Kitabı oxu: «Притяжение»

Глава 1

Сильная антипатия указывает на тайное притяжение.

Оскар Уайльд

Когда я смотрю на этого человека, мне становится страшно. Нет, он не какой-то гибрид или же монстр. Он не имеет ни клыков, ни когтей. Внешне он самый простой парень. Многие называют его привлекательным.

А внутри?

Сложно сказать, что происходит в душе этого человека. Да и есть ли она вообще?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Он ― буря. Встретив его, слабому хочется скорее убежать, скрыться в укрытии и больше никогда не попадаться ему на глаза. Он ― акула. Медленно плывет возле тебя, чуя внутренний страх, которому стоит только проявиться, как тебя молниеносно убивают. Он внушает каждому страх, лишь избранным ― безопасность.

О нем мало что знают. Только то, что он позволяет знать сам. Этот человек для всех ― пустой лист бумаги, который все равно скрыт в самой дальней полке тайной библиотеки.

На его лице всегда маска полнейшего безразличия и холода, но, как кажется мне, маска давно вжилась в его личность. Он стал тем, кем желал быть. Чаще всего он одаривает людей ухмылкой и угрозами. Никто не видел его спокойно и искренне улыбающимся, с любовью обнимающего какую-нибудь девушку и рассказывающего с охотой о том, как он провел свои выходные. Он часто один, если только не окружен своей королевской свитой, по пятам следующей за ним и готовой всегда выполнить любой приказ. Именно приказ, а не просьбу. Он воздвиг трон, на котором сидит и любуется своими подданными. Он же и палач в собственном королевстве.

– Пошла прочь, ― прошипел он своим едким голосом, мгновенно отталкивая меня в сторону.

– Взаимно. ― Отрезаю я, двигаясь вперед по коридору.

Могу поклясться, что прямо сейчас он смотрит мне в спину, прожигая огромную черную дыру от ненависти, которая так и бурлит в его крови. Однако как только я скроюсь за поворотом, он продолжит свой путь. Стоит ему исчезнуть, ― как волнение пропадает, и я в силах расслабиться и сосредоточиться на уроках.

Кто-то мягко кладет на мое плечо руку, следуя вместе со мной.

– Здравствуй, Богдан, ― с улыбкой произношу я, совсем забывая об утренней встрече.

– Я смотрю, ты сегодня в хорошем настроении, ― замечает он, приоткрывая дверь и пропуская меня вперед.

– Твоей проницательности позавидует каждый, ― только и нахожу я, присаживаясь со своим другом детства за одну парту.

Как только сборники по подготовке к экзаменам были на столе, мы наблюдаем за классом с откровенной скукой.

– Сколько вариантов ты просчитал за каникулы? ― Нахожу я новую тему для разговора, листая учебник, который прочитала уже несколько раз.

Богдан лукаво улыбается, проводя рукой по своим коротко стриженым волосам.

– Четыре полноценных варианта по математике, шесть по русскому языку и около десяти по физике. ― С гордостью сообщает он.

– Ты вновь сделал меня, ― трагически вздыхаю, следя за тем, как новая парочка класса мило воркует в углу. ― Сестра привела на этих каникулах нового парня знакомить с родителями.

– И как он тебе?

– До тошноты приторный. ― Пожимаю я плечами. ― Кстати, вот и она сама…

Стеша, моя сестра, рухнула на соседнюю парту, помахав нам своей миниатюрной ручкой. В то же время ей с молниеносной скоростью рассказывали о новых школьных слухах. Некоторые, судя по ее лицу, действительно заинтересовали.

Она была одной из тех девушек, которые в любой ситуации притягивали внимание людей, независимо от того, что на них надето и как они выглядят. Такие как Стеша нравятся абсолютно всем. Чем именно ― этого никто понять не мог, но сестра частенько ссылалась на свою красоту, в чем была близка к ответу. Она без разбора могла общаться с совершенно любым человеком, но только в том случае, если этот человек так или иначе был ей нужен. Миниатюрная, вечно улыбающаяся, из нее бы вышла отличная модель или же актриса.

Стеша отвлеклась от своей подруги, показательно отвернувшись от нее. Видимо, та ей слишком надоела.

– Мия! ― Зовет она меня, отчего мне приходится вылезти из старых конспектов. ― Отец будет сегодня дома, ты случайно не знаешь? ― Все мои попытки проигнорировать ее вопрос проваливаются после того, как Богдан с легкой силой толкает меня в плечо.

– Не думаю… Он в очередной командировке до вторника.

– В таком случае меня не будет сегодня ночью дома. ― Она говорит это как факт, отчего я не успеваю и возразить. ― Ты же отмажешь меня от Людмилы?

Я никогда не любила щенячьи глазки моей сестры, но прекрасно знаю, что пока не соглашусь, она не отстанет от меня. Все это время Богдан весело усмехался над нашей перепалкой со Стешей. Ему повезло, у него не было ни братьев, ни сестер.

– Если ты собираешься вновь провести время с Майклом, то я категорически против! ― Гневно заявляю я ей, прихлопнув ладонью от ярости по школьной парте. Все обернулись на нас. Стеша открывает рот, но в класс вовремя заходит учитель, прерывая ее на полуслове.

С облегчением вздыхаю, когда вижу, как сестра садится на свое место, откладывая спор на следующую перемену.

– Ты не отпускаешь ее только от того, что Майкл кажется тебе приторным? ― Весело интересуется Богдан, снижая свой голос до шепота.

– Нет. Просто когда он смотрит на Стешу своими похотливыми глазками, мне хочется засадить его в тюрьму на пожизненный срок. ― Нервно сглатываю комок в горле, с тревогой наблюдая за сестрой. ― Порой она слишком наивна, и мне не хочется, чтобы с ней случилось что-то плохое.

Богдан похлопал меня по плечу, но ему тяжело разделить чувства старшей сестры.

– Харитонова! ― Громогласно произносит мою фамилию учитель. ― Надеюсь, ты не растеряла свои знания во время каникул, что, впрочем, мы сейчас и проверим…

– Удачи, ― смеется Богдан.

Казалось бы, первый день после осенних каникул должен был пройти налегке, но учителя, активно готовившие нас к экзамену с самого десятого класса, приняли противоположное решение. К концу шестого урока я с трудом боролась с головной болью, а во время седьмого, физкультуры, учитель окончательно поиздевался над нами, заставив сдать несколько зачетов сразу. Больше всего досталось парням, которым за любое замедление темпа, приходилось отжиматься или же подтягиваться на турниках.

Тащить Богдана на своем плече стало своеобразной традицией после изнурительного бега. Он часто шутил, что, будь у него выбор, он только со мной бы и ходил в разведку.

– Виктор Семенович настоящий монстр, ― пробубнил он себе под нос, с раздражением наблюдая за спокойно уходившим со стадиона учителем физкультуры. ― Удивляюсь каждый раз, видя, как он гоняет тебя сильнее всех.

– Поживешь с моим отцом, поймешь, что все это просто цветочки, ― просто отвечаю, помогая сесть Богдану на одну из школьных скамеек.

Солнце напоследок нещадно пекло, пытаясь удержать подобие лета до самого конца, однако все чувствовали приближение суровой и холодной осени. Мимо нас прошли местные знаменитости ― школьные спортсмены, которые защищали честь нашей школы на городских соревнованиях.

– Психи. ― Отрывисто проговорил Богдан о них, все еще пытаясь отдышаться.

– Пойдем. ― Хохочу я. ― Сегодня тебя до дома провожаю я.

Мы вышли из школы, вяло ковыляя по серым и тусклым улицам. Власти и местные чиновники давно обещались реконструировать эту часть города, сделать его чище и ярче, но все оставалось пустыми словами, в которые уже никто не верил.

На перекрестке мы прощаемся с Богданом, который уходит в сторону своего микрорайона, известным разве что истрепавшейся серостью и несколькми заброшенными домами. Мне нравилось их разглядывать, гадая, какие люди в них жили, были ли они счастливы, да и где они сейчас… Мне остается шагать в одиночестве совсем немного, тем более, я иду коротким путем ― стоит только перелезть через железный забор, как я обхожу целую сотню метров.

Бабушки, сидящие на скамейках возле старого подъезда, с ожиданием ждут от меня "Здравствуйте", и, получив то, что желали, согласно кивают, приговаривая: "Харитоновская дочка".

Уже собираюсь зайти в подъезд, как шум резко затормозившей машины заставляет с раздражением остановиться. Так бесшабашно гонять по узким дворам может только Майкл на своей серебристой "пятнашке", совсем не задумываясь о правилах дорожного движения. Стеша выпорхнула из его автомобиля, напоследок чмокнув парня. Я с презрением смотрю на него, а он в ответ ухмыляется. Мы оба терпеть друг друга не могли, но если я открыто показывала это, то он хорошо скрывал свои истинные чувства.

– Не сердись, зануда! Как видишь, я лично привез свою малышку к ее замку. ― Пошло отвечает он мне, обратно забираясь на водительское сидение.

– Стеша, немедленно домой. ― Низким голосом обращаюсь к сестре, которая хмуро следует ко мне.

– С каких пор ты стала ее мамкой? ― Продолжает он издеваться надо мной, демонстрируя без прикрас настоящее лицо циника и поддонка.

Меня скорчило только от одного упоминания матери, и я моментально оказываюсь возле него. С силой захлопнув дверь машины, злобно угрожаю:

– Проваливай, иначе твои тупые дружки не увидят тебя еще восемь лет!

Не думаю, что этот глупец поймет смысл моей угрозы, но парень все же уезжает. Мне остается надеяться, что Стеша вскоре бросит его и найдет себе доброго и порядочного парня, но, пока это не случится, я буду верно оберегать ее от любой ошибки. Несмотря на то, что я старше ее всего-то на год, я заменяю ей вот уже долгие годы родную маму. Она сгорела от рака груди за несколько месяцев, перекидывая воспитание своих дочерей на военного-отца, которому было не до этого. Именно поэтому мне пришлось быстро повзрослеть и до конца осознать сущность ответственности.

Как только я попадаю в квартиру, чувствую аромат пирожков с яблоками, которые любит печь Людмила. Мне проще называть ее бабушкой, но она терпеть не может этого обращения. Как только я снимаю осенние ботинки, ловлю на себе взгляд Стеши, полный обиды и негодования в мою сторону. Блондинка показательно хлопает дверью комнаты, вздернув носик напоследок.

– В очередной раз чем-то задела ее? ― Спрашивает Людмила, наблюдавшая за этой сценой.

– Вроде того, ― промямлила я, бросая взгляд на фотографию матери и мысленно вновь обещая ей заботиться о младшей сестренке.

У нас была самая обычная квартира с простым ремонтом и убранством. Отец всегда был практичным человеком, который не переносил никакой роскоши и предпочитал полевые условия. Пределом его мечтаний была я в воинском чине. А вот из Стеши, с его слов, ничего бы дельного в военном поприще не вышло, поэтому он отдал ее воспитание в женские руки Людмилы.

Именно из-за военного воспитания я выросла в строгих правилах и запретах. Зачем же все это нужно было мне? Я видела, как отец гордился мной при своих друзьях-командирах, часто говоря о том, что я дам фору любому солдату. Это было чистой правдой. В итоге каждый из нас получил то, что желал. Он ― идеальную (по его мнению) дочь, а я уважение строгого педантичного отца.

Сестра не выходит на ужин, игнорирует мои попытки помириться с ней, специально включая погромче музыку, чтобы насолить мне. Людмила качает головой.

– Нет у тебя гордости по отношению к ней, ― упрекает меня она. ― Унижаешься только каждый день, вот Стешка тебя и не уважает.

Я пытаюсь пропустить ее слова между ушей, но у меня не получается, и я ухожу в свою комнату. Однако Людмила не намеревалась просто так отпустить меня, отчего идет по пятам, продолжая свою тираду.

– Ну посмотри на себя, Мия! Сравни себя с сестрой! Стешка носит платья, следит за собой, красится. А ты? Одни брюки и рубашки! Косички и хвосты! Ох уж твой папа! ― Гневно восклицает она, я падаю на кровать, желая полежать в одиночестве хотя бы несколько минут. ― Воспитал в тебе настоящего солдата, а мне мучиться! Вот будь мама жива, она бы…

– Я знаю! Знаю, что при маме все было бы совершенно по-другому, но мамы нет! ― Резко отвечаю я, закрывая лицо ладонями.

Людмила покачала головой и наконец-то оставила меня в покое. Сестра назло еще громче включила свою поп-музыку.

Мучительно простонав, падаю с постели. Впервые за долгие годы обращаю внимание на свое отражение в зеркале. Что же плохого в том, что мне куда удобнее заплести две косички-дракончика? Разве это настолько ужасно, когда в брюках чувствуешь себя намного комфортнее? К тому же, я ношу изредка юбки в школу, чтобы не нарушить правила школьной формы.

Стоило признать, что Стеша куда красивее меня. Ее светлые волосы всегда лежат ровно, а мои концы предательски вьются, олицетворяя собой настоящую метлу. Ее черты лица напоминают что-то ангельское, мои же ― Квазимодо с редкими веснушками и голубыми глазами. Впрочем, все это не важно.

Еще несколько минут стою возле зеркала, а после неслышно шепчу:

– Урод.

Новая попытка достучаться до сестры не увенчалась успехом, и мне приходится отступить. Домашняя работа и подготовка к экзаменам отлично отвлекают от семейных проблем, которые забываются во время решений и мозгового штурма. В такие минуты я совсем не слежу за временем. Людмила желает мне спокойной ночи и просит не особо задерживаться, чего я все равно не слышу.

– Из тебя выйдет настоящий трудоголик. ― То ли с радостью, то ли с волнением говорит она.

Я только успеваю заметить то, как отключилась музыка сестры, а после во всей квартире воцарилась долгожданная тишина. Когда стрелка часов дошла до полночи, я лениво плетусь в постель, засыпая от усталости за пару минут.

Мне вновь снится он. С его темно-серыми глазами, которые часто неотрывно наблюдают за мной, заставляя съежиться на месте. Друзья уже несколько раз указывают мне на его странное поведение, но я стараюсь особо не придавать ему значения. Ведь это только взгляды. Не больше.

Но сейчас, во сне, он кажется мне таким близким и опасным. Место, в которой мы находимся только вдвоем, покрылось инеем. Мои окоченевшие пальцы отчаянно пытаются согреться. Он наблюдает за мной, мне хочется убежать из этого кошмара, но ноги не двигаются.

Он делает шаг в мою сторону, и я понимаю, что это конец.

– Вот ты и попалась…

Его слова уносит ветер, я слышу собственный крик, от которого мгновенно просыпаюсь вся в поту в собственной комнате, пытаясь унять сердцебиение.

– Всего лишь сон, дурочка. Это только сон. ― Истерично шепчу, хватаясь за голову и медленно раскачиваясь.

И, словно все это фильм ужасов, раздается звонок на сотовый. Я с опаской тянусь к нему и замираю, видя, что мне звонит Стеша. Все это кажется таким подозрительным, ведь моя сестра должна быть сейчас в своей комнате.

– Стеша, ты чего звонишь, когда мы в соседних комнатах? ― С тревогой спрашиваю я, уже предчувствуя беду.

– Мия, дорогая Мия! Пожалуйста, забери меня отсюда! Прошу! ― Спросонья я не совсем понимаю ее истошный шепот, но страх сестры моментально заставляет что-то щелкнуть в моей голове, и я за секунду срываюсь с постели.

– Где ты? Я сейчас же приду. ― Отчеканила я, мысленно готовясь к ночному приключению.

Глава 2

Пересилив совесть, я хватаю ключи от старой отцовской машины, которую он подарил мне на мое совершеннолетие. Права у меня имелись, но из-за ненадобности я практически не использовала его старенький, но еще живой LADA Niva. К тому же, машина резко контрастировала с другими автомобилями моего темного района, отчего привлекать лишнее внимание мне не хотелось.

Людмила все это время тихо похрапывала в своей комнате, и мне оставалось молиться о том, что она проспит до нашего прихода.

Голос сестры все еще звучал в моей голове, заставляя торопиться как можно скорее.

– Ты же знаешь, где находится водонапорная башня? Майкл, это он привез меня… Прошу, Мия, приезжай! Мне так страшно с ними… Все, больше говорить не могу. Скорее!..

Я не знала того, как Стеша смогла бесследно сбежать из дома, но сейчас меня волновало совсем другое. Кто эти "они"? Если это компания друзей Майкла, то ничего хорошего от них ждать не придется. Эта мысль настолько испугала меня, что рука сама потянулась к картине Шишкина, которая прикрывала собой сейф отца, где хранилось то, чему он обучил меня. Это был пистолет. Я отменно стреляла из него, но только под присмотром отца. Сейчас же его категорически запрещалось брать, но пропажа Стеши показалась мне настолько ужасной, что у меня не оставалось выбора.

Я ввожу код, сейф открывается, дрожащей рукой беру пистолет. От холодного метала у меня прокатились мурашки по спине, но я быстро убегаю из дома, закрыв дверь как можно тише.

Глубокая ночь воцарилась во всем дворе. Только одиноко стоящие фонари освещали мою дорогу, но стоило повернуть в сторону гаражей, как мне приходится вытаскивать фонарик из рюкзака, который я успела прихватить с собой. Ключ от нашего гаража всегда спрятан под камнем у входа, двери поддаются не сразу, но я с силой тяну за ручку, пытаясь не задумываться о том, что привлеку внимание местных гопников. Их компании часто тусуются и слоняются без дела здесь, в ожидании чего-то криминального.

Как только я оказываюсь в машине и еду по городским дорогам, не могу отвлечь себя от пистолета, дуло которого выступало из рюкзака, закинутого на соседнее сиденье. Нет, брать его было плохой идеей. Но я не стану его использовать в любом случае. Стрелять по мишеням ― это одно, целиться в человека ― совсем другое.

Старая водонапорная башня находилась за несколько километров от моего дома, рядом с заводом, который закрыли в девяностые годы. Мы бывали там с Богданом, играли в пиратов и катались на гнивших лодках. Некоторые сорвиголовы даже решались залезть на саму башню, совсем не задумываясь о своей безопасности на заржавевшей лестнице.

Как только я ловко сворачиваю на проселочную дорогу, прислушиваюсь к любому шуму. Стеша не успела сказать мне точного места, но обычно компании собирались под самой башней, где чаще всего жили бомжи. Снизив скорость, я чувствую себя совсем как на войне. У меня единственная цель ― забрать сестру. Никому вредить я не собираюсь, отчего план кажется таким простым и легким, но, зная Майкла, истинного ублюдка, все перевернется.

Фары машины осветили подножие башни сквозь кусты, я резко затормозила, чем привлекла всеобщее внимание собравшихся. Некоторые парни привстали, хватаясь за биты, чем меня уже напрягли. Отец учил и бороться, но практики в реальных обстоятельствах не было.

Тяжело вздохнув, я хватаю рюкзак и выхожу из салона, уверенно двигаясь в их сторону. В компании нет ни одного моего знакомого, все они кажутся старше меня, но что бросилось в глаза ― все были пьяны. Одна из парочек сидела на капоте знакомой "пятнашки" Майкла, что говорило том, что Стеша точно здесь.

– Где моя сестра? ― Спрашиваю я, обращаясь ко всем.

Они с интересом поглядели на меня, а после расхохотались.

– А как зовут твою сестру? ― Особенно пьяный приближается ко мне, моя рука сквозь ткань рюкзака нащупывает пистолет.

– Где Майкл? ― Пытаюсь подойти к ним с другой стороны.

Девушка с пирсингом в носу противно ухмыльнулась, словно знала все, что мне нужно было. Они не собирались ничего говорить, тупо смеясь надо мной. Пьяный парень положил свою руку мне на плечи, пытаясь увлечь к ним в круг, в середине которого был разведен огонь.

– Пусти. ― Прошипела я угрожающим тоном.

– Да ну, не ломайся. Твоей сестричке явно здесь хорошо. Я знаю Майкла, он тот еще умелец принести телкам удовольствие, ― от его заплетающегося языка мне становится противно, спазм сковывает живот, глаза следят за его рукой, которая опускается все ниже.

У меня просто не остается выбора. Я за считанные секунды сбиваю его руку, заламывая ее за спину, ― парень вскрикивает от боли.

Все с угрозами смотрят на меня. Девушка с пирсингом внимательно следит за мной, на ее лице больше не было ухмылки, только настороженность.

– Итак, я спрашиваю еще раз: где Майкл? ― Все молчат, и я еще сильнее заламываю руку парня.

– Сука! Хватит!! Да увел он какую-то телку! Я не знаю, где он именно!

– Я уверена, твои друзья прекрасно знают, ― шепчу я ему прямо на ухо, ― но они молчат, так может мне стоит тебе еще и нос разбить?

Парень дергается, свободной рукой я хватаю его лицо.

– Отпусти! Да Майкл и Герман потащили ее в сторону кладбища! ― Заверещала девушка с пирсингом и кинулась в нашу сторону, пытаясь оттащить своего паренька.

Моя голова мгновенно закружилась от его имени.

Герман.

В памяти всплывает сон и его темно-голубые глаза, испепеляющие меня. И только сейчас мне стало понято, что во сне мы стояли с ним на кладбище, возле полуразрушенный церкви. "Вот ты и попалась", ― сказал он тогда во сне как некое предзнаменование, и я отступаю на шаг назад, отпуская парня.

– Ты мне руку сломала! ― Жалобно скулит он, пока девушка оттаскивает его от меня с ярко выраженным страхом. На секунду я поражаюсь самой себе: неужели я могу так кого-то напугать?

– Только вывих, не переживай, ― осипшим голосом произношу я, удаляясь вправо на темную дорогу, которая вела в сторону заброшенного кладбища.

Меня проводили встревоженным взглядом до тех пор, пока я не скрылась за заросшими кустами крапивы, которые обожгли мои ладони, но страх за Стешку покрыл всю боль.

Одно только имя этого человека заставило бежать меня со скоростью света. На ходу я названиваю Стеше, но она не берет трубку, отчего мне становится вдвойне страшнее.

– Стеша! ― Отчаянно зову ее, перепрыгивая через деревянный забор, остатки которого стащили местные жители для топки печей. Никто не отзывается, и я бегу вглубь кладбища, к самой часовне, зловещий вид которой может напугать даже взрослого человека. Мое дыхание сбивается, но я не останавливаюсь.

Как только моя нога касается чего-то деревянного, я позволяю себе отдышаться ровно минуту. Но от осознания того, что это крест, я вскрикиваю от страха, несколько раз упоминая в голове Бога.

Вновь кричу имя своей сестры, но замолкаю, подходя к склепу, который, несмотря на свои разрушения, напоминал собой готическую церковь, которая несуразно отличалась от православного кладбища.

– Нет, я не буду… Пошел ты к черту, сволочь… ― Ветер приносит с собой гневные слова Стеши, и я выключаю фонарик, чтобы не быть замеченной. К счастью, из дома я выбежала в темной толстовке и спортивных штанах с военной расцветкой, которая скрывала меня во мгле.

Прижимаясь к холодной и жуткой стене часовни, я делаю осторожный шаг за шагом, прислушиваясь к словам, которые становятся все отчетливее и отчетливее.

– Эй, бро. Ну нахуй эту затею, ― шепчет Майкл, ― пошли отсюда. Слишком стремно.

В ответ ему только молчание и кашель моей сестры.

– Мой отец вас к черту убьет… ― Тараторит Стеша, а в это время я вытаскиваю пистолет, понимая, что без него не справлюсь.

Я дохожу до края стены, которая скрывает меня от них. Больше медлить нельзя. Правая рука сжимает пистолет, указательный палец неосязаемо касается курка.

Мгновенно выхожу из своего укрытия, приставив курок к голове того, кто стоял ко мне спиной ближе всех.

– Мия! ― Вскрикивает Стеша, пытаясь вырваться из рук Майкла, который с силой удерживает ее. ― Пусти меня, скотина! Сейчас же!..

Но я не слышу те оскорбления, которыми она окатывает Майкла. Я смотрю только на курок пистолета, который приставила к затылку того, кто даже не шелохнулся. О, он явно почувствовал мое появление, но никак не среагировал на него. Мои колени почти подкосились, когда он начал медленно разворачиваться ко мне.

Мы смотрим в глаза друг друга, ощущая странную бурю, которая стала разыгрывать в душе; словно адское пламя, способное сжечь все на своем пути. Его взгляд направлен прямо на меня.

Луна выглядывает в этот самый момент из плотных темно-фиолетовых облаков, освещая его ужасное лицо.

Бледная кожа, напряженные скулы, сжатые в одну полоску губы говорят о ненависти, которую он удерживает внутри себя. Одно только самообладание и молчаливая истерика, которую я с легкостью читаю.

Герман смотрит на меня таким же изучающим твердым взглядом.

Между нами идет война.

И только мелодия на моем телефоне заставляет меня очнуться и понять, что я держу пистолет ровно на середине лба. Он снят с предохранителя, только одно нажатие на курок ― и парень мертвец.

Левая рука тянется к заднему карману, откуда достает телефон. Мои глаза мгновенно наполняются ужасом, когда я вижу "Папа". Стеша отчаянно что-то кричит мне, но замолкает, узнавая мелодию, которую я поставила только на звонок отца.

– Ответь. ― Произносит он леденящим голосом, не сводя с меня глаз. Он только и умеет, что говорить приказами, которые от страха выполняются людьми. Будь он действительно правителем, то весь мир был бы охвачен огнем в течение только одних сутов.

У меня не остается выбора, и я отвечаю на звонок.

– Да, папа…

– Мия, надеюсь, я не разбудил тебя? ― привычным строгим голосом спрашивает он, и я узнаю в нем в сотый раз настоящего командира, независимо от того, с кем он говорит: с солдатом-новобранцем или родной дочерью.

– Нет, все в порядке, ― с ужасом отвечаю я, пытаясь хоть как-то унять дрожь, по которой он все может понять.

– Я только хотел сказать, что уже буду утром дома. Через два часа.

– О, мне приготовить твои любимые блинчики? ― закрыв глаза, я представляю себя в совершенно другой ситуации, где мне не грозит никакая опасность и где рядом нет его.

Отец сухо рассмеялся.

– Лучше тебя меня никто не знает. Даже Стешку не так люблю, как тебя… ― с иронией продолжает он.

– Пап, не стоит так говорить, ― вырывается резко от меня, отчего отец на другом конце трубке однозначно опешил. Он и без того редко проявлял нежность, говорил приятные слова и особенно то, что любит меня, а сейчас я прервала его в этом. Мне нужно срочно заканчивать звонок. Больше я не в силах держаться и воевать на два фронта. ― Знаешь, я очень хочу спать. Увидимся утром!

И отключаю звонок. Невыносимо стыдно.

Я не видела того, как все это время он следил за мной, как его бровь изогнулась, и в глазах появился странный огонь от признания отца. Он следил внимательно за каждой дрожью внутри меня, за интонацией отца, слова которого глотал как сладостный ему яд.

– Немедленно отпустите мою сестру. ― Осипшим голосом обращаюсь к нему, самому страшному зверю.

– Да забирай! ― Нервы Майкла сдались и он отталкивает Стешу, которая быстро прячется за моей спиной.

Я не могу убрать пистолет от его лица. Мне хочется выстрелить и закончить все те взгляды, которыми он награждает меня почти каждый день.

– Хочешь выстрелить, да? ― Едкий голос заставляет вздрогнуть. Он ловит это движение, и улыбка, нет, ухмылка, расползается по его лицу.

– Мия, не надо… ― останавливает меня Стеша.

– Сейчас же уходи! ― Обращаюсь я к ней.

– О чем ты… Я не оставлю тебя здесь! ― Противится она, но я отталкиваю ее, чувствуя, что она немного пьяна.

– Сейчас же иди обратно к башне. Моя машина стоит там. ― Стеша все еще колеблется, не желая оставлять меня одну. ― Немедленно!

И она нехотя убегает, одаривая Майкла презрительным взглядом.

– Почему же ты с ней не убежала? ― Ровным голосом спрашивает Герман, пальцы которого тянутся к дулу пистолета. ― Занятная вещица, знаешь ли…

– Почему ты всегда смотришь на меня с ненавистью? Думаешь, я не замечаю этого в школе? Что я такого сделала тебе?! ― Слова вылетают прежде, чем я успеваю подумать о них. Все это происходит вот уже долгие месяцы, что определенно не нравится мне. Эти взгляды всегда напрягают, особенно, когда я стою в кругу своих друзей.

Герман вновь ухмыляется, откидывая голову назад, и прикусывает нижнюю губу, словно мои слова ― простой забавляющий детский лепет для него. Его вовсе не волнует то, что прямо сейчас к его лбу наставлен пистолет.

– Лучше беги, Казачок, разыгрывается буря.

Меня облили ледяной водой ― я замираю, услышав то редкое прозвище, данное еще в детстве отцом.

Он прав. Буря и правда разыгрывается. Редкие, но мощные порывы ветра проникают сквозь одежду, заставляя тело покрываться мурашками.

Я отступаю на шаг, не сводя с него глаз.

– Беги, трусиха, беги, ― противно смеется Майкл, который все это время вальяжно прислонялся к стене и следил за нашим разговором с Германом.

Не могу сказать, что на меня повлияло, но резко разворачиваю руку и нажимаю на курок. Пуля с характерных звуком вонзилась в стену, прямо в сантиметр от головы Майкла, который по-женски взвизгнул и рухнул на землю, осыпая меня сотней проклятий.

– Сука! Она меня чуть бы не убила! Твою мать! Она выстрелила!

– Не подходи к моей сестре. Больше предупреждений не будет. ― С угрозой говорю я, бросая пистолет обратно в рюкзак.

Герман засмеялся. Так холодно и открыто, что мне стало не по себе. Было в его смехе что-то дьявольское, пустое и пугающее. Мой выстрел вовсе не испугал его, а наоборот ― позабавил как старая приятная история из детства.

Я разворачиваюсь, вновь накидываю капюшон и бегу как можно дальше от склепа, не в силах обернуться и наткнуться на его глаза, которые затмевали само лунное сияние.

– Правильно! Беги, Казачок! Уноси свои ноги как можно быстрее! ― Его слова отрывками долетали до меня, напоминая фильм ужасов. ― Буря начинается! Пламя разгорается! ― Как давно написанное стихотворение, читаемое вслух автором, полное возбуждения и вдохновения. ― Вот ты и попалась…

Последние слова унес с собой бешеный ветер, рев которого напоминал зверя, готовящегося вот-вот убить свою жертву.

Глава 3

Когда ты на сумасшедшей скорости едешь обратно домой, не желая, чтобы строгий отец застал одни пустые неубранные постели, ничего непонимающую Людмилу, чем пришел бы в ярость, совсем не замечаешь остальных проблем, которые меркнут перед самой главной. Вся бледная сестра, которая просит остановить машину на обочине, чтобы ее вырвало со спокойной душой ― пустяк. Мне все кажется, что нужно обязательно спешить. Сердце как заведенное стучит на каждом километре, голова строит планы, с помощью которого можно избежать домашнего скандала.

– Мийка… Ну пожалуйста… Мне совсем плохо. Останови машину. ― Стонет Стеша, прикрыв рот рукой. Ее вот-вот стошнит, но до дома остается только один поворот. Время же заканчивается.

– Терпи. ― Сухо отвечаю я, следя за дорогой. Если отец увидит ее, то сразу все поймет. Он чует пьяных за версту, терпеть их не может, и на алкоголь в нашей семье поставлено строжайшее табу.

Отъехав от подъезда, я припарковываю машину в самую отдаленную сторону парковки, чтобы она не была замечена отцом.

– Ну наконец-то, ― вздыхает Стеша, открывая дверь, еще секунду ― и ее рвет прямо на улице. Я неприятно съеживаюсь и отворачиваюсь от этого зрелища. Это продолжается слишком долго, ее молодой организм, никогда не употреблявший алкоголь, реагирует спонтанно, и мне остается молиться о том, чтобы с рвотой не вышли вместе все ее внутренности.

Стеша с трудом стояла на ногах, засыпала на ходу, отчего я, как боец, перекидываю ее на спину и несу, чертыхнувшись себе под нос. У нас практически не осталось времени. Стоя у двери, я осторожно кладу ее на пол, чтобы тихо открыть дверь. Не хватало еще быть пойманной Людмилой.

Как только сестра была занесена, я обливаю ее холодной водой в душе. Стеша закашляла, попыталась бороться со мной, но у нее ничего не вышло, не считая того, что и моя футболка осталась забрызганной водой. Стараясь не думать об этом, я осторожно переместила ее на кровать, после чего с издыхающими силами переодела в домашнюю одежду. Сестра что-то пробубнила себе под нос, отчетливо произнося имя Майкла, а после зарылась в подушку лицом и окончательно заснула.

Теперь можно было и вздохнуть.

На цыпочках крадясь на кухню, я на автомате включаю свет и готовлю блинчики, пытаясь выкинуть из головы происшествие этой ночи. Оно пугало, заставляло все тело неметь от страха перед тем, кто воюет со мной взглядами вот уже несколько месяцев. Что-то в его словах было угрожающе, предупреждающее.

К тому же, он узнал о моем прозвище. Откуда? Со вздохом сажусь на табуретку, прижимая к груди правую коленку, а в руке держа лопаточку.

Неожиданно раздался ужасный грохот грома на улице, лопаточка выпадает из моих рук и падает на пол с хлопком.

– Вот черт… ― выругалась я, поднимая ее обратно.

Со страхом подхожу к окну, наблюдая за тем, как молнии сверкают между облаками, создавая декорации театра, где не было актеров.

– Да, он прав, разгорается буря… ― Я вновь говорю сама с собой в тишине, зная, что меня все равно никто не услышит. В такие моменты явственного молчания во всем районе можно было расслабиться и почувствовать домашний уют, аромат готовящихся блинчиков, тихие храпы Людмила.

Дома я всегда была в безопасности. Квартира на шестом этаже напоминала мне большую крепость, которую невозможно сломать и разрушить. Папа же был моим рыцарем, который точно спасет от дракона, которым часто пугали меня в детстве, когда я не хотела засыпать. Дракон казался мне ужасным зверем, мечтающим забрать меня к себе в замок, окруженный рвом с кислотой, чтобы потом замучить до смерти. Но все это было детским воображением, время детских грез прошло, оставляя за собой одни теплые воспоминания.

Смотрю на время и понимаю, что отец должен приехать с минуты на минуту. Тем временем легкая горка блинчиков уже начинала остывать на тарелке, а я надеялась, что отец не попадет под грозу.

К шести утрам (отец всегда отличался пунктуальностью) к дому подъехала машина. Я замечаю, как высокая фигура в форме вышла из нее, попрощалась с водителем и уверенным шагом двинулась в сторону подъезда.

Папа прибыл домой. Он показался в дверях с привычным строгим и сухим лицом, на котором проявилось достаточно морщин от усталости и недосыпа. На пол упали две большие дорожные сумки.

– Здравствуй, Мия. ― Кивает он. Как я уже говорила, папа вечно скуп на эмоции. Он почему-то никогда не мог обнять меня вот так, с порога, показывая то, насколько сильно он скучал по мне.

– Батюшки! Олег приехал! ― Восклицает Людмила за моей спиной, видимо проснувшаяся минуту назад. Женщина убегает на кухню, но возвращается с удивленным лицом. ― Ты, Мийка, знала, что он прибудет так скоро, да?

Скромно улыбнувшись, я киваю ей.

– Ну вот, не дал дочери выспаться, Олег, ― упрекает Людмила отца, недовольно сжав губы, ― мог бы и мне позвонить ― ребенок и без того не высыпается…

Лицо отца становится еще строже (вроде бы, куда уж больше?).

– Солдат Харитонова, немедленно объяснить высказывание командира Людмилы.

– Экзамены, ― вздыхаю я, в душе ненавидя его командирские замашки в семье. Я сыта по горло его армией.

– Так все, не терзай мою внучку, ― Людмила берет все в свои руки, уводя отца на кухню, а после скоро обращается ко мне. ― У тебя еще есть шанс поспать часок. Я бы не стала упускать его.

А после женщина лукаво подмигнула мне, словно знала больше, чем я думала. Ее жест кажется таким забавным, но и подозрительным одновременно. Неужели она все поняла?

Я уже собираюсь отправиться к себе в комнату, как дверь Стеши медленно открывается, откуда показывается ее миниатюрный носик и болезненные глаза.

– Мийка, ― шепчет она, подзывая рукой. Я закатываю глаза и захожу в ее комнату, падая на кровать от усталости. ― Прости меня. ― Она осторожно гладит меня по голове, следуя волне волос.

– Просто дай мне поспать. ― Переворачиваюсь на живот и таю от мягкой подушки.

– Я так виновата перед тобой. ― В голосе раскаяние. Мне хочется взглянуть ей в лицо, но я не в силах поднять даже голову от недосыпа. ― Не думала, что Майкл окажется таким подонком…

– Не бойся, он больше не подойдет к тебе, ― сдавленно шепчу, ощущая, как сестра легла рядом и потянула на себя часть одеяла. ― Но что там делал Герман?

Его имя так странно звучало и моих уст. Еще никогда я не называла его вслух, всегда используя обращение "Он".

Чувствуя, что сестра напряглась, я заставляю себя открыть глаза и вижу, как она буравит потолок.

– Они заставили меня выпить, а после потащили к проклятому склепу… Я не знаю, что они собирались сделать, даже думать не хочу. Но у меня же есть личная СуперМия, да?

Мы вместе хохочем над ее шуткой.

– И они даже ничего не говорили тебе? ― Сквозь сон задаю последний вопрос.

– Майкл просто тащил меня… А Герман… Герман постоянно шептал какое-то слово.

– Какое?

– Возмездие.

Глава 4

Сидя в кругу друзей, ты почти не чувствуешь усталости и грусти. Все это куда-то испаряется, заменяется на счастье и радость, которые наполняют тебя изнутри.

– Так вот, учительница мне и говорит: "Тебе стоит заниматься больше. По сравнению с прошлым месяцем ты крайне обленился". И знаете, что я сделал? ― Богдан рассказывал очередную историю нашей компании, которая с интересом слушала его. ― Вытащил свой сборник тестов, который полностью сделал еще на каникулах! Вы бы видели ее лицо…

– Да-да! Оказывается, что часть класса даже не начинала этот сборник… ― Подтверждаю я.

Был школьный обед. Мы почти всегда собираемся здесь все вместе. В нашу небольшую компанию входим мы с Богданом, Стеша, которая прикинулась больной и не явилась в школу, и Лариса, которую мы просто зовем Ларкой. В редкие дни подключается и ее младший брат, что учится в десятом классе. Они очень похожи между собой. Оба имеют вытянутые черты лица и смуглую кожу. Только Ларка была полной, а ее брат ― тощий.

Ларка загадочно ухмыльнулась, не сводя с нас глаз.

– Что такое?

– Вы такие славные. ― Хихикает она, вовсе не стесняясь. ― Когда Богдан что-то говорит и не может подобрать слов, ты ловко дополняешь его. И наоборот.

– Ой, брось, ― махнул мой друг рукой, ― все знают, что мы просто друзья. Ничего большего.

Я уверенно киваю его словам.

– Но на танцы вы каждый раз идете вместе. ― Замечает она, подозрительно щурясь. Лариса вновь играет в сыщика, мечтая выявить хоть какую-нибудь пару в школе.

– В детстве нас заставляли родители. ― Пожимаю я безразлично плечами, ковыряя ложкой рисовую кашу. ― Признаться, мы оба не могли терпеть этого тогда. А сейчас… Это даже удобно.

– Да. Ибо каждый раз приглашать девушек на танцы ― сердца и храбрости просто не хватит. ― Богдан мученически вздохнул, изображая из себя умирающего, а после свободно лег на мое плечо, что я позволила ему.

Лариса стала рассказывать о своих домашних занятиях фитнесом, а мы частенько глумились над ней, пытаясь убедить, что худеть ей вовсе не обязательно. Но такие девушки, как она, слишком зациклены на этом, чтобы прислушаться к мнению людей. Похудение представляло для нее смысл жизнь вот уже несколько лет.

Мне становится неуютно. Даже кусок хлеба в рот не лезет. Когда я откидываю Богдана, он удивленно таращиться на меня, словно спрашивая: "Что-то случилось?". Но я не могу понять собственных чувств.

