Kitabı oxu: «Война в наследство. Часть 2»
Пролог
Конде-Ан-Бри. 1569 год.
— Не отворачивайтесь, Ваше Высочество, — Жанна д’Альбре положила руку на плечо Анри, — вы должны увидеть все.
Он даже через ткань колета почувствовал, какие холодные у нее ладони. Его и без того била мелкая дрожь, то ли от того, что в часовне Валери стоял промозглый холод, то ли в ожидании того, что он увидит. Наваррская королева впилась в его плечо тонкими пальцами, как будто это могло заставить его держать открытыми глаза, если он не захочет смотреть.
Франсуа д’Андело взялся за крышку гроба, замешкался, тряхнул седеющей головой, с сомнением посмотрел на Анри, перевел взгляд на Жанну, потом посмотрел на Гаспара де Колиньи.
— Я был у стен Жарнака, мессир, — сухо проговорил Анри.
— Простите, Ваше Высочество, — с сомнением произнес младший брат Колиньи, — зрелище может быть…
— Я не девица. И в обморок я не упаду.
Д’Андело дернул плечами и отворил гроб. Хоть Анри и считал, что готов к тому, что увидит, он все же непроизвольно вздрогнул.
Тело Людовика де Бурбона, первого принца Конде в парадном облачении, кирасе, с выбитым на ней гербом, привели в надлежащий вид насколько это оказалось возможным. Его убили выстрелом с близкого расстояния, и половины лица просто не существовало. Вместо нее была одно сплошное месиво, которое, как смогли, прикрыли черным полотном. На руки надели перчатки, чтобы не было заметно отсутствие двух пальцев на левой руке. Шпагу, сломанную во время битвы, перековали.
Опасения д’Андело были напрасными. После того, как Анри видел труп своего отца, вывешенный на стене города, захваченного армией герцога Анжуйского, он был готов к гораздо более ужасающему зрелищу. Но он все же замер, скользя взглядом по траурному покрывалу, позолоченным чеканным лилиям, гербу на эфесе, половине лица, которую было видно.
— Вместе с телом вашего отца, король приказал вернуть и ваш фамильный рубин, — произнес Колиньи, протягивая завернутый в носовой платок перстень.
После некоторого колебания Анри взял его, развернул. Почему-то он ожидал, что кольцо все еще будет в запекшейся крови. Слава богу, ожидание не оправдалось. Он повертел перстень в руках. Что-то останавливало его от того, чтобы надеть его, неприятный холодок внутри, который появлялся, когда он представлял эту фамильную реликвию на своем пальце. Он даже перстень с гербовой печатью носил на цепочке на шее. А надеть этот он просто не мог себя заставить.
— Маркиз де Вильекье, — откашлявшись, начал д’Андело.
Но Анри прервал его. Последнее о чем или о ком он хотел сейчас слушать, так это о фаворите Генриха Анжуйского:
— Я все знаю. Не надо. Прошу меня простить.
С этими словами, быть может излишне поспешно и немного грубо он освободился от вцепившихся в плечо пальцев Жанны д’Альбре.
— Ваше Величество, — тут же постарался он сгладить свое поведение учтивым поклоном, адресованным наваррской королеве, и вежливым кивком Колиньи и д’Андело — господа.
Колиньи кивнул в ответ. Жанна попыталась его задержать, но столкнувшись взглядом с адмиралом, не стала этого делать.
Он вышел из часовни на промозглый мелкий совсем не мартовский дождь, сжав в руке фамильный перстень младшей ветви Бурбонов, стараясь не обращать внимания на бьющую его дрожь, и остановился, не зная, куда ему идти теперь. Покинуть сам зал и здание, не видеть ни гроба, ни лежащего в нем человека было желанием резким, настоящим и немедленным, но куда идти теперь?
Анри оглядел двор замка Конде-Ан-Бри. Он полновластный владелец этого всего, включая титул принца крови и положение, которое ему надлежит занять. За последние дни эти слова были сказаны бессчетное количество раз. Говорили это так часто, что одно напоминание уже вызывало отвращение.
