвала свою камеристку, миниатюрную, совсем юную темноволосую девушку в скромном зеленом платье, Ноэлу де Ланмезан, и начала что-то вполголоса ей высказывать, потом внезапно на что-то рассердившись, попросила прощения и, схватив камеристку за руку, увлекла ее в тихий угол залы к портьерам.

Мэтра Бреу отвлек разговором сеньор де Монтобер, а Телиньи просили разрешить спор де Лаваль и Сен-Мартен.

На несколько минут Конде, оказавшись пусть и в толпе, но практически наедине с Луизой де Телиньи, никто не обращал на них внимания, сказал, чуть расстроено:

— Вот теперь ваш муж будет ревновать вас ко мне. Мне следовало бы попросить прощения за Марию…

Луиза снова рассмеялась своим звонким мелодичным смехом.

— Что вы! — ответила она. — Шарль верит мне и знает: я его уважаю и люблю только его, хоть наш брак и заключен по договоренности. И очень хочу пожелать того же вам.

— Любовь — чудо невероятное в нашем случае, — усмехнулся Анри, — будем надеяться хотя бы на уважение.

— Вы знали друг друга задолго до сегодняшнего дня, — улыбнулась Луиза, — это уже большая удача. Однако Мария чересчур взволнована и расстроена, — заметила она, — я попробую поговорить с ней. Раньше мы неплохо ладили.

Конде благодарно кивнул, провожая ее взглядом и от души завидуя Шарлю де Телиньи. Луиза не была красавицей. Черты лица она унаследовала от отца, как будто смягчив их. Светло-серые глаза, у Колиньи, казавшиеся стальными, у его дочери были, скорее, цвета журавлиного пера. Пепельно-русые волосы не вились в тугие локоны, как у Марии. Из-за чего Луиза не могла уложить их в сколько-нибудь изящную прическу и довольствовалась самыми простыми вариантами. Девушку можно было бы назвать “серой мышью”, если бы не ее смех и улыбка, моментально придававшие ей очарования. Когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки, и лицо из заурядного становилось милым. Это до сих пор вызывало у Анри теплые чувства, хоть его влюбленность была давно в прошлом.

Он снова поискал в толпе кузена и его приятеля. Жан де Лаварден, обычно также составлявший компанию Генриху и д’Обинье по части совершения различного рода неразумных, но приносящих им радость поступков, скучал в одиночестве. А мессир д’Арманьяк, камердинер короля Наварры, также растерянно оглядывался по сторонам. Похоже, его также занимал вопрос, куда делся его король.

В дальнем конце зала он заметил еще одного человека с таким же блуждающим взглядом. Рене де Сэй, поднявшийся на ступеньки перед одной из ниш, прикрытых гобеленом, всматривался в лица людей в толпе гостей.

Анри двинулся к нему, но ему приходилось то и дело останавливаться, чтобы ответить на приветствие, поздравление, чей-то вопрос или поддержать беседу. Там, где этикет позволял ответить одной двумя фразами и ретироваться, он так и делал. Где не мог не уделить внимания, старался закончить разговор быстрее, но так, чтобы никто не заподозрил его в спешке.

Виконт де Сэй все еще оставался на своем посту, когда Конде, наконец, добрался до него.

— Высматриваете Генриха? — поинтересовался он.

Наваррец покачал головой, тряхнув черными, как смоль кудрями:

— Его здесь нет. Как и д’Обинье.

— Есть идеи, куда он запропастился?

— Боюсь, что нет. Думаете, следует отрядить кого-нибудь поискать их в городе?

— Только очень тихо, — после короткого раздумья ответил Конде, — если их обнаружат вусмерть пьяными или в каком-нибудь непристойном кабаке, найдутся и те, кто донесет о поведении короля Наварры тем, кому не стоит знать об этом слишком много. Хватит того, что в любом случае его отсутствие уже заметили не только мы.

Де Сэй кивнул:

— Тогда я этим займусь, позову с собой Арно или Лавардена. Мало ли в каком состоянии найдется наш добрый Генрих, — но перед тем как уйти, он еще раз кинул взгляд на толпу, попытавшись кого-то рассмотреть.

Это не укрылось от Анри, и он спросил:

— Если вы высматриваете не Генриха и не д’Обинье, тогда кого?

— Я видел одного человека. Мы столкнулись почти лицом к лицу. Нет, дело не в том, что его совсем не должно здесь быть. Дело в том, что свое присутствие здесь он явно скрывает.

— И кто это?

— Монморанси… Франсуа де Монморанси.

— Губернатор Парижа? Он ведь получил приглашение. Правда, я видел письмо от него, скорее всего, с поздравлениями и извинениями. Но я не вижу ничего удивительного в том, что он здесь.

— Удивительно, что он прячется, Ваше Высочество.

— Может быть, вам показалось, Ваша Светлость?

— Что именно? Присутствие здесь губернатора Парижа или что он прячется?

— И то и другое, мсье.

Рене де Сэй пожал плечами, и, спрыгнув со ступенек, сообщил, что отправляется на поиски Наваррского как раз в тот момент, когда распорядитель позвал всех гостей в трапезную. Анри кивнул и, глядя на толпу, устремившуюся к распахнутым в большой обеденный зал замка Бланди дверям, понял, что теперь ему придется отыскать свою жену и желательно так, чтобы к столу они подошли рука об руку.

До того, как гости расселись, некоторая надежда, что кузен просто затерялся в толпе, у Конде еще сохранялась. Теперь же почетное пустующее место, предназначенное для короля Наварры, отлично заметное из любого угла трапезной, демонстрировало всем отсутствие его венценосной особы.

Конде поймал недовольный взгляд адмирала Колиньи и ощутил себя школяром, которому вот-вот влетит за проступок приятеля. Но, черт бы побрал его кузена, что он-то мог сделать?!

Краем глаза он заметил, как кто-то проскользнул в трапезную через боковую дверь: Рене де Сэй и Арно де Кавань. Эти-то чего вернулись? Кто-то засек, что они собираются уехать, и им пришлось оставить идею с поисками Генриха? Но лица обоих светились довольными ухмылками, и всем своим видом оба демонстрировали какое-то живое нетерпение. Что же… Конде понадеялся: дело в том, что Наваррского они уже нашли. Но пока ничего нового не происходило, и кузен волшебным образом не появился на своем месте.

Лакеи разносили угощения и подливали вино, в разных концах зала музыканты, артисты и менестрели, приглашенные развлекать гостей, создавали какофонию, сливающуюся в общий фон со смехом и разговорами сиятельных господ. Мессир де Вильруа живо беседовал с Франсуа Марсийаком. Они над чем-то смеялись и что-то попеременно пытались доказать друг другу. И по доносившимся обрывкам разговора походило на то, что они обсуждают сражение при Монконтуре. Что не могло не вызвать любопытства, поскольку оба в той битве сражались по разные стороны. Троим посланцам герцога Анжуйского повезло с соседями меньше. С одной стороны, угрюмый и вечно подозрительный де Брикмо, так и не принявший полностью мысль о примирении партий, с другой — Антуан де Клермон, имевший личные счеты к брату короля. Однако и там все было достаточно благожелательно и спокойно.