– У тебя что, появился воздыхатель? ― Низким голосом вдруг задает вопрос Ларка, пытаясь выглядеть равнодушно и непринужденно.

– Какой еще парень? ― Вклинивается Богдан, сжимая кулаки за столом. Еще в шесть лет мы обещали друг другу, что будем рассказывать абсолютно все, что происходит в наших жизнях.

– А вон тот… Ого, сам Еремеев смотрит на тебя, ― она аккуратно указала пальцем за мою спину.

От одной фамилии этого человека мне становится не по себе, так еще и Богдан пронзительно следит за моей реакции. Я еще не успела рассказать ему о приключениях этой ночью, собиралась сделать это после уроков, но мое взвинченное состояние уже вызывало в нем подозрения, которые усилились прямо сейчас.

Мне не хочется оборачиваться.

Не хочется вновь заглядывать ему в глаза, чтобы увидеть в них что-то страшное и пугающее.

– Да он пожирает тебя, ― хохочет довольно Ларка, пока я напряженно пытаюсь не обращать на все это внимание. Богдан обернулся несколько раз и стал с ожиданием смотреть на меня.

– Пусть. Мне абсолютно все равно. ― Надеюсь, голос прозвучал уверенно, безразлично.

Нет, Богдан. Не смотри на меня так. Пожалуйста. Прекрати. Я ни в чем не виновата перед тобой ― я ничего не утаила.

Хватит.

Мой друг хмуро уставился в свою тарелку. Расстояние между нами заметно увеличилось.

Ларка еще несколько раз пошутила насчет напряженной ситуации, но никто не оценил этого, и, чтобы наша компания окончательно не замолкла, продолжила историю про фитнес-тренировки.

Я все еще чувствую его взгляд на себе. Господи! Ну сколько можно! Он что, хочет убить меня? Поставить в неловкое положение? Если так, то это у него отлично получилось, так почему бы не отступить? Хотя бы на время.

Моя ложка случайно выскользнула из рук и упала на пол. Я буркнула что-то себе под нос, слегка развернувшись назад, чтобы достать ее обратно.

И заметила. Герман словил мой взгляд, следил за непонимающим выражением лица как завороженный. Что-то явно искал во взгляде, а когда не нашел, ― разозлился, сжал кулаки и прищурился. Я не могла сдвинуться, отвести взгляда, вернуться на свое место и продолжить разговор с друзьями. Просто не могла. Ложка так и оставалась на полу.

Это продолжалось бы до бесконечности. Мы так и смотрели бы друг на друга, ставя себя в неловкую ситуацию. Богдан бы заподозрил большее. Но к Еремееву в этот момент подскочила девушка с темными коротко стрижеными волосами и элегантной черной формой. Она поцеловала его в щечку ― он даже не вздрогнул. Села рядом с ним ― ему было плевать. И когда уже кто-то из друзей толкнул его в плечо, парень с трудом оторвал от меня взгляд.

Я проснулась сквозь долгий сон, почувствовала жуткий стыд и дернулась обратно, будто бы увидела что-то интимное и тайное. Его глаза завораживали, заставляя невольно впасть в гипноз. Не помню, чтобы мы так долго смотрели друг на друга.

О нет. Я не хотела этого.

Из меня высосали всю энергию. Я почувствовала жуткую усталость. Захотелось уйти как можно быстрее. Скрыться среди светлых коридоров большой школы. Уткнуться в учебник и читать, не переставая. Чувствовать, как новые знания по полочкам расфасовываются в голове, отчего ты невольно начинаешь гордиться собой. И просто расслабиться. Только бы не чувствовать пожирающий взгляд на себе.

– Знаешь, я, пожалуй, сразу пойду в класс… ― Неуверенно мямлю Богдану.

– Ты даже ничего не съела. ― Он как всегда внимателен.

– Не хочется…

– Тогда я иду с тобой.

Я знаю, чего он хочет и чего добивается. Ларка раздраженно закатывает глаза, чувствуя себя несколько лишней без Стеши, с которой та, не умолкая, тараторит о моде и звездных скандалах.

– Ладно, ребят, увидимся позже. ― Махнула она лениво рукой, а после лукаво улыбнулась куда-то напротив нее, вперед. Девушка вздернула плечами, вытянула шею ― признаки того, что она заигрывает с симпатичным парнем.

Мы кивнули ей, схватили наши подносы и как можно скорее скрылись из столовой. Точнее ― убегала я, Богдан же просто пытался поспеть за мной.

– Казачок, ты куда? ― Окликает он меня, пытается положить руку на мое плечо, но я, как ошпаренная, откидываю ее.

– Не называй меня так!

Богдан опешил.

Так успокойся. Ты же воин. Воину не подобает трусить перед взглядами какого-то психа из параллельного класса. Пусть смотрит, если ему это так нужно.

Круто развернувшись, я кидаюсь в объятия Богдана, который вмиг расслабился от моей реакции.

– Прости, просто… Да, я прямо сейчас расскажу тебе. Надо было раньше, но я медлила. Прости.

Он по-доброму усмехается, осторожно отталкивая меня.

– Не думаю, что директриса одобрит такие проявления чувств в ее школе. ― Богдан как всегда оказывается прав. Я улыбаюсь и вновь собираюсь с силами, зная, что он точно защитит меня, поддержит в любой ситуации, потому что он настоящий друг, о котором можно только мечтать. ― Что ж, я готов слушать…

Я тяжело вздохнула, собираясь с мыслями, и начала свой рассказ.

За все это время выражение его лица сменялось одно за другом, он страстно хотел вставить свою речь, но замолкал. Богдан всегда умел слушать, редко перебивал кого-либо, говорил с уважением. За это его обожает мой отец.

– И Герман просто отпустил вас? ― Он даже сразу не смог поверить в это. ― Вот так… Просто взял и отпустил? ― Я слегка киваю. ― И Стеша понятия не имеет, зачем они потащили ее? ― Вновь кивок. ― Я просто в шоке… Тут попахивает чем-то мутным и грязным.

– Эта история тоже не дает мне покоя…

– И при этом он еще имеет совесть пялиться на тебя при всей школе! ― Грудь друга тяжело вздымалась, он отрывисто дышал, пытаясь успокоиться. Богдан отличался смиренным поведением, никогда никого не бил и почти не ссорился. ― Нет, я прибью его прямо сейчас! Давай я сейчас же вернусь обратно и поговорю с ним прямо!

– Не надо!

Я отчаянно цепляюсь за руку, не желая ни бесполезной драки, ни разборок. Не нужно подкидывать дров в огонь. Просто игнорировать и ждать, пока он потухнет сам.

И в этот самый момент он, Герман Еремеев, выходит из столовой со своей свитой. Его взгляд блуждает по коридору, на мгновение останавливается на моих стиснутых пальцах, что упрямо держат за запястье Богдана. Его реакцию невозможно было прочитать ― полнейшее хладнокровие и сдержанность.

Как только они исчезают, я отпускаю своего друга.

– Как видишь, он пялится на меня только в редких случаях. ― Все еще пытаюсь унять злой дух Богдана спокойным и даже нежным тоном. ― Так может, стоит просто забить на это? Ведь я права, да?

Он неуверенно кивнул.

– Но если он хоть что-то сделает, то ты сразу же говоришь мне, ясно? ― Его слова прозвучали не как вопрос или же просьба, а как простая команда. Я с улыбкой закатываю глаза, что не ускользает от него. ― И не смей так делать, понятно? ― Он угрожает мне пальцем, и я, играясь, еще раз закатываю глаза. ― Ну все… Тебе конец, Харитонова!

Его руки касаются моей талии, начиная щекотать настолько быстро, что я просто задыхаюсь от смеха, не в силах даже бороться.

– А ведь я предупреждал! ― Продолжает он, издеваясь и зная, что я ужасно боюсь щекотки.

– Бо… Хватит! Прекрати! Боже! ― слова вырываются сквозь смех, от которого на глазах показались слезы. ― Я ведь сейчас умру! Ну, хватит!

Наши крики и взвизги по всему коридору.

– Харитонова и Павлов! ― Строгий голос директрисы заставляет обоих замереть с немыми лицами. ― Немедленно прекратить!

Мы, как провинившиеся дети, опустили головы, с трудом сдерживая улыбки.

– Марш в класс! И чтобы такого больше не было! Стыдно!

– Да-да, простите. ― Одновременно отвечаем мы, и как только директриса удаляется, взрываемся хохотом.

Это была прекрасная разрядка.

– Повторим? ― Лукаво спрашивает Богдан, протягивая свои руки ко мне.

– О нет! Не смей! ― Я срываюсь с места, летя прямо по коридору, чувствуя, как он нагоняет меня.

И будь я более внимательна, то заметила бы, как все это время за углом стоял кто-то, подслушивая наш смех с Богданом и бесконечно злясь. Внутри человека шла борьба, настоящая война, его мысли никак не унимались в единый поток. И стоило мне громко расхохотаться, как его пульс сбивался, он почти задыхался.

– Эй, Герман! Урок начинается, идем! ― окликнули его.

И он ушел.

Глава 5

Пальцы крепко держат джойстик, взгляд направлен прямо на монитор, следя за машиной и дорогой, графика которых за считанные секунды меняется. Богдан упрямо пытается меня победить, но я уверенно нажимаю "Вперед", зная, что дальше только финиш.

– Нет! – Он кричит, видя, как я уже во второй раз побеждаю его. – Вот блин! Как так?

Довольно ухмыльнувшись, я подзываю его ближе к себе. Мы играем на желания, и если его – извращенные и злобные, то мои до жути наивные, от простого "Ку-ка-ре-ку!" до "шалбана"

Как только я легонько касаюсь лбом его пальца, парень предлагает очередной реванш, но я отказываюсь. Почти каждую субботу мы сидим с ним у него дома, играем в компьютерные игры, обсуждаем учебу и, разумеется, готовимся к экзаменам.

Его мать и отец давно привыкли к моему обществу, каждый раз встречают с улыбкой и интересуются о моих успехах. Они словно моя вторая семья. Мать Богдана открыто называет меня невесткой, подшучивает насчет свадьбы и своего сына, отчего мой друг часто находится в неловком положении. Но я сама прекрасно знаю о нем все, отчего детские истории не являются такой уж неожиданностью.

– Проводишь меня? – ловко встав с пола, на котором мы сидели, я хватаю куртку и телефон, прочитывая сообщения Стеши. Она просит меня скорее вернуться домой, чтобы ей не было так скучно с очередной подружкой.

– Конечно.

Мы выходим в коридор, обуваемся в тот момент, когда неожиданно появляется тетя Аля, мать Богдана.

– Как, Мия, ты так скоро уходишь? – Удивляется она, потирая руки полотенцем. – А как же пирог?

– Простите, но уже слишком поздно, – оправдываюсь я, поправляя шапку на голове так, чтобы волосы не торчали. – В следующий раз я обязательно приду к вам пораньше.

– Я обязательно буду ждать! – Легко отвечает она, а после обращается к сыну. – Ты провожаешь ее?

– Да. – Спокойно отвечает Богдан, как можно скорее накидывая куртку на свои плечи. – Мама, это не то, что ты думаешь…

– Да-да, разумеется, – с лукавой улыбкой отмахивается она, подмигнув мне. Порой ее подобная шаловливость наскучивала и даже раздражала, но в этот раз я только смеюсь, наблюдая за тем, как Богдан жутко краснеет.

– Все, мы пошли, – обрывает он диалог, толкая меня к двери.

– Я буду ждать тебя на следующий пирог! – Успевает крикнуть напоследок тетя Аля, и дверь захлопывается.

Мы переглядываемся с Богданом, как можно теплее кутаемся в свою одежду, поскольку на улице резко похолодало. Теплые варежки, связанные Людмилой, не в силах уберечь мои пальцы от холода, что не остается незамеченным Богданом.

– Ой, давай их сюда! – Недовольно бормочет он себе под нос, проклиная мою растерянность, и тянет мою руку в свой широкий, теплый карманы. Я даже не помню, когда это стало для нас некой нормой. Его руки всегда были куда теплее моих, и мне не было зазорно использовать их как грелку. Хотя и было очевидно, что появись у Богдана девушка, такой традиции пришел бы конец.

Темный спальный район окраины города скудно освещен редкими фонарями, изредка слышится говор гуляющей молодежи. Поднимая взгляд наверх, ты можешь различить самые яркие звезды, не скрываемые громоздкими облаками и многоэтажками. Выдыхая воздух, говоря о чем-то, появляется легкий пар, забавляющий меня. Словно все это магия, а я управляю парами ветра. Холодный ветер щекочет мои щеки, а губы болезненно бледнеют. Мы нарочно идем рядом со стенами зданий, чтобы те защитили нас от ветра, и натыкаемся на компанию одноклассников, весело гудящих о чем-то.

– Привет, ребята! – Кивает Богдан парням, не желая особо задерживаться, чтобы я окончательно не замерзла. Он незаметно выходит вперед, закрывая меня своим плечом. Не могу сказать, что я люблю подобные компании, как и сами компании особо недолюбливают таких, как я. Многие открыто называют меня занудой и слишком правильной.

– О, Богданчик! Пойдете с нами? У нас есть кое-что покруче чая! – Почти одновременно выпалили все.

Я переминаюсь с одной ноги на другую, со стороны кажется, что пританцовывая в такт быстрой клубной музыки. Мне интереснее смотреть на огни в окнах домов. Где-то выключился свет, а значит, жители квартиры легли спать. Хочется надеяться, что они счастливы, у молодой пары есть ребенок, от улыбки которого становится понятно, что такое счастье.

– Нет, мы, пожалуй, пойдем. Мия совсем замерзла, – отнекивается Богдан.

Толик, местный заводила и тусовщик, осторожно вытаскивает из пакета бутылку пива, пытаясь заманить ею нас. Интересно, как они ее купили, если ему нет восемнадцати?

– Так мы вас проводим, – навеселе подхватывает он, получая всеобщее согласие компании, – нам все равно по пути. Так может ты еще и передумаешь.

Игривые и полные веселья крысиные глазки Толика обследуют Богдана, который продолжал держать меня за руку, медленно переходя в мою сторону.

– Так-так-так… А кто это у нас? – Отодвинув Богдана от меня, он медленно склонился к моему лицу. Я чувствую, что он пьян, потому делаю знак другу, чтобы скорее уйти.

Богдан дернулся и потянул меня за собой, увлекая в сторону широкой улицы, однако компания не отставала. И слишком быстрый шаг, больше напоминающий собой бег, все равно не спас нас от преследования.

– Харитонова, так это же ты! – Толик, единственный из компании, поспевает за нами, пытаясь ухватить меня за плечо. – Надо же! А я сначала и не узнал тебя. Ну же, почему ты прячешь свое прекрасное розовенькое личико от меня? – И после этого уже я тяну Богдана как можно скорее. Нам обоим не хочется конфликта с одноклассниками, но и пить вместе с ними мы не собираемся. – Ведь я обижусь так. Ну-ка, постой!

Его последняя фраза была угрожающей. Ему не понравилось наше поведение, отчего Толик с силой сжал мое плечо, разворачивая меня к себе лицом.

– Пусти ее сейчас же! – Вклинился Богдан, злобно глядя на Толика, но его, кажется, эта ситуация только забавляла.

– Да ладно тебе, брат, – в знак отступления он отпускает меня, любезно отходя на шаг, но закрывая нам путь. – Простите, миледи. – Меня сейчас стошнит от его наигранной воспитанности. – Я просто пытаюсь понять.

– Что именно? – Сжав кулаки на всякий случай, я с готовностью смотрю на него.

Толик расплывается в улыбке.

– А не скажу! – как ребенок он играет с нами, видя, что его слова сильно заинтересовали меня.

– Ой, пошли Мия, – тянет меня Богдан подальше от него, но у меня плохое предчувствие. Кажется, что во все это замешан Герман, с которым Толик неплохо общается.

– Что ты пытаешься понять? – С нажимом спрашиваю я, поддаваясь под его провокацию.

– А ты, кажется, сама все поняла. – Толик смеется. – Местные девчонки называли тебя тупенькой, а ты оказывается не такая.

– Мне плевать на них.

– О! Но тебе не плевать на него, не так ли? – Он уловимо только для меня выделил с помощью интонации слово "него", оставляя Богдана в замешательстве.

Страх окутал меня, Богдан с силой повел в сторону моего дома. Благо, до него оставалось совсем немного. Толик вновь не отстал, пытался поймать мой взгляд и насмехался.

– Парень бредил о тебе всю прошлую ночь, – шепчет он мне в ухо, опаляя дыханием мою кожу и следя за Богданом, который упрямо не слушал его. – Даже поломал стул в моей квартире, но ему это простительно, а потом… Знаешь, что было потом?

– Мне все равно. – Прозвучало жалко и неубедительно. Я с опаской бросаю взгляд на Богдана.

– Потом он драл какую-то девчонку в моей спальне. Но тут я опущу подробности, зная, что тебе они явно не понравятся… – Мы доходим до моего подъезда, и только сейчас я замечаю темную машину, которая появилась из угла. Богдан остановился. – А вот и он…

Мы с ужасом переглянулись с моим другом.

Машина остановилась прямо возле нас, я неотрывно глядела в темное окно, которое скрывало салон, и сердце предательски забилось сильнее, предчувствуя беду. Я с большой силой сжимаю ладонь Богдана, он отвечает мне тем же. Задняя дверь автомобиля стала медленно открываться…

И ничего не могло еще больше усугубить ситуацию, если бы не Стеша, выходящая из подъезда вместе со своей подружкой, чтобы проводить ее.

– Мийка и Богдан! Вы чего тут стоите? Холодно же, – девушка запнулась на полуслове, заметив автомобиль, из которого вылез Майкл. Стеша мгновенно поправила свою светлую шубку, с вызовом следя за ним. Выглядеть прекрасно перед своим бывшим парнем – чуть ли не весь смысл ее жизни. Ее очередная подружка неловко потеребила ее рукав, напоминая о своем присутствии. – Ох, прости. Но я не могу проводить тебя… Пока!

Подружка удалилась с недоумением, пару раз оглянувшись на собравшуюся компанию.

– Ну, здравствуй, Малышка! – Майкл широко раскрыл свои объятия, направляясь прямо к моей сестре, но я ловко остановила его, встав между двумя бывшими.

– По-моему, я ясно дала тебе понять, что не стоит приближаться к ней.

Он сделал шаг назад, пожал руку Толику, который вальяжно облокотился на капот автомобиля.

В этот момент вышел он, третий. Богдан попытался вернуть меня обратно, за свою спину, но я не сдвинулась с места, так и не отпустив его ладонь. Герман расслабленно встал рядом с раскрытой дверью переднего сиденья, и, если мы все шмыгали носом, потирали свои щеки, чтобы не замерзнуть, то он и виду не подал, что ему холодно.

– Эх, жаль… А я так надеялся на теплый прием. – Майкл осмелел при его появлении, вновь понесся к моей сестре, которая взвизгнула от страха, но я не допустила более трех шагов, резко ударив ему коленкой между ног.

– Сучка! Мерзкая сучка! – Задыхаясь, он проклинал меня, резко сложившись пополам.

Первым захохотал Толик.

– Да сегодня чудо-ночь! Харитонова, а ты не так проста, как я думал. – Наглый взгляд стал оценивать мое тело, скользя от лица к ногам, на которых он задержался. Как назло на мне были светлые джинсы, очертивающие контуры моих ног. Даже отдышавшийся и пришедший в себя Майкл стал глядеть на меня.

– Зачем вы приехали? – Почти что проорал Богдан, все это время выжидавший отступления с их стороны.

Господи. Только бы до отца не долетел этот крик. Только бы он не спустился. В последнее время от него и без того слишком много вопросов. Кажется, он заметил (или это просто моя паранойя?), как я ранним утром увезла «Ладу» в гараж, а пистолет вернула на свое место.

Герман, все это время следивший за окнами моей многоэтажки, резко взглянул на Богдана.

– Майклу понадобилось видеть твою сестричку, – он смотрит на Богдана, но говорит со мной.

– Увидел? Тогда проваливай! – Повышает голос Стеша, которая кажется сейчас мне кошкой, выставившей свои когти для защиты. – И знай, что между нами все кончено!

Жалкий повод, скорее отговорка, напрягает меня. Что-то здесь было не чисто. Компания Германа не спешила уехать, а он сам только и бродит глазами по окнам, которые медленно гаснут один за другим. Я оборачиваюсь, слежу за светом, и понимаю, что он горел только в нашей квартире.

Герман ухмыльнулся.

Почти незаметно он кивнул Майклу в сторону тех окон. Бывший парень моей сестры несколько секунд задумчиво наблюдал за ними, а потом уверенно кивнул.

А после все происходит слишком быстро. Герман за считанную секунду преодолевает расстояние между нами, почти что сбив меня с места, и хватает за запястье, что-то ища в выражении глаз.

Ему нужен страх. Он питаемся им как вампир.

Но я не позволяю страху проявиться, тоже твердо глядя на него.

Богдан стрельнул в нашу сторону, пытаясь заступиться за меня, но его оттаскивает Майкл. Стеша почти неслышно визжит, ударяя Майкла кулачками. И один только Толик хохочет над всей ситуацией, как над глупой американской комедией.

Еремеев с такой силой сжал мое запястье, что колени почти подогнулись под этим нервным гнетом.

Он слишком близок ко мне, его тяжелое и горячее дыхание согревает мои щеки, заставляет мое сердце колошматить сильнее, отчего биение становится слышимым всему миру.

– Почему ты не кричишь? – Выделяя каждое слово, Герман выплевывает сквозь зубы. – Тебе же страшно! Ты должна кричать!

– Мия, немедленно отойди от него! – Успевает произнести Богдан, но я даже не поворачиваю голову в его сторону.

Ему нужен мой крик? Но зачем? Что это ему даст?

С ответной ненавистью я дергаю свою руку, не рассчитывая на то, что он отпустит ее.

– Я не боюсь тебя.

Отвечаю тем же тоном, тем же взглядом, тем же поведением. Огонек в его глазах зажегся с большей силой – его показалось все забавным.

– Врешь, – коротко замечает он, но его хватка слабеет на моем запястье. Парень осторожно наклонил голову в сторону, я копирую его движения. Ухмылка на его лице становится еще шире, злобнее.

– А следовало бы. – Он ведет себя так, словно намного старше и мудрее меня, словно он учитель, который ругает провившегося ученика.

– Попробуй заставь – ничего не выйдет.

Герман неожиданно отпускает мою руку, отходит на шаг назад, на еще один шаг… но не разрывает зрительной связи.

– Мы уезжаем. – Он строго произносит слова своим дружкам.

Майкл рывком отталкивает Богдана, однако Стеша вовремя ловит его.

– Но как же… Ты же хотел… – Неуверенно заявляет Майкл.

– Мы уезжаем! – С большей злостью произносит в его сторону Герман, но Майкл даже не двинулся с места. Тогда Еремеев просто швырнул его одним рывком в сторону машины.

Это был сильный удар. Клянусь, что до нас долетел хруст челюсти Майкла и его стон боли. Мне стало не по себе. Толик, не став раздражать своего лидера (он понимал его лучше всех), тут же затащил Майкла за собой на заднее сиденье.

Остался только Герман.

Он уже собирался сесть в машину, как наполовину повернулся ко мне лицом, прошептав в конце с дьявольской улыбкой:

– А вот я боюсь самого себя.

Стеша тут же подскакивает ко мне, дергает меня за руку, но я никак не могу отойти от шока.

– Мия, очнись же! – Она дает мне легкую пощечину. – Они уже уехали! Куда ты смотришь?

И правда, куда я все это время смотрела? Их машины и след простыл, но образ его и сказанные им последние слова настолько въелись в голову, как клещи, причиняя и выжигая все, что я знала о Германе.

– Что он сказал тебе? – Строго спрашивает меня Богдан, когда мы едем в лифте.

Я задумчиво качаю головой.

Богдан повторил свой вопрос.

– Не знаю. Не знаю, что он имел в виду, – я почти и не солгала ему, но и не до конца рассказала всю правду.

– Будет куда безопаснее, если Богдан останется сегодня у нас. – Тараторила как обычно от волнения Стеша, открывая дверь. – Надеюсь, ты не против общения с нами?

– Разумеется, нет. – Вздохнул он.

– И ни слова отцу. – Пригрозила я обоим.

Все согласились и последовали в теплую квартиру.

Как странно, что лишь в эту секунду я заметила жуткий холод, которого не было поблизости с ним. Рядом с Германом не было ничего, кроме ненависти и страха перед опасностью.

Пугающей опасности.

Глава 6

Ловко натянув спортивные брюки, я поправляю футболку и неожиданно осознаю, что не прихватила с собой толстовку, с которой привыкла бегать в прохладную погоду. Девушки из моего класса толпились в раздевалке, не давая пройти к выходу. Стеша быстренько переоделась, кивнула мне в сторону двери, и мы незаметно пробежали по коридору, чтобы вовремя успеть на урок физкультуры, иначе пришлось бы отжиматься под пристальным взглядом Виктора Семеновича.

– Ты не замерзнешь? ― Стеша обратила внимание на мою одежду.

Я быстро объясняю ей ситуацию с забытой кофтой, на что она качает головой.

– Брось, это же физкультура. Я пробегусь и согреюсь, ― отмахиваюсь я, но мгновенно ощущаю сильный ветер, пронизывающий до самых костей, как только оказываюсь на улице.

В последнее время мы со Стешей ходим всегда вместе, стараемся следить друг за другом, чтобы при любом проявлении агрессии в нашу сторону, среагировать и спасаться совместными усилиями. Богдан тоже наблюдает за нами, всякий раз старается проводить до дома и выступает в роли защитника.

Как только мы оказываемся на стадионе, тут же замечаем, что он заполнялся учениками из другого, параллельного класса. Стеша хватает меня за руку, проводя мимо парней, что уже занимались на турниках, просто подтягиваясь и смеясь над шутками друг друга. Некоторые из них с интересом обратили на нас внимание, а точнее ― на Стешу, которая ехидно улыбалась. Она была в лосинах, которые отлично демонстрировали ее формы. Мне стало жутко неловко за свои свободные штаны. В школе уже просочилась новость о том, что моя сестра вновь свободна, отчего внимание к ее персоне заметно увеличилось.

– Чертовка. ― Толкаю я ее в бок.

– А почему бы и нет? ― Смеется она, изредка бросая взгляды в сторону парней. ― Если бы ты не была такой занудой в этом плане, то любой парень бы одолжил тебе свою толстовку…

Появившийся учитель заставляет всех строиться в одну шеренгу, однако его гневной тираде о опоздавших помешал параллельный класс, выстроивший несколько отдаленно от нас.

– Комаров, что вы здесь забыли? ― рявкнул он на самого высокого, стоящего в начале, ― сейчас не ваш урок!

– Нам поставили замену вместо алгебры, Виктор Семенович. Отправили к вам.

– Чертов завуч! ― Выругался учитель, оглядывая собравшихся. ― Вечно все на меня спихивает… ― Он что-то кричал еще, но, заметив, как ученики начали отвлекаться и безразлично оглядывать горизонт, мгновенно успокоился. ― Ладно! Проведем смежный урок! Никаких сегодня зачетов ― просто поиграем в футбол!

Довольный гогот прошелся среди парней, в то время, как девушки протяжно вздохнули.

– Три круга быстрого бега! Все вместе!

Стеша хватает меня за локоть и с сумасшедшей скоростью бежит на обгон всех. Я с шоком уставилась на нее, не понимая, к чему такая нагрузка.

– За нами бегут парни, давай побесим их? ― Ухмыляется она.

Не оставив мне выбора, она с большей силой ринулась дальше, я догоняю ее, чувствуя, как ветер обдувает каждую открытую часть моей кожи, заставляя ее покрываться мурашками. От слишком стремительного бега мое тело отяжелело, легкие будто бы взорвались, но моя сестра бежит с улыбкой на лице, сканируя спины парней, что были впереди нас.

– Стеша… Может… Не надо? ― С трудом произношу я на втором круге. Мое тело совсем онемело, губы посинели от холода, а язык заплелся.

Однако она не слушает меня, тащит дальше, и на повороте мы наконец-то обгоняем первых бежавших парней, один из которых удивленно вытаращился на маленькую ростом Стешу.

– Слабо бежите, мальчики, ― рассмеялась она им вслед, ускоряясь еще сильнее.

Я терпеть не могу ее желание заигрывать с кем-то, но мысль, что осталось пробежать сто метров, заставила все тело вновь ожить, открывая второе дыхание. Ноги сами бегут к заветному финишу, догоняют и даже обгоняют сестру, которая продолжает хохотать над отстающими парнями.

– Беги, Мия, тебя догоняют! ― Слышу я ее вечно веселый голос, но ускоряю бег не потому, что идет соперничество, а от простого желания согреться как можно скорее.

Чье-то тяжелое дыхание слышится за моей спиной, я вижу заветный финиш и азарт учителя, в руках которого секундомер.

Как же хочется быстрее закончить бег и согреться!

Последним рывком я прибегаю первая и буквально сваливаюсь телом вправо, на занесенную инеем давно высохшую траву ― футбольное поле нашей школы, находившееся внутри беговой дорожки.

Живот яростно скрутило от бешеного темпа, я пытаюсь отдышаться, закрыв глаза и глотая ртом холодный воздух.

– Прекрасный результат, Харитонова! ― Бодро хвалит учитель, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать здесь же все содержимое желудка.

Мои пальцы трут открытые участки тела, чтобы согреть их, но ничего не получается. Я с мольбой обращаю свой взгляд на учителя, но тот, кажется, специально не замечает меня, подводя итоги бега у других учеников. Прибежавшие в самом конце удостоились дополнительной нагрузки в виде приседаний и удара по затылку от Виктора Семеновича.

Оба класса переводили дыхание. Даже Стеша присела рядом со мной, скрывая свою усталость. Мимо нас прошли парни, один из которых подмигнул ей.

– Эй, ― я толкаю Стешу в плечо, чтобы она взглянула на меня. ― Будь осторожна с ним, договорились?

– Не бойся, Мийка. ― Отмахивается она в привычном тоне. ― У меня все под контролем.

Мне хочется напомнить ей о Майкле, но взгляд, устремленный куда-то вперед, тут же натыкается на знакомый силуэт Еремеева, что спокойно стоял и смотрел на учителя, ожидая дальнейшей команды. Взгляд его был безразличный, даже пустой, с некоторым высокомерием направленный на остальных ― они не представляли для него никакого интереса. Парень скрестил руки на груди и закинул голову назад ― его шея вытянулась, незаметно демонстрируя особо внимательным часть цветной татуировки.

Нет, я слишком долго смотрю на него, даже разглядываю, словно он принадлежит мне одной, хотя в этот момент на него пялилось не меньше двух девушек.

Вновь чувствую привычный холод, стараясь сделать так, чтобы Стеша не услышала клацанья моих зубов.

– Красотка, бежишь ты очень быстро, а что насчет футбола? ― К ней подходят парни, которые даже и не взглянули на меня, словно меня не существую для них. И правда, сейчас я выглядела крайне жалко: замерзшая, с торчащими в разные стороны волосами и совсем посиневшими губами.

– Спорим, я забью лично тебе гол?

Стеша ловко привстала и ушла с ними, весело улыбаясь чему-то. Я чувствую себя несколько брошенной, ищу Богдана, которого с группой других парней отправили на турники. Они подтягивались, обменивались многозначительными взглядами в сторону девушек и обсуждали остальных, играющих футбол.

Коснувшись его плеча, я неловко улыбаюсь, обнимая саму себя.

– В каком ты состоянии? Черт возьми, Мия! Надо было сразу мне сказать…

Он несильно толкает меня в обратную сторону, я возмущенно оборачиваюсь.

– Видишь? ― Недовольно указывает он мне в сторону футбольных ворот. ― Мы бросили наши кофты еще на втором круге. Отыщи и надень мою, немедленно!

– Но…

– Никаких возражений, ― парень с улыбкой толкает меня, возвращаясь к турникам. ― И да, моя та самая, с логотипом Звездных Войн.

С трудом перебирая ногами, я почти не ощущаю собственного тела на обратном пути, проклиная забывчивость. Мне остается только надеяться на то, что все это не скажется на моем организме, и я не слягу в постель на целую неделю от температуры и боли в горле. Простуда каждый раз ухудшает мою успеваемость.

Разыскивая толстовку Богдана в куче остальных, я готова взвыть от отчаяния, не найдя ни одну с Звездными Войнами. Весь мир будто бы противостоит мне, подкидывая одну проблему за другой. Однако удача улыбнулась, рука касается еще теплой черной материи, и я, почти не разглядывая ее, натягиваю на себя, мгновенно выдыхая холод, который отступил перед теплом.

Я чувствую себя в домике, так как толстовка на несколько размеров больше. Длинные рукава, в которых можно было утонуть, массивный капюшон, закрывающий половину лица, и Дарт Вейдер, несколько напугавший меня тем, что на рисунке из шлема вытекала алая кровь. Не могу вспомнить, чтобы Богдан носил подобное, но сейчас это меня мало волнует. Куда важнее то, что я стала ощущать собственное тело, отдававшее редкой судорогой.

Футбольный мяч стремительно пролетел мимо меня, но я не обратила на него никакого внимания, следя за тем, как недалеко от меня подтягивался Богдан, напрягавший каждую мышцу своего тела. Это было красиво.

Через несколько минут учитель дает команду смены. Так группа парней, упражняющихся на турниках, менялась с теми, кто играл в футбол. Девушки, кроме меня одной, спрятавшейся между ними, развивали гибкость и тихо перешептывались между собой.

Две группы почти одновременно достигли меня, я приветливо машу Богдану, вытаскивая согревшуюся руку из длинного рукава, как вижу, что его брови поползли вверх, и он дернулся быстрым шагом в мою сторону, словно пытаясь что-то предотвратить.

Мне не хочется оборачиваться, плохое предчувствие дает о себе знать.

– Мия, ты надела не мою… ― Богдан подает мне знаки руками, я оборачиваюсь назад и сталкиваюсь с ним.

Вновь.

Словно по иронии судьбы.

С трудом сглатываю комок в горле, с опаской смотря на него. Злая шутка: ты хочешь избегать человека всеми силами, но сама же сталкиваешься с ним.

– Моя толстовка. ― Сначала недоуменно, а после с нескрываемым пренебрежением прошипел он.

Толик, столкнувшийся с ним от невнимательности, взглянул на меня.

– Оба-на! ― Он захохотал, в этот момент Герман рывком поднял меня на ноги за воротник. Толик затих, осторожно пробираясь между нами. ― Бро, не здесь… Слишком много людей, да и препод рядом, приближается…

Успевший вовремя подбежать Богдан откидывает его руки от воротника толстовки, привычно закрывая меня спиной. Я с удивлением смотрю на него.

– Разве это не твоя? ― Шепот слишком безумен, я хватаюсь за плечо Богдана, от страха сжав его слишком сильно. Лицо друга скривилось.

– Моя с Мастером Йодо. ― Коротко отвечает он.

Слишком глупая. Слишком бестолковая. Вечно ставящая себя в неловкое положение, от которого хочется провалиться под землю и никогда не показываться больше в обществе.

– Немедленно… ― Герман делает шаг в мою сторону, но его вовремя останавливает голос Виктора Семеновича, прозвучавший для меня как гром среди ясного неба.

– Еремеев и Харитонова! Отлично, что вы оба здесь! ― Учитель не замечает возникающего столкновения, моих опущенных испуганных глаз, которые так сторонятся Германа. ― Завтра оба едете на городские соревнования! Быть в школе к девяти, с собой взять форму!

– Нет-нет! ― Отчаянно закричала я, слишком резко кинувшись за учителем, который тут же повернул в обратную сторону. От волнения я даже схватила его за локоть, что было слишком импульсивно и несуразно.

– Какие-то вопросы, Харитонова? ― Пытливо спрашивает он.

– Я не поеду! Мне не нужны соревнования ― я пропущу сразу несколько уроков! К тому же, в классе есть девушки, которые бегут быстрее меня!

Я трясу его руку, тараторю всевозможные оправдания, но учитель не то, чтобы смиловался надо мной, а наоборот ― стал грубее и жестче.

В этот момент подходит Еремеев, по лицу которого понятно, что он тоже не рад этой затее. Конфликт с толстовкой был временно забыт, так как возникала большая, и как бы тяжело это не было осознать ― общая проблема в виде соревнования.

– У меня были совершенно другие планы на завтрашний день, Виктор Семенович. Вы не можете вот так просто вырывать нас с уроков. Это неправильно. ― Властно отвечает Еремеев, глядя прямо в глаза учителю, несколько возвышаясь над ним.

Я почти не обратила внимания на его слова, пока не прозвучало одно ― "нас". Оно как ток вонзилось во все тело, заставляя отступить на несколько шагов подальше от Германа.

Учитель пытливо перевел взгляд от парня ко мне.

– Тебе, Еремеев, если я не запамятовал, обязательно нужна будет справка и характеристика от меня, чтобы после одиннадцатого класса попасть в УОР. А если всего этого не будет? Ведь я могу и здорово обидеться на тебя, знаешь ли… Тогда ты точно не поступишь никуда, и, вот, здравствуй, армия! ― Такие слова может говорить только учитель, который чувствует свое вечное господство над учениками. Я рывками проследила за реакцией Германа ― он молчал, словом не обмолвился, но все это время его кулаки были сжаты до предела, а скулы напряжены. Виктор Семенович скоро обратился ко мне. ― А ты, Харитонова, видимо ошиблась. Сегодня ты прибежала первой, обогнала даже Германа, который пришел вторым. А еще я прекрасно знаком с твоим отцом, знаю его номер телефона. И будь уверена, что он будет крайне недоволен тем, что его дочь, которая однозначно попадет в военную академию, отвиливает от спортивных нагрузок и нормативов. ― Виктор Семенович после своей долгой тирады хлопнул в ладоши. ― Итак, что вы оба решили?

– В девять, значит, собираться? ― Выплюнул Герман, пытливо изучая мое обреченное лицо.

– Правильное решение. ― Учитель не был доволен его высокомерным взглядом, отчего скорее удалился подальше, выкрикивая оскорбления насчет лени тех, кто просто сидел и отдыхал.

Мы обернулись друг к другу.

Мои пальцы тут же коснулись приятной черной материи, чтобы потянув за края вверх, снять толстовку. Он смотрел на это зрелище, не отрывая взгляда, словно я раздевалась перед ним, оставаясь полностью обнаженной.

Богдан, появившийся из ниоткуда, захотел выхватить толстовку, чтобы буквально кинуть ее в лицо Герману, но тот моментально вскрикнул.

– Убрал руки от моей вещи!

Его голос казался звериным. Богдан вздрогнул на эту вспышку, но не подчинился, пытаясь забрать злополучную толстовку. Но я не позволила ему это сделать, качая головой. Слишком много случилось за эти тридцать минут, к тому же, новость о предстоящем соревновании выбила меня из колеи, из составленного еще в начале сентября учебного плана, которому я строго подчинялась для того, чтобы успешно сдать экзамены.

– Держи и… ― Начала я уверенно, но запнулась, ощутив холод, исходивший из его пальцев, которые почти неощутимо и незаметно для всех остальных коснулись меня. Я так и замерла во время вдоха.

Он почувствовал прикосновение, так как моментально взгляд его переместился с моего лица на толстовку, и обратно. Почти молниеносно.

– И? ― Его губы скривились в довольной ухмылке. Ему понравилось мое замешательство.

– Прости. ― Пролепетала я, отступая на шаг назад.

Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, брови его нахмурились. Какой-то транс творился с ним, парень совсем не замечал никого.

– Брось, Принцесска! ― Махнул рукой Толик, толкнув Германа. ― Не извиняйся, ведь тебе так шла толстовка моего друга.

Это было последней каплей для Богдана, который рывком потянул меня назад, болезненно сжав запястье, на котором и без того красовались легкие синяки от прошлой встречи с Германом.

Взгляд Еремеева ловит мои проявившиеся на лице эмоции, парень делает шаг ко мне, но останавливается.

Мы отходим с другом на безопасное расстояние. Гнев разлился по моим венам от причиненной боли.