Кроме того, никто не стремился ему пояснить, а что там собственно с надлежащим положением? Это положение принца крови при французском королевском дворе? После того, что случилось при Жарнаке, он слабо представлял себе вообще, что сможет когда-нибудь переступить порог Лувра. Положение в протестантской партии? В его семнадцать лет кто его будет воспринимать всерьез? А отец, четырежды изменив вероисповедание, постоянно устраивая то одну авантюру, то другую, спокойно сдаваясь в плен, чтобы сохранить себе жизнь, успел приобрести в этой самой партии весьма своеобразную репутацию. Как бы не пытался Колиньи скрыть досаду в отношении действий Людовика Конде, как не прятала Жанна д’Альбре недовольство и недоверие, Анри все прекрасно понимал.
Так он и простоял минут, наверное, пятнадцать оглядываясь то на вход в часовню, то на донжон и башни замка, то рассматривая на ладонифамильный перстень и собирая воедино разбегающиеся мысли, пока откуда не возьмись явившийся Генрих не увел его со словами:
— Что за дурацкий способ скорбеть ты себе придумал? Какой прок мертвым от того, что ты сам замерзнешь до смерти?
Анри был скорее, растерян от того, что одни люди внезапно стали возлагать на него слишком много ожиданий, о которых он имел очень примерное представление, а другие — постоянно напоминали ему о том, что по рождению он так или иначе принадлежит не только к протестантской партии, но и к королевскому дому, с которым ему на самом деле не хотелось иметь ничего общего.
Интересно, как относится к этому кузен, которому твердят о том же самом с рождения все от матери и Колиньи до гувернера и камердинера.
В огромной трапезной замка Конде-ан-Бри было почти так же холодно, как снаружи. И к тому же стояла полутьма. Здесь берегли и дрова и свечи. Людовик Конде, тративший на содержание армии и свои авантюры все денежные средства, которые попадали в его руки, не слишком заботился о своем родовом замке да и посещал-то его нечасто.
Генрих сунул в руки Конде откупоренную бутылку, стоило им занять пыльные кресла в дальнем углу зала. Вино оказалось на удивление даже чуть теплым.
— Пей, будет легче.
И Анри пил. Но легче не становилось. Он пьянел, кружилась голова, но мысли его продолжали возвращаться к человеку, которого сегодня похоронят в часовне Валери, к самой часовне и к каменному саркофагу, на котором уже выбито и его имя… На всякий случай… Заранее.
— Д’Анжу со своими людьми, конечно, варвар и язычник, — Генрих поморщился, — но созерцание последствий его победы…
— Наши люди не намного лучше, мы тоже режем, сжигаем, вешаем… — Анри пожал плечами.
— Это война.
— Так говорит твоя матушка?
— И адмирал.
— Да, конечно.
Анри взглянул в окно, забранное когда-то цветным витражом. Сейчас все краски на нем выцвели, изображение почти стерлось. Зато было видно как на фоне темного низкого неба кружат крупные, белесые снежинки.
— Уже конец марта, — пробормотал он — и снег…
— Да, братец, здесь тебе не Нерак. Ты так долго прожил с нами, что забыл, как бывает в твоей родной Пикардии.
— В Нераке уже цветут деревья. А тут идет снег, — задумчиво повторил Анри. — Католики говорят, что приближается окончание времен и Страшный Суд. Поэтому из года в год становится все холоднее.
Генрих рассмеялся. И его смех, звонкий, юношеский, гулко разлетелся по всему залу.
— Ты пей, станет теплее.
Анри отпил еще. Крепленое вино на вкус было немного терпким, но приятным. Теплее и правда становилось. Но ненадолго. Он делал глоток, проходила всего пара минут, и, чтобы почувствовать тепло, снова требовалось выпить.
— Святоши говорят, что в аду жарко, пылают огненные озера… Мне кажется, в аду должно быть холодно. Смертельно холодно. Как ты думаешь?
— Да ну тебя! — беззлобно отмахнулся кузен, — вели разжечь камины и протопить этот склеп. Что у тебя на уме все Страшный Суд и холод в аду? Я буду пить! За то, чтобы мы прожили до середины следующего столетия!
— До середины? Папа Римский обещает судный день через двадцать четыре года.
— Интересно, святошам об этом ангелы напели? — он допил то, что оставалось в бутылке и дернул кузена за рукав — вставай. Надо найти место потеплее. Если умрешь от пневмонии, не дождешься Страшного Суда. Будет обидно.