– Да что с тобой такое? ― Вскрикнула я, потирая запястье и вновь дрожа от холода. ― Мы что, не могли просто уйти? Зачем нужно было тащить меня?!

– Просто… Он смотрел на тебя так, словно… словно…

– Как?!

– Словно хочет тебя. Во всех смыслах этого слова.

Слова Богдана отрезвили. Я недоверчиво вглядывалась в его лицо и убедилась в том, что он не лжет. Это был тот самый настоящий друг, которого всегда волнует моя безопасность, которую так стремительно ломал Герман.

Но сейчас не стоило волноваться. Я рядом с Богданом, Еремеев точно не подойдет, и остается только пережить завтрашний день.

Глава 7

Вызванные на соревнования старшеклассники толпились возле ворот школы, ожидая школьный автобус, который должен был отвести к месту проведения. Пока все обменивались мнениями, рассказывали о своих достижениях друг другу, я облокотилась о железный забор и рассматривала спортсменов, создавших свою тусовку.

Здесь я определенно лишняя, не вписывающаяся в круг любителей быстрого бега и марафонов. С некоторой грустью рассматриваю школьные окна, завидуя Богдану, который грызет гранит науки и вовсе не беспокоится о том, как же он пробежит дистанцию в один километр на глазах всего города.

Чтобы отвлечься от нагнетающих мыслей, я наблюдаю за окружающим миром и немного приплясываю на месте, чтобы согреться. Стоило выдохнуть теплый воздух, как легкий, как пух, дымок образовывался возле тебя, рассеиваясь в прохладном воздухе за несколько секунд. Я никогда не курила, но сейчас, наблюдая за этим, воображала сигарету в собственных руках. Это как искусство для меня ― непонятное многим, но чертовски завораживающее.

Виктор Семенович появляется из угла, бодро приветствуя каждого. Он в отличном расположении духа, чего вовсе не скажешь обо мне, но все намеренно не замечают этого. Кучка спортсменов еще с раннего утра, при видя меня, брезгливо сморщились и зашептались: "Она же не ходит на тренировки. Что она здесь забыла? Все понятно ― блат."

Школьный автобус подъехал незамедлительно, учитель стал проводить перекличку, называя фамилию одного человека за другим.

– Харитонова?!

– Здесь. ― Буркнула я, глядя на него исподлобья.

– Так… Дальше у нас… Еремеев?!

Молчание. Все стали оглядываться между собой.

– Присутствует! ― Он быстрыми шагами приблизился к нашей группе, встав за метр от меня.

– Отлично, ребята! Все вовремя, так что грузимся!

Зайдя одной из последних, я выбираю самое отдаленное место и вытаскиваю книгу, которую по плану должна была сегодня дочитать, чтобы быть заранее готовой к сочинению по литературе. Некоторые фразы Виктора Семеновича лишь отдаленно долетали до меня.

– Планы соревнования резко изменились! Его проведут внутри комплекса, то есть теплая одежда не нужна! Каждый бежит по одному километру, после передает эстафету следующему участнику. Итак, сейчас перечислю вас по последовательности! Особое внимание. Комаров, я сказал, особое внимание ― убери наушники сейчас же!

Гул смеха прокатился по салону автобуса, я высунула голову из своего укрытия, желая услышать свою фамилию в середине списка, но ее все не было и не было… Это напрягло.

– Власова, ты у нас седьмая! Главное ― держи темп, иначе все проиграем. Потом идет Еремеев, понятно тебе? Я знаю, что бегаешь ты превосходно, так что, даже и не волнуюсь. ― Учитель зачитывал свой список, пытаясь перекричать болтавших спортсменов, мое сердце оборвалось, когда я поняла, что буду последней. ― Финиширует у нас Харитонова! Делаю ставку на тебя, слышишь? Пеняй на себя, если хоть одну позицию опустишь!

– Так переставьте меня в середину! ― Взмолилась я, оглядывая остальных. Многие девушки-спортсменки были крайне недовольны тем, что блеснуть им не удалось.

– Именно! А что если проиграет? ― Кажется, это говорила Власова, в голосе которой была настоящая обида. ― Эта девушка даже и не готовилась к этим соревнованиям. У нее никакой выносливости и целеустремленности.

Последние слова задели меня, хотелось ответить что-то грубое, но я решила не встревать в бессмысленный спор. Начались настоящие прения, каждый в автобусе выражал свое мнение, большинство которое было в пользу Власовой. Я с надеждой смотрю на меняющееся и несколько сомневающееся лицо учителя, и все планы обрушились от одной только фразы.

– Поручаюсь, Харитонова пробежит быстрее тебя. ― Его раздраженный голос выделялся из всей толпы, заставляя последнюю тут же замолкнуть. Я с шоком уставилась на него.

Что он только что сказал? Зачем это надо было? Все ведь почти получилось ― учитель начал сомневаться.

– Хочешь поспорить, Еремеев? ― Власова, сидевшая впереди него, тут же протянула ему свою ладонь, которую он уверенно пожал, нисколько не сомневаясь.

– На желание. ― Он еще не отпустил ее ладони. Девушка засомневалась от этого наплыва уверенности, но одобряющий гул ее друзей не оставил Власовой Лере выбора.

– Идет!

Их руки разбили, после чего Еремеев обратно откинулся на свое место, блаженно закрыв глаза.

– Действуем по плану, который я создал, ― окончательно решил учитель, но, как только я открываю рот, чтобы возразить, тут же отрезает, ― никаких пререканий!

Мне придется финишировать, отвечать за всю команду, большая часть которой просто растерзает меня за проигрыш. Нельзя никого подвести, нельзя упасть в грязь лицом, нельзя поддаваться страху, и еще нужно доказать всем, что я имею право присутсвовать здесь. Но, с другой стороны, с какой стати? Ведь если бы не Герман, то все обошлось бы.

Моя рука сама дернулась, и в тот же момент книга Пастернака полетела в воздухе, с силой ударив Германа по голове. К счастью, мы оба сидели дальше всех в салоне, и моей вспышки гнева никто не заметил.

Книга с глухим хлопком приземлилась на его колени. Я пискнула от страха, прячась за сидение, но он все равно понял то, что это сделала я.

Парень медленно провел ладонью по ушибленному месту, качнув головой в мою сторону. По выражению его лица я понимаю, что мне куда безопаснее прямо сейчас выпрыгнуть из окна на дорогу, полную других машин, чем оставаться в салоне. Однако гнев сменился на… никогда не поверю! в смех и иронию в глазах. Герман отворачивается обратно, сильнее сжимает обложку и подавляет приступ смеха. Ему забавно, но мне нисколько. Он убьет меня? Точно сделает это, как только появиться шанс. Просто сейчас пытается внушить мне то, что следует потерять настороженность. Или это только моя паранойя?

С нетерпением я жду, когда он отдаст книгу обратно, но этого не происходит. Герман стал листать страницы, разглядывая мои некоторые записи, которые я оставляла специально, чтобы не забыть важные моменты. Я практически уверена, что он делает это мне назло ― помучить и поиздеваться после.

Какой же глупый поступок.

Всю дорогу я с ожидаем смотрела на него, но парень упрямо игнорировал это. Как только автобус затормозил возле большого спортивного комплекса, все оживились и стали собираться. Одна из девушек даже успела накраситься, чем вызвала мое удивление.

Я погналась за Еремеевым, но в толкучке он как-то успел выскочить одним из первых и в сопровождении с учителем пойти в сторону дверей. Мне не хочется упускать его, но в этот момент пакет с кроссовками выскользнул из рук, нагнувшись за ним, я уже не застала его на улице.

И даже в светлом, просторном здании он провалился под землю, сколько бы я не озиралась по сторонам. Раздевалка парней находилась напротив нашей, но ничего предпринять я так и не смогла.

Словно по иронии судьбы сюжет книги остановился на самом интересном месте.

Взвыв от злости, я громко хлопнула дверью и стала переодеваться, не желая даже и на секунду думать о том, что он творит с моей книгой.

– Столько парней! Боже, и какие они красивые! ― Щебетали все девчонки вокруг, чем доводили меня до тошноты. Я схватила телефон, оставила вещи в шкафчике и вышла в носках, чтобы переобуться на одной из скамеек.

Арена для бега представляла из себя большой спортивный зал с высокими потолками и белыми стенами, украшенными плакатами типо: "Быстрее! Выше! Сильнее!" и "Даешь спортивный образ жизни!". На балконах уже сидели простые зрители и важные чиновники, с интересом рассматривая потенциальных чемпионов. Увидев меня, они, наверное, подумают: "Что эта девушка здесь вообще забыла?" И они не промахнутся с вопросом, который сама себе задаю я уже несколько раз.

– Участники из южного района города, на старт! ― Командует организатор всего соревнования, и я понимаю, что очередь до нас дойдет не скоро. Мы ― северный район, окраина всего города.

Спортсмены из моей школы находились рядом, некоторые из них уже постепенно разминались. То же самое следовало бы сделать и мне, но у меня есть электронная версия книги, так что я тут же берусь дочитывать ее, выбывая из происходящего.

Один район сменяется другим, проходит целый час ожидания, пока бегут остальные. Видя финишеров, мне хочется убежать отсюда прочь, так как все они куда сильнее меня. Власина была права ― нам не выиграть из-за меня.

Кто-то тряхнул меня за плечо.

– Марш разминаться, Харитонова! ― Приказным тоном подталкивает один из моей команды. Я недовольно передаю телефон однокласснице и начинаю растяжку, чувствуя на себе взгляды остальных. Они качают головами, отмахиваются от меня, что выбешивает еще больше.

Еремеев мелькает среди них.

– Немедленно верни мою книгу! ― Говорю я ему, тут же двигаясь в его сторону, но тот же самый спортсмен не позволяет мне уйти, заставляя продолжить разминку.

И вот доходит тот момент, которого я так боюсь.

Свисток! Побежал первый спортсмен из нашей команды. Все возбуждены до предела, никак не могут собраться в общую колонну, кричат имя и пытаются поддержать. Мне страшно смотреть, я становлюсь назад и опускаю голову, прикусывая от волнения губу.

Второй… Третий… Четвертый… Время движется так быстро, моя очередь вот-вот настанет. Мне не хочется никого подвести, не хочется публичного позора, отчего волнение настолько расшатало мою уверенность, что я делаю шаг назад, чтобы окончательно сбежать.

– Ну и куда ты собралась? ― Громогласно оповещает Еремеев, на лице которого нет ни единой эмоции. ― Не забыла, что я поставил на тебя?

– Сначала верни мою книгу, вор, ― огрызаюсь я, замечая вдали, как участник нашей команды вырывается вперед и возглавляет первое место. Нервно сглотнув, я понимаю, что остальные не отдадут первое место. А я?

– Если ты пробежишься так же, как и вчера, то отдам, ― ухмыляется он.

– Это шантаж! ― Возмущаюсь я.

Эстафетная палочка была передана. Власова побежала с искрометной скоростью, рядом маячил Виктор Семенович и подбадривал прибежавших.

Все волнение написано на моем лице. Герман вздохнул, потер свои виски и приблизился на шаг ближе, почти склонившись к моему уху.

– Ты же храбрая девушка, не так ли? ― Начинает он, вновь ловя мой взгляд. ― Прибежала спасать сестру по ее первому взору, выстрелила в сторону Майкла и даже посмела ударить меня учебником. И знаешь, что это значит?

– Что я психопатка?

– Что страх вовсе не парализует тебя, а наоборот ― делает сильнее. Так что отключись от всего мира и представь то, что действительно пугает тебя. И беги! Беги! Так, как никогда не бежала.

Его речь, воспламеняющая мою грудь, была прервана приближением Власовой. Герман приблизился в стартовой линии, вытянул свою руку, в которой тут же оказалась палочка, и рванул со своего места. За ним тут же побежал другой парень крепкого телосложения со злобным выражением лица. После него готовилась девушка с короткими волосами, что не могла устоять на месте и разминалась.

Он пробежал второй круг, остался третий. Меня толкнули к стартовой линии.

– Харитонова, не подведи.

– На нас все смотрят. Мы первые!

– Решается моя судьба, не загуби мою карьеру чемпиона!

Я отворачиваюсь от них. "Так, представить то, что действительно пугает… На словах то легко, но на деле просто паршиво, ― думаю я, глядя в пол и нормализуя дыхание. ― Хорошо. Просто представь вчерашний день. Голос Стешы. Соперничество. И его тяжелое дыхание за своей спиной. Да-да. Его. Дыхание."

Уверенно поднимаю голову, протягиваю руку назад, разминая пальцы. Девушка с короткими волосами становится рядом со мной, так же оборачиваясь назад.

Еремеев и парень с остервенелым взглядом идут почти рядом, только первый буквально на метр впереди. И вся ответственность лежит на меня.

– Чертов Еремеев, ― злобно выдыхаю я, видя его скоростное приближение ко мне.

Мокрая и горячая палочка тут же касается моей ладони, сердце делает сальто, ноги тяжелеют. Весь гул затихает, исчезает, и я слышу только его единственный истошный крик.

– Беги!!

Ноги с бешеной силой устремились вперед, руки работает машинально, рывками. Дыхание сбивается после первого круга, моя соперница не отстает, пытаясь всячески приблизиться ко мне, но я не позволяю.

На втором круге мы бежим совсем рядом, сотни голосом вливаются во всеобщий гул. Все болеют за нас, все одержимы нами, и как только я пробегаю мимо своей команды, как в замедленной съемке встречаюсь с ним взглядом. Все кричат, он один единственный молчит, с ухмылкой провожая меня.

Последний круг, решается борьба за первое место. Соперница не отстает, наступая мне на пятки. Я закрываю глаза на долю секунды, финишная прямая… Все исчезает, только черное пространство и выделяющееся тяжелое дыхание за спиной. Вдох-выдох. Оно совсем рядом, будто бы я снова бегаю на школьном стадионе. Будто бы он за моей спиной и вот-вот догонит. Только дыхание. Его невыносимо тяжелое прерывистое дыхание.

Рывок.

Последний взмах ногами.

Судорожный вдох.

Молчание.

Моя грудь касается голубой победной ленты, тело тут же падает за финишную линию.

Зал взрывается аплодисментами. В моих глазах темнеет, я не могу прийти в себя, вспомнить свое имя и просто отдышаться.

Мне не хватает воздуха, люди окружают меня, похлопывают по плечам, поздравляют.

Нет! Отойдите от меня! Дайте кислород! Я не могу дышать. Мне сложно… Отойдите, прошу, мне становится…

Все склоняются надо мной, живот скрутило в спазме, слишком жарко. Лица размазываются, я слышу только странное эхо.

– Эй, Харитонова… Что за…

– Немедленно врача!

– Девушке плохо!

С трудом я раскрываю веки, пытаюсь разобрать происходящее, но вижу только лица, среди которых выделяется то, которое после будет снится мне в кошмарах.

Глава 8

Типичные ученики сейчас просыпаются, проклинают школу, но все же вынужденно идут в нее, готовясь к строгим учителям и тяжелым зачетам. Однако из этого списка выбыла я, по крайне мере, как говорят врачи, на два дня еще точно.

Я проснулась вчера в больнице под упреки Людмилы в сторону отца. В сердцах бабушка терпеть не может его военный лад, но в жизни редко срывается и вставляет свое мнение. Тогда же она действительно кричала на него, упомянув и маму, после чего отец просто вышел из палаты.

Мне коротко объяснили, что падение в обморок на соревновании вовсе не грозит опасностью к здоровью и что я дальше в силах спокойно заниматься спортом. Это заявление врачей несколько умерило пыл Людмилы, но ее вражда с отцом чувствовалась в палате до самого их ухода.

Разбирая вещи, которые собрали для меня, я наткнулась на наушники и книгу, которую когда-то уже читала. Ее явно положила Стеша. Ее жест был настолько полон теплоты, что я звоню ей этим же днем и прошу прийти ко мне. Осталось дождаться вечера, чтобы она полностью освободилась от занятий.

Мне запретили покидать палату, так как слабость все еще чувствовалась. И как на зло в двухместной палате я была совершенна одна. Никакие занятия не отвлекали от скуки, редких появлений медсестер и их больничных сплетен.

Я медленно передвигалась по белой палате, разглядывая отстранено стены и больше думая о своем.

Мама тоже чувствовала себя так же? Наверное. Ведь когда она умирала, я была еще совсем ребенком, который не понимал особо многого. В редкие дни меня приводили в ее клинику, она со мной играла и пыталась дать уроки жизни, которые я все равно не запомнила бы. Горько осознавать, что она вложила в них целую душу, а из-за своей беспечности и юного возраста даже и не обратила на них внимания.

Глупый ребенок только повзрослев поймет свои ошибки.

Я делаю шаг в сторону окна, наблюдая за проезжающими автомобилями и редкими прохожими.

Богдан сегодня не придет, очень занят на консультациях по физике, где готовится к предстоящему конкурсу. Он извинился передо мной за это по телефону не меньше двадцати раз, но я предложила ему прийти ко мне в день выписки. Мой друг обязался тайком пронести целое ведро мороженного, но, услышав, как шмыгаю носом, бросил эту затею тут же.

К вечеру наконец-то появляется Стеша с пакетом новой, более теплой одежды, которую прислала Людмила. И пока я разбирала свитера (в палате было несколько прохладно), Стеша рассказывала мне о прошедших уроках и темах. Я не пропустила слишком много, что безусловно радовало меня.

– Кстати, мне так и не рассказали о соревнованиях, ― напоминаю я, ― чем все закончилось? Мы же выиграли, да?

– Разумеется наша школа выиграла! ― Сестра сказала это слишком победно, а после тут же ринулась меня обнимать. ― Говорят, что такого финиша еще никогда не было. Ты устроила самую настоящую жару и интригу, привлекая внимание прессы!

С трудом успокоив порыв Стеши, я прошу рассказать о том, что случилось после моего падения в обморок, но та в ответ только пожала плечами. Ей не было это известно, в школе почему-то особо не болтали, отчего оставалось только догадываться.

– Не думаю, что после всего случившегося, Виктор Семенович пошлет меня хоть на одно соревнование. ― Усмехаюсь я, вспоминая тот победный финиш.

– Но наша команда прошла в финал. Из каждого района выходит одна школа-победитель. Однако папа поговорил с учителем, больше никакой нагрузки для тебя. У тебя даже освобождение от физкультуры на две недели. Я так тебе завидую…

Она рассказала о домашних, о том, с какой обидой Людмила собирала вещи, пугая отца скорым уездом. Разумеется, она не покинула нашу квартиру, а с отцом собиралась мириться после ухода Стеши.

Наступила неловкая минута, мы не смогли придумать ни одной темы для разговора. Тогда Стеша вытащила свой телефон и стала читать новостную ленту и сообщения подруг. Некоторые незначительные новости она только пробормотала, а то, что было действительно важно и интересно для нее, говорила громко и отчетливо.

– Ничего себе… ― Прошептала она с шоком, пересев ко мне так, чтобы и я смогла видеть экран ее телефона. ― Вот это новость! Еремеев расстался со своей девушкой, да еще и с таким скандалом…  Мне даже видео скинули!

Она отчаянно пыталась настроить интернет, бродила по комнате в негодовании, и мне оставалось всего лишь следить за ней взглядом, не понимая того, что же такого удивительного в этой новости. Люди расстаются каждый день.

Наконец-то интернет заработал, девушка юркнула ко мне и, затаив дыхание, стала следить за происходящем на видео.

Качество не было хорошим, сразу становилось понятно, что снимали тайком, будто бы боясь того, что это заметят. На фоне я различила горящий костер, свет от которого падал на две фигуры ― женскую, которая сидела как сломанная кукла на земле, и мужскую, возвышающуюся над ней.

– Какого черта ты опять пьешь? Что с тобой! ― Голос Еремеева был совсем непривычным. Мы быстренько переглянулись со Стешей и продолжили просмотр.

Девушка прижимала руками бутылку, из горла которого отпила через секунду. Герман рывком поднял ее с земли, сильно сжав плечи. Я узнала в ней ту самую девушку, которая подсела к нему в столовой и без какого-либо стеснения поцеловала в щеку.

– Иди ты к черту, сволочь! Я была с тобой все эти годы, с самого детства; я вытащила тебя из всего этого дерьма, а теперь ты меня бросаешь! Червяк ты ничтожный!

– Прекрати, Суворина! ― Рычит Герман ей в лицо. Камера постоянно трясется, слышатся еле различимые голоса на заднем плане.

– Что, неприятно, бедненький ты наш? ― Пролепетала она. ― Потому что это правда! Я спасала тебя столько раз! Думала, что мы будем до конца вместе, и что я получаю! "Нам нужно расстаться, все это больше не нужно мне. Можешь считать, что я тебя никогда не любил." А мне больно, понимаешь, больно?!

– Я сам не в восторге от этой ситуации! Прекрати пить! ― Он отбрасывает бутылку в сторону, волочет девушку в сторону дерева, о которое она с трудом опирается. ― Ты же знаешь, что так надо!

– А мне плевать! Я расскажу обо всех твоих гнусных планах людям! Чтобы тебя сразу изолировали из общества, как настоящего подонка!!

Послышался странный хлопок. Камера переместилась, качество совсем испортилось. Мы вздрогнули с сестрой, пытаясь понять что же произошло в самом конце. От всей этой подсмотренной ссоры становилось не по себе, будто бы мы увидели то, что должно было скрыто от нас.

– И это все? ― Недовольно закатила глаза Стеша. ― Я ожидала, что хотя бы будет озвучена реальная причина расставания.

– Он просто сказал ей, что "так надо", ― пролепетала я в ужасе.

Суворина Юля, именно так звали ту девушку, была жутко пьяна, говорила неразборчиво, но так истошно, что мурашки сами проносились по моей спине. Я отвернулась.

– Так-так… Тут еще пишут, что они встречались несколько лет. ― Стеша удивленно присвистнула. ― Все у них началось, когда Герману было только четырнадцать! Представляешь!

– Меня больше напряг конец. Там произошло такое, что не следовало бы видеть вообще.

– Жутко, правда?

Я не ответила.

На следующий день мне было куда лучше, я даже прогулялась несколько раз по коридору, доходя до стойки регистрации на первом этаже. Скрытно наблюдала за другими пациентами, пару раз переговорила с молоденькими медсестрами о жизни. Все они не советовали идти в медицинский вуз, но я лишь отмахнулась от них тем, что и не собираюсь. Наслушавшись ужаснейших историй о их факультете и манере получения образования, я задалась вопросов: "Действительно ли Стеша захочет подобную жизнь?".

Спокойно идя в свою палату, я замечаю, что дверь приоткрыта. Осторожно заглянув в комнату я замечаю силуэт Власовой, которая мялась возле моей пустой постели.

– О, Мия! Я уж начала думать, что ты сбежала из больницы. ― Я поприветствовала кивком и присела на край постели, наблюдая за ней. ― Как себя чувствуешь?

Мы обменялись любезностями, после чего девушка наконец-то решилась сказать то, что ее, видимо, сильно мучило.

– Прости меня за те оскорбления, которые я нанесла. Понимаешь ли, я много лет хожу на тренировки к Виктору Семеновичу, собираюсь поступать на факультет физ.подготовки, и мне было крайне обидно то, что финишером он поставил тебя.

– Ведь мне это вообще не нужно было, ― несколько резко напоминаю я ей, раздражаясь от ее скупых извинений, от которых не было ни единой пользы обеим.

Девушка вздохнула.

– Ладно. Будем считать, что я извинилась перед тобой. ― Я кивнула, ожидая, что она уже уйдет. Однако девушка не спешила вставать с табуретки. ― Мы устраиваем на этих выходных встречу у меня в квартире, родители в отъезде, и ты приглашена.

– Вы приглашаете меня? С чего бы это?

Все это не было похоже на их заносчивую компанию спортсменов, которая никогда не принимала в свои ряды лишних бездарных отличников, которым все равно на спорт и тренировки.

– Можешь считать, что ты теперь в нашей компании. ― Просто пожала она плечами, медленно встав со своего места. ― Мы будем ждать тебя, адрес и время я сообщу тебе позже в школе.

– Я уже говорю тебе о том, что не приду. ― Чеканю я, провожая ее из палаты. Девушка круто развернулась, таращась на меня с непониманием. Неужели она правда думает, что я пришла бы на их вечеринку не раздумывая?

– Наша компания очень желает видеть тебя. И если ты не придешь, то они просто заявятся к двери твоей квартиры, будут буянить и поздравлять с победой и с выходом в финал. Неужели ты хочешь это допустить?

Сколько же высокомерия в этой девушке.

– И еще… ― Будто вспомнив что-то важное, она порылась в своем рюкзаке и вытащила мою книгу Пастернака. ― Тебе просили передать.

Я резво выхватила томик и прижала к груди, ощущая совсем другой аромат, исходивший от страниц. Это был резкий мужской парфюм, явно принадлежащий Герману.

Власова выскочила из палаты, уверенной походкой удаляясь по коридору. Она оставила меня в странном замешательстве и тяжелом предчувствии чего-то плохого.

На следующий день меня выпишут, Богдан придет с пакетиком мармеладок, которые мы съедим вместе у меня дома под хорошую комедию. Оставшиеся дни недели я отрабатываю занятия по плану, мечтая о том, чтобы встречу спортсменов отменили.

Однако в пятницу Власова подходит ко мне и дает адрес, назначая встречу на девять часов ночи. Она вновь убедит меня в том, что мне придется прийти, тем самым не оставляя выбора.

Я решаю для самой себя то, что не пробуду там и часа. Отец, скорее всего, отпустит меня, заранее спросив о том, что за ребята там будут. И я точно не смогу ему солгать, поскольку его строгого и прямого взгляда практически невозможно выдержать.

Только час. Я пробуду там всего лишь час, своеобразно отмечусь, приму несколько похвал в знак своей победы и тут же уеду. По крайней мере, такой мой план. Остается только надеяться, что он не будет сорван.

Глава 9

Холодная ночь субботы не предвещала ничего приятного. Я приготовилась заранее к самому ужасному, оглядывая многоэтажный дом, в одном из квартир которого проживала Власова Лера.

Долго еще мои руки покоились на руле, а сознание предлагало разные оправдания для того, чтобы не идти. Ведь еще не рано улизнуть и забыть об этой вечеринке раз и навсегда? Я помотала головой, поправив свою шапку с помпоном. Нет, иначе они заявятся к дверям моей квартиры, называясь моими друзьями. Устраивать такое шоу на глазах всей семьи явно было не лучшим решением.

Закинув телефон и ключи обратно в карман, я выхожу из машины и направляюсь в сторону подъезда, где стояло два парня, размеренно говоря между собой и покуривая сигареты. Они узнали меня, весело кивнули, набив код от подъезда, и пропустили вперед.

Мозг кричал о том, что сейчас лучший момент сбежать, но ноги сами вели меня в сторону лифта, в который зашли и те парни, не выкидывая тлевших сигарет. Прижавшись к стене, я угрюмо обвела их взглядом, морщась от противного запаха табака.

– Разве спортсмены курят? ― спрашиваю я, чувствуя смущение и неловкость.

Они обернулись, переглянулись между собой и расхохотались.

– Поверь мне, Харитонова, люди творят вещи похуже безобидного курения. ― Отвечает мне высокий, пропуская меня первой на выход.

Дверь открывает Лера, тут же хватая меня за запястье и вталкивая в квартиру.

– Я знала, что ты точно придешь!

Она бодро похлопала меня по плечу, ведя в гостиную комнату, где уже сидела целая компания собравшийся, распивая пиво и куря одновременно. Я сотню раз прокляла себя, пока Лера по-хозяйски знакомила меня с теми, кто видел меня впервые. Стоило догадаться о том, что он точно здесь будет, так как тоже посещает тренировки. Мне стало не по себе. Захотелось убежать как можно скорее.

Вяло улыбнулась всем в знак приветствия, меня силой усадили на одно из кресел, впихивая в руку бутылку пива. Мне стало еще хуже ― я не собиралась пить сейчас с ними, однако после проявленного десятиминутного интереса к моей личности и легких поздравлений, большинство забыло о моем существовании. И зачем только нужно было меня звать? Вопрос повис в молчании моего напряженного сознания.

Я внимательно следила за теми, кто особенно кричал о своем здоровом образе жизни, употребляя перед моими же глазами алкоголь. Некоторые особенно развязные девушки спокойно сидели на коленках у парней, позволяя себя трогать, и мило ворковали. Обведя взглядом комнату стало понятно, что народ все прибывает и прибывает. В светлой гостиной стало душно, гремела отвратительная музыка, подростки становились все пьянее и агрессивнее: стали танцевать, спорить на то, кто выпьет больше, кто-то притащил бутылочку, чтобы сыграть в нее.

Больше оставаться здесь сил не было, и я выскакиваю в коридор, который был заполнен парнями и самой Власовой, которая, изрядно выпив, прижималась к спине другого молодого человека. Они попытались позвать меня, но я тут же вежливо отмахнулась, оказываясь на кухне, которая была более менее пуста, не считая тех, кто приходил сюда за новой порцией выпивки. Незнакомые лица встретили меня равнодушно, и я присела на подоконник, в дальний угол.

Тем временем прошел уже час, а Власова с компанией парней, которая по очереди лапала ее, все еще не уходили из коридора. Они будто бы специально стояли там, чтобы никого не выпускать.

Я не встретила на кухне ни одного знакомого лица, копалась в телефоне, настороженно следя за шатавшимися из стороны в сторону парнями, парочка из которых рисковала ко мне подходить. Отпугнуть их было просто ― хватало одного грозного взгляда, который будто бы говорил: с не пьяна, найдите другое развлечение.

Забежала и сама Власова, который теперь я вовсе и не была нужна. Она только схватила по бутылке рома и колы, которые размешала вместе со знанием хорошего химика. Было страшно глядеть на лица тех, кто после пил подобный коктейль.

К десяти вечера шумная тройка парней выпила за меня.

– Круто бежишь!

– А научишь и меня так же? Я не останусь в долгу, тоже научу чему-нибудь приятному.

– Ох, лавелас!

Они еще что-то выкрикивали пошлое в мою сторону, но скоро ушли, оставляя меня разглядывать полупустые бутылки от водки и текилы, как я поняла по наклейке. Чтение состава было жутко скучным, я листала новостную ленту, но ничего интересного в ней не было. Радовало только одно ― Герман ни разу не показался в кухне, тем самым не доставляя мне еще больше проблем.

От гремящей музыки моя голова быстро устает, и даже приоткрытое окно и легкий свежий воздух не спасают от духоты.

Кто-то кладет мне руку на талию, я мгновенно отталкиваю от себя пьяного парня, который даже не в силах улыбнуться от своего состояния.

– Ну же, давай танцевать. Такая симпатичная, а отталкиваешь меня.

– Прочь! ― Презрительно шикнула я, вновь отталкивая парня, отчего тот рухнул на пол.

– Ну и пошла отсюда, шлюха!

Это становится последней каплей моего терпения, и я рвусь вперед, однако с трудом стоящее на ногах тело Толика заграждает путь, не пропуская меня.

– О, привет, Принцесска, ― говорит он без своей привычной игривости, а с каким-то заторможенным и нагнетающим тоном. ― Не ожидал… Ой! ― Он икнул, чуть бы не упав на меня всем телом. ― Увидеть тебя здесь.

Он был сильно пьян и сонлив. Оглянувшись, я вижу спасительный свободный проход и отсутствие Власовой с парнями в коридоре. Это был тот самый момент, который я ждала для побега. Однако Толик из последних сил дернул мой рукав рубашки.

Только я взглянула непонимающе на него, как его вывернуло на изнанку прямо на кухне, рвота полилась на пол. Парня же ничего не смутило, он вытер рот собственной рубашкой, болезненно глядя на меня. Я никак не могла понять то, что с ним происходило, пока не заметила слишком суженные зрачки.

– Толик, попробуй улыбнись или же нахмурься. Ну же! Любую эмоцию! ― Я трясу его за плечи, однако получаю ноль внимания на эти требования. Его голова запрокинулась назад, губы приоткрылись, и слюна рванула по челюсти. ― О Боже… Сколько же ты выпил?!

Пытаюсь привести парня в чувство, бью его по щекам, однако это не помогает.

– Эй, Толян! Ты где тормознул, брат?! ― Голос Еремеева слышится за моей спиной, а после я ощущаю его присутствие. Медленно разворачиваюсь, придерживая Толика за плечи, чтобы тот не рухнул прямо на пол, на свою же рвоту, и вижу шокированного Германа. ― Твою мать! Какого черта ты с ним сделала?!

От страха я отскакиваю в сторону, тело Толика устрашающе покосилось без моей поддержки ― Еремеев вовремя успевает словить его.

– Я… Я ничего не делала! Он сам пришел сюда, а после отключился!

Он с трудом оторвал от меня взгляд, попытался разбудить Толика, но у него так же ничего не вышло. Веки Толика дернулись на несколько секунд, он приоткрыл глаза, затуманено переводя взгляд с меня на своего друга.

– Что с тобой, брат?! ― Проорал Еремеев с большей силой, но Толик не смог ответить.

Страшная картина прошлого пронеслась перед моими глазами. Сознание прокричало о том, что это самая удачная попытка сбежать из этого ужасного места, но сердце, воспитанное по правилам чести и достоинства, тут же воспротивилось.

– Неси его в ванну! ― Еще громче крикнула я, не узнавая собственный голос. Еремеев уставился на меня, не веря услышанному и тому, что им командовали. Он даже не дернулся на месте. ― Сейчас же!!

Подхватив собственного друга, он понес его по коридору. Я могу поклясться, что в этот момент он пробормотал:

– В первый и последний раз.

Однако ванна Власовой была не пуста, какой-то парень слишком страстно целовал девушку, медленно раздевая ее. Мои щеки стали пунцовыми, захотелось выбежать из комнаты и вернуться обратно на кухню, однако Еремеев свободной рукой резко остановил меня.

– Свалили отсюда сейчас же! ― Во всю глотку, полностью разъяренный, в настоящем бешенстве, которое только может охватить человека. Я со страхом смотрела на его лицо в эти секунды. У него было такое выражение лица, будто бы он только что убил человека.

Парочка дернулась, девушка стала собирать свои вещи, и через минуту дверь захлопнулась за нами. Никогда бы не подумала, что жизнь приведет меня к тому, что я останусь с Еремеевым в одной комнате.

– Что дальше? ― Резко спрашивает он, с ожиданием следующих команд.

– Нужно промыть ему желудок. ― Мои руки отчаянно тряслись, но мысль, что человек сейчас может умереть, отчаянно заставляла двигаться дальше и мыслить рационально. ― Не смей отключаться, понял меня?! ― Строго отчеканила я Толику, которого освобождала от тугого ворота клетчатой рубашки. Глаза парня стали закрываться, я обращаюсь к Герману, зная, что точно не смогу ударить Толика. ― Но не переусердствуй. Нужно, чтобы он только пришел в сознание.

Его легкий кивок. Пощечина. Отсутствие реакции. Новая пощечина. Сдавленные хрипы.И вот Толик блюет в ванную: его спина горбиться, конечности дергаются. Меня саму затошнило, и я поспешила отвести взгляд. Герман все это время молча наблюдает, на его лице нет ничего, кроме скривленных от отвращения губ.

Как только с промыванием желудка было кончено, Толик лег на холодный кафель, затуманенными глазами обследуя потолок.

– Нужно перенести его в теплое место, ― тихо говорю я, ощущая, как волнение постепенно уходит. ― Справишься? Я сделаю ему чай.

Вновь оставляю Германа одного, после видя, как он протащил Толика в противоположную комнату. Я не могла спокойно смотреть на него, следить за выражением глаз ― мне становилось не по себе. Именно поэтому я стараюсь задержаться на кухне, где народ заметно поубавился.

Открыв нужную дверь, я понимаю, что это спальня самой Власовой, на постели которой теперь корчилось тело Толика, приходившего в себя.

– Чё за ерунда была со мной, Принцесска? ― Вяло спрашивает он хриплым и изнеможенным голосом.

Мне не нравилось это обращение, было в нем что-то нахальное и приторное, но я пропускаю его мимо ушей, подавая парню теплый чай. Он не смог приподняться, пришлось помочь самой. Удивительно, но я даже укрыла его одеялом, на что он слабо усмехнулся.

– Что ты пил? ― Строго спрашиваю я, но Толик блаженно хлюпает приготовленный чай, не собираясь отвечать так скоро.

Я вытаскиваю телефон из кармана и обращаю внимание на время. Нужно вызвать скорую. Пусть они приедут и заберут его отсюда. Поставят капельницу, промоют по необходимости еще раз желудок.

– Не надо никому звонить. ― Голос Еремеева обращается ко мне. Я резко оборачиваюсь и сталкиваюсь с его хмурым выражением лица и вальяжно разложившимся на пуфике телом.

– Ему может стать хуже. ― Мой голос переходит на крик, что парню, соответственно, не нравится.

– Тогда промоешь ему желудок еще раз, ― угрожающе отвечает он на мой выпад.

– Эй-эй, харош. ― Прерывает нашу перепалку взглядами Толик. ― Лучше принесите мне еще чаю. Я капец как пить хочу. У меня ощущения такие, будто ничерта внутри нет. Даже мозгов… При-икиньте, мозгов…

Герман схватил кружку, с силой захлопнул дверь. Я переглянулась с вялым Толиком, сев на пол и упираясь спиной об стену. Если ему станет хуже (а это вполне возможно), то ответственность полностью ляжет на Еремеева.

Перевернувшись на бок, Толик стал с интересом разглядывать мое разъяренное лицо, порой приглушенно отпуская смешки.

– Тебе стоит меньше пить. В следующий меня может и не оказаться рядом. ― Грубо отвечаю я, в упор наблюдая за его выражением лица при приглушенном свете ночника. ― И да, это было алкогольное отравление.

– Мне холодно. ― Только и отвечает он совсем как ребенок, больше кутаясь в одеяло. Мы замолкаем, мне совсем не хочется здесь оставаться. ― Мне, наверное, надо поблагодарить тебя?

– Не напрягайся.

– Ладно. ― Он замолк, но парень с трудом выдерживал тишину. ― Ты спасла мне жизнь, а значит, что я у тебя в долгу. Если что, обращайся.

– У меня нет особых проблем. ― Пытаюсь переубедить я его.

Он задумчиво покачал головой, словно не был согласен с этими словами. В комнате появился Герман, подал другу чай и сел, точно как я, но возле противоположной стены. Так мы в упор могли наблюдать друг за другом, чем он и занялся, вовсе не задумываясь о том, приятно ли это мне.

Я встала, собираясь уйти. Пусть Толик и выглядит бледным, я хочу верить, что его друг сможет о нем позаботиться.

– Сядь обратно. ― Как приказ вставляет Герман, в упор следя за мной.

– Я не собираюсь здесь оставаться.

– Нет, ты останешься. ― Он встает, указывая рукой на мое прежнее место. ― Если я прикажу, то ты здесь и заночуешь, так что сядь!

Толик не смел вставить ни слова. Он робел.

– С чего бы это мне подчиняться твоим приказам? ― Прошипела я. ― Кто ты такой? Если тебе удалось затащить мою пьяную сестру к склепу однажды, если ты и пугаешь меня своими взглядами, то это не значит, что я буду безоговорочно подчиняться тебе!

– Будешь.

– И не подумаю.

– Останешься, потому что, если ему станет плохо, ― он рывком указал на Толика, который заснул в постели, ― ты будешь чувствовать себя виноватой. И ты знаешь это, не спорь! Мне будет в целом плевать, а ты будешь винить себя до конца жизни.

Я медленно развернулась от ужаса и села на свое прежнее место, Герман победно ухмыльнулся.

– Хорошая девочка. ― Торжество. Лицемерное подхалимство самому себе.

– Гори в Аду. ― Выплюнула я.

– Только вместе с тобой.

Я просидела в квартире Власовой до полуночи, борясь со сном. Заранее предупредила Стешу, чтобы та оправдала меня перед отцом. Я практически уверена в том, что она соврала будто бы я осталась у Богдана на ночевку.

Пришлось еще раз промывать желудок Толика и поить его чаем. Он беспутно извинялся в бреду и горячке, когда я трогала его лоб, щеки, пытаясь хоть что-то определить.

Я не обмолвилась с Германом ни словечком, старалась не смотреть на него, но зарядка на телефоне заканчивалась, тело затекало, а приглушенно доносившаяся музыка только усугубляла ситуацию.

Ближе к часу ночи я почти бы заснула, чувствуя, как Герман тихо привстал и, кажется, направился ко мне, однако в этот момент в комнату кто-то вломился с разговорами. Это вывело меня из оков сна. Герман выгнал шумную компанию за дверь, пригрозив им чем-то. Мы вновь остались одни.

Почему он так смотрит на мня? Что же не так?

Толик захрапел, переворачиваясь на другой бок.

– Скажи, что для тебя самое ужасное в жизни?

Он заговорил первый, неотступно наблюдая за мной. Вопрос показался таким странным, что я не захотела отвечать на него.

Вопрос повторился.

– Не знаю, ― пожала я плечами. ― Для тебя?

Мне стоило бы молчать.

– Все самое ужасное уже произошло в моей жизни. ― Голос звучал так же спокойно и несколько высокомерно.

Мы сидели напротив друг друга. Каждый на своей стороне. Однако существовала связь, почувствовать и заметить которую могли оба. И что-то метафорическое было в этой ситуации. Что-то, чего понять пока что мне было невозможно.

– Расскажешь?

– Не сегодня. ― Привычно усмехается он, закидывая голову назад.

Я прикусила губу, опустив голову и придав колени к груди. Что за глупый вопрос? Стоило же мне еще зацепиться за него и продолжить беседу, будто бы она представляла интерес!

– А самое счастливое в жизни? ― Вновь подает он голос в темноте.

– Моя семья. ― Не раздумывая, отвечаю я. ― А у тебя?

– А этому только суждено скоро исполнится.

В нем был странный пафос, от которого мурашки шли по спине.

– Разве человек может планировать счастливые моменты? ― Странная необходимость продолжить беседу с ним нарастала с каждым сказанным словом.

– О, еще как!

– А мне всегда казалось, что счастливые моменты наступают сами по себе, ― я слежу за ним, чувствуя подвох и ложь в ответах Германа.

– Только для тех, кто не является хозяином своей судьбы. ― Возвышенно произносит он, вставая на ноги и разминая конечности, которые затекли.

– А ты хозяин своей судьбы? ― С сарказмом выплевываю я, на что получаю хмурый взгляд серых глаз. ― Что-то не похоже.

– Поверь мне, я не только хозяин собственный судьбы, но и жизни еще нескольких людей.

– Это должно пугать? ― Я задержала дыхание, как только он приблизился вплотную ко мне.

– Нет, это должно предостеречь кое-кого. ― Как признание, его тихие слова прозвучали прямо возле моего уха.

Я отскочила от него, выставив руки вперед, чтобы защититься. Если бы он захотел, то это его никак не остановило бы.

– Зачем пугать? Это бессмысленно и ничтожно. ― Продолжаю я, медленно приближаясь к двери.

– А что же тогда делать?

"Действовать", ― слово прозвучало в голове, но я не посмела его сказать, чувствуя, что этот разговор принимает совсем другие обороты.

Убежав из квартиры, я была уверена, что он прекрасно знал ответ на свой последний вопрос. Несказанно удивило и то, что он так спокойно отпустил меня, хотя час назад не позволил бы и шага сделать.

Однако другое удивило меня больше. Собственные чувства, которые кричали внутри меня. Как бы тяжело не было признаваться ― я хотела с ним говорить, хотела слышать эти рассуждения вовсе не глупого человека. Несмотря на ужасные оценки по предметам, он говорил с некоторой философской рассудительностью, которой не каждый обладал.

И мне хотелось говорить с этим человеком! Какой ужас!

Я не узнавала саму себя. Это пугало больше, чем сам Герман Еремеев с его дьявольской ухмылкой, которая после снилась мне всю ночь.

Глава 10

Утро выдалось тяжелым. Отец задавал вопросы о прошлой ночи, пытаясь, видимо, уличить меня во лжи. С трудом я отбивалась от его суровых нападок, которые после перекинулись на Стешу.

Я долго не могла понять причин подобной резкости отца, однако вскользь сказанные слова за завтраком давали пищу для размышлений.

– И долго это будет продолжаться? ― Строго спрашивает отец, сурово наблюдая за не выспавшейся и несколько растерянной Стешей.

– Ни единого звонка больше. Обещаю. ― Попыталась собраться она, бесконечно потирая лицо.

Впервые Стеша выглядела такой. Несколько испуганной, будто бы не знающей, что сказать и сделать. Ее глаза старались глядеть куда угодно, но только не на нас. Будто бы от стыда у нее горело все нутро. У меня не было времени поговорить с нею с прошлой ночи, так как придя домой, я тут же легла спать.

Что-то тревожное нагнетало на кухне. Людмила не пела свои любимые романсы во время готовки, а после еще и заявила о том, что сегодня уезжает в свою деревню. Отец принял это спокойно, я попыталась уговорить ее остаться хотя бы на один день, но бабушка была непреклонна. Что-то творилось внутри семьи.

К обеду невыносимо было сидеть в собственной комнате, прислушиваясь к брошенным случайно словам. Я предлагаю Стеше пойти со мной в библиотеку. Ее реакция меня удивила.

Девушка дернулась на мое появление, выдохнула, будто бы боясь кого-то другого, а после тут же отказалась. Она даже не подумала о моем предложении. Мне пришлось отступить и с легкой обидой, которая рассеялась уже на пути к библиотеке, я покинула дом.

Прогуливаясь среди стеллажей, в которых были аккуратно расставлены все учебники, я берусь за любую литературу, которая способна отвлечь. Незаметно в моих руках набралось около десятка книг, которые я с легким хлопком кладу на самый отдаленный стол для чтения, отчего даже заслуживаю укор от библиотекарши. Здесь всегда следяят за тишиной и порядком. Если кто-то заговорит слишком громко, библиотекарь, как самый преданный солдат, тут же идет в бой, чтобы унять нарушающего. Порой это вызывает всеобщий смех.

Зал был практически пуст. Только некоторые старшеклассники, вроде меня, сидели за передними столами и усердно добывали знания, которые не в силах дать учителя в школе. По воскресеньям сюда редко кто заглядывает вообще. Как однажды сказала Стеша: ботаники вроде меня.

Не знаю почему, но в библиотеке я всегда чувствую себя на своем месте и в безопасности. Любые страхи испаряются мгновенно, стоит перейти за порог и коснуться корешка случайно книги. Приятный аромат тепла и старых страниц убаюкивает, наставляет на свою, особою, не всем понятную атмосферу. Новые истории готовы раскрыться перед тобой, открыть то, что ты познаешь только с опытом, возможно, лишь к старости. Книги ― истинная мудрость, сохраняющаяся веками.

Полностью погрузившись в историю, я не замечаю того, что происходит. Однако на следующей странице меня ждет настоящий сюрприз ― порванный наполовину лист. С гневом я проклинаю того, кто так обошелся с книгой.

Вновь приходится встать и отнести учебник библиотекарше, которая с негодованием выслушивает мой рассказ. Разумеется, библиотекарь забирает экземпляр, предлагая мне взять другой.

Я медленно ступаю среди стеллажей, глазами разыскивая фамилию автора. В этой секции пусто, но впереди я слышу чей-то разговор, больше напоминающий тайные перешептывания.

– Я его просто ненавижу, понимаешь? Не-на-ви-жуу! Не представляешь, сколько дерьма в этом человеке! Он буквально тонет в нем, и я вытаскивала его все эти годы. Я! Больше никто не мог. И что я получаю в итоге?

– Юль, успокойся. Может быть, он вскоре остынет и снова вернется к тебе? Такое же было не раз, да?

Среди щелей между полками я замечаю два силуэта. Совсем не хочется, чтобы меня застали за подслушиванием, и я, затаив дыхание, прячусь за углом. Короткие темные волосы мелькнули за поворотом, и я узнаю Суворину. Она негодовала, постоянно поправляла свою длинную челку и изливала душу подруге.

– Нет, я сделаю так, чтобы все узнали о нем! Пусть людям будут известны все его страхи!

– Разве он чего-то боится?

Суворина ухмыльнулась на наивность подруги ― она торжествовала от того, что знала об этом человеке больше всех. И я могла поклясться, что говорила она сейчас именно о Германе.

– У него та-акие панические атаки случаются, не представляешь. Бывало так, что он извивался как ужик на сковородке. Настоящий псих!

– И рядом с тобой ему становилось легче, да? ― Ее подруга томно вздохнула. ― Настоящая страсть…

– Нет. Ему вообще в такие моменты было похеру на меня. ― Суворина презрительно фыркнула, вытащила книгу, разглядела название и положила обратно. ― Однажды я попыталась успокоить его, обнять там и все такое, но это не помогло. Поэтому, когда он орал, я курила в постели или же рылась в телефоне. Зрелище не самое лучшее, знаешь ли…

Подруга промолчала, и они ушли подальше от стеллажей.

***

Дома было тихо. Оказалось, что Людмила не дождалась моего прихода, и уехала, не сказав, когда именно вернется. Папа хмуро смотрел программу новостей по телевизору, на мое появление отреагировав лишь коротким кивком.

– Была в библиотеке? ― Спросил он, когда я присела рядом с ним.

– Да.

– Как идет подготовка к экзаменам?

– Отлично.

И мы замолчали. Начиная с девятого класса основной темой наших разговоров всегда была учеба. Он упорно следил за всеми моими достижениями, жестко ругал за любые учительские замечания, вовсе не вливаясь в настоящую суть ситуации.

Между нами всегда были непонятные отношения. Словно он командир, а я его рядовой солдат, которого он обязан воспитать по собственным принципам. Никакой нежности, никаких одобрений, только приказы и дисциплина. Подобное поведение я оправдывала тем, что он слишком влился в свою работу, что смерть мамы подкосила его полностью, и папа стал скупым, душевным калекой. Было ли так на самом деле ― спрашивать храбрости не находилось.

– А подготовка Стеши?

– Ну, своим чередом…

– Ясно. ― Вновь кивает он, после чего замолкает и не говорит мне ни слова.

Я в таком же настроении удаляюсь в собственную комнату. Молчание вечно веселой Стеши было безумной редкостью. Такое случалось в самые редкие дни, которые можно на пальцах сосчитать. Прислушавшись к звукам из ее комнаты, я понимаю, что она говорит с кем-то по телефону.

– Нет-нет, я просто слишком переволновалась. Это скорее всего чья-то злая шутка. Завистников сейчас полным полно, а защитить меня некому. ― Она смолкла. Но после заговорила с большей силой. ― Ты все верно говоришь, мне нужно как можно быстрее найти себе сильного парня. Отчасти я грущу по Майклу от того, что с ним было прикольно и весело. Он заступался за меня перед друзьями, называл меня "моя малая".

Меня скорчило от этой исповеди, которая вовсе не предназначалась мне. Отношения Стеши не основывались на особой любви и привязанности, только на веселье и притягательности. Нельзя прямо сказать, что она пользовалась парнями, но и о ее собственной самоотдачи так же следовало промолчать.

Неловко постучав в ее дверь, я неторопливо вхожу, чтобы она успела закончить разговор.

Девушка привычно улыбнулась мне, поправив свои блондинистые локоны, которые были раскинуты на всю подушку.

– О, Мийка! Как твои дела?

Она так непринужденна, будто бы утром ничего и не произошло. Мне всегда было не по себе глядеть преображения сестры, и сейчас это чувство присутствовало вновь.

– Неплохо. А твои как?

Широкая улыбка все говорит сама за себя. Я присаживаюсь на край ее кровати, несколько взволнованно окидывая комнату взглядом, остановившимся на сестре. Стеша почувствовала неладное, но виду не подала.

– Завтрак был сегодня… глупым, неправда ли? ― Я не сумела подобрать верного слова, отчего просто ожидала реакции сестры.

– Завтрак как завтрак. ― Она пожала плечами и стала листать ленту в социальной сети.

– Ты ссорилась с отцом? ― С нажимом предположила я.

Стеша закатила глаза, раздраженно откидывая телефон. Я пожалела о том, что вообще завела этот разговор, но было слишком поздно. Обычно подобная ее реакция всегда приводила к разногласиям.

– Он со мной ссорился.

– Причина?

– Какой-то идиот выставил мой номер телефона на сайте знакомств, прикрепив слишком откровенную фотографию незнакомой девушки. Это повлекло сотню звонков за ночь. Не проходило и минуты, чтобы мне не названивали с просьбой познакомиться и провести ночь.

– Ты могла просто выключить телефон. ― Заметила я, однако девушка становилась все более раздраженной.

– Не могла! ― Вскрикнула она, встав с постели. ― Все вы такие умные, а я будто глупая! Разумеется, я знала об этом, но мне должен был позвонить один человек. Я не могла пропустить общение с ним.

– И кто же это? ― Я скрестила руки на груди, предчувствуя новую, более большую беду.

– Какая разница? Я же в твою личную жизнь не лезу, так и ты в мою не лезь, пожалуйста. ― Вспыхнула она, раскрыв дверь и готовясь выставить меня отсюда.

– У меня нет личной жизни.

– Прекрасно! Вот и прекрасно! Значит, у тебя нет проблем, и ты счастливее всех на свете!

Хмуро обведя ее взглядом, я выхожу из комнаты, не желая ни мириться, ни узнавать большего. Если человек не принимает помощи, отвергая ее, то любые попытки, даже полные благих целей, ни к чему не приведут, а лишь усилят раздражение.

Дверь за мной тут же захлопнулась, и я слышу, как Стеша начинает тараторить по телефону с кем-то, но уже более тише, чтобы я ее не услышала.

Глава 11

В актовом зале собирали старшие классы, которым предстояло уже задуматься о предстоящем выпускном и последнем звонке. Радикальных решений еще не призывали принять, однако напомнили о том, что следовало бы придумать идеи и с полным энтузиазмом влиться в работу.

Я скучно оглядела собравшихся, которым было практически плевать. Большая часть всех скинет обязанности на небольшую группу активистов, желающих себя показать, и останется тем довольной.

– В том году ученики устроили выпускной в стиле "Великого Гэтсби". ― Шепнул мне Богдан, сидящий рядом. ― Но алкоголя было намного больше, чем самого джаза.

Прыснув от смеха, случайно натыкаюсь глазами на Стешу, которая разговаривала с Ларкой. Богдан в курсе случившейся ссоры, отчего легонько толкает меня в плечо, пытаясь поддержать. Я слабо ему улыбаюсь.

– Как думаешь, что будет в этом году?

– Понятия не имею, но учителя намекали на "Войну и Мир", так что, моя дорогая Мия, готовь белые перчатки и платье в стиле ампир, а я достану гусарский жакет и револьвер, ― он продолжает меня смешить, поднимать всячески настроение.

– Но зачем тебе револьвер?

– Как зачем? Разумеется, чтобы биться за твою честь на дуэлях возле Черной речки и пасть как герой.

Мы оба хохочем, чем привлекаем внимание оратора-учителя.

– Павлов, может поделитесь своими соображениями насчет выпускного вечера? ― Обращается она к нам, и все прямо глядят на нас.

Богдан не растерялся, ловко привстал со своего места и предложил идею, о которой рассказал мне. Зал принял его предложение с большим интересом, учительница обдумала несколько минут, а после настало время голосования.

Итогом вышло то, что Богдан преждевременно стал всеобщим героем. По лицам многих девушек было понятно, что они уже воображают себя Наташей Ростовой.

– Будет прекрасно, если мы воспроизведем один из самых значимых моментов, а именно ― первый бал Наташи Ростовой! ― На предложение учительницы все девушки согласно кивнули. Стеша тут же вытянула шею, что говорило о ее полнейшей заинтересованности. ― Что вы думаете? Отлично! После Нового Года начнем подготовку к празднику.

Тема плавно перешла к последнему звонку. От каждого класса требовалось по номеру, мы выдвинули нашу одноклассницу на песню. Большинство было безумно радо от того, что так легко отделалось.

Когда же все проблемы были исчерпаны, старшеклассники засуетились в столовую.

– Ребята! Погодите! В эту субботу у нас школьный вечер, посвященный творчеству Блока! А после ― танцы. Ждем всех в шесть вечера на этом же месте!

Однако на призыв учителя все отреагировали довольно слабо, до тех пор, пока не прозвучали слова о танцах после вечера Блока. Многие тут же обязались прийти.

Мы с Богданом переглянулись.

– Идем вместе?

– Разумеется!

Однако ему пришлось уйти, чтобы во время большой перемены успеть заглянуть в кабинет физики, где шла упорная подготовка к конкурсу исследовательской работы. Мне оставалось тоскливо сидеть в одиночестве, до тех пор, пока не появился Ваня, младший брат Ларки.

Приветливо улыбнувшись, высокий и худощавый парень присел напротив меня. Его и Ларку трудно представить родственниками. С Ваней я общаюсь куда чаще, чем с его сестрой. Он более приветлив, весел и в нем нет той бестактности, что так свойственна Ларисе.

Обменявшись привычными вопросами и ответами, вроде: "Как твои дела?" и "Просто отлично, а твои?", мы замолкаем на минуту. Я замечаю некоторое смущение Вани ― он всегда краснеет и опускает взгляд в таких случаях, и дожидаюсь чего-то важного.

– Как там Стеша?

Вопрос удивил. Я знаю, что моя сестра притягивает множество парней, но чтобы и Ваня входил в их круг ― поверить невозможно, так как, насколько я слышала, он тесно общается со своей одноклассницей. Видя мою реакцию, он тут же поспешно продолжил:

– Нет-нет! Это не то, что ты подумала…

– А что я должна была подумать?

– Ты не в курсе?

Я покачала головой, чувствуя себя безумно глупой. Ваня еще больше смутился, почесал свой затылок, словно сомневаясь над тем, говорить или нет. Его забеспокоило то, что мне не была доверена какая-то тайна, связанная со Стешей.

– Иван, немедленно расскажи. ― Потребовала я.

– Ты знала, что Стеше названивали постоянно? Она попросила меня вычислить сайт и удалить ту страницу, на которой был размещен ее номер телефона. Я справился с этим еще вчера, дело было не трудным…

– Она хоть поблагодарила тебя? ― С сомнением интересуюсь я, чувствуя, что ответ будет отрицательным.

Парень смутился еще больше, а после покачал головой. Мои руки сжались в кулаки от злобы на собственную сестру.

– Она показалась мне странной вчера, но сегодня утром все стало на свои места.

– Что ты имеешь ввиду?

– Ты опять не знаешь?

Я стукнула ладонью по столу, возмущенно оглядывая столовую в поисках Стеши, которой здесь явно не было. Попадись она мне на глаза ― я бы устроила ей настоящую трепку, которую она действительно заслужила.

– Сейчас все объясню по порядку. Как только я сделал то, о чем она меня попросила, тут же позвонил ей, чтобы сообщить. Я объяснил ей многое, в частности как удалить подобные страницы, пожаловавшись на них. Знаю, когда дело доходит до информационных технологий, меня практически невозможно заткнуть, вот я и разговорился…

– Это не оправдывает ее вину, ― все еще ищу Стешу взглядом, надеясь, что она скоро появится здесь.

– Однако она неожиданно прервала меня, сказав, что у нее вторая линия, и больше не перезванивала. Я не мог понять, почему она так резко прервала меня, но сегодня увидел ее фотографию в социальной сети.

Стеша любит публиковать свою личную жизнь и около десятка селфи. Ей кажется это увлекательным и модным, отчего остановить поток льющихся фотографий порой просто невозможно. И если на моей странице публикаций вовсе нет, то на ее они перешли порог тысячи.

Ваня протягивает свой телефон, и я вижу фотографию, в которую не сразу смогла поверить. Стеша, с привычной улыбкой, прижималась щекой к лицу самого Германа Еремеева, который выглядел несколько хмурым, но все же привлекательным. Их общая фотография показалась мне сначала фотошопом, однако это было не так. Настоящая фотография, настоящее селфи, настоящие люди.

Вздрагиваю, увеличиваю фотографию, вглядываюсь в каждую клеточку. Не могу поверить.

– Они красиво смотрятся, ― пытается приободрить меня Ваня, который не знает истинного лица Еремеева. Его слова только усугубляют ситуацию. ― Она еще подписала фотографию…

– "Мой новый любимый парень", ― читаю я, чувствуя, как руки стали дрожать.

Стеша не могла так поступить, не могла сама кинуться в руки самого опасного человека, зная как он относится к нам. Что же она делает?

Я вскакиваю со своего места, чуть бы не упав, и выбегаю из столовой. Несколько любознательных глаз проводили меня с интересом, предполагая причины такой поспешности.

В коридоре целый наплыв людей, я с трудом пробираюсь вперед, окликаю сестру, но ее нет. Ваня бежит за мной, пытается унять мою внутреннюю истерику, но все это бесполезно. Я уже заведена на защиту Стеши, и я не успокоюсь, пока не услышу и не удостоверюсь в фактах.

Гулкая толпа стояла на втором этаже, в центре которой стояла Стеша с Германом. Я кидаюсь в их сторону, замечая, как светится моя собственная сестра и как хмурится Еремеев, однако увидев меня он расползается в чертовой ухмылке, которую я мечтаю стереть навсегда всеми ластиками мира.

– Как ты это объяснишь? ― Срываюсь на крик, пристыдив на секунду Стешу. Прекрасно знаю, что ей неловко из-за меня, что я позорю ее на обществе и прочее, но остановиться не в силах. Меня колошматит.

– По-моему, здесь все и так понятно. ― Раздраженно говорит она, пытаясь сохранять равнодушие к моему появлению. При этом моя сестра постоянно поглядывала на Германа.

Я хватаю ее за руку и вывожу из круга под неодобрительные выкрики толпы. Герман с интересом следит за нами, поднимает руку, чтобы другие ученики тут же заткнулись, и прислушивается.

– Какого черта ты творишь? ― Срывается истеричный шепот. ― Неужели ты не знаешь, кто это? И, вообще, как такое произошло?! Вы же даже не общались ни разу!

– Для начала, заткнись. ― Грубо огрызается Стеша, чувствуя себя загнанной в угол. ― Да, мы встречаемся, а что такого?

– Ты еще смеешь спрашивать? Это же Еремеев!

– И? ― Она пронзительно щурится на меня, приподнимая одну бровь. Сегодня странный день, ибо все пытаются так или иначе выставить меня полнейшей дурочкой, которая ничего не понимает.

Мне просто не хватает воздуха от возмущения и ее спокойствия.

– Вот видишь, тебе даже сказать нечего! Только одна фамилия и все! Так быть может ты перечислишь мне все его злодеяния? ― Она начинает новый выпад, желая вырваться из моего капкана. Я не успеваю и слова вставить, как она продолжает: ― Только одну его фамилию и кричишь! Это глупо, Мия! Очнись! Что ты знаешь об этом человеке? Совершенно ничего!

– А ты? Ты знаешь хоть что-нибудь о нем? Вспомни ту ночь на кладбище!

Стеша закатывает глаза.

– Для отношений этого вовсе не нужно знать о человеке все. А ночь… Он все объяснил. Он просто хотел поговорить и узнать меня получше, а я на пьяную голову напридумывала непонятно что. Главное ― он такой опасный, что все его бояться, и меня точно трогать не станут.

– В том то и дело, что люди не просто так его бояться. ― Пытаюсь достучаться до нее, но Стеша уверенно хочет уйти. ― Не бывает дыма без огня!

– Хватит думать, что ты самая проницательная! ― Взвизгнула Стеша, вскинув руки. ― Ты ничего о нем не знаешь, а уже считаешь за самого страшного злодея! У тебя нет никаких доказательств! Так что ― перестань! Я ухожу!

Она оставляет меня одну, уверенно двигаясь к Герману.

Ваня подошел ко мне, с сочувствием посмотрел в глаза. Я понимаю, что все это время держала его телефон и тыкала им в лицо Стеши, отчего скорее отдаю его с раздражением. Прислонившись к стене, пытаюсь переварить эту словесную перепалку, чувствуя странное раздвоение мнение.

А что если Стеша права?

– Мне кажется, что ты просто переутомилась. Экзамены, контрольные, оценки… Все это плохо сказывается на нервной системе. ― Ваня отводит меня в сторону. ― Может тебе стоит отдохнуть? Это правда помогает.

Ее слова вертятся в голове, приносят жуткую боль и сковывают все тело. Мне хочется выть от отчаяния и своей собственной безнадеги. Вот черт! Нужно же было этому человеку появиться в нашей жизни! Если раньше ссор с сестрой было куда меньше, то сейчас они просто зашкаливают.

Дьявольский человек.

– Ненавижу. ― Прошептала я, буравя его взглядом.

Он оборачивается на мгновение.

– О чем это ты? ―  Трясет меня Ваня, но я не обращаю на него внимание.

Герман сталкивается со мной взглядом. Он насторожен, но, видя мою сердитость, тут же расплывается в улыбке. Его рука осторожно скользит по талии Стеши, опускаясь куда ниже позволительного, а взгляд следит за моими эмоциями, будто бы специально провоцируя. Однако я стойко стою на собственном месте, что ему определенно не нравится, и парень начинает шептать что-то сестре на ухо, касаясь периодически губами ее щеки и кожи.

Я отворачиваюсь в гневе и ухожу.

***

Сложно представить, как тяжело видеть назойливую парочку в школе, которая раздражает одним своим присутствием, одними своими разговорами, сплетни которых долетают до тебя. Но куда сложнее видеть то, что твоя сестра сама создает все это, будто бы она в фильме, конец которого однозначно будет счастливым.

Все время хожу терпеливо с Богданом, стараюсь приглядывать за ними, но почти что каждый вечер Герман тайно увозит мою сестру, а куда ― я не знаю, зачем ― тоже неизвестно. И все это время, пока моей сестры нет, я отсчитываю минуты до ее возвращения. Обычно это происходит далеко за полночь.

Занимаюсь тестами, подготовками, но сознание активно мучает своими догадками. А если они вновь пьют? Что будет, если он вновь затащит Стешу непонятно куда? До конца недели они возвращались на его машине почти в одно и то же время, да и сестра вроде бы не была пьяна.

Богдан пишет сообщения, я вяло ему отвечаю, глядя в окно. С минуты на минуту должна подъехать его машина, из которой выбежит счастливая Стеша. Они просто обнимутся, он проследит до того момента, как она исчезнет в подъезде, а после уедет. Обычно все было так, и я внимательно следила за происходящим сейчас.

Его машина молниеносно въехала в наш двор и резко остановилась. Тишина. Только прохлада и одинокие редкие звезды на небе. Ветки ровно покачиваются от ветра, свет гаснет в соседских окнах, но только не в моем. Я упорно жду сестру.

А вот и вышла Стеша, за нею Герман, который прислонился на капот автомобиля и посмотрел прямо на мое окно. В темноте тяжело разглядеть его лицо, но я уверена, что он ухмыляется. Ведет какую-то, только ему понятную игру.

Она сама подбежала к нему, сама прижалась, но он так и не опустил голову, глядя на меня. Я дернулась, скрылась за шторой, мне стало дурно. В этот самый момент, на улице, Стеша потянулась к нему губами, он сначала нехотя поцеловал ее, желал отстраниться, но, зная, что я смотрю, углубил поцелуй, распуская руки.

Что же он делает? Почему я не могу разглядеть в нем той простоты, которую пытается навесить на всех Стеша? Я вижу в нем что-то темное, как огромное пятно, сожравшее его сердце, от которого совершенно ничего не осталось. Безразличие на лице, но злоба внутри.

Дверной замок щелкнул, послышались тихие шаги.

Я выскочила из комнаты. Стеша чуть бы не вскрикнула, но с трудом сдержалась.

– Ты следишь за мной? ― Она была зла, но счастье все равно пробивалось сквозь довольную улыбку.

– Перестань с ним встречаться! ― Шикаю я, угрожающе сжимая кулаки.

– Еще чего! Я с ним счастлива! Или… О Боже! Ну, конечно. Он был прав.

– О чем ты?

Ее победная улыбка несколько напомнила мне самого Германа, но я скорее отбросила эту мысль.

– Герман как всегда прав. ― Говорит она низким шепотом в темноте коридора. ― Ты завидуешь мне! Конечно же, ведь со мной самый желанный парень нашей школы!

– Ты говоришь глупости, ― и мои губы сомкнулись в тонкую полоску. ― Ты совсем уже обезумела, выбилась из рук… Ты хоть подготовку к экзаменам начала? Нет! Нужно думать о будущем, Стеша. Никак иначе. А этот… этот Еремеев не принесет нам добра. Разве ты…

– Да пусть тебя уже трахнет Богдан! Мужика тебе надо!

Она практически вскрикнула это, сказала таким тоном, от которого я тут же отшатнулась. Мы оба замерли. Она от страха, что проснется отец, я от неверия в то, что она действительно это сказала. Что-то пискнула, тут же исчезла в своей комнате, а я так и осталась стоять в коридоре в своих широких спальных штанишках с пончиками и массивной футболке.

Глава 12

Появление Германа в нашей жизни все испортили в конец. Стеша не говорит со мной вот уже несколько дней, стоит же мне попытаться растопить лед ― как я вижу уходящую от меня как можно быстрее спину сестры.

Все время провожу с Богданом, который вместе со мной с опаской относится к действиям Германа. В школе мы часто следим за ним, чтобы уберечь Стешу от любых глупых поступков, но у нас практически ничего не получается. Нашу слежку Герман заметил еще с первого дня, будто бы вполне ожидал этого.

Но, даже несмотря на то, что он встречается с моей сестрой, странные взгляды в мою сторону не закончились. Несколько раз Стеша ловила его за этим делом, хмуро оглядывала парня и злилась в мою сторону, словно боясь, что я уведу у нее его. Такая мысль могла прийти в голову только обезумевшему человеку.

В эту утреннюю субботу мой друг вытаскивает меня на улицу, только бы я не хандрила в квартире с сестрой, которая показательно игнорирует меня. Богдан играется с мячом на небольшой площадке, изредка забрасывает его в баскетбольное кольцо, при этом изображая из себя чемпиона мира. Все его попытки поднять мне настроение и придать веселый вид хоть и вызывают улыбку, но лишь временную.

– Брось хандрить, Харитонова! И иди ко мне, сыграем вдвоем! ― Он бросает в мою сторону мяч, который я все равно не ловлю. Сидеть на лавке и разгадывать злые умыслы Еремеева куда интереснее всего, что сейчас происходит в моей жизни.

В конце концов Богдан сдается и садится рядом со мной.

– О чем ты так яростно думаешь?

– Тебе ли не знать.

– Брось! Сколько они уже встречаются? Пару дней? Но ведь ничего же ужасного не произошло, так что не загружайся.

– А если произойдет в будущем? О, я уверена, ты так же думал об этом.

– Что ж, тогда мы с тобой хорошенько отмутузим его, идет? Я слышал, у тебя хороший хук справа. Так что пусть это Еремеев сам трепещет, а не ты.

– Нет. Я не могу так. ― Откидываюсь на скамейку, чувствуя спиной холод. ― Стеше грозит опасность, а я так ничего и не сделала…

– Так вот в чем дело. ― Богдан откидывается вместе со мной, после паузы старается говорить как можно мягче. ― Мия, ты забываешь о том, что Стеша уже не ребенок. Она выросла, стала несколько нахальной и самостоятельной, а ты так и не хочешь этого принять. Перестань ее опекать, она взрослая девочка. И если она лезет во все это, значит и постоять за себя сможет.

В голове что-то хлопнуло. Захотелось тут же остро ответить, нагрубить Богдану за такие глупые слова, но язык не повернулся. Нет, слова вовсе не были глупыми, они были истинной правдой, которую я не желала слышать.

Стеша выросла. Она уже девушка, но в моих глазах видится совсем малюткой, о которой я с такой ответственностью следила в детстве. Все это отложилось большим пятном на моей жизни, и я не хочу его стирать, ведь проще жить с ним.

– Ну так что скажешь?

Я сухо смеюсь.

– Ты как всегда прав.

Богдан победно улыбается.

– Мне уже пора, ― сообщаю ему, глядя на часы. ― Предстоит тяжелый вечер. Стеша приведет Еремеева в наш дом, познакомить с отцом.

– И какой это уже по счету парень, которого она знакомит с дядей Олегом?

– Шестой, наверное… Я не считала их. Слишком много было.

Мы двигаемся в сторону моего дома. Иду я нехотя, почти что плетусь, не желая сидеть в одной комнате с Еремеевым. Представляю его ехидную улыбку, как он кладет вальяжно руку на талию Стеши, следя за моей реакции, будто бы только это ему сейчас и интересно.

Стоит нам подойти к подъезду, как черная машина со свистом тормозит почти что рядом со мной. Я с трудом успеваю отскочить, гневно испепеляя взглядом водителя. Это его странная особенность ― извещать весь двор о своем появлении. Однако на удивление первым из машины выходит Толик, который не забывает подмигнуть мне.

– Я смотрю, тебе стало лучше. ― Сухо приветствую его. Богдан заметно напрягается за моей спиной. Только бы дело не дошло до драки, иначе все пойдет крахом. Я желаю провести с ними около тридцати минут, а после, под предлогом головной боли, скрыться в комнате. Однако печальный опыт встреч с Еремеевым говорит о том, что все не пойдет по моему плану, а по тому, который он составил уже давным давно.

– Как видишь, Принцесска! ― Вновь подмигивает, раздражая неконфликтного Богдана еще больше. ― С твоей помощью выкарабкался! Да-а… Клевая была ночь, правда я ничерта особо не помню, кроме твоих прелестных злых глаз.

Последняя фраза была словно процитирована, ибо Толик особенно выделил ее, расплываясь в кошачьей улыбке. Еремеев выходит из машины, хмуро глядит на Толика, прося того заткнуться.

Стеша выскочила из подъезда чуть бы не столкнув меня с ног, и кинулась к Герману, который без особо энтузиазма похлопал ее по плечу и отстранил. Неужели и ему вся эта идея знакомства с моим отцом не нравится?

– Ты же обещал надеть пиджак, Герман! И как всегда появился в черной футболке! Что подумает о тебе отец?!

– Ну-ну, Принцесска номер два, ― Толик хохочет над Стешей. ― Не переусердствуй, ведь даже Юлька не могла его нормально приодеть. Герман не изменяем. Так что не трать особо усилия.

Стеша вспыхнула от такого обращения, развернулась и прищуренным взглядом изучила меня. Скопище мыслей рождалось в ее голове. Скоро попрощавшись с Богданом, захожу в подъезд под говор Стеши, которая отчаянно раздавала советы своему парню по теме "Как понравится моему строгому отцу". Ответ: никак. Ему, кажется, никто никогда не нравился.

На неудачу оказываюсь с этой приторной парочкой в лифте, впервые позволяя себе так открыто их разглядывать. Высокий Еремеев выглядел не совсем привычно. Он казался более раздраженным и внимательным. И отчаянно хмурился. Его брови были сдвинуты на переносице, Стеша продолжала трещать, вызывая еще большее раздражение, но при том не только его, но еще и мое теперь.

– Жаль, что ты не надел пиджак. ― В сотый раз произносит она с большим неудовлетворением, показательно кривя губами.

– Да оставь ты в покое этот чертов пиджак! ― Не выдерживаю я, первой выскакивая из лифта. ― Пиджак! Пиджак! Неужели это так важно?! В конце концов, он не свататься сюда пришел!

Не желая видеть их реакции, врываюсь в дом, встречаясь со спокойным отцом.

– Вот скажи: тебе так нужно знакомиться со всеми парнями Стеши? Зачем? Они же меняются через месяц!

Он останавливает меня движением руки, указывает на стол, который был мило накрыт заранее.

– Я должен знать лично всех, с кем вы общаетесь. ― Просто отвечает он, присаживаясь. В этот момент в квартире появляется парочка, которая незамедлительно представляется отцу.

И тут я замечаю уже не первую странность. Герман, как только увидел моего отца, врезался в него взглядом, который был настолько суров, что человеку со слабым самочувствием могло стать плохо. Остервенелое, угрожающее, пугающее. Вот каким был его взгляд. Они пожали друг другу руки, чуть-чуть задержавшись. Кто-то из них (и как я думаю, это был Еремеев), отпустил не сразу. Отец, разумеется, не подал и ввиду, внимательно изучая молодого человека.

Одна я настороженно следила за каждым словом и действием, ища в них потаенный смысл. Не первая с ним встреча показала, что он говорит всегда мало, коротко и достаточно внятно, но при этом вкладывая в слова только ему понятный смысл.

Стеша стала наливать чай, я отстранено слушала ее восторженную речь.

– Выходит, что молодой человек занимается спортом? И куда планируешь поступать? Старший класс ― большая ответственность.

– Спортивная карьера крайне продуктивная и высокооплачиваемая. ― Отвечает он, так и не притронувшись ни к чему.

– Верно, но военная лучше всех. ― Отец всегда гордился своей профессией. Не было ни единой беседы, в которой бы он не хвалил свою работу. Я закатываю глаза, враждебно озираясь на Еремеева. ― Я тоже отправляю Мию на это поприще. Из нее выйдет прекрасный солдат, а вот из Стеши в военном ремесле толка не вышло.

– Прекрати, папа, ― чувствую неловкость от такой похвалы, которая опять же отделяет меня от Стеши. ― В конце концов, ничего еще не решено. Я вообще думала о профессии совсем другого характера.

– Да-ну? О какой же? Хочешь работать учителем, зарабатывая жалкие копейки, или быть может воспитательницей в детском саду? Вытирать чужие слюнявчики! Да, это определенно для тебя.

Решаю не продолжать этот спор, по крайней мере не при Еремееве. Он вообще оглядывал нашу кухню, изучал глазами фотографии, которые висели на стенах, часто спрашивал о нашей семье. Стеша же как кошка мимолетно касалась его, пыталась то ли подразнить, то ли привлечь внимание. И как же она злилась, когда речь преимущественно заходила обо мне.

– Да, Мия прекрасно разбирается в истории и в любых из войн. Стоит сказать ей операцию, как она распишет ее последовательность во всех подробностях. Еще после девятого класса я желал отправить ее в кадетский корпус, но меня уговорили.

– Надо же, это очень интересно. Но кто же вас уговорил? ― Поддержал беседу Еремеев, бросая короткие взгляды в мою сторону. Было видно, с каким трудом он сейчас сдерживал свою нахальную улыбку.

– Семья Павловых. Это, знаешь ли, наши близкие друзья. Богдан так вообще встречается с Мией.

– Это бред, папа! ― Взрываюсь я от отчаяния. ― Мы с ним не встречаемся! Хватит нести эту чушь всем подряд!

– Ну, если Богдан все еще не может на это решиться, так может тебе следует сделать первый шаг? ― Цинично произносит он. Моего отца никогда не смущают чужие люди. Он может высказать все, что думает при огромной толпе, тем самым унижая тебя еще больше.

Раздается резкий скрип стула, я поднимаюсь на ноги и ухожу. Кажется, Стеша заметно повеселела от этого ― ей выдался прекрасный шанс заговорила о своих успехах.

Прислонившись к отдаленной от них стене, чувствую жуткую усталость. Мне хочется кричать от такого давящего разговора, в особенности от того, что присутствовал Герман, впитывающий все, как тряпка. Было видно, как он по-своему старается создать хорошее впечатление о себе, пытается задать тон и понравиться отцу. Пусть он был сдержан и высокомерен, нельзя было сказать, что он груб и глуп. Отец однозначно его примет, и это пугает больше всего.

– У Мии проблемы с головными болями, думаю, поэтому она ушла, ― слышно произносит Стеша. ― Совсем недавно она вышла из больницы, обморок на соревновании. Не вините ее за такой резкий уход.

– Да, я знаю про обморок, ― отвечает Герман, и я напряженно вслушиваюсь. ― Я участвовал с нею на соревнованиях. Искренне сожалею о том, что случилось. Однако ей повезло, что рядом оказался я.

– Что вы имеете ввиду? ― Хмуро интересуется отец.

Мое сердце бешено стучит, а тело готово вот-вот упасть на пол. Странные отблески воспоминаний пронеслись перед глазами. И я вспомнила! Вспомнила эти обжигающие касания на своем теле, рев ветра, голоса врачей и его взгляд. Такие мимолетные видения просто не могут быть правдой, однако Герман разрушил и эту надежду.