Глава 1
Париж. Лувр. Осень 1572 года.
Людовик Конде был неплохим стратегом и полководцем. Но излишне полагался на интуицию и рассчитывал на неприкосновенность своей персоны. Без особых колебаний сдавался в плен, если дела шли совсем плохо, зная, что ему либо устроят побег, либо Жанна д’Альбре или Колиньи выкупят его. Откуда возьмутся средства, мало его заботило. И вот это не сработало в последней битве за Жарнак. Людовик Конде попытался сдаться, оказавшись в окружении, но капитан герцога Анжуйского посчитал, что смерть столь известного протестанта будет полезнее, и оборвал его жизнь выстрелом в голову. Тело протащили привязанным к кобыле по улицам захваченного протестантского города. А после маркиз де Вильекье, доверенное лицо и фаворит Генриха Анжуйского, хотел в качестве трофея забрать себе фамильный рубин. Но не смог снять его с раздувшихся отекших пальцев принца Конде.
Жанна д’Альбре написала гневную ноту, адресованную Карлу IX Валуа, в которой обвиняла брата короля, в языческом низменном дикарском варварстве его офицеров. Д’Анжу, обласканный, как победитель, всеобщим вниманием, наотрез отказался признавать за собой какую-либо ответственность за поведение своих подчиненных и соратников. Однако Вильекье было велено вернуть перстень и принести извинения.
Наваррская королева сумела преподнести смерть Людовика Конде, как мученическую. И это, несмотря на все его выходки, вдохновило протестантские войска на несколько крупных побед подряд, одной из самых значимых была при Ла-Рош-л’Абей.
Но спустя всего пару месяцев умер Франсуа д’Андело. Поговаривали, что его отравили. Следов этого не нашел даже лекарь Колиньи. А адмирал сам все чаще стал задумываться о бессмысленности этой войны. Давно уже были мертвы Франсуа де Гиз и маршал Анн де Монморанси. И об истинной чисто политической причине, повлекшей за собой затянувшийся на десятилетия конфликт, никто уже толком не помнил. Религия, когда-то ставшая предлогом, заняла место причины.
А поражение под Монконтуром заставило Колиньи окончательно усомниться в правильности избранного им пути. В тот день из-за собственной безбашенности и опрометчивости едва не погиб Генрих Наваррский, а поражение едва не превратилось в катастрофу для протестантской партии. Не превратилось…
Но и Колиньи и наваррская королева одновременно пришли к выводу, что партия потеряла слишком много, чтобы продолжать эту войну.
Почему Анри сейчас вспомнил о том дне в Конде-ан-Бри и последующих событиях? Не потому ли, что он, понимая, в общем-то, что война бессмысленна, никак не мог принять и этот мир? Испытывал к нему внутреннее сопротивление. Но смирился, в конце концов, потому что человек, которому он безраздельно доверял, уверенно сказал, что так надо.
К чему их, в конечном счете, привела эта уверенность?
Колиньи мертв, Марсийак мертв…
Анри остановил себя в очередной раз, понимая, что сейчас снова начнет перечислять имена погибших.
Оставалась слабая надежда, что удалось спастись Монтгомери, может быть, кому-то еще вместе с ним. Но судя по тому, что творилось во внутреннем дворе Лувра, выживших в ту ночь очень немного.
Головная боль отпустила, чтобы он мог что-то соображать, только к концу следующего за ночью Святого Варфоломея дня. Вернее даже, он просто привык к ней настолько, чтобы попробовать не обращать на нее внимание.
Анри еще раз осмотрел комнату, в которой находился. Два кресла с почерневшей от времени и треснувшей обивкой, сквозь которую проглядывала какая-то труха непонятного цвета, тяжелый дубовый стол в центре, расползающийся, сгнивший от сырости и древности ковер на полу, когда-то возможно бывший дорогим и даже вероятно привезенный откуда-нибудь с востока. Сейчас он был похож на бурую распустившуюся тряпку, с едва заметным еще узором. Две почти стертые фрески на стенах с двух сторон от окованной железом двери. Пустой дверной проем, за которым было еще одна совсем маленькая комната без окон, темная и пахнущая затхлостью и плесенью. Единственным предметом мебели там была кровать.