– Я нес ее до скорой машины. Мия была без сознания. Так что, можно сказать, что вы в некотором роде в долгу у меня. ― Он произносит это с сарказмом, но я чувствую давление на отца.

Разговор прервался, Стеша наконец-то смогла всех отвлечь своей особой, и я угрюмо следую в свою комнату, пытаясь преодолеть жар в теле. Он смел меня касаться! Вдруг я сама себе стала противна, захотелось в ванну, чтобы смыть его дух. Как же плохо и ужасно!

***

Ближе к ночи гость уже собирался уходить. Я с нетерпением ждала ту минуту, когда дверь захлопнется за ним, и я смогу вымыть всю квартиру после его присутствия в ней. Прислоняюсь к двери, отчаянно жду; даже шея затекла, но я упрямо терплю. Он уж должен идти, слишком поздно для дальнейшего его пребывания.

Зазвонил домашний телефон, к которому незамедлительно подошел отец. Через небольшую щель я вижу его строгий взгляд.

– Прямо сейчас? Что за срочная командировка? ― Не понимал он, оглядываясь в сторону кухни. ― Водитель уже заехал за мной? Что за глупости! Без предупреждения! Почему так вышло?

Он возмущался, ругался с начальством, с трудом сдерживал свой гнев, а после с грохотом завершил разговор. Его силуэт удалился в спальню, послышались шорохи и тяжелые шаги, после которых я решаюсь вылезти из своего убежища.

– Что происходит?

– Срочная командировка. Выезжаю прямо сейчас. По пути позвоню Людмиле, чтобы она приехала к вам как можно скорее. ― Я пытаюсь ему возразить, но после того, как дорожная сумка уже была собрана, смиряюсь с фактом. ― Это приказ.

– Я соберу тебе немного еды на дорогу.

Хочется надеяться, что он заметил некоторую обиду в моих словах. С самого детства мы живем от одной командировки до другой, практически не видим друг друга, что не может не раздражать.

Как только я вхожу на кухню, шепотом переговаривавшаяся парочка замолкает. По лицу Стеши понятно, что она так же слышала разговор отца по телефону и знает, что он вот-вот уедет из дому на неизвестное количество дней.

Герман как на зло стоит возле плиты, всем своим видом показывая то, что не собирается уступать мне место.

– Будь добр, отойди. Я должна собрать отца в поездку. ― Низкий и строгий голос, но парень отодвинулся совсем немного, что я могу почти коснуться его своим телом. Это меня не устраивает, но выбора нет. Стиснув зубы, делаю блинчики, ищу контейнеры, стараясь обходить его за метр. Он следит за мной, изучает ловкие движения, в которых пробегает дрожь всякий раз, когда Еремеев будто бы нарочно касается меня.

– А ты умеешь готовить? ― Спрашивает он у Стеши, которая любовно разглядывала его.

– Не особо. У нас по готовке больше Мия. ― Ее губы сомкнуты, она жутко злиться.

– Без умения готовить тебя замуж не возьмут. ― Чувствуется, как он специально раздражает Стешу, которая терпит все выходки в ее сторону с огромнейшим самообладанием. Он нарочно хочет вызвать ее эмоции? ― По всем критериям твоя сестра выигрывает, кроме двух, конечно же.

– Да ну? И какие же эти два критерия? ― Она говорит так, словно меня здесь нет. Мне не хочется быть пустым местом, тем более для родного человека. Нет ничего страшнее этого. Однако я стараюсь сделать вид, что не особо интересуюсь их разговором.

– Первое ― это красота, ― столько издевки я никогда не слышала. С грохотом лопатка падает в раковину, я сжимаю кулаки, разгневанно оборачиваясь в их сторону.

– Нельзя судить человека по критериям! Это просто омерзительно!

Стеша затыкается, но Германа моя вспышка ярости только позабавила.

– А по-моему, можно. Весь мир ― это большая классификация. Ну а ты не расстраивайся, что не попала в критерий красоты, таких еще очень много. Молись, чтобы тебя не ждала участь старой девы.

– Заткнись, ― угрожающе надвигаюсь на него.

– А второй критерий? ― Вдруг спрашивает Стеша со странным выражением лица. Было в нем что-то злорадствующее и стервозное.

– Характер. Просто до ужаса дерьмовый характер. ― Пожимает он плечами, впитывая мой гнев как вампир.

– Думаешь, у тебя он идеальный? Да он у тебя мерзкий! Не удивительно, что у человека, имеющего такой характер, никого и нет! ― Слова вылетели сами по себе, производя ощущение настоящей пощечины.

– От тебя меня отличает то, что я признаю свою мерзость. Ты же ее скрываешь, возведя саму себя на олимп.

Вошел отец, мы замолкаем. Я отворачиваюсь к плите, выкидывая в мусорку прогоревший блин и пытаясь вести себя спокойно. Он объявляет о командировке.

– Кстати, что с твоей футболкой?

Бросаю мельком взгляд, замечая большое масляное пятно, которого не было с начала встречи. Мне хочется провалиться под землю от мысли, что это я случайно брызнула его.

– Я застираю! Никаких проблем. Минут тридцать, и все будет готово. ― С широкой улыбкой вызывается Стеша, уводя его в ванную комнату.

Отец провожает их взглядом, начинается привычный серьезный разговор.

– Командировка на несколько дней. Машина уже ждет меня внизу, так что я выхожу. Деньги на твоей карточке.

Протягиваю ему без улыбки контейнер с блинчиками. Он кивает, выходит из квартиры. Папа не любит прощаний, уходит всегда незаметно.

Осторожно ступая по коридору, слышу доносящийся смех из ванной. Дверь распахнута, я успеваю заметить голый торс Еремеева и пялящуюся на него сестру. Как же стыдно бывает порой из-за нее.

– О, Мия-Мия! ― Слишком уж дружелюбно окликает она меня. Сейчас начнется какая-то просьба. ― Представляешь, Толик не может заехать за Германом, так как машина застряла в ремонте! Электрички уже не ходят. Да и пятно слишком въелось, отстирать его будет куда сложнее, чем я думала. Герман остается у нас!

– Нет! ― Поспешный выкрик слишком удивляет их. Я делаю вдох-выдох, после чего говорю уже более спокойным тоном. ― Это крайне неудобно. Ему негде спать, а диван в гостиной очень неудобен. Лучше стоит вызвать такси.

– Мой дом слишком далеко отсюда, ни одно такси не вызовется довести меня. ― С неприязнью замечает он.

– Но ведь Богдан же часто ночует у нас! ― Продолжает упрашивать сестра. На ее слова Герман с интересом начинает разглядывать меня, я же смотрю куда угодно, но только не на него.

– Богдан близкий друг нашей семьи. Отец лично знаком с ним, и… ― слишком очевидные оправдания, они это чувствуют. ― Ладно, пусть остается. Но спать он будет у нас в гостиной! ― Стеша чуть бы не запрыгала от радости. ― А ты будет спать в собственной комнате! Учти, я проверю спишь ты у себя в постели или же нет!

– Значит, своему любимому Богданчику ты разрешаешь спать в своей комнате, на новом диванчике, а Герману нет! ― Хочу уйти из этого дурдома как можно скорее. Глаза Германа загораются еще больше.

– Хочешь, чтобы он спал со мной в одной комнате? ― Замечаю я, и наконец-то до Стеши спускается благоразумие. Она отступает и тут же бежит сооружать ему постель.

Выхожу из ванной, стараясь не думать о том, что мне придется ночевать с ним под одной крышей.

– Мне стоит поблагодарить тебя за оказанное добродушие? ― Вновь издевка за моей спиной, однако я уже у двери в свою комнату, и он ничего не сможет сделать.

– Не утруждайся. Некрасивые девушки с противным характером не требуют благодарностей. ― Захлопываю дверь прямо перед его носом, и тут же замираю, чувствуя то, что он так же стоит прямо возле двери, тяжело дыша в унисон со мной.

Глава 13

Ночью не спится ― я ворочусь в постели, внимательно прислушиваюсь к любому шороху. Стеша, к великому счастью и облегчению, не выходила из собственной комнаты и периодически не бегала в гостиную, к Еремееву.

Ближе к раннему утру, когда еще не рассвело, я в конец устаю и решаюсь выйти из комнаты. Кто бы мог подумать, что мой злейший недруг будет ночевать все это время за соседней стеной. Подобная мысль просто повергла бы меня в безудержный смех и неверие, однако сейчас вовсе забавно не было.

Мне не хочется будить никого, передвигаюсь бесшумно и не включаю даже свет. На ощупь пройдя коридор, чуть бы не споткнувшись возле опрокинутой табуретки, оказываюсь в темной кухне. Шаг, еще один… Моя рука уже практически потянулась к холодному блеску металла чайника, как я касаюсь чего-то теплого. Что-то падает со звоном на пол, я вскрикиваю, делаю шаг назад, как моя босая нога тут же соскальзывает из-за разлившейся воды. Не успеваю схватиться за что-либо и моментально оказываюсь на полу.

– Что происходит… ― В глазах резко потемнело, руками нащупываю пульсирующий затылок, как вторая рука вновь касается теплого тела. Чужого тела!

– Твою мать!

– Не смей упоминать мою мать!! ― Верещу от наплыва ярости и боли, тут же отползая с помощью локтей как можно дальше. ― Что ты здесь забыл! Убирайся!!

Свет включается, на пороге появляется сонная Стеша.

Я гневно смотрю на Еремеева, на упавший чайник и разлитую воду. Кроме того, в комнате было жутко накурено. В его руках еще дымилась сигарета. Замечаю и открытую верхнюю форточку, из-за которой холод проник в мою уютную крепость.

– Что случилось? Герман! О Божечки! Ты в порядке?

Она подходит к нему, осматривает, совсем не замечая меня, лежащую на полу и мокнущую в луже. Обнимает, боится только за него одного, отчего я злобно скалюсь, желая убить Германа прямо на этом месте. Разумеется, он осознает, что полностью завладел сознанием и сердцем моей сестры, отчего пользуется этим так нагло и показательно, словно пытаясь как-то утвердиться.

Он видит моё раздражение, но почему-то не ухмыляется, как это было раньше. Лицо его вообще не выражало каких-либо эмоций, что-то в нем было закрытое от простых людских глаз.

– В нашем доме не курят, ― прошептала я зловеще, становясь на ноги.

Стеша обернулась на меня, оглядела циничным взглядом.

– А еще в нашем доме не ходят полуголой и мокрой, пытаясь соблазнить чужих парней. ― Герман отстранился от нее, выкинул окурок и закрыл форточку. ― Почему ты вообще встала так рано?

– Мне не спалось. ― Отчаянно произношу я, поднимая чайник с пола, после чего тут же исчезаю из кухни, ощущая себя разбитой и убитой отношением родной сестры.

***

Убегаю из собственного дома, как какой-то дезертир. Смех Стеши и низкий голос Ермеева ― последнее, что я слышу, как только дверь квартиры захлопнулась. И почему все это так больно? Я чувствую себя предательницей, которая в первую очередь оставила сестру. Но что же делать, если Стеша не желает получить мою помощь? Как все сложно и противоречиво!

На улице оказывается куда холоднее, чем в подъезде. Остается дождаться Богдана, чтобы мы вместе пошли на вечер танцев, но где же он? Почему до сих пор не идет? От холода начинаю пританцовывать, двигаться, жалеть, что не оделась теплее.

За моей спиной раздается свист шин, а после уже ставший привычным голос Толика.

– Принцесска, не замерзла? Садись!

– Нет, спасибо. Я жду друга.

– Того бугая? ― Его ухмыляющийся тон меня раздражает. ― Я только что проезжал нашу школу и видел его там.

"Мы же договаривались встретиться возле моего дома." ― не поверила я.

– Ты же врешь сейчас. ― Я наконец-то оборачиваюсь и вижу, что он вполне равнодушен ко всему происходящему. ― Нет, ты точно лжешь.

– А зачем мне это? ― Только и хмыкнул он, сталкиваясь взглядом с тем, кто стоял сейчас прямо за моей спиной.

– Уйди с дороги, ― прошептал он, но я все равно услышала его.

Стоит за моей спиной, испепеляет плечо взглядом, что оно стало свинцовым. Я не оборачиваюсь, смотрю на Толика и улыбаюсь ему, желая хоть как-то отомстить, отыграться за то, что он сотворил с моей сестрой.

– А знаешь, Толик, я принимаю твое приглашение. Здесь и правда очень холодно, а Богдан, скорее всего, перепутал и ждет меня возле школы. Куда мне сесть? ― Но прежде, чем он вообще успел бы что-то ответить, возразить, я уже села на переднее сидение.

И только сейчас стало понятно, что это была машина Еремеева, так как весь салон так и дышал им, говорил, что хозяин единственен в своем роде. Все было черным, гладким, идеальным. Ни единой соринки, ни единого мусора. Новенькая. Как будто только что выпущенная из завода.

– Какого хрена?! Немедленно выходи из машины! ― Его грозная походка нисколько меня не смутила. Сделав невинное личико, я замечаю краем глаза Стешу, отчего упорно застегиваю ремень под хохот Толика.

– Бомба! Настоящая бомба! ― Он издевается над яростью Еремеева, который настолько был выведен из себя моим поступком, что мог сию же секунду убить. Глаза его прямо-таки горели, когда он глядел на меня с безумным желанием мести. ― Может уже поедем? Танцы как-никак! Столько классных девочек в коротких юбках! ― Толик обратил внимание на мои ноги. Джинсы будто бы расстроили его. А после его взгляд нашел ноги Стеши. Слишком короткая юбка.

Еремеев откинул Толика от водительского сиденья, на котором вскоре оказался. Его слишком близкое присутствие заставило меня невольно съежиться.

– Ну что ж… Советую держаться… ― Он не договорил, неожиданно надавив на газ и так же резко затормозив, отчего я с трудом не полетела вперед, прямо в лобовое стекло. ― Крепче…

Издевка.

Мы будто бы играли в войну. Будем считать, что счет один на один. Следующий удар был за мной.

Стеша стала ругаться о том, что они обязательно опоздают, если не поедут сейчас же. Один только взгляд безбашенного водителя говорил о том, что он прикончит любого, кто смелется что-то вякнуть.

Мы рванули по дорогам, он круто лавировал, гнал на полной мощи, не обращая внимание ни на правила, ни на сонные патрули. Ему было глубоко плевать на общественный транспорт, на переходящих дорогу людей, которых он с легкостью мог переехать. То, как он водит, действительно, пугающе, но и завораживающе одновременно. Картинки проносятся перед глазами, представляя из себя феерию города.

Он выжимает из машины бешенную скорость, хочет напугать меня до безумия, чтобы я пожалела о том, что села в салон. Отчасти, ему это удается, но я не показываю страха, глупо улыбаясь.

Его злобный взгляд буквально пожирал меня. Я вновь цепляюсь за него, но моя дрожащая рука нащупывает дверцу и через несколько секунд ноги ступают на землю. С трудом не падаю, так как координация от такой езды нарушилась мгновенно. Толик подхватывает меня, улыбается, как дурак.

– Это твоя первая поездка с ним? ― Шепчет он мне на ухо.

– Да, ― сдавленно отвечаю, уже разыскивая Богдана у ворот школы. ― Думаешь, я катаюсь с ним и встречаю закаты на капоте его машинки в обнимку с ним?

Вновь смеется. Этот вечный глупый смех кажется мне таким раздражающим.

– Ну, нет, я так не думаю. Просто Стешу от первого раза покатушек с ним тошнило минуты две… Было даже так, что девки сознание теряли. О! А знаешь, как мы с ним развлекались…

– Толян, заткнись. ― Грубо прервал его Герман, смеривший меня презрительным взглядом. Его друг подчинился.

Стеша тут же хватает Еремеева за руку и тащит в школу, Толик плетется за ним, но оборачивается, произнося так, чтобы слышно было только мне одной.

– Мы сажали девиц в салон, выжимали бешеную скорость и слышали их визги и оры! Вот смеху-то было! ― Криво ему улыбаясь, стараясь сделать вид, что его шутка удачная. ― Первый танец с тобой остается за мной, Принцесска!

Не успеваю отказать, как они уже исчезают в дверях школы.

Богдан появляется только спустя минут двадцать, когда танцы уже были в самом разгаре. Что мы делали с ним? Сидели на третьем этаже школы, в отдаленном углу, светильник которого постоянно ломался, отчего было темно. Шум от дискотеки на втором этаже только волнами доходил до нас. Мы смеялись, шутили, кушали шоколадные батончики, обертками от которых бросались.

– Но почему ты не хочешь пойти потанцевать? Это было бы хорошей разрядкой для тебя. Ты давно не отдыхала. ― Его дружеский укор верен, но я так не хочу встречаться с Еремеевым и моей сестрой, которая как собачка пляшет возле него.

– Знаешь, сидеть здесь с тобой, в темноте и тишине, намного приятнее.

– Мы могли бы устроить посиделки у меня дома. Мама давно тебя зовет.

– Как-нибудь в следующий раз, просто…

– Все дело в Стеше? Ты ее стережешь? ― Он закатывает глаза от недовольства, но я все равно вижу это в толпе. Разумеется, ему не нравится мой внутренний параноик. Богдан не имеет ни братьев, ни сестер. Только двоюродных.

Только мне хочется сказать о том, что Герман ночевал у меня, как я тут же передумываю. Богдан взбесится, начнет все выпрашивать, постарается как-то решить этот вопрос мирным путем, но, как кажется мне, слов здесь будет недостаточно. Еремеев не тот человек, что воюет словами.

Мимо нас, поднявшись по боковой лестнице, проходит толпа девятиклассников, которые ведут себя слишком вульгарно. Их тени исчезают в дверях женского туалета, откуда после появляются через несколько минут с пьяным смехом и бутылками в руках.

– Нам лучше уйти отсюда. ― Произносим мы одновременно, предчувствуя, что через несколько минут сюда объявятся разъяренные учителя.

Приближаясь к актовому залу, мы слышим смех, веселую музыку. Я иду с большим трудом и нежеланием.

– Ладно, зануда. Что насчет спортзала и уютных матов? ― Предлагает Богдан.

В спортзале как всегда прохладно, но на матах лежать все равно приятно. Лунный свет проходит через окна, высокие потолки, тишина, нарушаемая лишь редкими разговорами в коридоре. Когда мы только учились в седьмом классе, в школу приехал передвижной планетарий, что обустроился на один день в спортзале. Богдан тогда сильно увлекался звездами. Мы лежали с ним рядом, он объяснял мне строение звезд получше любого рассказчика. Это было одним из самых теплых моих воспоминаний.

Стаскиваем маты ближе к углу, глядим на лунный отсвет и болтаем о всякой чепухе, изредка тяжело вздыхая.

– Как думаешь: мы справимся со всеми трудностями? ― Спрашиваю я, понимая, что вопрос касается не только предстоящих экзаменов.

Он только собирался мне ответить, как дверь резко распахивается, и из нее вылетают два силуэта.

– Скорей-скорей! ― Истерично прошептал первый, стаскивая второго в сторону нашего темного угла.

"Только не они…" ― подумала я тут же услышав и различив в толпе Толика. Нас скрывала кучка сложенных матов, за которыми мы прятались с Богданом. И она рванули в эту сторону.

– Что вы здесь забыли? ― Недовольно понизил голос Богдан, давая понять, что они здесь не одни.

– Опа! Парочка! Ой! ― Толик икнул. Он пьян. Удивительно, ведь прошло всего-навсего два-три часа. Еремеев обездвижено висел на его плече, что-то бормоча себе под нос. Я испуганно прижалась к стене, предчувствуя, что они явно совершили что-то необдуманное. Только бы все это не коснулось меня, только бы они ушли… ― Дверь запасная заперта?

– Натворили что-то? Убирайтесь! ― Пригрозил Богдан, но Толик никак не среагировал. На его лице было истинное мучение и беспокойство.

– Мы уберемся, как только ты проверишь открыта ли дверь! ― В том же тоне отвечает Толик.

Мы переглядываемся с Богданом, он кивает мне, после чего идет на ощупь в темноте к запасной двери.

– Прости, бро, но так долго тебя держать я уже не могу, ― с этими словами Толик буквально уронил Еремеева, который приземлился на мои колени. Меня передернуло. ― Ну, и что там? Эй, бугай! Ты что, умер там? ― Толик выругался, пошел в его сторону, оставляя меня наедине с Еремеевым, который будто бы стал просыпаться.

И тут-то послышались строгие голоса учителей в коридоре.

– Могу поклясться, что они хотят сбежать через спортзал!

"Что же вы наделали? Почему вы, нет… Ты! Ты вмешиваешь меня в свою жизнь! ― отчаянные мысли полезли в голову. ― Ты что-то сделал, у тебя неприятности, так может… может к черту все! и просто сдать тебя учителям! Они выгонят тебя из школы за пьянство, и тогда Стеша… Нет, она не простит мне. Хотя, какая разница? Главное ― ты не будешь с нею больше видится. Да! Так и сделаю…"

– Нашел дверь! ― Прошептал Толик в темноте, но именно в этот момент раскрылись двери раздевался, и появились учителя с характерным властным стуком каблуков.

Мысли метались, я могла прямо сейчас же закричать о том, что вот он, Еремеев, покоится на моих коленях. Хлопнула запасная дверь. И я могу поклясться, что Толик стащил с собою и Богдана. Зачем? Он хочет огородить своего друга? Но это же Еремеев! Как можно спасать столь подлого человека?

Ну же, Мия! Соберись! Кричи! Иначе учителя не заметят тебя с ним, выбегут через запасную дверь, чтобы поймать хулиганов, а ты останешься один на один.

Только хочу вскрикнуть, как чья-то рука тут же затыкает мне рот, прижимая мою спину к своей крепкой груди. Начинаю брыкаться, мне так противны его касания! Подлый и противный человек! Но он сильнее меня, сжимает до боли мою челюсть, а после шепчет практически невесомо: "Если ты не заткнешься, то нас застукают обоих. Вместе. Понимаешь?".

Проглатываю комок в горле, чувствуя, как тошнота подступает. Мне хочется вырваться из его невыносимо тяжелых объятий, которые буквально душат меня. Но учителя все не уходят и не уходят.

– Неужели они убежали? ― Пропищала замдиректора. ― Могу поклясться, что это был Еремеев со своим дружком-наркоманом!

– У нас нет никаких доказательств. ― Усмехается физрук, явно прикрывая своего чемпиона и спортсмена. ― Не пойман, как говорится, не вор…

– Вы бы, Виктор Семенович, получше закрывали все двери. Хотя бы из соображений безопасности!

Они еще долго вглядываются в темноту, шаркают по залу, останавливая свой взгляд на наше укрытие, к которому все же не подходят. От Еремеева так и веет запах алкоголя, мне хочется укусить его, врезать так, чтобы он сам завыл от боли и отпустил меня, но единственное, что я могу в этой ситуации  ― это молчать и терпеть. Его руки обжигают все мое тело, я чувствую себя вновь жутко грязной. Нет, все это точно происходит не со мной.

Нас не должны обнаружить с ним вместе. Что все подумают? Что я напилась вместе с ним. И чем мы могли заниматься в темном спортзале школы одни? О Господи…

За учителями закрывается дверь, я тут же пытаюсь его оттолкнуть от себя, ведь никого уже нет, он может убиться отсюда подальше, но Еремеев не отпускает меня, тяжело дыша прямо в шею.

– Хотела меня сдать, так ведь? Уже раскрыла свой противный ротик, который я так вовремя успел зажать. Что, я так сильно тебе не нравлюсь? ― Такой низкий и пьяный голос, от которого мурашки проходят по спине.

Пытаюсь вырваться вновь, но ничего не получается.

– Ну уж нет! В моей компании предательств не прощают!

Он тащит меня в сторону запасной двери, которую открывает ударом ноги. Его рука все еще сжимает мой рот. Я отчаянно царапаю его руку, вырываюсь, кричу в его ладонь, на что он становится злее.

– Хватит!! ― Верещу я от безумного страха. Он пьян, он не осознает то, что творит. Мы оказываемся на железной оледенелой лестнице самой хлипкой конструкции, холодный ветер пронизывает до мозга костей, освежает разум, отчего Еремеев останавливается на мгновение. Неужели хоть немного протрезвел?

Его хватка становится слабее, парень все еще продолжает придерживать меня, и моя спина касается его теплой груди.

Стоит ему выдохнуть, как образуется легкий пар, растворяющийся в воздухе через пару секунд .

– Отпусти… ― Прошептала я, осторожно касаясь его все еще теплых рук, в надежде, что он успокоился. Как странно! У него такие горячие руки на морозе. Мои же как лед.

– Заткнись. ― Было приказано сквозь зубы.

Он замер, превратился в настоящую статую. Даже перестал дышать. Наверное, действительно протрезвел. И мне было страшно от одного только его близкого присутствия.

– Признайся, ты же испугалась, да?

– Нет. ― Жалкая ложь. Он намеревался скинуть меня с этой самой лестницы. Высота хоть и небольшая, но приземляться все же было бы слишком больно.

– Признайся.

– Ни за что.

Он сжал мою талию. Я хочу это прекратить. Его слишком много в моей жизни. До абсурдности много.

– Почему тебе так тяжело признаться в этом, черт возьми?! ― Проревел он, резко поворачивая меня лицом к себе и тряся за плечи. ― Признайся же!

– Ну, признаюсь я, и что с того… ― Пролепетала я от страха. Что если он все-таки решит в последний момент сбросить меня с этой лестницы? Внизу – бетонные плиты. Конечно же, я выживу, но не уйду без перелома, и придется покупать абонемент в местную поликлинику.

В его глазах отражается нечто страшное. Как тут не испугаться, когда ты не можешь оказать никакого сопротивления? Еремеев до дури жесток, это же известно всем. Он не пожалеет какую-то одинадцатиклассницу. Подумаешь, несколько сломаных рёбер. У других, по слухам, бывало и похуже.

– Ты замерзла.

– Что? ― Я не могла поверить. Слишком резкая смена настроения. ― Пусти! Сейчас же пусти меня!!

Он прижимает меня к себе, я верещу, что вызывает только примесь раздражения и смеха в его глазах.

– Мия!! ― О боже! Это Богдан! Он поднимается суматошно по лестнице, его тяжелые шаги отчетливо проносятся эхом по железным ступенькам. ― Убери от нее свои руки сейчас же!! Ты не сме…

Но его голос обрывается на полуслове, слышится странный скрежет, глухой удар, отчаянный крик. Мой крик.

– Богдан!

Друг поскальзывается на скользкой ступеньке, лежит вниз, приземляясь прямо на спину. Картинка его скатывающегося тела застыла перед моими глазами. Я не слышала, как кричала в этот момент. Не слышала, как матерился подбежавший Толик.

Единственное, что я сделала в этот момент ― это повернулась к Еремееву.

– Ты сделал это специально… ― Тихо произношу я. Но уверенность и злость захлестнула меня, и потом я буквально орала на него во всю глотку с внутренним надрывом. ― Ты специально подстроил это!! Всему вина ты!! Ненавижу тебя! Ненавижу всем сердцем!!

Разворачиваюсь, бегу вниз по лестнице. Моя нога спотыкается, Еремеев, взгляд которого был так же безумен, как и мой, схватывает меня за запястье.

– Прекрати истерику!!

– Монстр!!

Влепляю ему жуткую пощечину, которую он мужественно стерпел.

– Хватит сраться! Валите отсюда немедленно! На ваши крики сбежится половина школы! ― Голос Толика послышался эхом.

– Я никуда не уйду от Богдана!! Его нужно немедленно отвезти в больницу!

– Училки спалят нас! Они спалят нас! Вали отсюда, Мия!!

– Никуда не пойду без него!! Ему нужна помощь!

Еремеев, стоявший за моей спиной, кивнул Толику. Они поняли друг друга без лишних слов. Тут же мое тело подхватывают, я начинаю орать и бить его кулаками, но он упрямо все терпит, ничего мне не говоря.

– Богдан! Нет! Пусти меня, монстр! Я не оставлю друга! Он же без сознания, немедленно отпусти меня на землю! Мне все равно на вас! Пусть вас хоть посадят!!

Еремеев перекидывает меня через свое плечо. От безысходности и собственного бессилия я уже открыто плачу. Они мучают меня, выставляют слабой и беспомощной, не позволяют помочь лежащему без сознания другу.

– Эй, Мия, успокойся. Помнишь, жизнь за жизнь, так? Ты спасла мою, а я вытащу твоего друга. ― Толик говорит со мной как с ребенком. Я смотрю ему в глаза, он не лжет, пытается быть мягким, но нервозность все равно проявляется. ― Я вытащу его и отвезу в больницу, идет?

– Но, как ты это сделаешь? Нет, я останусь с ним… Я не могу его бросить…

Толик берет мое лицо в свои широкие ладони, после чего целует меня в лоб, как свою младшую сестру.

– Это уже мои проблемы. Уходите сейчас же. Они идут сюда!

Его короткий поцелуй заставил меня замереть на плече Еремеева, чем тот и воспользовался. Он побежал в сторону пригнанной машины как истинный преступник, скрывающийся с места преступления.

Каждый его шаг, каждое движение доказывало мне одно ― это самой омерзительный человек во всем мире.

И с каждой секундой я убеждалась в единственном верном чувстве к нему ― ненависти.

Глава 14

На недавно отстроенной заправке было пусто. Горела вывеска популярного бренда. Мы приехали сюда минуту назад. Ему уже следовало бы выйти из машины, заправить бак, но он все сидел, сложив руки на руле и упрямо глядя вперед. Чего он ждет?

Я отстраненно вглядываюсь в вывеску, пытаюсь на чем-то сконцентрировать свое внимание, но у меня ничего не получается. Звучит только имя Богдана и его последний крик. А перед глазами ― падение. Замерзшие ступени, ледяные и шаткие перила… А потом его тело, которое лежит на холодной земле.

Ушла. Оставила. Предала.

Я не оказала ему никакой помощи. Что с того, что нас бы застали учителя. Они бы вызвали скорую помощь. Кто я после этого? Точно не друг.

Так еще и сейчас я сижу в одной машине с тем, кто сотворил все это, спровоцировал. Отчаянно обвиняю его в своей голове, выдумываю сотню оскорблений и обвинений, но в реальности же молчу, не в силах даже раскрыть губ.

Меня трясет все это время.

Он закинул меня в машину, как какой-то мешок, на полной мощности выехал со двора школы, оставляя после себя только свист машин. Преступник. Настоящий преступник.

– Тебе взять что-нибудь? ― Он первым подает голос. Я медленно, наверное, даже слишком медленно, поворачиваю голову в его сторону, окатывая это существом ведром презрения, какого он никогда не видел. И, ничего не ответив, отворачиваю голову обратно. Мой взгляд говорил сам за себя.

Послышался хлопок машины. Он вышел. Его худая спина скрылась из моего поля зрения. Закрываю глаза и наконец-то даю вволю слезам. Я не могла себе позволить плакать при нем. При ком угодно. Будь это Толик, сестра, отец… Но только не он.

Время шло постепенно к полуночи. Он исчез минут на двадцать, словно позволяя сделать мне передышку, но даже это не давало ему чести. Подонок. Я открыла дверь и свесила ноги. Дышать стало намного легче, но слезы не переставали идти. Волнение. Страх. Неизвестность. Но Толик же позвонит нам, правда? Когда все это закончится… Что закончится? Боже мой! Но почему же он до сих пор не звонит?

– Успокоилась? ― Слышу его надменный голос над собой. Мои пальцы трясутся в бесконечном такте. Я запускаю их в волосы, чтобы скрыть это, но, разумеется, Герман видит это. Он продолжать стоять надо мной, над моею душой, когда я просто не желаю его видеть. Хочется послать его к чертовой матери, но у меня не находится сил.

– Толик не звонил? ― Только и спрашиваю я.

– Нет.

Отчаянно всхлипываю.

Мне слишком страшно.

Все мои слезы похожи на подавленные вопли. Нет, я не должна при нем плакать, но я никак не могу успокоиться.

– Почему ты появился в нашей жизни? Зачем все это? ― Шепчу со слезами в голосе и наконец-то поднимаю на него взгляд. Даже сожаления не было в его выражении лица. Он делает вид, словно не понимает смысла моих слов, но я чувствую, чем Герман все ясно осознает. И если я сейчас не в себе, то он абсолютно трезв на голову.

На мои колени падает пачка сигарет.

– Затянись ― полегчает.

– Я не курю.

– А я не спрашивал, куришь ты или нет. ― Он давит, опускается на корточки передо мной, резко сжимая рукой коленку. Я даже не пытаюсь убрать его руку. Только смотрю сквозь сбившиеся русые волсоы на его темные глаза. Завораживающе. Он и сам не сводит с меня глаз. ― Валерьянки у меня нет. Затягивайся.

– Нет, не буду.

– Это успокоит твои шальные нервы. Ну же, будь храбрее.

– Только если после тебя. ― Я дам ему то, чего он хочет. Лишь бы отстал. Выхватываю пачку, с трудом вытаскиваю сигарету, которую успеваю занятно помять, да настолько, что она уже не кажется притягательной. ― Так, что дальше… Нужен огонь, правда? Спички? Зажигалка? Что дальше?

– Давай сюда. ― Он осторожно берет мою ладонь, в которой я сжимала сигарету, в свою, и подносит зажигалку. ― Не обожгись.

Проглатываю комок в горле, киваю. Жду его ухмылку, противные словечки о том, что я вновь подчиняюсь, но ничего этого не следует. Он молчит, и эта тишина – лучшее лекарство. И впервые за время, проведенное с ним, я чувствую что-то такое.. Слишком близкое, но и не родное. Такое важное, почти что интимное.

Щелчок. Появился огонек.

– Смотри, держишь зажигалку, а потом подносишь ее к концу сигареты. ― Практически шепотом говорит он, склоняясь ближе ко мне. Огонек освещал его лицо. Он действительно учил меня курить. Мы стояли рядом, слишком близко, склонившись над огоньком и не замечая никого. Он, следя за мной, проворно подносит зажигалку к сжатой сигарете, которая разгорается.

– Видишь, это просто. А потом ты просто должна затянуться. ― Он не отпускает моей руку. Между большим и указательным пальцем сжата слегка дымящаяся сигарета, которую он преподносит к губам. Еще чуть-чуть, совсем малость, и его пухлые, обветренные губы коснутся моих костяшек пальцев. Он делает затяжку, выдыхает клубы смертоносного дыма. Я смотрю только на него, провожая взглядом дым в небо, где он и растворился. Герман наблюдает я затуманенным взглядом за звездами.

– Ты убиваешь себя.

– Но, согласись, что это прекрасный способ самоубийства.

Вновь смотрит на меня.

– Твоя очередь.

Нет, я не хотела этого. Курение всегда казалось мне чем-то противным, уделом слабых людей.

– Я не хочу…

– Признайся, тебе же понравилось смотреть за тем, как я это делаю.

– Нет.

– Не ври себе.

Тяжело вздыхаю, опускаю голову, но его грубые пальцы тут же касаются моего подбородка, заставляя глядеть только на него одного.

– Одна затяжка. Позволь теперь мне поглядеть на тебя. ― Я мотаю головой, но на самом деле мне смертельно хочется это попробовать именно здесь и сейчас. Рядом с Еремеевым все противозаконное, аморальное, кажется таким чертовски привлекательным. ― Это как пить молочный коктейль через соломинку. Только не затягивайся с первого раза так глубоко, оставь все это на потом.

– На потом? ― Слишком наивный вопрос.

Он осторожно преподносит сигарету к моим губам, которые я послушно приоткрываю, и следит за каждым неуверенным движением. Смеется ли он надо мной внутри себя? Наверное. Или же злорадствует, что одним только взглядом сумел меня подчинить.

– И теперь просто вдыхай это… Сразу же все отпустит.

Я делаю все так, как велит он. Сигаретный дым жутко обжигает горло. Нет, не помогает. Это просто сигареты и просто никотин. И вся лабуда про спокойствие ― явный обман и очередная современная романтизация.

Он забирает сигарету. Но это было не все. Я могу поклясться, что ощутила вкус его губ через сигарету. Было в этом что-то космическое, почти что неуловимое, но чарующее. Он пах мятой, и я не могла себе признаться в том, что с этой секунды бесповоротно влюбилась в мяту.

Его рука потянулась к моим волосам. Он стягивает резинку с хвостика, вынуждая мои волосы раскинуться по плечам.

Его нос коснулся моей шеи. Он вдохнул, а я задрожала еще больше, пытаясь создать между нами безопасное расстояние.

– Ты пахнешь ванилью. ― Прошептал он, будто бы специально дразня меня тем, что его губы находились в миллиметре от моей кожи. ― Но, блять. Как же я ненавижу блондинок.

Звонок телефона является для меня громом среди ясного неба. Я мгновенно отскакиваю от него, чуть бы не врезают в дверь машины, медленно двигаясь вдоль капота.

Да, Мия, настало время очнуться, прийти в себя и понять, что ты только что впервые курила. И, что ужаснее всего, ты допустила это сама. Позволив преступнику, человеку, желающему бед всему твоему маленькому окружению, научить тебя затягивается. Низко пала!

– Это Толик!! Бери трубку сейчас же! Что с Богданом? Как он? Богдан! Богдан! ― Еремеев скалиться, нервно двигая головой, будто бы его шея затекла, а после нажимает на звонок.

– Где тебя черти носят?! Ты оставил меня одну! Как это вообще понимать? Накурился травкой и свалил!! Еремеев, отвечай сейчас же! Трус и поганец! ― Стеша визжала в трубку.

– Это не Толик, ― шепчу я от разочарования, но, видимо достаточно громко, что Стеша тут же слышит.

– Там что, Мия?! О черт! Просто прекрасно! Моя сестра свалила с тобой, бросив меня одну!! ― Она орет, сыплет злостью, Еремеев нервно смотрит на экран телефона, думая о чем-то своем. ― А знаешь что? Мия! ты же слышишь меня, Мия! Так вот знай: я расскажу отцу о всех твоих шлюшкиных похождениях, гребаная ты моя сестричка! Опустилась до того, что уводишь у меня парня, которого при мне ни раз называла подлецом! Отличного вам вечера! И да, Герман, не забудь предохраниться, ибо мало ли, вдруг она что-то подхватила от своего идеального Богданчика…

Столько грязи я еще никогда не слышала. Полностью сломленная, я мечтаю скорее уехать от этой чертовой заправки. Герман делает шаг ко мне, но я тут же сторонюсь его. Тогда парень просто протягивает мне пачку сигарет.

– Держи.

Я принимаю сигареты машинально, как какой-то символ временного примерения.

Послышался вновь звук на его телефоне. Я ожидаю, что это снова звонит Стеша, чтобы вылить на меня новую порцию грязи. Однако это была смс-ка.

– Улица Сибирская, шестая поликлиника.

***

Все равно на сон. Все равно на позднее время. Только бы быстрее, только бы скорее увидеть его. Я морально готовлюсь к любому исходу, стараясь не думать о самом ужасном. Еремеев вновь едет на максимальной скорости, но я рада этому сейчас.

Толик ожидает нас у дверей поликлиники.

– Успокойся, Принцесска! Вся с твоим бугаем хорошо. Отделался сотрясением незначительным. Сейчас спит.

– Как сотрясение? ― Отчаянно шепчу я, цепляясь за плечи Толика. ― И ты говоришь еще, что он легко отделался?! Да как ты смеешь!

– Ну-ну, оставь меня в покое. ― Он кивает, после чего крепкая рука тащит меня за талию назад. Чертов Еремеев!

– Я спокойна! ― Ложь. Я продолжаю верещать, вырываться из этих цепких объятий, что Толика только забавляет. Его рот кривится в неуместной улыбке, и я совсем не хочу понимать в чем же дело.

Это же мой друг. Что они ожидали? Я не могла быть равнодушной, не могла запросто успокоиться. Я переживаю за него. Богдан единственный, кто меня вообще понимает, не осуждает, принимает со всеми странными заскоками ботаника.

В этот самый момент Еремеев сотню раз закатил глаза, особенно на мои приступы волнения. Кто же мог знать, что для него сотрясение ― действительно пустяк.

– Все, хватит. Я больше не буду… Я спокойна. ― Обреченно произношу.  ― Богдан приходил в себя?