К узкому забранному решеткой окну подходить пока Конде не решился. Перед глазами все еще стояли сложенные у стены тела людей, каждого из которых он знал в лицо и по имени.
Здесь было одновременно сыро и душно. Окно не открывалось.
Анри стянул с себя колет и обнаружил, что его рубашка вся в бурых пятнах чужой крови. Колет тоже был в ней, но на черном кровь почти не заметна, лишь, высыхая, дубеет ткань.
Мягко ударившись о бурый ковер, выпали на пол два предмета: бархатный чехол с картами, принадлежавший раньше Никола Бреу и перстень герцога Анжуйского.
Анри рассеянно поднял и то и другое и положил на стол. И тут только увидел, что кто-то заходил в комнату уже после того, как его здесь заперли. На столе стоял поднос с какой-то едой, кувшин, в котором оказалась вода. И ни одного столового прибора.
Воды хватило только на то, чтобы как-то смочить лицо и руки. В тот момент больше, чем пить, ему очень хотелось смыть с себя предыдущую ночь, хотя бы частично. Стоило лишь допустить отголосок мысли о ней, как тут же в памяти всплывал Антуан де Клермон, истекающий кровью на лестнице, Шарль де Телиньи, пытающийся достучаться до сознания обезумевшего короля, Никола Бреу, которого он не смог защитить, и не может теперь похоронить… и остальные, те, кого он видел в ту ночь, и те, кто по его стойкому убеждению точно погиб в Лувре или особняке на улице Бетизи: Луи де Фавве, Рене де Сэй, Жак де Ла Форс, Арно де Кавань, Шарль де Кельнек…
Уже спустя каких-то десять минут он горько пожалел о том, что так неразумно израсходовал всю воду. Стоило ему окончательно взять себя в руки, в духоте запертой комнаты жутко захотелось пить. Голода он не чувствовал, хотя последний раз что-то ел больше полутора суток назад.
Ещё через какое-то время, может быть, прошел час или два, он был готов уже просить о глотке воды. Это заставило его подойти к двери и попробовать докричаться или достучаться до кого-нибудь по ту сторону. Но ему никто не ответил, и никаких звуков он не услышал. Анри даже показалось, что там, в коридоре, никого нет. Но что толку, если у него нет даже ножа, а дверь, скорее всего, с той стороны заперта на засов или подвесной замок.
В итоге, прежде чем о нем кто-то вспомнил, ждать пришлось до утра следующего дня. Тогда, через пару часов после рассвета за дверью послышались шаги и голоса, несколько раз щелкнул ключ в замке, раздался характерный звон, снова два щелчка, дверь открылась, и в комнату вошел лакей в сопровождении пяти швейцарцев. Двое сразу стали у двери, двое — перед Конде, давая своим видом понять, что не дадут ему пройти к выходу. Лакей поставил на стол поднос снова с какой-то едой и такой же кувшин воды.
Конде попытался с ним заговорить, попробовал что-то спросить у солдат, но ответом ему было только молчание. Лакей бросил на него быстрый взгляд и спешно покинул комнату, за ним ушли и швейцарцы, снова заперев дверь на два замка.
И снова в кувшине едва было на пару стаканов воды, а к еде не прилагалось никаких приборов.
“И чем это существенно отличается от Бастилии?” — подумал Конде: “Разве что видом из окна…”
Он отпил несколько глотков. Вода показалась ему такой же затхлой и несвежей, как и весь Лувр. Анри заставил себя поесть, хоть, как и день назад, не ощущал голода. Запоздало ему подумалось, что его могут и отравить здесь. Правда, особого впечатления эта мысль не произвела. Какая к черту разница, убьют его с помощью яда или все же будет какое-то подобие суда и эшафот?
Так продолжалось почти неделю: целый день и ночь в душной комнате, бряцание ключа за дверью, металлический лязг отпираемых замков, лакей с подносом и солдаты, не отвечающие ни на какие вопросы и не заговаривающие с ним. Они ни разу не тронули перстень, который Анри как положил на стол, так и не прикоснулся к нему за эти дни, испытывая непонятную брезгливость по отношению к этой вещи.