Еремеев делает вид, словно его тошнит от подобных соплей. Он ― виновник всего, и неужели Герман не чувствует ни капли сожаления о своем поступке? Так не может быть. Человек по его вине лежит в больнице, а ему лишь бы поглумиться. Не сдержавшись от накатившей ярости, я вновь замахиваюсь на его с целью влепить пощечину, но он ловко перехватывает мою руку, заводя ее за спину. Я вскрикиваю.

– Мы, пожалуй, отойдем на парочку секунд. ― С сарказмом произносит он, утаскиваю силком меня за угол здания.

– Бро, помни, что здесь больница, люди…

– Тем лучше для нее. Если сломаю что-нибудь ― тут же вправят. ― Искренне злорадствует он.

Он вновь пытается запугать меня. И, если быть честной, у него это получается.

– Прекрати! ― Он цепляется за мои плечи, вдавливаясь их в стену. От жуткой боли я чуть бы не кричу шепотом, приподнимаюсь на носочках, лишь бы убавить эти страдания. ― Хватит.

Еремеев даже не слышит меня, внимательно разглядывает мое лицо. Ему нравится, что я мучаюсь. Ему нравится, что мне сейчас больно. Но еще больше нравится ему то, что все эти муки причиняет именно он.

– Какого черта ты собиралась ударить меня? ― Прошептал он, подтягивая меня наверх. Обувь больше не касалась земли.

Он был близко. Безумно близко. Я чувствовала его дыхание на своем лице. Видела радужку глаз. Таких холодных, остервенелых глаз.

– Ты провоцируешь меня. ― Жалко пищу, пытаясь унять силу его рук. Еще чуть-чуть и он точно сломает мою грудную клетку. Мой ответ ему не понравился, боль резко усилилась. Больше терпеть я не могла. ― Мне больно!! Остановись, пожалуйста! Хватит!

– Солдат должен терпеть!! ― Орет он в мне лицо.

Ровно несколько секунд я не чувствовала ничего. Ровно несколько секунд был полнейший ступор. Так говорит только мой отец.

– Она девушка, блять! Хватит, бро! ― Оттаскивает его Толик подальше от меня. Пытаясь отдышаться, я совсем не замечаю перепалки между ними. Еремеев делает упрямый шаг в мою сторону, но Толик закрывает меня. ― Очнись!! Здесь люди!

– Ладно! ― Прокричал он, поднимая свои руки в знак отступления. ― Ладно… Все! Ухожу…

Он скрылся за поворотом. Толик тяжело вздохнул, проводил его взглядом, после чего тут же кинулся ко мне.

– Мия, ты же умная девочка, да? ― Мягко начал он, пытаясь приобнять меня за плечи, но я с визгом оттолкнула его. Кожу особенно жгло на тех местах, где касался Еремеев. ― Ты умнее всех девушек, которых я знал. И ты же не будешь никому ничего рассказывать, верно? ― Резко поднимаю голову. Да как он смеет прямо сейчас прикрывать своего дружка, когда тот чуть бы не убил меня на этом же месте. ― Не бесись! Пойми меня правильно! То, что произошло с Богданом ― просто несчастный случай. Ему не стоило так рваться к тебе. Сам виноват. Поняла меня? И сделай так, чтобы у Богдана не было желания появиться даже на пороге полиции. Иначе…

– Иначе что? Он убьет меня? ― Со страхом гляжу туда, где скрылся Еремеев.

– Возможно. ― Честно отвечает Толик. ― К твоему Богдану тебя сейчас все равно не впустят. Иди домой, Мия, нам всем надо отдохнуть.

Глава 15

Начнем с начала. Он парень моей сестры, который вовсе мне не нравится. Мне следует отвергать его, следует вывести на чистую воду, чтобы Стеша увидела его истинное лицо.

Синяки не сходят. Он будто бы специально оставил их как напоминание о той ночи. Эта та самая ночь, которую никогда лучше не вспоминать.

Разглядываю оставленные им синяки. Они как вечное напоминание. Напоминание моего позора и провала. Целое произведение искусства на моих ключицах. И все благодаря ему.

Герман Еремеев.

Какое же это страшное имя!

Пять минут назад звонил отец Богдана. Его голос звенит в моей голове. И мне жутко стыдно за то, что я ничего не смогла ответить.

– Мия, что произошло вчера между вами? ― Тихо спрашивает он. Не желает меня ни обидеть, ни выставить виноватой. Он просто желал разобраться во всем случившемся.

– Я не знаю, правда… Там, кажется… Нет, не знаю. Мне нужно идти.

Как только у меня совести хватило так ответить человеку, который помогал мне взрослеть? Который всегда с добротой и отцовскими чувствами относился ко мне? Стыдно. Жутко стыдно.

Но утренняя встреча со Стешей была еще ужаснее. Как только я появилась на пороге, уставшая и вымотанная, она вышла с высокоподнятой головой, презрительно глядя на меня.

– Шлюха явилась.

И ничего больше. У меня не было сил ни оправдываться, ни говорить правду. Не сейчас. Когда-нибудь я объясню ей все, но не сейчас.

Мне снятся кошмары, все связанные с ним. Я просыпаюсь в отчаянии, молюсь Богу, лишь бы он исчез из моей жизни, но внутри понимаю, что это невозможно. Сердце всякий раз бьется в ужасе сильнее стоит только представить его лик.

***

Во время обеда в школе я останавливаюсь в полнейшем ступоре прямо посередине столовой с подносом еды в руках. Стеша сидит с Ларкой, о чем-то угрюмо болтая с ней. Знаю, что их предмет обсуждения – никто иная, как я.

Богдан все еще лежит в больнице. Я не могу явиться к нему. Мне стыдно посмотреть ему в глаза. Он еще не знает о том, что я натворила в ту ночь, но, если ему кто-то расскажет, то я потеряю друга. Богдан решит будто бы я спятила, раз проводила время с Еремеевым. И он будет прав в этом.

Сижу в самом дальнем углу, чувствуя себя изгоем. Рядом с Богданом было уютно и все равно на школьную иерархию. Но я одна. И эта социальная несправедливость чувствовалась очень сильно.

Еремеев появился в столовой. Я тут же прячусь, не желая быть встреченной им. Я знаю, что будет, если он заметит меня. Только посмеется холодно, скажет о том, что я поступила как потаскуха, так и толкнет брошенными в меня сигаретами.

Он не видит меня, подсаживается к Стеше, что-то говорит ей на ухо. Сначала моя сестра изображала гордую обиду, но после все же улыбается, обнимая его перед всеми. Еремеев неуклюже убрал ее хорошенькие ручки, с недоверием глядя на Ларку.

Хватаю поднос, готовясь выбежать отсюда как можно скорее, как тут же спотыкаюсь и с большим размахом падаю на пол. Вся столовая разрывается от хохочущего смеха. Я тут же вскакиваю, но врезаюсь в другого человека, отчего тот проливает на свою белоснежную рубашку чай.

– Вот сука!! ― Закричал он, пытаясь стянусь с себя рубашку. ― Ты обожгла меня! Испортила лучшую рубашку!

Со страхом отодвигаю локон и вижу заносчивого богатенького парнишку, все выходки которого в школе терпят потому, что его отец обеспечивает ежегодный ремонт, финансируя школьные проекты.

– Прости, я правда… Правда не хотела. Я случайно!

Все хохочут. Я ищу помощи, но никто не подает спасительную руку. Ловлю взгляд Стеши. Ей весело, она наблюдает, не желая вступать в спор. Я перестала для нее существовать. Издевка на ее губах точно такая же, как и у Еремеева, но… Он не смотрит сейчас на меня. Нарочно отвернулся. Ларка склоняется к нему, указывает в мою сторону. И он лениво повернулся со скучающим выражением лица.

***

Посещение больницы было неизбежно. Вот я стою возле двери палаты, специально дождавшись того, чтобы родители Богдана ушли. Мне неловко сталкиваться с ними, неловко оправдываться и ожидать к себе хорошего отношения.

Легкий стук, но я знаю, что он все равно не спит. Это особенность Богдана ― никогда не спит днем. Он физически этого не может, отчего в детском саду нас забирали прямо перед тихим часом.

– Помнишь, как все нам завидовали, когда приходила твоя мама и забирала нас? Мы тогда совсем не хотели спать. Хулиганили. Болтали. Раздражали всех воспитательниц. А ты брал всю вину на себя, но я все равно вставала в угол с тобой. Потому что… ― Говорю с улыбкой на лице, входя в палату и чувствуя, как щеки начинает жечь.

– Потому что друзья всегда вместе. Несмотря на на любые наказания, даже стояние молча в углах. ― Продолжает он столь родным голосом, что я тут же тянусь к нему. ― Привет! Я ждал тебя. С тобой все в порядке?

Останавливаюсь в шаге от постели. Он выглядит немного лучше, чем той ночью. Улыбается, якобы счастлив видеть меня. Но все это не фальшиво. Он действительно рад.

– Со мной? Почему ты спрашиваешь? ― Оторопела. Испугалась. Не поняла.

– Еремеев зажимал тогда тебя. Я рванул, но что-то пошло не так… Мне следовало бы извиниться перед тобой, ведь…

– Тебе? Извиниться?! ― Вскрикнула я, выдав все свое волнение разом. Боже мой! Ведь он же ничего не знает! Соберись, Мия. Если ты все ему расскажешь, то тут же потеряешь друга. Соври. Это будет ложь во благо. Еремеев точно все уже забыл, утопая в объятиях Стеши. Перед тобой сейчас Богдан. Он не оставит тебя. Заступится в любом случае. Он твой друг. Таких больше нет.

– Я не успел помочь тебе. Он же приставал к тебе, верно?

– Давай забудем это? ― Неуверенно предлагаю я.

Он удивляется, не понимает меня. И, надеюсь, никогда не поймет.

– Ладно. ― Кивает Богдан. ― Видела, что с моей головой? Я будто бы побывал на войне! Твоему отцу точно понравится!

***

Дома царит то еще непонимание, с которым даже Людмила не в силах справиться. Я чувствую, что у нее много ко мне вопросов, но я не хочу на них отвечать, прячась в комнате и решая тесты для подготовки к экзаменам.

Она открывает дверь комнаты, только собирается что-то сказать, но тут же передумывает. "Не буду мешать", ― думается ей. Но я знаю то, о чем она собирается говорить. Так происходит каждый год. Людмила приходит в мою комнату, садиться на край кровати и напоминает о том, что болью отзывается в сердце всякий раз.

– У нее скоро годовщина. Как думаешь, нам следует собраться и сходить на кладбище? ― Она знает мой ответ, просто нужно как-то начать разговор.

Выбор падает на выходные. Мы с раннего утра собираем вещи, заказываем такси и в молчании выходим из дома. Обычно в такие дни идет снег, но в этом году зимняя погода все не приходила. Осень задерживалась.

Но Людмила не говорит всего этого прямо сейчас. Она отступает, ожидая лучших времен. И я понимаю, что не смогу пойти с ними. В коридоре начинается говор, Людмила предлагает первой Стеше. Ее ответ не доносится до меня. Они вдруг начинают собираться.

– Я не поеду с ней!

– Почему?

Молчит. Стеша не отвечает. Шушукаются, спорят шепотом.

– Ладно! Едем только мы с тобой! ― Соглашается Людмила.

Я мотаю головой, пытаясь вышибить их короткий разговор из головы. Как же я стала столь противна родной сестре? Все ее поведение выражает полнейшее призрение, с которым я не в силах бороться, прячась в комнате как проигравшая.

Остаюсь одна. Моя голова уже не в силах заниматься. Ложусь в постель, чувствуя себя подавленной и разбитой. Последняя опора в виде сестры была окончательно потеряна. Чувство потери связи с мамой усиливается. Она просила заботиться о Стеше, просила беречь ее, помогать всегда. А я ничего не выполнила.

Я предала маму.

Пытаюсь найти виноватых. И только его имя высвечивается в голове.

Если после той ночи у меня появились сомнения, если тогда еще возникала дилемма, то теперь… Его издевки, высокомерные взгляды, провокации… Нет, ему никогда не быть мне другом. Я пыталась найти в нем что-то хорошее, но у меня не вышло. Он ужасен. Он причина всех бедствий моей семьи.

Время неуклонно движется вперед, к ночи, которая только усугубляет ситуацию. Раздается звонок в дверь. Я смахиваю слезы и машинально иду открывать. Никого нет. Ничего не понимаю. Собираюсь закрыть дверь, полагая, что играются дети, как слышу голос, внизу.

– Харито-о-онова, открывай. ― Протяжно произносит Еремеев, сидя на полу в вольной позе сломанной куклы.

– Еремеев? ― Я не желаю его видеть. Не желаю его слышать. Я столько раз молилась о том, чтобы он исчез из моей жизни, как он всякий раз возвращается.

– Круто, правда? ― Вальяжно произносит он, поднимая на меня свой взгляд.

– Ты что, пьян?

Вот он, мой враг, сидящий на полу возле двери квартиры. Пьяный. Ничего не смыслящий, но улыбающийся.

– Стеши нет дома. ― Грубо обрываю его, желая захлопнуть дверь, но он перехватывает рукой мое колено, резко поднимаясь на ноги.

– Я знаю. ― Грубо отвечает он, с трудом держась. Опирается на стену, хватается за дверь, только бы не упасть. Сколько же нужно было выпить, чтобы быть в таком состоянии? ― Не за ней я пришел.

– К кому же тогда? ― Отвечаю ему тем же презрением, чувствуя подъем ненависти.

– Ой, ну подумай, ― раздраженно отвечает, желая схватить меня за запястье, но я не позволяю. Больше ни единого синяка. Ни единого напоминания.

– Пошел прочь отсюда!!

Оба тяжело дышим. Смотрим друг на друга остервенело. Почему же я вижу что-то большее, чем просто ненависть? Это другое… Чем-то похожее на меня… Боль? Неужели ему тоже больно? Как же абсурдно звучит! Это Еремеев. Он не умеет чувствовать ничего. Холод ― его удел.

– Убирайся. Я не желаю видеть тебя на пороге моего дома. ― Грубо отвечаю, пытаясь захлопнуть дверь. ― Мерзавец. ― Зачем-то дополняю.

Он сузил глаза. Что-то выискивал во мне.

– Да-а… Как же глупо было даже подумать, ― прошипел, словно змея.

– О чем же? ― Ядовито отвечаю, не желая даже выслушать его.

Он отошел назад на один шаг, неотрывно глядя на меня, словно чего-то ожидая. Но я повержена. Повержена им же самим. Но я не та, что просто так падает. Я та, кто встает и преподносит удар еще сильнее.

Качает головой. Будто бы разочарован и не понят.

– Я все жду от тебя… ― Низко произносит. Пугает. Но я открыто гляжу на него, не чувствуя ни укора совести, ни жалости. А выглядел он и правда жалостливо. Пришедший ко мне, ждавший у двери, знавший, что Стеши нет дома.

– Убирайся.

Мои слова ― пощечина для него. Но он терпит, только лицо его несколько раз скривилось от судорог, которые были подавлены. Он разворачивается, уходит, шатаясь на лестнице. Как только спускается, я выбегаю от дверей, крича ему вслед.

– Паршивец! Пришел ко мне! Да как ты смеешь! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу всем сердцем! ― Страх всегда вызывает бурю эмоций. ― Жалкий! Противный! Ненавижу тебя!!

Не оборачивается. Молча уходит под мои крики, слезы, угрозы, которые градом рушатся на него.

На него.

Человека, который был так же разбит в этот вечер, как и я.

Глава 16

От лица Германа.

Всякий раз, глядя в зеркало, вы видите самих себя. Ни чем не запятнанных, чистых, искренних. Так происходит со всяким. Но не со мной.

Я не вижу в зеркалах самого себя. Вижу кого-то другого. Остервенелого. Обиженного. Мстительного. Это вроде бы не я, а вроде бы и я…

Впрочем, все это поганая лирика, которая делает меня мягким.

Я спускаюсь по лестнице. Она продолжает кричать, верещать, осыпать меня сотнями проклятий, желая смерти. Глупая девчонка. Она и не знает, что я сам желаю смерти. Хотя, я не умнее ее. Пришел сюда. Напился. Чего я ждал?

Таких же объятий, которыми она одаривает своего дружка? Таких же искренне любящих взглядов? Противно! Мне хочется кричать ей в ответ, сказать о той же жгучей ненависти, но я терплю. Я привык терпеть. Потерплю и сейчас, потому что потом она будет плакать, а я буду смеяться. Да. Так оно и будет. Смеется тот, кто смеется последним.

Наконец-то ее крики прекращаются. Слышу только всхлипы, такие болезненные, отчаянные, затухающие… Пусть плачет. Мне плевать. Плевать. Плевать! Мне же плевать, да? Тогда почему так стучит сердце? Гребаная лирика. Всему вина алкоголь. Он делает из меня размазню, философа собственной жизни. Но мои мысли никому не нужны.

Выхожу на улицу, где головная боль стихает. Свет в ее окне не горит. Наверное, захлебывается в собственной постели. А! Ну и пусть! Мне же плевать.

Сажусь на скамейку. Сердце волнуется. Нельзя столько пить. Просто права не имею. Голова стала кружиться. Я лег прямо на скамейку. Ее глупая сестричка скоро должна вернутся, как же ее звали? А! Стеша… Противное имя. На секунду забываю и о том, что я здесь делаю. И правда?

Неужели я рассчитывал на что-то с ее стороны? Странное затмение сознания. Не я сам решил приехать сюда, а кто-то другой меня поволок. Но нет. Голова в это время была чиста. Но я отчетливо помню мысль: "Надо к ней. А зачем? Позже заберусь!".

Вот дурак. Выставил себя идиотом. В любом случае, она никому не посмеет сказать ― испугается.

Меня ослепляют фонари приезжающего такси. Отползаю по земле ближе к кустам, которые бы скрыли меня. Не хватало еще нарваться на Стешу. Без нее тошно. Падаю на землю, переворачиваюсь на спину и просто дышу, так как голова моя настолько затуманена, что вся реальность мерещиться.

Да, это была она. Со своей старухой.

– Мия стала невозможна! Если бы ты знала, что она творит! Лезет к моему парню, а тот, к счастью, любит меня и отвергает ее, но даже это Мию не останавливает! Она специально хочет мне отомстить.

– Это все глупости. Мия не способна на подобную подлость. ― Отвечает старуха.

Они говорят громко, не догадываясь о том, что я подслушиваю их. Стеша практически ненавидит Мию. Родную сестру. Чертова дура, которая не желает видеть истину. А Мия? Она, кажется, чувствует опасность. Всегда смотрит с подозрением и готовностью убить меня за сестру. Странный контраст.

"Стеша ненавидит Мию, ― повторило сознание. ― Причина? Я! Она поэтому меня ненавидит. Мия все поняла. Она чувствует во мне это желание мести, поэтому… поэтому она так кричала на лестничной площадке. Ей страшно. Но не за себя, а за сестру. Да, она меня ненавидит. И я ее тоже. ― Мысли круговоротом вьются возле меня, а я никак не в силах прекратить все это. ― Да… Желание мести… К черту все!!"

Резко встаю, не обращая внимание на головокружение.

К дьяволу ее! К черту эти глаза! К черту это безобидное сердце!

Месть! Возмездие! Правосудие!

***

Все начинается с простого. Хотя, все началось уже очень давно, но время их прошло, настало мое. Все спланировано давно. Все уже готово. Сообщники, ресурсы, действия. Все в полной готовности. Осталось только начать и, наконец-то, с гордостью победителя закопать поверженного.

Долго ли я думал обо всем этом? Целую жизнь. Сколько себя помню. Месть обожгла мое сердце, но вскоре я привык к ней, и она дала мне пульс жизни. Все остальное казалось месивом, не особо значительным, бессмысленным, однако теперь каждый день приобретал смысл.

Счет пошел по дням. Как сломать человека? Сначала наносить удары щадящие. Усилить действо. Замереть. Пусть он думает, что все прекратилось, что эта была только черная полоса, от которой просто следует отойти и передохнуть. Человек отвлечется, подумает, что самое ужасное уже позади, а потом нанести тот самый последний удар. И человек будет сломлен, даже убит. Прекрасный план. Но на любой войне важны не только физические действия, но и психологические, которые решат все. Важнее всего наносить удары душевные, выбивающие из колеи. Человек станет нервозным паникером, которого куда проще прикончить. Сила его тут же сменится на страх, и тогда…

…Вот она идет в школу. Как всегда в своей глупой и мешковатой одежде. Одна. Без того бугая. Пусть лежит в больнице. Все это нужно было. Теперь она совершенно без защиты, и никто не будет ей помогать. Так уязвима, что мне кажется, что все это будет даже слишком просто. Я рассчитал каждый удар, но хватит ли ее до последнего?

Мия ничего не подозревает, идет, угнетенная своими же мыслями. И это меня почему-то радует. Скорее всего от того, что причиной ее угнетения являюсь я. Мучается. Переживает. А это только раззадоривает меня.

Вот-вот, ну же, иди быстрее… Подошла к дверям школы, захотела открыть дверь, как тут же замерла. Ну же! Где твои эмоции? Гляжу на нее с угла как чертов волк, желающий схватить свою жертву. Отсюда я никому не заметен, но прекрасно вижу ее саму.

Недоумевает, оглядывается. Тут же срывает листовку, не зная, что таких по школе еще очень много.

"Услуги шлюхи, не дорого!

Звонить по номеру"

Они развешены в мужских туалетах, где, скорее всего, уже гогочут парни, набирая ее номер телефона. Скомкала бумагу, влетела в школу, выбросила в урну и подняла взгляд. Кого же ты ищешь, глупышка? Не меня ли? Очень надеюсь, что да, потому что тебе придется противостоять мне, хоть ничего ты уже не изменишь.

Процесс запущен. Война объявлена.

***

Весь день я наблюдал за ней в коридорах. Она была жутко раздражена и взвинчена. Отстраненно блуждала, словно находится здесь первый день. И я знал, что мы точно встретимся.

Это произошло перед пятым уроком. Мой класс, полный идиотов, стоял в тесном крыле, дожидаясь звонка на урок. Ее класс был рядом. Кажется, их учитель опаздывал, отчего они не могли зайти в класс. Я стоял дальше всех, моя компания вильнула ко мне. Парни стали о чем-то говорить, предлагая этим вечером здорово затусить. Но сейчас мне все равно на них, я слежу за ней.

Мия подходит, останавливается в противоположной части коридора, замечая моих одноклассников. Она поняла, что и я здесь. Побледнела. Я хотел и дальше следить за ней, как вдруг кто-то вешается на мою шею, утягивая к себе.

– Привет! Почему ты не звонил мне этим вечером? Я же ждала.

– Стеша, ― рыкнул я злобно. Ненавижу, когда она отвлекает меня, когда начинает тараторить на ухо, следя за похотливыми взглядами моей компании. Она думает, что я полностью покорился ей, принадлежу абсолютно, но это все ложь. Мия дернулась, осторожно повернула голову в нашу сторону, следя внимательно, цепко. ― А, впрочем, я позвоню тебе сегодня.

– Мы опять поедем кататься? ― Наивно спрашивает она.

– Возможно. ― Я опускаю руку ниже ее талии, а она позволяет, делая смущенный фальшивый вид.

– Она опять смотрит, ― шепчет недовольно Стеша, указывая на Мию, всю бледную, дрожащую. Она точно все понимает. Всю безысходность действительности, которую не в силах изменить.

Я киваю парням. Да, сейчас начнется представление, которое выведет ее из равновесия. Один из шестерок вытаскивает бумагу с ее номером, тут же звоня на него. Гудок пошел, раздалась вибрация телефона в ее руке. Я буквально горел от ее предстоящего позора.

– Харитонова! Да это ты у нас та самая дешевая шлюха! Неожиданно! ― Шестерка загоготала, указывая на нее пальцем. ― Слушай, а за сколько отдашься мне? Учти, я готов всю ночь!

– Всю ночь? Ох, брось! Ты явно переоцениваешь себя. Максимум минут двадцать!

– Да пусть и двадцать минут! Она их точно не позабудет.

Мия молчала, ее губы дрожали, а пальцы отчаянно хватались за телефон, звонок которого она сбрасывала, сбрасывала, сбрасывала… Ей стали названивать прямо в коридоре все мои шестерки, а я, прислонившись вальяжно к стене, обнимая ее родную сестру, равнодушно глядел, словно все это зрелище было мне неинтересно. Однако это было не так. В глазах были искры, она видит это, тут же молящим взглядом обращаясь к Стеше, которая (как ей думается) имеет некоторое влияние в школе, но даже близкому человеку сейчас плевать на нее. Стеша улыбается. Так дьявольски и так противно. А я и не знал, что она способна на такую подлость, хоть и предполагал подобный исход.

– Ну что, Харитонова? Косарь тебе дать за ночь? Эх, ладно! Твоя неприступность мне даже нравится. Дам два косаря. Только учти: в постели так ты молчать не сможешь. Будешь стонать мое имя каждую секунду… ― Шестерка продолжила натиск. Все это приносило мне неимоверную радость, до тех пор, пока не было сказано о стонах. Даже Стеша как-то напряглась, вглядываясь в отступающий силуэт сестры.

– Не правда ли, она сейчас жалка? ― Шепнул я Стеше. Да, ты мой пластилин, который будет впитывать все. Я сделаю из тебя себе подобную куклу, которая окажется бомбой для Мии, любимицы отца.

– Да, ― сухо отвечает она, но неуверенность проскользнула в ее тоне. Я сжимаю ее талию, хмурю взгляд. Стеша поднимает мой взгляд на меня, вопрошает, думает, что же я ожидаю от нее. ― Ты прав. Абсолютно.

– Умничка. ― Я холодно целую ее щеку, тут же отталкивая от себя. Пусть подумает о своем поведении.

В этот самый момент открывается дверь нашего кабинета. Появляется учительница, еще молодая и работавшая здесь всего год, но шестерку это не останавливает.

– Шлюшка, куда же ты побежала? А как же ночь? Если попросишь, я заплачу тебе прямо сейчас! Но придется все отработать!

Идиот.

Он не должен был устраивать это представление на глазах учителя. Я прекрасно знаю, что весь преподавательский состав будет горой стоять на стороне идеальной ученицы. Так произошло и сейчас. Но я отвлекся на Стешу, а Мия вдруг развернулась и убежала. Ее телефон продолжала издавать мелодию на звонке, пока она окончательно не скрылась в коридоре. Ничего страшного. Она не посмеет прогулять урок. Слишком правильная для прогулов.

Молоденькая учительница с удивлением взглянула на меня. С первого же дня она раскусила меня как хозяина всех потасовок. Видимо, она не была столь глупой. Кажется, ее фамилия была Архипова. Имени я не запомнил.

– Все в класс! ― Скомандовала она, раскрывая дверь и удаляясь вслед Харитоновой. Интересно, она ревет сейчас в туалете? О! Как бы это было прекрасно! Жаль, что я не могу увидеть этого. Обязательно заснял бы на видео, пересматривая по ночам с улыбкой на лице.

Архипова опаздывает на урок целых десять минут. Она была несколько взволнована, но все же начала урок, рассказывая что-то из курса истории. Я сижу за последней партой самого отдаленного ряда. Это закон для всего класса, и никто не смеет его нарушить. Учительница несколько раз бросает на меня свои злые взгляды, что мне, разумеется, не нравится.

– Харитонова любимица Архиповой. У них взаимная щенячья преданность. ― Шепнула шестерка.

Я криво улыбнулся моему соседу.

– Может, и ее наказать? Она посмела строго взглянуть на меня. Так дело не пойдет. ― Театрально качаю головой, как строгий отец, собирающийся отсчитать провинившуюся дочь. ― Дерзай.

Шестерка ухмыляется, поднимает руку, словно собираясь задать вопрос. Учительница обращает на нас внимание, кивает.

– Простите, но вы так восторженно говорите нам о Горбачеве, что у меня складывается впечатление, будто бы он ебал вас? ― Весь класс погружается в молчание, оборачиваясь в нашу сторону. "Только вякните что-то в ее защиту ― прикончу к гребанной матери." ― говорит мой взгляд. Все опустили головы мгновенно. ― Мне вот совершенно не интересно о его "подвигах" в области мира. Плевать. Лучше скажите: каков же он в постели? А его парнишка все еще свеж?

– Пантелеев… Что ты… ― Дыхание Архиповой сбилось. Она цепляется за учительский стол ― вот-вот упадет на пол от подобной грубости. ― Немедленно замолчи.

– Почему же? На больное нажал? За сколько же отдаются главам государства, чтобы потом о них лестно отзываться? ― Шестерка продолжает. Пантелеев всегда умел красиво вываливать похотливые мыслишки.

– Прекрати! ― Заверещала учительница, отчаянно оглядываясь, как загнанная мышка, на моих одноклассников. На ее глазах уже выступили слезы. Слабачка. Мия продержалась и то дольше. ― Еремеев! Я знаю, что это твоих рук дело!!

– Я то здесь при чем? Вам задал вопрос Пантелеев. Чисто исторический. Вы же сами нам говорите, чтобы мы спрашивали у вас что-то, если есть непонятные моменты.

– Замолчи сейчас же!!

– Иначе что? ― Я вскакиваю на ноги, она стоит напротив меня, вся в слезах унижения. Архипова знает, что не сможет ничего мне ответить, ничего сделать. Я сильнее ее, несмотря на то, что сейчас я ― ученик, а она ― учительница.

– К директору! Сейчас же! ― Она указывает мне на дверь, я пожимая плечами, хватая свой рюкзак.

– Обязательно буду вас ждать там же. ― Приторно отвечаю в конце, захлопнув дверью.

Тусклые коридоры не освещались лампочками в целях экономии. Я брел по ним в сторону кабинета директора, слыша стук каблуков Архиповой. Идет жаловаться, думая, что это поставит меня на место. Какая же она глупая. Я выйду победителем и от директора.

Открываю темную дверь и тут же вижу фигуру Мии, которая, вся сконфуженная, сидела, несколько сгорбившись и пялясь в одну точку. Она заметила мое появление, прямо уставившись, словно пытаясь прочитать причины моего появления. Директор замечает меня, непонимающе переводит взгляд на Архипову, которая возникла за спиной.

– Что-то случилось? Чем я могу помочь?

– Данный ученик ведет себя просто до невозможности ужасно! Он нагрубил мне на уроке, подорвал авторитет, желал…

– Невозможно подорвать то, чего и так нет, ― грубо отвечаю, вальяжно плюхаясь на стул, возле Харитоновой, которая заметно отодвинулась от меня.

– Видите! ― Вскрикнула Архипова, утирая свои никчемные слезы. Мия смотрит на своего обожателя, жалеет ее, понимая тот обрушившийся ураган. Ну, ничего, милая, тебя ждут приключения похуже.

– Сейчас идет урок. Вам не стоит надолго оставлять своих учеников. ― Равнодушно отвечает чертов пенсионер-директор, которому давно пора на покой.

Ее заткнули так болезненно, что еще несколько секунд Архипова стояла, раскрыв рот. Молоденькая, она еще не понимает, что школа это вовсе не рай для твоей профессии. Как только она уходит, собирается встать и Мия, но директор ее останавливает.

– Я думала, наш разговор уже закончен. ― Промямлила она.

– Не совсем. Раз уж вы собрались здесь оба, то у меня есть парочка вопросов. Богдан Павлов неожиданно выбыл из жизни школы, по причине болезни. ― Он выделил последние слова, укоризненно глядя на меня. Явно все понял, старый черт. ― Вы, Мия, очень близки с Богданом и всегда ходите вместе. А вы, Герман, точно никак не могли не участвовать в подобной выходке. Где проблемы ― там вы. Некоторые учителя и школьники утверждают, что видели вас вдвоем в тот вечер. Как вы объясните подобное совпадение?

Я прямо взглянул на Мию, позволяя сказать ей первой. Молчишь? Неужели боишься меня? Или обдумываешь, как бы выставить меня преступником?

– Во всем виноват…  ― Только начала говорить она, с дрожью в голосе, как моя рука, скрытая под столом, тут же коснулась ее ноги, со всей силы сжимая ее. От подобного любой другой бы закричал мгновенно, но Мия только скривила лицо.

– Продолжайте, Харитонова… ― Подбодрил ее директор, ожидавший продолжения. Он даже ничего и не подумал, так как лицо мое не выражало ни единой эмоции.

Мия с мольбой смотрит на меня. Я ослабляю хватку, но руку не убираю. Ее ладонь пытается бороться с моей, но, разумеется, безуспешно.

– Нет, я ничего не знаю… ― Правильный выбор.

– Вы же только что собирались назвать имя.

– Я правда ничего не знаю! ― Отчаянно вскрикнула она, пытаясь убрать мою руку. Но хватка мертвая. ― Мне надо идти. Уже раздался звонок. Я не хочу опоздать на уроки.

Директор промолчал.

– А вы, Еремеев, не желаете высказаться?

– Моя позиция полностью совпадает с позицией Харитоновой. Понятия не имею.

Он пытается всякий раз поймать меня за очередной выходкой, чтобы выгнать из школы. Я надоел здесь всем, и, наверное, на выпускном, они запустят салют от счастья, что я наконец-то ухожу отсюда.

Как только директор нас отпускает, Харитонова пулей вылетает из школы. Я осторожно иду за ней, не веря своим глазам. Она действительно убегает! Действительно не идет на уроки! Не могу поверить! И все это по моей вине. Чувствую себя победителем.

Убегает с этого поля боя как тяжело раненный солдат. Я стою возле дверей, провожаю ее взглядом. Я не хочу даже думтаь о том, что она сейчас чувствует, но я убежен ― она не собирается сдаваться.

Глава 17

От лица Германа.

– Ты только пришел в себя! Стал нормально жить. Не зацикливался на гребанном прошлом! И я стал думать, что тебе легче, что ты отпустил все то дерьмо. Меньше драк по ночам, меньше страха, меньше синяков. Я только порадовался за тебя. И что же? Это было простое затишье?!

– Какая тебе к черту разница?!

Знаю, что Толик ответит: он является моим другом и искренне переживает. Хочет мне добра и счастья, но это жалкая ложь. Я не верю в дружбу. Только главный и подчиненный. Это аксиома жизни.

Мы едем в машине. Уже темно. Толик орет на меня, пытается переубедить, но у него ничего не выходит.

– Нельзя все оставлять просто так! ― Он молчит, отвернувшись к окну. ― В этом мире нет правосудия.

– Но ты не бог, чтобы его вершить.

– Но кто-то должен сделать это. В любом случае, мне гореть в Аду. Так почему бы не потащить их за собой следом?

Он молчит. Думает. Нервничает. Толик всегда был несколько слабее меня. Ему тяжело решаться на что-то опасное, влекущее за собой последствия.

– Это все равно неправильно.

– А другого выбора нет. ― Толик вновь собирается возразить, но у меня нет больше сил спорить с ним. ― Хватит! Просто ответь: ты со мной?

Я протягиваю ему руку. Толик качает головой, но пожимает мне ее в ответ.

– Знал, что ты не кинешь.

***

Темные комнаты. Мне страшно в них все время. Кажется, что монстр с большим глазами неотрывно следит за мной. Он ждет момент, как бы наброситься на меня и выпотрошить все органы.

Я маленький мальчик, который никак не может заснуть, отчего слушает тихий говор родителей за стеной. О чем они беседуют? Видимо, о чем-то приятном. Папа рассказывает о том, как прошел его день, мама внимательно слушает его, добавляя изредка свои колкие, но родные замечания, от которых вовсе не обидно. Папа рассмеется, мама попросит его быть потише, потому что я, Герман, уже должен спать.

Но я не сплю.

Потому что я знаю, что потом все поменяется. Картинки все время меняются.

И вот я уже не в своей постели, и мне уже не пять лет.

Я  смотрю на подобие своей матери, которая ползет за противнейшим человеком. Она молит его остаться, называет моим отцом, но я то знаю, что это не мой папа. Мой папа был другим, а этот человек ― отчим. Но этот человек, ударив ее сапогом по лицу, тут же уходит. Я кидаюсь к маме, прошу ее встать, оставить отчима, говоря, что он приносит нам одни только беды. Она злится, отталкивает меня.

– Это все из-за тебя, поганный мальчишка! Ты мешаешь моему новому счастью!

– Мам…

И она начинает нескончаемо бить меня, волочить по полу. Я прошу ее остановиться, но она продолжает сыпать проклятиями. Мне слишком больно. Я уже плачу. И, не в силах бороться, кусаю ее за руку, лишь бы только выбраться. И мне это удается, однако ненадолго. Она тут же ловит меня, толкает на пол, после чего в мою сторону летит стул…

– Мама!!

Я падаю с кровати, отчего и просыпаюсь. Все тело вспотело, я запутался в простыне, но мне не хочется вставать. Пялюсь в потолок. Сны такие реальные, всякий раз я погружаюсь в них все больше и больше. Мне даже кажется, что однажды я не выберусь из них. Просто застряну, и конец.

Начинаю считать. По порядку. Один… Два… Три… Нет, не помогает больше. Пытаюсь вспомнить вечер. Все смутно.

Мне нужно наводить страх. Только он удерживает людей возле меня. Ничего кроме страха я не умею производить, но большего мне и не нужно. Страх контролирует лучше, чем дружба или привязанность. От первого невозможно ожидать предательства.

Пора прекращать со всем этим дерьмом.

Привстаю на локтях, нахожу оставленные сигареты. Я все обещаю себе бросить, но никак не получается. Они вредят легким, портят здоровье, отчего карьера спортсмена может быть загублена, а значит мечта о стабильном будущем падет крахом. Но я не в силах бросить, поэтому закуриваю.

Квартира Толика, вид из этой комнаты прямо открывается на здание ее дома. Интересно, она догадывается о том, что я рядом? Чувствует этот страх, каким всегда наполнены ее глаза? Должна чувствовать. О чем же она думает перед сном? Нутро приятно загордилось от мысли, что она думает только обо мне. И совсем уже плевать на все остальное. Пусть думает с ненавистью и презрением, я думаю о ней не лучше.

Кошмар совсем рассеялся. Выкидываю сигареты через форточку, ощущаю теплый воздух. Неужели потеплело? Странная городская погода. Ожидаешь снега, а получаешь бабье лето.

Погода действительно потеплела. На некоторых ветках даже появились почки. Весь мир был обманут погодой. Но я не интересовался этой чепухой, вглядываясь в эмоции Мии. Мои шестерки преследовали ее, гоготали, предлагали пошлые соглашения. Она же их гордо игнорировала. Стеша сделала тот самый выбор, который я ожидал. Она предпочла сестре меня. И если раньше в школе они частенько были вместе, то теперь ничего подобного не было.

Стеша отчаянно лезла ко мне, прилюдно желала целоваться, и мне приходилось отвечать ей фальшивой привязанностью. Пусть думает, что я влюблен ее.

Но меня раздражает Мия. Она думает, что я не способен на радикальные шаги. Парни, пристававшие к ней на большой перемене, донесли ее речь:

– Ваш Еремеев как бродячая собака. Скалится, но не кусает.

Парни ожидали, что я в эту же секунду найду ее и стану волочить по коридорам школы, но я лишь сухо рассмеялся. Это раззадоривало. Она не видела меня настоящего, сидя в своей теплой квартирке по ночам. Но нужно сделать так, чтобы она действительно испугалась, поняла весь ужас моей души, который не позволял бы спать по ночам, ходить беззаботно, заставлял все время оглядываться. А я все ждал удобного момента, который вскоре предоставился мне.

В школе набиралась исследовательская группа экологов, которая выезжала на целых два дня на природу, где должна была изучить географические особенности местности. Только палатки, тупые одноклассники и огромный темный лес. Я узнал, что Мия записалась. Ее никогда не тянуло в экологию, она просто пыталась спрятаться от меня на два дня, считая, что я никогда не попрусь на подобное мероприятие.

И вот, в выдавшуюся теплую погоду, я стою у машины, наблюдая, как она ждет очереди, чтобы зайти в автобус. Разумеется, я не поеду с ними вместе. Пусть она отдохнет от меня, погрузиться в свои мысли. К тому же, Стеша не поедет со мной ― я просто не рассказал ей. Идеальный случай.

Мия заметила меня, я ухмыльнулся и помахал ей рукой. Скоро встретимся, дорогая! Твоя следующая станция ― Ад.

После долгой, почти полудневной езды, мы наконец-то приезжаем. Атмосфера как-никогда сопутствовала мне. К вечеру туман усилился, расстелившись по всей земле. Огромный еловый лес дышал тьмой, а редкие крики совы только усиливали страх приехавших волонтеров. Не было и часа, чтобы девушки не верещали. Чаще всего над ними издевались мои шестерки, но я запретил им и близко подходить к Харитоновой.

Она ― моя добыча.

Двое учителей, присланных со школы, не успевали все контролировать. Третий взрослый, организатор всей этой экологической акции со стороны городского института сельского хозяйства, вообще наплевал на наше существование, спрятавшись в своем внедорожнике.

Но Харитонова, как бы я ее не выискивал, все время где-то пряталась. Я не успел проследить и нахождение ее палатки, как Пантелеев, поехавший за мной как верный раб за своим господином, отвлек меня в полуночное время.

– Помнишь Соколова? ― Шепнул он мне, указывая рукой в сторону второго развернувшегося лагеря. ― Тот самый, чью девку ты… Он тоже приехал на эту акцию в составе своей школы. И этот Соколов заметил тебя.

– Плевать. ― Буркнул я, не желая даже думать об этом. Мне хотелось прямо сейчас найти Харитонову и потащить ее в лес.

– Он зовет тебя.

– В смысле?

– Один на один.

– Мне нет до него дела. Если он не может удовлетворить свою девку, то это абсолютно его проблемы. Можешь так ему и передать.

Пантелеев наконец-то уходит. Ее нет возле костра. Вполне возможно, что она прячется в палатке, но там учителя, которые настороженно следят за мной. Их предупреждали, что я могу привлечь сотню проблем.

– Блять. Где же ты?

Два лагеря, соседние школы, были поставлены друг против друга. Учителя всех разогнали по палаткам, объясняя, что завтра придется рано вставать.

– Еремеев, а ты в какой палатке? ― Обратилась ко мне биологичка.

– Я в машине, ― злобно бросил, разочарованный тем, что не нашел Харитонову.

Развернулся, пошел к машине, но встретил на своем пути какого-то идиота, который не собирался отходить. Это и был Соколов. Весь его вид говорил о полной готовности растерзать меня.

– Какие люди, ― прошептал он, не пропуская меня вперед. ― А ты все говорил, что мы больше не встретимся. Пойдем, поговорить нужно.

– О чем же? ― Продолжил я издевку. ― Собираешься ударить меня? Ох, брось, ради одной то девки!

– Это была моя девушка, сукин ты сын!

Он нападет на меня, но я, разумеется, успеваю отвернуться. Жаль, что здесь не было моих шестерок. Они бы уняли его сейчас же. Драки впечатляют меня, и я всегда ищу тех, кто сильнее меня. Каждый удар делает сильнее и крепче. Особенно духом.

– Хорошо! Пошли! В лес? Один на один же ты хотел, да? Ну! Пошли!

Я потянул его в сторону леса, Соколов не отстал. Лес действительно был внушающий. Нам пришлось спуститься в низину, чтобы точно не быть замеченными. Дальше по пути что-то блестело ― озеро. Я отвлекся на блеск, как вдруг получил удар прямо по голове за спины. Резкая боль выбила все мысли. Я не успел осознать этот шаг Соколова, как вдруг получил по носу ногой.

– Это была моя любимая девушка! Я любил ее! А ты ее тупо трахнул!! ― Удар по животу, но боли нет. Она ступилась. Я улыбаюсь ему прямо в лицо. ― Ты не знаешь что это такое! Животное! Тупое животное!

Он отошел на несколько шагов, думая, что я повержен. Идиот. Я ловко вскакиваю на ноги, за секунду нанося ужасной силы удар. Соколов не устоял на ногах, поскользнулся на сырой земле и вдруг полетел вниз, к тому самому озеру.

– Ну же! Куда ты, Соколов? Так рано? ― Хохочу как чертов псих, начиная осторожно спускаться за его телом. Высота внушающая. Интересно, он не убился там?

В темноте его было тяжело найти, но бормотанье выдало парня с потрохами. Я нашел его в приозерных кустах, выволок к берегу, разглядывая испачканное землей лицо.

– Что, помогает тебе эта любовь? ― Хохочу я, вдруг нанося еще один удар. ― Видишь, человек? Я бью тебя. Я! Животное! Тупое животное!

– Хватит, ― прошептал он, захлебываясь в крови, которая скопилась в его рту.

– Что-что? Хочешь умыться? А, сейчас! ― Я потащил его к воде, резко погрузив голову в воду. Его тело затряслось, конечности попытались ударить меня, но все в пустую. Я продержал его так несколько секунд. ― Мало тебе? Все еще хочешь один на один? И кто тут сукин сын?!

Вновь в воду, желая, чтобы он захлебнулся к чертовой матери. Пусть знает, что нельзя идти против меня. Пусть понимает, что это полнейшее самоубийство. Я не позволяю ему вздохнуть. Пусть дохнет от моих рук. Проходит уже минута, его движения более вялые.

Раздается хруст ветки за моей спиной. Тут же вскакиваю и разворачиваюсь, замирая на месте с искаженным от злости лицом.

Мия.

Стоит за моей спиной, прижав руки к груди.

Я делаю шаг в ее сторону, совсем забыв о Соколове. Она не двинулась. Очнулась только на втором шагу. Мия пискнула, как мышка, и рванула в сторону лагеря. Трусиха.

Соколов отполз от берега. Я подошел к нему, наступил на грудь.

– Кто тут еще сукин сын?

Собака, моя дорогая, умеет очень больно укусить.

Глава 18

От лица Мии.

Они выстраивают нас в одну линию, отбирая группы. Все это напоминает концлагерь, впрочем, рядом с Еремеевым все веет фашизмом. Как же ужасно признавать, что я боюсь его. Действительно боюсь. Если раньше он мне казался позером, который просто выставляет себя опасным мальчиков, изредка используя кулаки, то теперь моё мнение изменилось. Он действительно опасен, безумен, и нужно держаться от него подальше.

Одна группа организуется, после идет вторая. И я уже понимаю, что попаду с ним. Это извечный закон подлости. Он стоит в самом конце линии, наблюдая за мной. Ухмыляется, весь счастливый, полный безудержного восторга своего безумия.

Иду на призыв своего имени, дожидаясь, что вызовут после и его. Так оно и происходит. Он специально встает рядом со мной.

– Понравилось вчера подглядывать? ― Шепчет он мне на ушко. ― Собака выпустила свои зубы в дело, милая. Но ты можешь гордится собой. Если бы ты не пришла, то он был бы уже мертв.

Все моё нутро похолодело. Его улыбка напоминает улыбку чеширского кота, но она полна злобы и ненависти.

– Группа номер один отправляется с учителем биологии, группа номер два с нашим дорогим другом из университета, группа номер три…

Хватаю скорее рюкзак и следую за другими ребятами. Он идет за мной. Что за пытка! Словно волк следует по моим пятам, растягивая убийство жертвы.

– Теперь ты боишься меня, да? ― Тихо говорит он, догоняя и цепляясь за моё запястье.

Я ему ничего не отвечаю, стараясь следить за речью представителя нашей группы. Но она так нудна, что хочется ударить этого человека. Мою раздражимость усиливает одно только присутствие Еремеева.

– Я бы не советовал тебе молчать со мной, Харитонова.

– Иначе что?

– Делимся по двое, на мини-группы. У нас мало времени, ребята! Все! Пошли!

Он хватает меня за плечо и тащит глубоко в лес.

– Не смей! Я не пойду с тобой!

Ученики даже не поворачиваются в нашу сторону. Почему я раньше не замечала тот страх, каким окутаны другие люди, знавшие его? Все было так ясно, но я отчаянно не видела этого. Не желала видеть. Я многое пропустила в этой жизни, прячась за стенами идеального домика.

– Больно, Еремеев! Больно же! Отпусти! ― Вскрикнула я, цепляясь руками за стволы деревьев. Слишком резвая попытка привела к должной расплате ― я содрала кожу ладони.

– Все еще ничего не хочешь мне сказать? ― Опускается на корточки передо мной, разглядывая руку, а потом мои глаза. Почему я все время вспоминаю вчерашний вечер? Почему продолжаю видеть то, как он топит человека? С ним что-то не так. Это не простая слепая ненависть, это нечто другое, не совсем постижимое для меня. ― Ну, Харитонова, подумай хорошенько. Может ты все-таки хочешь мне хоть что-то сказать?

Пожимает плечами, вглядываясь в небо, словно в нем есть что-то интересное. Я поднимаю голову, не понимая, что же он в нем нашел, как Герман одним резким движением вдавливает меня в землю.

– Я закричу! Напишу на тебя заявление в полицию! Расскажу все отцу! Ты чертов преступник!!

– Заткнись, или ты не выйдешь живой из этого леса, ― угрожающе шепчет он, склонившись к моему лицу и касаясь холодным прямым носом теплой шеи, отчего я вздрагиваю. Его ладони уперлись в землю прямо возле моей головы, а колени сжали мои бедра.

– А ты попробуй ― убей, ― так же отчаянно шепчу я, даже слегка приподнимаясь. ― Кого же ты будешь мучить? На ком же будешь отыгрывать свой недостаток любви?

– Какого хера ты мелишь, поганая девчонка?

– Правда глаза колит?

Не понимаю, откуда во мне столько храбрости перед ним в секунды сумасшедшей опасности.

– Замолчи.

– Убей!

– Тебе лучше заткнуться, Мия.

Назвал меня по имени впервые. Так оглушительно, как неожиданный хлопок или же гром. Воспользовавшись его ступором, я отталкиваю парня от себя, вскакиваю на ноги и бегу, бегу, как можно дальше.

– Харитонова! Не смей убегать от меня!! Я не отпускал тебя!

Я поскальзываюсь, но бегу дальше, зная, что если он догонит меня, то окончательно остервенелый в порыве ярости убьет собственными руками. Он животное. Только в начале дня он казался довольным и счастливым, как уже сейчас бежит за мной, желая зарыть в лесной почве.

Все уходит на второй план, я смотрю только вперед и бегу, чувствуя его приближение. Что-то происходит, горизонт смазывается, и ноги путаются в корнях деревьев. Еще секунду ― и я оказываюсь лицом в земле.

Еремеев еще больше впечатывает меня в землю, блокируя мои руки. Мы дышим в унисон. Я чувствую жар, который исходит от него. Вены вздуты на выбритых висках, губы совсем пересохли, и легкая испарина.

– Гадкий мальчишка…

– Чертова девчонка… Ты все равно не убежишь от меня, мерзавка. ― Угрожающий шепот плывет у моих ушей. ― Даже не мечтай. ― Вдовой отдышавшись, он отпускает меня. ― Компас у меня. Следуй за мной, но рядом тащиться не смей. Отстанешь ― твои проблемы.

Смотрю на его удаляющуюся спину, дожидаюсь безопасного расстояния и иду за ним, думая о том, как же странно он гармонирует на фоне этой мрачной еловой чащи.

***

Хуже присутствия Германа в этой экологической акции был только приезд Стеши после обеда. Она кидается к нему в объятия, негодующе разглядывая меня весь оставшийся вечер.

К счастью, с нами отправился и Ваня, проводивший все время со мной. Мы преимущественно отдыхали с ним возле подступа к лесу, обходили стороной других участников. Ближе к вечеру последнего, второго дня, разожгли прощальный костер, возле которого, из-за разыгравшегося осеннего холода, толпились практически все. Я знала, что здесь, среди учителей, он не посмеет ко мне подойти. Разве что будет сверлить ненавистным взглядом, но я привыкла и к такому.

Меня потряхивает. Ваня предлагает плед, думая, что это от холода, но только мне и Еремееву понятно, что дело здесь не в холоде. Он сидит почти что напротив меня, только в другой группе ребят, изредка следя как бы я не исчезла из его поля зрения. Я становлюсь его игрушкой. Но, всякий раз чувствуя его взгляд на себе, я не смею отвернуться. Смотрю так же прямо и нагло. Его это сначала позабавило, но ближе к сумеркам что-то перевернулось в нем.

Я видела, как он рылся в телефоне, получал смс-ки, прочитать которые так хотелось Стеше, но, стоило ей предпринять попытку стащить его телефон, как он грубо оттолкнул ее подальше. Он обращался с ней как с вещью, и это злило меня.

Утаивает сотни тайн. Я не оправдываю его, но, что если… Нет! Мия! Очнись! Это Еремеев, чертов садист, который мучает тебя из развлечения. До тебя он явно развлекался так часто.

Однако подобные мысли не способны утихомирить мое разыгравшееся любопытство. Я тайно сбегаю от толпы возле костра, глазами разыскивая Еремеева. Если мне удастся хоть что-то разузнать о нем, откопать его тайну, то, возможно, я смогу его шантажировать. На войне все средства хороши.

Огонек его телефона высвечивается при входе в лес. Зачем он туда идет? Слишком темно, слишком опасно. Хотя он ничего не боится. Сейчас нельзя бояться и мне. Я немедленно преодолеваю расстояние от лагеря до леса, с опаской заходя в него. Знаю, что нужно быть очень тихой, потому что он в силах услышать даже легкий вдох.

Я погружаюсь в темноту ночной чащи. Еремеев провалился сквозь землю, его нигде нет. Мне хочется развернуться и убежать. Холодно. Слишком холодно. Тело дернулось в судороге, я моментально разворачиваюсь, как меня тут же накрывает темная материя. Ледяные пальцы касаются моей шеи, начиная ее сдавливать. Я борюсь, царапаюсь, но ему все равно.

Ему не было знакомо помилование.

– Чего ж тебе не сидится на одном месте ровно. ― Прошептал он на выдохе, облизывая свои обветренные губы. ― А? Отвечай! Следишь за мной? Ну, ничего… Я тебя еще научу.

– Я просто… Просто…

– Интересно стало? Суешь свой нос в дела чужих людей? О! Как же это благородно с твоей стороны. ― Сжимает шею еще сильнее, отчего я даже не могу кричать.

– Пожалуйста…

– Что говоришь? Умоляешь ? ― Его издевки обрывисты. Он толкает мое тело вперед, придерживая за шею. ― Вот ты какая у нас здоровая ходишь тут, о себе совсем не думаешь… А что если… если мы чуть-чуть подпортим твое здоровье? Это научит тебя не влезать в чужие дела?

– Прекрати!!

– Что-что? К сожалению, я не слышу тебя с твоего идеального возвышенного Олимпа. Я, грязь, всегда внизу, но ничего… Сейчас мы это исправим, все исправим… Я научу тебя, преподам урок…

– Не надо!

– Раньше. Надо. Было. Думать. ― Выделил он каждое слово, начиная меня почти что тащить по земле. ― Ну ничего… Что скажешь, Харитонова, если я немного искупаю тебя в воде? Не дергайся ты! Не поможет! Совсем малость, ну что ты переживаешь. А вода сегодня ледяная, мертвецки холодная… Тебе точно понравится, милая…

Глава 19

От лица Германа.

Выхожу из леса, довольно потирая ладони. Мия ушла вперед, я отпустил ее, наслаждаясь прекраснейшими мгновениями. Никогда бы не подумал, что зло может вознаграждаться освобождающей легкостью. Она даже не идет, а отчаянно ползет. Ее ноги с трудом передвигаются, а каждый шаг отдается мученической гримасой боли. Великолепной боли.

Утром, когда настала пора выезжать из лагеря, она сидела в самой стороне, у своей палатки, отчаянно теребя кожу своих ног. А я глядел на нее со стороны, наслаждаясь этим зрелищем. Одна. Совершенно, одна. Никому не нужная. Она сидит на земле, чуть бы не плачет, потому что ее тело отказывается двигаться. Это и не удивительно. Сколько я продержал ее в ледяной воде? Не важно, потому что ноги ее сводит судорогой, ей срочно нужна помощь, но никто не в силах ее оказать.

Визжала. Пыталась удрать. А потом почти что смирилась, не пытаясь даже бороться, молча все терпела. Это наскучило, и я отпустил ее.

К ней кто-то подходит, пытается в чем-то разобраться. Какой-то малолетний тощий прыщавый парнишка. Надо же ― она прячет посиневшие руки, натянуто улыбаясь. Не хочет показывать слабость? Или собственную глупость? Никто не просил ее тащиться за мной, никто не просил лезть в глубины моей души. Она сама себя наказала.

Парень тот помогает ей встать, они спорят, но слова не долетают до меня. Сливаясь в толпе собирающихся одноклассников, я неуловимо подхожу ближе к ним, чтобы подслушать споры.

– Ее срочно нужно доставить в город! Обморожение ― дело нешуточное!

– Со мной все в порядке! Правда! ― Отчаянно выкрикивает Мия, не желая привлекать к себе слишком много внимания. Но толпа собирается возле нее.

– Мы будем собираться еще часа два… За это время ей может стать куда хуже. Срочно нужно доставить в город, в больницу. ― Переговорили между собой учителя. Я с азартом стал наблюдать за развитием этой истории.

Стеша протиснулась мимо меня, подбежав к Мии, чего та, разумеется, не ожидала.

– Как ты? Какое обморожение? Как тебя вообще угораздило?! ― Вскрикнула она, чем вывела меня из себя. Она не должна была заботить о ней! Стоило видеть лицо Мии в этот момент. Она облегченно вздохнула, улыбнулась, крепко обняв Стешу. О нет! Пусть даже и не смеет думать, что у нее есть близкие люди. Пора было прекращать эту семейную идиллию.

– Я могу выехать прямо сейчас. В моей машине есть свободные места, ― вставляю я.

– Нет! ― Вскрикивает Мия, пытаясь встать на ноги.

Стеша стала быстро ее уговаривать, но Мия была непреклонна. Она глядела на меня как испуганный зверек, которого загоняют в угол.

– Не спорь! Тебе нужно срочно в тепло, а в автобусах холодно. Машина отлично подойдет. Нам с Германом будет вовсе не трудно тебя отвести. ― Продолжила натиск Стеша.

О! Как же нехотя она шла к моей машине, упираясь на плечо тощего мальчишки.

– Может быть, тебе помочь? ― Специально издевался я, чтобы она почувствовала себя еще хуже. Мия промолчала, паренек хмыкнул, со скептицизмом изучая меня.

– Ваня тоже поедет с нами. ― Вставила Мия, цепляясь за плечо паренька так, будто бы ей угрожает опасность, а паренек ― последняя надежда на спасение.

Уже не в первый раз я замечаю в ней этот командный тон, передавшийся от отца.

– Как скажешь, ― издевательски промурлыкал я, открывая ей переднюю дверь. Она испуганно покачала головой.

– Я не сяду туда. ― Прошептала она, не сводя с меня глаз.

– Брось! Там же печка, будет куда теплее, чем сзади. Тебе будет намного лучше. ― Вставил паренек.

Мия сжалась у самой двери, желая увеличить между нами расстояние. Мы не успеваем проехать и километра, как Стеша назойливо просит включить музыку или же радио, чтобы не сойти с ума от молчания.

Включаю музыку, которая бешенным рёвом наполняет весь салон. Хардкор. Бас гитары. Бой барабанов.

Мия точно не уснет, точно не расслабиться. В первую секунду он вздрогнула, взглянула на дисплей, на котором высвечивались названия песен, а после просто закрыла глаза. Невозможно было понять: нравится ей это или нет. Все просьбы Стеши переключить плейлист я в внутренним удовольствием проигнорировал.

Специально увеличиваю громкость, терроризирую ее более жесткими и бесшабашными песнями, но девушка только смотрит вперед. Ее руки прикрыты пледом, но я понимаю, что она держится за свои колени.

Она вдруг распахивает глаза, резко дергается ко мне, цепляясь руками за руль, который поворачивает в свою сторону. Машина дергается, я с трудом успеваю нажать на тормоз. Свист шин, мы оказывается на обочине…

– Какого черта ты творишь?! ― Ору я во весь голос, готовый прямо сейчас прикончить ее, несмотря ни на что.

Мои руки практически дернулись к ее шее, чтобы сдавить до последнего хруста. А она? Только смотрит на меня своими невинными широко распахнутыми глазами и лепечет:

– Там был… была лисица. Ты не успел бы, ты отвлекался… ― Мои пальцы практически коснулись ее шеи, как вдруг он судорожно выдохнула. ― Ты бы убил животное.

Что-то было в этом выдохе. Что-то между пощечиной и милейшим образом котенка.

– Ты нас чуть бы не угробила из-за тупого зверя! ― Вскрикнула Стеша. Надо же, как быстро ее показательная забота испарилась перед страхом смерти. ― Просто замечательно, безответственная ты идиотка!!

Что-то происходило внутри нее. Злобный упрек сестры выбил то ли почву из под ног, то ли остановил стук сердца. Вся бледная, она вышла из машины.

– Стеша, я, конечно, тоже испугался, но… это было слишком. ― Заметил паренек.

Та только надула в ответ губы. Парнишка покачал головой, захотел выйти из машины, но я заблокировал двери. А если оставить Мию здесь, прямо на дороге? Интересно, выживет ли она, сможет ли выбраться? Это могла быть прекрасная игра с ее разумом.

– Будь добр, Еремеев, открой двери. Разве вы оба не заметила: она не в себе.

Я глядел на него через зеркало и все никак не мог понять: какого черта он так стремится помочь ей.

– По-моему, она просто драматизирует. ― Равнодушно пожал я плечами. За это время Мия успела отойти на метров пятьдесят, не больше. Интересно, как она собралась добраться до города, если ехать еще километров тридцать, а то и больше. О, будет весело поиздеваться над ее беспомощностью.

– Это не похоже на драму. ― Раздраженно фыркает парнишка, сильнее дернув дверь.

– Если ты хоть что-то поломаешь, то я сверну тебе шею. ― Угрожающе произнес я, заставив парнишку замереть на месте с суженными то ли от омерзения, то ли сомнения глазами.

– Прекрасно! ― Он вскинул руками. ― Тогда открой дверь, я пойду вместе с ней.

Я завел машину, медленно подъехал к Мие, опустив окно, из которого стал ехидно улыбаться.

– Смотрю, ты быстро передвигаешься. Такими темпами ты точно дойдешься домой к завтрашнему дню.

Она даже не взглянула на меня. Девушка только покачала головой, мученически глядя вперед.

"Тогда оставайся одна", ― подумал я, и автомобиль рванул по трассе. Уже через минуту Мия осталась вдали, парень стал открыто возмущаться и вырываться из машины, а Стеша просто отвернулась, не желая не задумываться ни о чем.

– Там холодно. ― Я игнорирую голос парнишки. ― Она замерзнет. ― Продолжает он нагнетающим голосом.

С силой сжимаю руль. Если он не заткнется… Если он не перестанет…

– Сотни извращенцев разъезжают по дорогам. А если ее тронут? А если полезут насиловать ее?..

"То я буду чертовски счастлив такому исходу!" ― мысленно кричу.

– Ге-ера, ― протянуло смазливо Стеша. Я оскалился. Ненавижу, когда она так меня называет. Слишком искусственно и противно. ― Я кушать хочу. Может тут есть поблизости дорожное кафе?

Лучше бы ты о сестре подумала.

Что если ее действительно обнаружат после мертвой на трассе? Конечно же, от этого будет радостно, но я не увижу ее предсмертных мук, а значит не получу должного. Слишком легко для нее.

Парнишка глядел на меня, пытаясь что-то прочитать по выражению глаз. Не знаю сколько мы проехали, но вскоре показалась заправка, на которую я круто завернул, не погасив двигатель.

– Оба вышли отсюда. ― Они опешили. ― Стеша, там и поешь. А ты с ней за компанию! Свалили! Оба!

Стеша, уже прекрасно знавшая, что в порыве ярости лучше мне не сопротивляться, вылезла из салона.

– Ты за ней поедешь?

– Если ты свалишь отсюда, то да!

Он глядел на меня дольше минуты.

– Не удивительно, что тебя все ненавидят. ― Прошептал он едко.

– Проваливай!!

Дверь захлопнулась. Тошнит! Тошнит от них всех! Я еду за ней. Мне все равно, что все меня ненавидят. Главное ― кого ненавижу я.

С ругательством нажимаю на тормоз, когда вижу ее у обочины. Она вытягивала руку в надежде на то, что кто-то ее подвезет.

– Сядь. ― Скомандовал я, даже не надеясь на то, что она подчинится. Слишком упрямая и глупая девчонка.

– Я доберусь сама.

Она пробуждала во мне ярость, граничищую с неадекватностью. Выйдя из машины, я встал рядом с ней, приняв точно такую же, голосующую, позу.

– Что ты творишь?

– Разве не видно? Пытаюсь поймать попутку. ― Я смолк, показательно вглядываясь в горизонт. ― Ну, ничего. Мы же упертые. Подождем…

– Продолжаешь свои издевки надо мной?

– Быть может. Но я же достоин этого, разве не так? Меня же все ненавидят. Вот и пытаюсь соответствовать образу. ― Выпалил я гневно.

– Образу? ― Переспросила она.

Я не стал ничего отвечать.

– Как же ты ужасен, ― шепчет она, отходя подальше. Я медленно разворачиваюсь к ней.

– Ужасным меня сотворила именно ты.

– Глупости! ― Вскрикнула она, понимая, что я наступаю на нее. ― Я ничего тебе не сделала!

Схватываю ее за запястья, прижимая к себе.

– Уверена? ― Прошептал я ей прямо в лицо. ― Быть может тебе стоит порыться в собственной памяти?

– У меня с памятью все отлично… ― Только и ответила она, пытаясь вырвать руку. ― Ублюдок. ― Прежде чем она успела что-либо подумать, я отрывисто толкаю ее в сторону машины, о бампер которой она с глухим стуком и стоном ударилась. "И помни: ни капли жалости", ― вспомнились такие старые, но жгучие слова.

Ну же! Давай! Плачь! Если ты заплачешь ― я больше не притронусь к тебе. Просто затолкаю в машину и отвезу обратно в город. Плачь!

Не плачет. Только враждебно сверлит меня взглядом, полным гнева и презрения. О, милая. Это я должен презирать тебя. Но стоит и похвалить: актриса из тебя хорошая.

Девушка потирает ушибленный лоб. Она ждет, что я снова нападу на нее.

– Немедленно садись. Иначе я к чертям тебя перееду!

Глава 20

От лица Мии.

В моей жизни странности заняли пугающе приоритетное место. Не успела я переступить порог школы, как поймала на себе несколько непонятных взглядов. Два парня с особым интересом разглядывали меня, но стоило мне строго ответить им уверенным взглядом ― они исчезли в коридорах.

Я видела, я чувствовала, что что-то явно не так, но ничего не понимала. Они шептались за моей спиной, противно хихикали, указывали пальцем, когда я того не замечала.

И единственная, кто точно могла знать обо всем, была Ларка. После обеда я помялась в коридоре, успев поймать ее в этом кошмарном круговороте людей. Она даже не сразу поняла, кто стоял перед ней.

– О, Мия… Как твои дела?

Она явно что-то знает. Ее несколько хитрый тон напряг меня, но я попыталась сдержаться и казаться полностью уверенной и непоколебимой.

– Почему все так странно смотрят на меня?

– О чем это ты?

– Ларка, не притворяйся!

Она с секунду глядела на меня, решая: сказать или нет. Но у меня не оставалось времени. Я должна была успеть переодеться в тесной и душной раздевалке, чтобы после, в виде наказания, мне не пришлось отжиматься.

– Ничего не знаю… ― Промурлыкала она, исчезнув в коридоре.

Я злобно сжала кулачки и побежала переодеваться.

Как и ожидалось ― я опаздывала. В раздевалке уже никого не было. Вещи и рюкзаки были раскиданы по всем углам, а из двери уже слышался командный голос Виктора Семеновича. Мне попадет. Он терпеть не может опаздывающих. Топот… Одноклассники стали бегать кругами в спортзале. И именно этот топот заглушил скрип открывшейся двери.

Я успеваю натянуть спортивные брюки, но стоило мне уловить присутствие другого человека, как я хватаю футболку и прячусь за угол.

– Харито-онова, ― пропел чей-то противный мужской голос, а после неожиданно возник и его обладатель. Местный богатый парнишка, который считает, что ему все дозволено. ― Я знал, что ты здесь.

Он буквально зажимает к стене, я пытаюсь натянуть футболку, но парень выхватывает ее.

– Отдай немедленно!! ― На мне только чертов спортивный топ и спортивные брюки. Я не могу так выскочить из раздевалки, но и оставаться ― выше моих сил.

– Ну-ну, не торопись, ― его рука скользнула мне на талию. Я тут же ударяю его наглую руку. Что происходит?

– Это женская раздевалка! Проваливай отсюда немедленно! Хочешь, чтобы я позвала учителя? Он строит тебе ту еще трепку!

– Идиотка же ты, ― пригрозил он, вдруг коснувшись своим бедром моего. Меня всю ошпарило. ― Не поняла? Я готов заплатить если что. Денег у меня навалом.

– Денег много у твоего отца, а ты представляешь из себя полнейшее ничтожество! ― Вырвалось из меня. Он захотел влепить мне пощечину, но я вовремя увернулась от его удара. ― Не смей!

Но он посмел. Посмел меня прижать к стене, обрушиться всем телом. Посмел коснуться своими тошнотворными губами моих голых плеч. О нет! Я начинаю верещать, но моей же футболкой он затыкает мне рот, продолжая изучать мое тело. Меня сейчас вырвет. Точно вырвет на него самого.

– А мне даже нравится тот факт, что ты сопротивляешься. Это заводит. Классное у тебя амплуа. Скромница, которая отдается, но не сразу. Заводишь!

Я пытаюсь отбиться, но после вспышка от фотоаппарата ослепляет меня. Ровно секунды мне хватает, чтобы увидеть это страшнейшее лицо. Снова вспышка.

– Игорек, ну ты чего? Хватит! Потом еще поимеешь эту сучку. ― Голос Пантелеева.

Новая вспышка.

– Прекратите!! ― Отчаянно кричу, видя только его, Еремеева, который и держал фотоаппарат, неустанно снимая меня. Твердый взгляд, который желал меня полностью уничтожить и растоптать.

Они дают мне отдышаться. Наконец-то у меня получается безболезненно открыть глаза. В раздевалке оставался он один. Парень опускается на корточки передо мной. В руках его ― фотоаппарат. Экран, на котором высвечиваются фотографии, он развернул в мою сторону, нарочно поддразнивая.

– А ты неплохо здесь получилась. ― Пролистывает фотографии, безумно улыбаясь. ― Это, кстати, школьный фотоаппарат. Недавно был концерт, на флешке фотоотчет, который учителя сегодня же зальют на сайт школы… Весело будет, правда? Фотография, где ты отдаешься местному мажору, однозначно тебя прославит. Что думаешь, Харитонова?

Он безумен. В его глазах пляшут черти. И он побеждает меня. Ломает. Не щадит. Выдирает самое дорогое и ценное.

– Ты не посмеешь…

Он расхохотался мне в лицо.

– Разумеется, посмею. Но ты можешь это предотвратить… ― Его голос все ниже и ниже. Сейчас прозвучит его гнусное условие, я с ужасом ожидаю его. ― Будешь выполнять все, что я тебе скажу. Будешь как моя личная собачонка.

– К черту тебя! Я лучше убью себя сразу. ― Резко отвечаю, пытаясь встать, но он не позволяет.

Неожиданно его взгляд падает на мою грудь, задерживается на ней дольше, чем следовало бы. От рук Ильи остался довольно-таки заметный след на талии.

– Это ты еще успеешь, не переживай. ― Хрипло отвечает он. ― Если я скажу прибежать ― прибежишь, скажу землю жрать ― будешь жрать, а если скажу…

– С тобой переспать? ― От ярости выпалила я слишком быстро.

Он вновь хохочет мне в лицо.

– Даже не надейся. Меня тошнит от одного твоего присутствия, а прикасаться к тебе ― настоящая мука. Ты вся в грязи в моих глазах. Противно даже думать о том, что я могу тебя захотеть.

Мое дыхание сбивается, возмущение нарастает с каждой секундой. Руки тут же пытаются ударить его, показать, что я еще готова биться, но Герман смеется. Он знает, что в этой битве он победитель.

Парень вытаскивает флешку из фотоаппарата, размахивает ей возле моего лица, пытаясь разыграть, как глупую собачонку, но я не поддаюсь.

– Жди моего звонка.

Дверь хлопает. Я в ужасе прячу лицо, пытаясь подавить в себе судорожные вопли, которые пульсацией вырываются из моей груди. С этой секунды я прямо в петле, а шаткая табуретка, которая сохраняет мою никчемную жизнь, полностью зависит от воли Еремеева.

***

Я знала, что теперь все точно не будет по моим правилам. Знала и то, что моя жизнь больше не принадлежит мне самой.

К концу дня в школе прошлась волна негодования со стороны учителей. Флешка с фотографиями пропала, завуч пыталась разобраться в этой краже, но, разумеется, никто ничего не знал. Кроме меня. Одна я сидела с низко опущенной головой, пытаясь подавить в себе внутреннюю судорогу.

Хочется вопить. Хочется молить о том, чтобы меня спасли. Чтобы вытащили из лап этого зверя.

И вечером, когда я слышу звук хлопнувшей двери, который говорил о том, что Стеша вновь убежала к Еремееву, я понимаю, что сегодня не усну. Сердце заранее предчувствовало беду, предстоящие слезы и терзания.

Ворочусь в постели, переписываюсь отрывками со все еще лежавшим в больнице Богданом, решаю тесты по ЕГЭ… Все четно. Он не выходит из головы. Слежу за часами, за секундой стрелкой, которая делает то один, то следующий круг… А потом вибрация, которая оповестила о сообщении. Я понимала, что это он. Еремеев бы не упустил теперь возможности поиздеваться надо мной.

Судорожно беру в руки телефон. Номер неизвестен.

"Через две минуты возле подъезда"

Нет, я не смогу поехать куда-то с ним. У меня не хватит смелости. Я боюсь его, действительно, боюсь всем своим существом. Он не нормален. Совершенно не адекватен. Его нужно изолировать от общества. Психические неуравновешенный.

"Захвати с собой аптечку и обезболивающее"

Сердце ёкнуло. Он собирается окончательно добить меня? Нет, я не выйду. Из дома он меня точно не сможет вытащить. Здесь я в полнейшей безопасности. За окном раздался рев двигателя машины. Он прибыл. Но я не могу сдвинуться с постели.

Новое сообщение, к которому он прикрепил фотографию. Подлая фотография. Все выставлено так, словно я действительно рада прикосновениям Игоря. Меня чуть бы не вырвало на пол.

"У тебя осталась минута"

Это не тот человек, который останавливается на полпути. Это тот человек, который всегда добивается своего. Который всегда играет только по своим правилам.

Схватываю куртку, начинаю суматошно перекидывать все содержимое аптечки в рюкзак. И вылетаю пулей из дома, чтобы ни у кого (в первую очередь у самой себя) не возникало каких-либо вопросов.

Будь что будет.

Его машина стояла у подъезда, он глядел вперед, сжимая руль. Открываю дверь и сажусь, сглатывая комок в горле и подавляя мандраж.

– Ты опоздала на тридцать две секунды. ― Приговор. Он резко выезжает на дорогу.

– Зачем тебе обезболивающее? ― Решилась спросить, на что получила ухмылку.

– Увидишь.

Голос погряз в темноте, которую изредка нарушали фонари. Мы ехали в неизвестную мне сторону. Показались сначала гаражи, потом заброшенные дома, но вскоре мы вышли на бетонный пустырь. Я слышала, что здесь находят пристанище люди с социального дна.

– Разве Стеша не с тобой?

Он вытянул вперед шею, я перевела взгляд на бетонную даль, которая заканчивалась ярким огнем, возле которого столпилась целая кучка молодежи.

– Зачем я здесь нужна? ― Вырвался мой шепот.

– Ты задаешь слишком много вопросов. Просто заткнись и жди своего часа. ― Машина припарковалась недалеко от огня. Мне не хотелось выходить из салона. Вся эта молодежь напоминала мародеров, заведенных зверей, которые ожидали хлеба и зрелищ. ― Значит так. Сейчас выйдешь со мной, рюкзак не забудь. Найдешь Толика. Будешь стоять рядом с ним, поняла? ― Он ждал моего ответа, но я настолько внимательно следила за людьми за стеклом, что даже не расслышала его. Еремеев болезненно сжал мое запястье. ― Поняла?!

Я последовала за ним, стараясь накинуть капюшон на голову, чтобы меня не заметили. Толик встретил его рукопожатием, но непонимающе взглянул на меня.

– Какого черта ты сюда ее привез?

Еремеев обернулся, подтолкнул меня к его другу, заставляя чувствовать меня простой игрушкой в его руках.

– Ей будет полезно. Не бойся. Она никому ничего не скажет. На крючке. Как и планировали.

Толик угрожающе уставился на друга, но промолчал. Во множественном числе… Значит, и Толик замешан во всем этом Аде.

– Тот ждет только тебя. Собрались устроить целое шоу. Ставки уже поставили. ― Они говорят только на им понятные темы, но я укромно сжимаю рюкзак и прячусь за их спинами. Толпа все бушует, разгорается пламя. Поднимаю голову вверх, отвлекаясь ненадолго. Горят звезды. В городе их редко можно увидеть, значит ― мы где-то далеко от центра. Эта бетонная площадь совсем не вызывает у меня доверия. ― Ну и попала же ты…

– Ты о том, что Еремеев шантажирует меня?

– Не только. ― Уклончиво отвечает он, прислоняясь о бампер неизвестной мне машины. Я следую его примеру. ― А что у тебя там грохочет в рюкзаке? ― Толик отнял мой рюкзак, порылся в нем, вытаскивая изредка бинты, шприцы и ампулы с сильным обезболивающим. ― Ого! А откуда это у тебя?

Вырываю ампулы, засовывая их в глубь карманов.

– Отец военный. Готов к войне в любой момент. Вот и хранит их дома.

Толик присвистнул. Вдруг раздались крики вроде подбадривания.

– Дамы и господа! А вот и наши бойцы подоспели вовремя! Мы уже успели увидеть две драки, но эта… Третья! Будет сногсшибательна! Встречайте! Правая сторона ― Мститель! ― Раздался смех в толпе. Видимо, в Мстителя не особо верили. ― А вторая ― наш великолепный Гром! ― Толпа зааплодировала.

– Хочешь подойти поближе? ― Предложил Толик, также возбуждаясь от всеобщего настроя.

– Не люблю насилие…

– Надо же! Дочка военного, а драки не приемлешь. ― Расхохотался Толик.

Я подозрительно сощурилась, с силой сжимая замерзшие кулаки.

– Наши родители вовсе не определяют нас.

– Знаешь, подобными умными словечками при Германе лучше не выражаться.

Толик рукой указал в поле зрение круга. Я заметила Еремеева, который стаскивал футболку, оставаясь в этой ледяной погоде в одним спортивных брюках. Да он спятил! Его противник одежду с себя снимать не стал, но его лицо показалось мне смутно знакомым.

– Обезболивающее для Еремеева, да? ― Спросила я Толика, который с интересом следил за представлением.

– Шутишь? Да он от того идиота ничего не оставит. ― Мой немой вопрос все еще витал в воздухе. Толик попытался скоро объяснить. ― Это негласное правило нашего… считай, что бойцовского клуба. Трупы тут никому не нужны, иначе будут дела. Оно кому надо? А так, балуемся. По мелочи. Помахаемся, поиграемся и домой.

Первым же ударом Мститель рвется вперед, но Еремеев разыгрываясь, только увиливал с особой ловкостью. Все хлопает ему, поддерживают. Здесь он настоящий авторитет. Но вот, вдоволь порезвившись, он, на радость толпе, наносит мощнейший удар прямо в лицо Мстителю. Я ахаю от ужаса, толпа больше возбудилась.

Это полнейшее безумие.

– Не бойся! ― Махнул Толик. ― Раньше твою работенку выполняла бывшая Германа. Но на то она и бывшая… Я, кстати, думал, что на твоем месте будет Стеша.

– Разве она сегодня гуляет не с вами? ― Страх за сестру усиливается.