А единственное, чем он мог занять себя — это разглядыванием карт, то и дело замирая, когда в руках оказывался король мечей, так похожий на Гаспара де Колиньи. Анри находил схожесть с известными ему людьми и среди других карт. Королева мечей напоминала Жанну д’Альбре, а рыцарь жезлов — герцога Анжуйского. Он видел сходство и среди других изображений. Но с ними Анри было не о чем говорить, в отличие от адмирала. И он раз за разом, глядя на карту, прокручивал в голове, что сказал бы Колиньи при встрече, которая никогда больше не произойдет.
Так миновала суббота двадцать шестого августа. На этот день когда-то, теперь казалось очень давно, было назначено собрание Большого Совета, чтобы окончательно принять проект Колиньи по военной кампании во Фландрии. Анри еще помнил, как ставил себе эту дату, как некую веху, до которой нужно дожить. Ну что ж, он дожил…
Прежде чем пришел кто-то, наконец, заговоривший с ним, прошло еще несколько дней. Он уже решил, что о нем просто-напросто забыли.
Если Конде и был изумлен приходу именно этого человека, то где-то очень глубоко внутри. Спустя два дня после событий ночи с двадцать третьего на двадцать четвертое августа он впал в состояние апатии, когда он, казалось, просто разучился чему-то удивляться, на что-то злиться или вообще испытать какие-то чувства, кроме бесконечной усталости и глухого отчаяния.
Зашедшим к нему в сопровождении все тех же четверых швейцарцев был архиепископ Руанский кардинал Карл де Бурбон. Его алое одеяние показалось на фоне серых обшарпанных стен комнаты каким-то неуместно ярким и торжественным.
Анри безучастно смотрел, как монсеньор архиепископ ищет место, выбирая из двух кресел со сгнившей и треснувшей обивкой, на какое усадить свою священную особу, морщится, вдыхая запахи, наполнявшие комнату, жестом приказывает швейцарцам стать за его спиной.
Сам Конде находил, что сидеть на этих креслах как минимум неприятно, предпочитая оставаться на полу, усевшись на колет и привалившись спиной к стене прямо под окном. Он даже не подумал подниматься, дабы поприветствовать своего старшего родственника и духовное лицо, лишь на мгновение перестав тасовать карты.
Кардинал де Бурбон был высок, почти также как Анри, с вытянутым сухим лицом, на котором угадывалось сходство с его братьями, Антуаном, бывшим королем-консортом Наварры, и Людовиком, первым принцем Конде. [1]
Но при этом отсутствовала живость мимики. А полный ощущения собственной значимости взгляд мутных, слишком светлых глаз, скользил словно по поверхности, никогда не останавливаясь.
— Кажется, — начал вошедший без приветствий, вытягивая вперед руку, на одном из скрюченных пальцев которой блеснул кардинальский перстень, — вас не учили простым правилам этикета, сын мой.
Конде перестал тасовать карты, поднял на своего родственника тяжелый взгляд и произнес после небольшой паузы:
— Я не католик, чтобы становиться перед вами на колени и лобызать вам персты. Можете опустить руку. Что же касается этикета, то мы равны по положению.
Собеседник, недовольно дернувшись, опустил руку, сплел скрюченные артритом пальцы, сложив их на столе, поджал губы. Анри молчал.
— Вы знаете, зачем я здесь, дорогой мой племянник? — Карл де Бурбон заговорил снова спустя почти минуту бесплодных ожиданий.
Конде не собирался отвечать. Пускай его дядюшка говорит о том, зачем пришел, или проваливает. Хоть он прекрасно понимал, чего от него хочет этот человек. И это ему было в крайней степени неинтересно.
Гораздо больше хотелось узнать, назначил ли король день, в который состоится суд над принцем Конде? Какие обвинения будут сему принцу предъявлены? Кого суд собирается призвать в свидетели его ужасных преступлений? А что там, уже решено, как его казнят? Отрубят голову или четвертуют? На Гревской площади или на Монфоконе? Эти все вопросы он как раз подумывал задать.
Но слабый интерес к тому, как его родич после такого прохладного с его стороны приема будет говорить о смене вероисповедания, раскаянии и отречении, заставил его пока молчать, посмотрев на кардинала с вежливым вниманием.
— Его Величество проявил к вам милость, — снова после длинной паузы продолжил тот, — вы сейчас живы только благодаря ей. Вы часть королевского дома, и вас готовы простить. Вы должны понимать свою удачу.
Анри едва заметно усмехнулся и пожал плечами:
— Его Величество вполне мог приберечь свою милость для кого-нибудь другого.
— Не дерзите, сын мой! — Карл де Бурбон резко повысил голос: — Подумайте еще раз! Ошибка, которую вы сейчас совершаете, может стоить вам жизни! Все, что от вас требуется — это согласие вернуться в лоно истинной веры. Король не желает вам смерти!
— Правда? — Конде приподнял брови в наигранном изумлении, — мне показалось, он был весьма разочарован своим… промахом.
— Не гневите Бога, сын мой! — кардинал вскочил с кресла, нависнув над все также сидящем на полу Конде, — Господь спас вашу жизнь в тот день! Так склонитесь перед его милостью и милостью вашего короля!
Анри нехотя поднялся, выпрямившись во весь рост и оказавшись все же выше своего дяди. Швейцарцы, исполнявшие роль телохранителей Карла де Бурбона, одновременно оба сделали шаг вперед, угрожающе наклонив алебарды. А кардинал, напротив, отступил назад на шаг и снова бухнулся в жалобно скрипнувшее кресло.
— Я не отношусь к вашей пастве и не сын вам. Не называйте меня так, монсеньор кардинал, — ровным голосом проговорил Конде, — королю можете передать, что своего решения я не изменю. Пусть он вспомнит, что сказал ему шевалье де Телиньи перед смертью, и больше не отправляет ко мне вас с глупыми предложениями и угрозами. Я не боюсь ни суда, ни эшафота, ни смерти, ни позора. И очень жалею, что его Величеству не хватило духу выстрелить второй раз. Не знаю, почему вы или король, а, может быть, королева-мать думаете, что я изменю свое решение. Но мне интересно, вы… вы сами, когда согласились обвенчать Генриха и Маргариту, протестантского короля и принцессу католичку, вы знали, что готовят Валуа и Гизы вашим же родичам? Знали, чем это все закончится?
Хоть между ним и кардиналом де Бурбоном сейчас стояли швейцарцы, лицо последнего превратилось в застывшую маску, а в глазах промелькнул ужас, старательно подавляемый, но явно живущий и гложущий его изнутри.
Спустя мгновение Карл де Бурбон взял себя в руки, снова поднялся, делая это таким с достоинством, какое ему позволил его возраст. Однако от Анри не ускользнуло, как раскраснелась шея кардинала, и что лоб его покрылся бисеринками пота, а руки едва заметно подрагивают.
— Все, что было совершено, — произнес кардинал, — было угодно Богу. И тому есть множество подтверждений. Я, а вместе со мной вся католическая церковь, чисты перед Господом. Как и король, нашедший в себе силы бороться с ересью и…
— Продолжайте верить в это, монсеньор, — перебил его Анри, — вас ведь до смерти пугает, что это может быть совсем не так.
Карл де Бурбон дернулся, как от удара, но не позволил себе отвечать на эти слова. Уже отвернувшись от Конде и направившись к двери он произнес, явно очень стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Ваши слова и ваше решение будут переданы королю.
Его красное одеяние колыхнулось, как будто выразив презрение своего хозяина к собеседнику.
— Не забудьте поторопить Его Величество с назначением даты суда, — сказал ему вслед Анри, — сомневаюсь, что найдется что-то, ради чего я приму его милость.
Кардинал де Бурбон архиепископ Руанский остановился около уже открывающейся дверью, повернулся и кинул на него странный взгляд:
— Вы ожидаете, что будет суд? Что ж, безусловно. И это его Величеству я тоже передам.
Глоссарий:
1.Карл де Бурбон архиепископ Руанский, Людовик де Бурбон принц Конде, Антуан де Бурбон — родные братья.
Карл де Бурбон до конца жизни был предан католической церкви, связался с Лигой и Гизами, и был провозглашен Католической Лигой Франции королем в 1589 году под именем Карла X. Реально он не правил. Официально королем Франции не признается. Незадолго до своей смерти признал своего племянника Генриха Наваррского королем.
Антуан де Бурбон — муж Жанны д’Альбре королевы Наварры, король-консорт Наварры, отец Генриха Наваррского, будущего Генриха IV.