– Нет.

Тут же набираю ее номер телефона, слышу гудки… Она не берет. Совсем не вижу того, как Мститель наносит серию удачных ударов по грудной клетке Еремеева, как тот в ответ отбивает соперника прямо в стенку из толпы. Это настоящий зверинец. Я буквально слышу тяжелое дыхание Еремеева, его мощные удары. Он бьет только в лицо. Никак не щадит.

Мститель успевает вырваться, неожиданно ответив резким ударом прямо в нос Еремеева. Я слышу, как он подавляет в себе крик. Не могу отвести взгляда. Капли крови упали на торс, медленно сползая вниз по телу. Кажется, такой маневр Мстителя окончательно вывел его из себя. Удар! Клянусь, я слышала хруст ребер! Мститель падает ничком на землю. Еремеев скалится, выплевывает скопившуюся кровь прямо в лицо сопернику.

Толпа хлопает, прыгает, олицетворяет своего героя. Толпа становится омерзительной. Настоящее стадо. Просто удивительное развлечение для горстки подростков. Меня жутко тошнит от происходящего. Я не могу разделить этого веселья.

Мститель поднимается на локтях с тяжелыми стонами.

– Вот дурак. ― Ворчит Толик. ― Если бы он лег ― все бы закончилось быстро. А так, значит, готов продолжать бой. Драка длится до первой отключки.

– Я хочу уйти отсюда. Не могу на это смотреть.

– Ему не понравится.

– Ему ничего не нравится.

– Не спеши, кажется, настает твой час…

Толик поспешно вытаскивает из рюкзака обезболивающие, и, взяв меня за руку, ведет ближе к эпицентру. Мститель все еще на локтях пытается собраться с последними силами. Еремеев неотрывно следит за ним. Если дернется его жертва ― он без раздумий отправит его в отключку. А так, у того есть шанс просто сдаться.

На все это невыносимо смотреть. Это какие-то слишком жестокие игры, они не стоят всего этого. Очень сложно глядеть на это с веселостью толпы.

Его зрачки увеличены от наплыва адреналина. Толпа вдруг взрывается страшными бранными словами. Никак не могу отвести взгляда от него. Все хотят, чтобы был нанесен последний удар, чтобы для жалкого Мстителя все было кончено. Но Еремеев медлит.

– Остановись… ― шепчу я, пытаясь удержаться в беснующейся толпе. Как вдруг, меня выталкивают в самый круг, и первая шеренга людей замыкается за мной. Я пытаюсь протиснуться обратно, но слишком поздно.

– Только поглядите! За Мстителя вступается милая крошка!! ― Объявляет импровизированный ведущий.

Хохот. Я прошу впустить меня обратно, но никого не волнуют мои просьбы. Кому-то показалось забавным выкинуть меня в центр, и вот толпа находит себе новое развлечение. Вот она ― охлократия, собственной персоной. Кто бы мог подумать, что вызубренные темы по обществознанию примут свое материальное воплощение в моей жизни.

– Неожиданный поворот! Такого у нас еще определенно не было! ― Толик подскакивает к ведущему, говорит ему всевозможные отговорки. Тот понимающе кивает. ― Ну что ж! Дамы у нас очень впечатлительные. Давайте простим этой чудесной леди подобную выходу и досмотрим эту драку?

– Остановитесь же вы! Вы все!! ― Это был конец моего нервного напряжения. Я не могу различить ни единого лица в этой огромной толпе, все слилось в одну сплошную мерзкую кашу. ― Разве все это весело?! Он еле живой! Оставьте его в покое!

Наступила гробовая секундная тишина. Я пришла сюда со своим монастырем, а уберусь с его руинами. Если вообще, уберусь. Все уставились на меня, странную незнакомку, которая оборвала всеобщее веселье.

– Проваливай, Харитонова. ― Грозно стреляет мне Еремеев.

– По нашим законам ты можешь спасти этого бедолагу… ― Театрально начал подошедший ведущий, который просто пытался вновь завести толпу. ― Так ведь, ребята? ― Разумеется, его поддержали. Но ведущий обернулся ко мне, фальшиво вздохнув. ― Только вот, милая, ты сама должна встать на его место.

И тут началось безумие. Новая идея понравилась всем больше, чем ожидаемый конец битвы между Громом и Мстителем. Я медленно поворачиваю голову в сторону Еремеева, который неподвижно глядел на меня безумным выражением глаз. Толпа все больше возбуждалась, выкрикивая то "подстилка", то "Гром".

– Решай, дорогуша. ― Шепнул мне на ухо ведущий. ― Встанешь на место Мстителя?

Еремеев незаметно качнул мне головой. Отступаю на несколько шагов, не слыша заводящих слов ведущего. Оборачиваюсь на мгновение и вижу, как Мститель ошеломленно, не до конца понимая, смотрит на меня. Живой. Кто-то подскакивает к нему, вынося подальше от круга.

– Новая драка! Гром против собственной Подстилки!! Начали!

Герман делает резвый шаг в мою сторону, но останавливается. Не может поверить, что все так крупо повернулось.

– Бей! Бей! Бей!

Парень взлохматил свои волосы.

– Бей! Бей! Бей!

Он действительно ударит меня? Посмеет? От Еремеева можно ожидать всякое. Мое сердце сжимается. Я в полней западне. Мне нужно выдержать его удар. Но он будет невыносим. Герман будет иметь полное право окончательно наказать меня… Однако парень все не торопится…

За считанную секунду он оказывается возле меня. Я шарахаюсь, но его рука вцепилась в мою шею.

– Ты как всегда все испортила! ― Выплевывает он. ― Я не могу нарушить правила, иначе…

Иначе он будет слабым в их глазах. Еремеев зависим от этого сволочного общества.

– Тогда бей…

Он готов взвыть от ужаса.

– Давай же.

Парень отталкивает меня.

– Посмотри на меня.

Он кричит. Толпа орет. А я шепчу:

– Ты же ненавидишь меня… Бей!

И его рука взметнулась в воздухею. Я сжала губы, не вскрикнула. Это было больше неожиданно, чем больно.

Щека коснулась ледяного бетона. На губах – земная пыль. Меня тошнит от всего на свете, но я знаю, что мне нельзя вставать. Если встану ― все продолжится. Остатки разума меня не покинули, и я отчаянно делаю вид, что со мной все кончено. Пусть они все уйдут, пусть они все меня оставят. И пусть меня разразит чертом гром, чтобы от моего тела ничего не осталось. Я хочу превратиться в эту самую земную пыль.

Но нет. Он смеет ворваться в мое забытие, смеет глядеть на меня. Как же жаль, что я не могу отличить его эмоции. Как же жаль, что я не в силах ответить сейчас такой взаимной ненавистью.

Единственный стон срывается с моих губ, когда я чувствую полет. Тело отрывается от холода.

– Это перешло границы!

– Ты знал, что другого выхода у меня не было. Это законы!!

Они начинают спорить. Я не могу вынести этого. Если бы меня прямо сейчас закапывали в землю ― я бы не оказала никакого сопротивления. Но нет. Они положили меня на переднее сиденье, продолжая свой бессмысленный спор.

– О черт. Она плачет. ― Вздохнул Толик.

– Девушки все время ревут. ― Хмуро произносит где-то далеко Герман.

– Даже те, что выносят молча твои удары?

Это заткнуло их обоих.

– Я всего лишь ее толкнул…

Чьи-то пальцы коснулись моих коленок. Он опустился на корточки, разглядывая хмуро мое лицо. После его пальцы осторожно повернули мой подбородок, изучая висок. Любуется своим новым творением.

– Ты определенно можешь собой гордиться. ― С большим трудом произношу, чувствуя, как омерзение к нему так и хочет вывалиться из моей груди.

– Заткнись. ― Прерывисто пригрозил он. ― Ты сама полезла. Никто тебя не просил.

Сглатываю ком в горле.

– Меня вытолкнули. ― С иронией произношу я. ― У меня как всегда не оставалось никакого выбора.

– Благо у тебя хватило мозгов не вставать. ― Весь его ответ. Он обходит спереди машину и садится за руль.

– Почему бы тебе не выкинуть меня в канаву прямо сейчас? ― Продолжила я, набравшись бессмысленной храбрости. ― Я оглушена. Не буду сопротивляться. Идеальный план, не правда ли?

Скорость увеличивается все больше и больше. Герман жмет без устали на газ. Мы выезжаем на пустую трассу. Кроны елок смазываются в этой темноте. Герман в бешенстве. Я начинаю потирать пульсирующий висок.

– Ну же… Это твой шанс… ― Напоминаю я ему. ― Прекрасный случай.

Мы буквально летим по этой трассе.

– Давай покончим с этим прямо сейчас.

– Хочешь закончить все это? ― Не своим голосом спрашивает он. ― Отлично!

И увеличивает скорость еще больше. Меня всю прижимает к сиденью. Герман выключает фары. И полнейшая темнота! Он не освещает трассу, не видит ее. Но на этом все не заканчивается.

– Покончим со всем этим разом!! ― И Герман вдруг убирает руки от руля.

Машина делает резкий поворот вправо, его нога все еще нажимает на газ.

– Нет!! ― Кричу я. ― Немедленно нажми на тормоз!!

Но он только откидывает голову назад и суматошно хохочет.

Он не боится умереть.

– Мы должны покончить с этим! Раз и навсегда! ― Кричит он от драйва мне в лицо.

– Остановись сейчас же!!

Но он не только не берется за руль, но и мои руки не подпускает к нему.

– Хотя бы одну причину!! Скажи мне хотя бы одну чертову причину, чтобы мы остались живы!

Сердце бешено бьется. Оно отбивает свой, только ему известный такт. Сердце велит только ему понятные поступки и действия. Против сердца не смеет идти даже разум.

– Потому что я не хочу, чтобы это заканчивалось! Слышишь меня, Герман?! Я не хочу! Не хо-чу!

Машина резко вклинилась вправо, выезжая прямо на обочину. Но он успел. Успел схватить руль и вывернуть автомобиль обратно, на трассу. А потом последовал резкий тормоз. Мое тело по инерции качнулось вперед, и я думала, что вылечу прямиком из лобового стекла. Если бог и существует, то один только факт, что мы живы ― только его рук дело.

– Мия… ― Его шепот вырвался, обволок меня своими нитями, заставив взглянуть на него.

– Герман…

И через мгновение его руки уже потащили меня к нему на колени.

Нет, не прикасайся ко мне. Если ты посмеешь, то я окончательно потеряю весь свой рассудок, окончательно сойду с ума в твоих объятиях.

Но Герман посмел. Его руки тут же опустились на мою талию, а нос уткнулся в шею. Он наконец-то выдохнул. И это дыхание обожгло мне кожу. Я начинала задыхаться. Мои руки неуверенно легли ему на плечи, а лоб соприкоснулся с его лбом…

Дыши, Мия, просто дыши…

– Значит, ты не хочешь, чтобы все заканчивалось, ― прошептал он. Его губы обжигают мою шею. Все нутро дрожит. Но мне нравится. Мне, черт возьми, нравится эта близость с ним. Все слишком великолепно и странно одновременно, чтобы верить происходящему.

Темно. Здесь слишком темно. Но я не боюсь этой темноты. Она спасительна для нас. Именно в темноте мы искренние. Именно в темноты мы ― есть мы настоящие.

– Не жди от меня прощений. Не жди от меня вообще ничего, слышишь? Я не идеализированный принц. ― Он говорил это быстро, сам того не осознавая, причиняя мне жуткую боль. ― Мия? Слышишь меня? Не жди от меня ничего.

Он заставляет меня взглянуть на него.

– Пообещай, что завтра, не смотря ни на что, ты будешь продолжать меня ненавидеть. ― Он спятил. Совершенно рехнулся. Но и я не отличаюсь сейчас от него. Мой мир ломается с оглушительным треском. ― И я тоже буду тебя ненавидеть. Между нами ненависть, и ничего кроме нее. Ты проснешься завтра и подумаешь о том, что я ничтожество, найдешь причины считать меня аморальным уродом… И это будет правильно. Потому что в этот момент проснусь я сам и буду считать тебя все той же дрянью, буду мечтать покончить с тобой…

– Ничего не изменилось, ― продолжила я, вдруг касаясь ладонями его лица. ― Я все так же тебя ненавижу.

Он еле заметно кивнул.

И Герман осторожно поцеловал меня в болезненный висок.

– Да, так все будет правильно.

Глава 21

От лица Мии.

Я пытаюсь его ненавидеть. Правда пытаюсь.

Но что-то изменилось. Что-то надломилось внутри меня же. Когда он кричал прямо посередине дороги, когда я прижимала его голову к себе. Что-то надломилось. Хрустнуло. Резвым потоком хлынуло прямо из меня.

Он был другой. Совершенно иной. Доселе мне неизвестный. Никому неизвестный.

Я осталась дома на следующий день. Уверена, что и он не заявился в школу. Весь день пролежала в постели, не вставала, только поглядывала в зеркало. Висок можно было скрыть волосами, а значит, никто ничего не будет знать. Кроме него. Он все поймет сразу.

Мне нужно ненавидеть его. Но я не могу. Мне нужно чувствовать к нему тошноту. Но этого нет. Мне следовало бы желать его смерти. Но я, наоборот, хочу, чтобы он жил.

А если…

О нет! Как стыдно даже подумать об этом!

Разумеется, он ненавидит меня. Разумеется, для него-то ничего не изменилось.

Я пытаюсь уговорить сама себя, но сердце начинает стучать быстрее, противясь подобным мыслям.

***

– А потом пришел опоссум, мы почитали с ним книги и даже попили мандаринового чая. Круто, да?

– Да…

– А опоссум привел с собой подружку. Хоть и смотрятся они так себе, я все же назвал их хорошей парой. Кстати, девушке опоссума совершенно не нравится кефир. Что скажешь?

– Это определенно здорово.

– Мия! ― Богдан уже не в силах был выдержать моей отстраненности. ― Ты вообще слушаешь меня?

– Извини, ― виновата пожала плечами, помогая ему взять пакет с одеждой, который он все равно недовольно отобрал.

– Да что с тобой твориться? С тех пор, как я сюда попал, ты стала слишком нервной и странной. Что-то произошло?

– О, я просто волнуюсь за твое здоровье.

Он ласково улыбнулся, не уличив в этих словах лжи. К счастью, его родители на работе, и Богдана забираю я одна. Видеть их лица слишком стыдно, так как никто до сих пор не рассказал им правды о произошедшем.

– Все-таки есть плюсы в том, что у подруги имеется свой автомобиль, ― его привычные шуточки так радуют сердце, что мне становится лучше. Образ Еремеева постепенно исчезает из головы. ― Заедем в школу?

– Зачем? ― Нервно спрашиваю, пытаясь сделать вид полнейшей занятости дорогой. Мы не говорили с Богданом о случившемся. Он пытался начать этот разговор, но я прерывала его. Если бы он спросил о том, что было после его падения… Было бы невыносимо стыдно и позорно!

– Хочу заглянуть в кабинет физики. Я пропустил много уроков, хотелось бы взять дополнительные задачки.

Когда я заворачиваю на школьный двор, выискиваю машину Германа, которой, к счастью, не оказалось. Висок болезненно заныл.

– Я подожду тебя в машине, идет?

Богдан уходит, пообещав, что вернется скоро, после чего я остаюсь одна. Медленно сползаю по сиденью, пряча лицо в ладонях. Какая же я завравшаяся идиотка. Если до Богдана донесут слухи ― он не простит. Не простит того, что узнает все новости от третьих лиц, а не от меня. А я еще смею называться его лучшей подругой.

Кто-то стучит в лобовое стекло. Это оказывается Толик, однако даже от его присутствия легче не становится. Парень просит открыть дверь, но я только отпускаю стекло.

– Я гляжу, Богдан подлечился уже, ― хмыкнул он, явно суетясь.

– Как видишь. ― Прерывисто ответила, надеясь, что он уйдет как можно скорее. Не хватало, чтобы Богдан нас еще и заметил.

– Голова не болит? ― Он еще смеет слегка подшучивать? От ярости я почти закрыла окно, но парень остановил меня, резко встав серьезным.― Ладно… Я просто хотел напомнить. Помнишь наш разговор о полиции? ― Я тяжело сглотнула. ― Не провоцируйте Германа. Иначе он от вас обоих ничего не оставит, понимаешь?

Висок вновь болит. На секунду в глазах становится темно, и я теряю чувство равновесия.

– Эй-эй! ― Толик предотвратил мой удар лбом о руль. ― Дерьмово выглядишь. Мия,

***

"Сегодня", ― пришло ужасное сообщение от него.

"Нет", ― смею возразить я, осторожно касаясь виска.

Враг:

"Забыла о фотографиях?"

Как же такое забудешь.

Я:

"Меня не выпустят из дома."

Боже, какая же я наивная идиотка. Он сейчас же пригрозит мне больше! Но, как странно, он ничего мне не отвечает.

Вечерняя библиотека пуста. Даже местная смотрительница просто оставила меня, исчезая в соседней комнате, где вскоре стал доносится свист электрического чайника. Я надеялась, что смогу здесь отвлечься от омерзительных мыслей, но даже книги не в силах были меня спасти.

Тяжело вздохнула, поглядела на стену ― ушла. Лучше было остаться дома.

Ночной город неприветливо встретил меня, мне все казалось, что за мной наблюдают острые взоры, готовые поглотить всю разом. Но до дома я добираюсь спокойно. Уже на пороге меня встретил ароматный запах домашней выпечки. Я счастливо улыбнулась, решив, что быстрым возвращением из библиотеки сделаю сюрприз Людмиле.

– Что это вы здесь испекли? ― Оказываюсь возле двери в кухню, как в ужасе замираю, встретив пристальный взгляд Германа и несколько нерешительный Людмилы.

– О, Мия! Какое же счастье, что ты пришла так вовремя. Как видишь ― у нас гость.

– А где Стеша? ― Пропавшим голосом произношу я, пытаясь набраться храбрости. Герман следит за мной. Висок буквально горит от его присутствия.

– Ушла к Ларе. ― Людмила сняла с газовой плиты чайник, разливая кипяток по кружкам. ― Девчачьи посиделки, сама понимаешь.

– Тогда что здесь делает парень Стеши, когда ее самой нет?

Людмила чуть бы не выронила горячий чайник из рук.

– Молодой человек представился мне твоим другом.

Мы сидели напротив друг друга молча. Каждый сжимал свою кружку чая и пытался в ней что-то найти. Людмила заметила мою заминку и, не дождавшись ответа, почувствовала себя неловко. Теперь в её взгляде читалось недоверие ко мне.

– Что ж, идем в мою комнату. ― Я слишком резво встаю из-за стола, Герман повторяет за мной. Людмила пытается меня проверить, убедиться в словах Стеши. Верит ей? Пусть!

Еремеев буквально плетется, с интересом оглядывая стены моей комнаты, на которых красовались старые плакаты, полки с книгами и простые репродукции Айвазовского. Еремеев облокотился на стену, рассматривал плакаты, медленно перемещая взгляд на меня.

– Друг? ― Вдруг я сорвалась на шепот. ― Ты это так называешь?

Он пожал плечами.

– Мне же нужно было одурачить твою бабку. Не думаю, кстати, что это окажется так просто.

Несколько дней ужаснейшего напряжения, недосыпа, а он смеет заявляться ко мне в квартиру, выдавать себя за моего друга и при этом еще улыбаться. Ну ничего, мы с ним на моей территории. В любом случае, в выигрыше остаюсь я. Видя мое злобное выражение лица, Еремеев напрягся, сузил глаза, сделав один шаг.

– Оставайся на месте. ― Пригрозила я.

Парень показательно фыркнул. Добрался до меня, осторожно повернув мой болезненный висок к себе.

– Болит?

Мне захотелось расхохотаться.

– Нисколечки. ― С сарказмом выплевываю ему прямо в лицо.

– Значит, сильно. ― Он вздохнул. И было что-то в этом вздохе… Сожаление? Я вспомнила его сверкнувшую перед глазами руку, режущую боль в виске. Он посмел причинить мне физическую боль. Этот человек ни перед чем никогда не остановится. ― Не смотри на меня так, словно я должен загладить вину.

– Не удивлюсь, если ты вообще не считаешь себя виноватым. ― Я отбрасываю от себя его руки, быстро отходя на безопасное расстояние к окну.

Мы замолчали. Я чувствовала то, как он смотрел на меня. Ощущала этот странный озноб и, не прекращая, все думала о том, что если бы он хотел меня вытащить из дома, то уже сделал бы это.

Удивительно, как мы можем спокойно стоять в одной комнате, молчать, а не кричать друг на друга. Он опять подошел, встал рядом, глядя в окно. Я сидела на подоконнике, коленкой касаясь материи его брюк. Уверена, что Людмила уже позвонила Стеше, и та мчится как можно скорее домой, боясь того, что я соблазню ее великолепного парня.

У нас так мало времени. Точнее, у нас его вообще не было. Герман смотрел вперед, а я, опустив голову набок, разглядывала его. Мы молчали, но я отчетливо чувствовала. Я чувствовала: он хочет что-то сказать. Что-то пугающе искреннее и верное, но Герман молчал.

Мы услышали хлопнувшую дверь и быстрые переговоры. Он отошел к двери.

– Снег пошел. ― Только и было произнесено им на прощание.

Хлопья медленно опускались на землю, порывая ее тонким слоем воздушной перины. Когда я повернулась обратно ― Германа уже не было.

***

На следующий день я поняла важную вещь: Герман многолик. С каждым он ведет себя по-разному. Но чаще всего ему на всех плевать. Даже на мою сестру, которая как собачонка следовала за ним повсюду.

В школе меня уже доставали меньше. Связано это было с Богданом, который, в случае чего, мог заступиться за меня. И стало намного спокойнее. Я уже не оборачивалась всякий раз, слыша тяжелые шаги за спиной. Не боялась пустых коридоров. И жизнь медленно восстанавливалась на круги своя. Мне стало так тихо, так невообразимо уютно, что я позволила себе расслабиться впервые за долгие дни.

В школу я уже ездила на машине, так как темнело рано, и Людмила боялась за меня. За Стешой заезжал Герман, а я изредка заскакивала за Богданом. Кажется, в спокойном темпе я прожила около недели. И это была прекраснейшая неделя моей жизни.

До тех пор, пока я не наткнулась после вечерней консультации в одном из коридоров школы на стычку девушек, одной из которых оказалась Стеша. Они публично выясняли отношения, не боялись резких слов, но до рукоприкладства дело не дошло.

Мне оставалось дождаться Богдана после его физики и отправиться обратно домой. В гардеробной я послушала музыку, покрутилась возле зеркала пару минут, чтобы как-то развеять скуку, и в конце концов оказалась в женском туалете, где и застыла в полнейшем ужасе.

Ваня мычал, пытался вырваться, но его держали, пытаясь закинуть в унитаз. Слишком худой и слабый, он не мог оказать сопротивления. А заметив меня, стал кричать намного громче.

– Пустите его сейчас!

Старшеклассники только и послали в мою сторону противные шуточки и угрозы, но я не отстала от них. Пыталась оттащить подальше, вцепиться в их одежду, но что я могла одна? От меня решили отмахнуться как от надоедливой мухи, после чего с силой толкнули прямо лицом в стену. Холодный кафель обжег щеку, я почувствовала напряжение в носу ― пошла кровь.

– Мия, уходи отсюда! ― Только и успел вскрикнуть Ваня.

Я выбегаю в коридор в ужасном состоянии с надеждой на то, что наткнусь на учителя. Прямо на углу я врезаюсь в чью-то белоснежную рубашку и окрашиваю ее пятном своей крови.

Поднимаю взгляд и вижу Германа.

О нет.

Только не ты. И только не сейчас.

– Кто это сделал? ― Он указывает на мой нос, напряженно вглядываясь прямо в лицо. У меня перехватывает дыхание.

– Помоги мне! Нет времени объяснять, ― я тащу его в сторону женского туалета, совсем не понимая того, что прямо сейчас увела его от компании друзей, которые остались в полнейшем шоке от такой дерзости.

Возле двери он осторожно отталкивает меня за собственную спину, заходя первым.

– Герман! ― Слишком пискляво пропищали они хором. Отпущенный Ваня медленно отполз подальше к стене. Я кинулась к нему, ощутив влагу на его волосах. Не успела.

Но пока я разглядывала Ваню на предмет синяков, за моей спиной шла настоящая война взглядами.

– Харитонова, ― скомандовал леденящим голосом Герман. ― Повторяю вопрос: кто пустил тебе кровь?

Я переглянулась с ним. Герман стал поочередно показывать на столпившихся четырех парней.

– Не знаю… Это произошло слишком быстро. Я не успела понять. ― Пролепетала я.

– Никто не желает сознаться? ― Тоном короля спросил он, показательно сжав массивные кулаки. Те попытались отойти к двери, но Герман схватил одного и с огромной силой толкнул прямо в стену. Я закричала. ― Не лебези!

Он отвлекся на меня, и парни успели этим воспользоваться. Никого из них через секунду уже не было.

– Сука! ― Взревел вдруг Герман, чья ярость выплеснулась на меня. ― Так тяжело было сказать? Посмотри на свое лицо! Только посмотри! ― Он подтолкнул меня к зеркалу, и я увидела залитое кровью лицо. Выглядело противно. ― Я должен был поубивать их нахрен! Куда ты полезла?!

– Успокойся!

– У тебя кровь идет!

Мы закричали друг на друга одновременно, так же оба и остановились, тяжело дыша. Я видела только его, а он только меня. Нити будто бы обволокли наши тела, не позволяя отойти назад.

– О Боже! Мия!! Что здесь произошло? ― Голос Богдана разорвал болезненно нити, заставляя отскочить от Германа. Мой друг заметил мое окровавленное лицо и испачканную рубашку. Глаза Богдана сверкнули, и через секунду его кулак обрушился на Еремеева.

– Не надо!! ― Я пытаюсь встать между ними, но это бесполезно. ― Прекратите сейчас же!

Это месиво. Настоящее кровавое месиво. Меня тошнит. Хочется забиться в угол и сидеть там до тех пор, пока все не успокоится.

Богдан со всей силы бьет Германа по лицу, отчего тот отлетает к стене, с глухим стуком врезаясь в нее и медленно сползая.

– Хватит! ― Богдан готовился нанести сокрушительный удар, но я тут же встаю между ними. ― Ты все не так понял!

– А что я должен понимать? У тебя окровавлен нос, у него рубашка! Все это время ты вела себя жутко странно! И теперь до меня дошло: он запугал тебя! Давно пора была ему хорошенько втащить!

– Ты не прав! Немедленно остановись! ― Богдан идет в наступление, я делаю шаг назад, чувствуя, как касаюсь тела Еремеева.

– Прав! Он водрузил на себя корону, но он не король! По нему тюрьма плачет, будущий уголовник!

– Замолчи сейчас же! ― Не своим голосом впервые заорала я. ― Уходи отсюда!

– Что? ― Опешил мой друг. Его голос сорвался до полушепота. Я почувствовала себя жутко виноватой перед ним. ― Прогоняешь меня? Меня?! Не его?

– Да, Богдан… ― Я не верила собственным словам. ― Уходи отсюда. ― Но Богдан оставался стоять на том же месте. ― Ваня, уведи его отсюда. Пожалуйста. ― Это не мой голос, не мои слова. Это был кто-то другой, сидевший внутри меня и жаждущий чего-то неизведанного.

Ваня попытался слегка подтолкнуть Богдана, который сверлил меня взглядом.

– Он перепрограммировал твой мозг. Я не знаю, что происходило между вами, пока я лежал в больнице, но здесь явно нет ничего хорошего. Он изуродовал тебя. Ты не понимаешь, что творишь. Оглянись! Посмотри на него!

– Уходи, ― умоляюще прошептала я, чувствуя, как валюсь с ног.

Богдан покачал головой, но бурей вылетел из туалета, показательно и оглушительно хлопнув дверью.

– Мия, мне тоже уйти? ― Мягко спросил Ваня, единственный, кто, кажется, понимал меня.

Мы остаемся наедине. Я только хотела подойти к умывальнику и убрать кровь с лица, как моей лодыжки коснулись его пальцы. Медленно оборачиваюсь, опускаюсь на коленки, глядя на его лицо.

– Надо же… Теперь мы на равных условиях, ― усмехнулся Еремеев, явно намекая на то, что и его нос разбит.

– И оба ужасно выглядим. ― Согласилась я.

Он протянул свою руку, осторожно касаясь моего лица.

– Нужно было сразу же убить тех ублюдков. ― Его бровь нахмурились, а голос совсем понизился.

– Из-за Вани? ― С легкой иронией спрашиваю я, опуская голову.

– Нет. ― Четкий ответ, он заставляет меня приподнять лицо, а после заглядывает в глаза. ― До тех пор, пока я сам не пожелаю, тебя не должна касаться ничья рука, на тебя не упадет ни один чужой взгляд. До тех пор, пока я сам не пожелаю.

– Ты чертов собственник. И для тебя я явно не отличаюсь от простой прикроватной тумбочки.

***

На следующий день Богдана в школе не было. Все спрашивали меня о его местонахождении, но я пожимала плечами, чувствую ужасный стыд. Некоторые заметили небольшой оттек возле носа, отчего во время большой перемены пришлось замазать его толстым слоем тонального крема, который теперь все время был в моем рюкзаке на всякий случай.

День был похож на круг Ада, который, к счастью, скоро закончился.

Ближе к полуночи, когда мне наконец удалось заснуть, комнату наполнил звук мобильника. Я почувствовала себя ужасно, предположив, что это очередная, унизительная и жестокая выходка Еремеева. Но лучше это был бы Еремеев, чем насмешливый голос подруги.

– Эй, Мия! Не помешала? Быть может, ты сейчас обслуживаешь клиентов?

– Лара? О чем это ты говоришь? ― Спросонья я еще не до конца понимала сути разговора.

Она расхохоталась прямо в трубку.

– Да перестань! Все уже давно всё знают! Прекрати строить из себя идеальную девчонку! Я всегда знала, что это простая показуха. А сегодня вечером… Как смешно! Вся правда о тебе наконец-то открылась! Теперь все знают, что ты та еще потаскуха! А ведь все время строила себя лучше всех, задирала свой грязный нос… ― Мое горло обожгло, я схватилась за волосы, уткнулась в подушку, чтобы не закричать. Она хохочет, с открытым злорадством, что холод пробегает по спине. Ларка не одна такая, больше половины школы похоже на нее. ― А Богданчику ты тоже давала? Сучка! А ведь ты знала, что он всегда мне нравился. Надеюсь, не заразила его СПИДом? Ибо у меня были планы…

Я сбрасываю звонок, не желая слушать эти мерзкие слова.

Нет. Нет. Нет!

Я не верю, что все это происходит со мной. Это не моя жизнь. Это все не мое! Я кидаюсь из постели, уже готовлюсь открыть дверь в комнату Стеши, как слышу и ее хохот… Меня обожгло, я сделала шаг назад, чувствуя, как ноги перестают меня слушать. Только не ты, Стеша. Только не от тебя.

Вваливаюсь обратно в комнату. Мне кажется, что он, ужас всех моих кошмаров, сидит прямо в углу. Губы дрожат, руки трясутся… Я пытаюсь подумать о том, что же меня ждет в школе… В глазах темнеет. Мне страшно. Я никогда не боялась темноты, а сейчас она пугает. Руки нашаривают выключатель, свет озаряет комнату, в которой, разумеется, никого, кроме меня, не было.

И завыла от отчаяния.

Мне так хотелось кричать о ненависти к нему. Кричать во все горло, чтобы весь мир знал о том, что я чувствую к нему.

Ты победил, Герман.

***

– Мия, ты все еще не собралась? ― Удивилась Людмила, заходя в мою комнату. Я спряталась под одеяло. Мне нужно было придумать любую отговорку, но я не могла.

Женщина осторожно подошла к постели.

– Ты себя не очень-то хорошо чувствуешь? ― Предположила она. ― Голова болит? Или горло? Отлежишься дома снова?

"Снова… Снова… Снова…" ― она упрекала меня. Я почувствовала жуткую тошноту от собственной грязи, в которую поверила этой ночью.

Я дождалась пока Стеша уберется из квартиры, после чего ожесточенно стала спускаться по лестнице, вниз, на улицу. В одной футболке и домашних штанах. Шаг за шагом. С силой сжимая оледеневшие кулаки.

Толкаю дверь подъезда, и беру из угла небольшой булыжник. Мамочки с колясками всегда его здесь оставляют, когда им необходимо было подпереть дверь подъезда, чтобы вытащить коляску. Босые ноги касаются снега, который врезается с болью в каждую клеточку. Но я ничего не чувствую. Мне не больно. Мне уже никак.

Он как всегда припарковался у подъезда. Стеша готовилась сесть в машину, где на заднем сиденье развалился Толик. Герман замечает меня. Следит внимательно. Толик приподнимается на локтях в недоумении. Я остановилась прямо напротив машины.

И вдруг с силой, что только была во мне, я взмахиваю камнем над головой и кидаю его прямо, прямо на него. Булыжник молниеносно полетел прямо в лобовое стекло, врезаясь в него с хлопком. Осколки разлетелись во все стороны. Камень исчез в салоне. Толик что-то орет, пытается выбраться, но дверь машины заблокировалась, визги Стеши ― сплошная музыка для меня.

И только Герман не суетился. Он сидел прямо, глядя на меня с удивлением, но с вызовом.

Слишком поздно молить. Слишком поздно убегать. Непонятно откуда появившийся Богдан схватывает меня, оттаскивает за талию, пытается привести в чувства, но я абсолютно в себе.

– Я тебе за все воздам!! ― Верещала я так, словно через секунду меня сожгут на костре. ― Слышишь?!

Он оттаскивает меня в сторону подъезда, но я вижу, как Герман выходит из машины, глядя только на меня.

И я хохочу. С такой страшной холодной силой, что все прохожие разбегаются, смотрят на меня как на сошедшую с ума. Я хохочу! Ха-ха! Видишь! Это ты довел меня! Но мне уже не больно!

Хохот! Хохот! Хохот!

Я слышу только свой собственный смех, который пробирает до мозга костей. Хохот везде, в самом сердце, прямо в голове.

Богдан тащит меня, а я продолжаю кричать.

– Мне! Это все мне!

Квартира. Коридор. Ванная. А после струи воды в лицо. И долгожданная свобода, омерзительная реальность и отдаленное эхо хохота.

Глава 22

Почему ты смотришь на меня с опаской? И почему вдруг стало так нестерпимо холодно? Мои губы посинел. Образы стали смещаться, наконец-то становясь реальными. А потом я увидела глаза друга.

Беспокойство. Неверие в то, что это действительно была я.

– Они же уехали… Да? Уехали? ― Нервно спрашиваю, прижимая колени к груди.

В ванной холодно. Слишком холодно. Богдан пытается по-дружески потрепать меня по плечу, но утешения в этом жесте мало.

– Да. Думаю, они уехали.

– О, это хорошо… хорошо… хорошо… ― Я нескончаемо повторяла слова, пытаясь переубедить то ли себя, то ли Богдана.

Он не верит. Не верит в то, что перед ним сидит его вечно сильная и непоколебимая подруга. Да, Богдан прав. Это больше не я. Это кто-то другой. Сломленный, доведенный смертник. Меня всю коробит, даже горячая вода не успокаивает.

– Мия! ― Людмила врывается в ванную с огромными глазами и растрепанной прической. ― О боже… Боже, моя девочка… ― И кидается ко мне, прижимая к себе. ― Мне рассказали! Господи! Что же ты творишь?!

Они смотрят на меня как на сумасшедшую. Они еще не понимают меня. После, когда новости с фотографиями дойдут и до них, возможно, произойдет озарение, но сейчас ― рано. И я не желаю ничего им объяснять.

Выхожу из ванной, чудом не подскользнувшись на кафеле. Людмила укрывает меня большим махровым полотенцем, но я перестала что-либо чувствовать.

– Она не виновата. ― Шепнул за моей спиной Богдан.

– Что же… Что же теперь делать? ― Спрашивает у него ответным шепотом Людмила.

– Я все уже сделал.

Резко оборачиваюсь, цепляясь руками за плечи Богдана.

– Что ты сделал? ― Закричала я. ― Что ты, черт возьми, натворил?!

Людмила оттаскивает меня от друга, просит прийти в себя, но, понимая, что я не намерена успокаиваться, убегает на кухню, где лежит аптечка. Я готова наброситься на него вновь. Мне мерещиться, словно это и не Богдан вовсе, а Еремеев. Я отгоняю этот мучительный мираж.

– Успокойся, ― настоятельно просит он меня, но от таких слов моя злоба только увеличивается. ― Ладно-ладно! Я сделал то, что должен был сделать!

Перед глазами появилась кружка воды, которую я залпом выпиваю, чтобы как-то сбавить нервозность.

– Зачем ты это мне подсунула? ― Вскрикнула я, чувствуя головокружение и сонность. ― Нет-нет! ― Начинаю пошатываться, вновь цепляюсь за плечо Богдана, практически повиснув на нем. ― Что ты сотворил?

Я с трудом открываю глаза, пытаясь не заснуть, но сильное снотворное берет свое.

– Я был в полиции и дал показания против Еремеева.

***

Сначала в комнату к следователю вошел Богдан, меня же попросили остаться в коридоре и дождаться своей очереди. Я глупо разглядывала потолок, вытянув ноги.

Возле меня неожиданно оказались родители Богдана.

– Хорошо, что ты здесь одна. ― Осторожно произнесла его мать, присев рядом со мной. Я не смогла взглянуть на нее, потолок от стыда казался мне намного интереснее. ― Нам бы хотелось поговорить с тобой лично, без Богдана. ― Женщина кивнула мужу, который присел с другой стороны от меня. Меня зажали, чтобы я точно не сбежала. ― Мия, ты же знаешь то, что произошло той ночью, но все равно не говоришь нам. Почему? ― Голос вдруг ее сорвался, я задержала дыхание. ― Почему ты прикрываешь преступника?! Нашего сына, твоего друга чуть бы не убили, а ты молчишь!

– Я не прикрываю преступника, ― осторожно отвечаю им.

– Тогда ты дашь показания, да? ― Тетя Аля буквально молит меня, держит за ладонь, слегка сжимая ее.

Из кабинета следователя выходит Богдан. Я слышу, как вызывают меня, поэтому скоро встаю и захожу, чувствуя на себе взгляды его родителей.

Мне стоило показаться на пороге, а Герман уже встречает меня своим презрительным взглядом. Я не понимаю его чувств, но челюсть сжата настолько, что скажи ему хоть одно грубое слово ― он прикончит меня на месте.

– Мия Олеговна, вы знаете этого молодого человека? ― Я осторожно кивнула, стараясь выглядеть непринужденно и равнодушно.

– Мы учимся с ним в параллельных классах.

Следователь однозначно ожидал большего. Он порылся в некоторых документах, после чего достал один из них.

– Сейчас происходит простой разговор, а не следственные мероприятия. До принятия решения я просто хотел бы разобраться в обстоятельства. Павлов Богдан утверждает, что Еремеев Герман толкнул его с лестницы намеренно. ― Следователь продолжил читать заявление Богдана, но я отвлеклась, замечая на запястье Еремеева серебристый браслет, который мама оставила Стеше. У меня был точно такой же. О нет, она не могла отдать его ему. Еще в детстве мы поклялись с ней в том, что сохраним эти вещи. Больше от мамы ничего не осталось. А теперь он носит ее браслет. ― Вы подтверждаете данные показания?

Мы были еще детьми, но уже тогда поклялись в том, что передадим эти вещи только самым близким и любимым. Я сглотнула. Стеша не могла его любить, но что если… Она возненавидит меня, если я отберу Германа у нее. И тогда я точно ее потеряю.

– Нет. ― Вдруг прерывисто ответила я. Еремеев злорадно ухмыльнулся, скрестив руки на груди. ― Нет, я ничего не подтверждаю. Богдану почудилось участие Еремеева в этом происшествии. Богдан просто упал на лестнице, это было случайностью.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно.

Все закончилось очень быстро.

***

Я нагло прогуливала школу, ничего не говоря Людмиле. Я даже не оправдалась перед ней, просто поставила перед фактом, прося оставить меня одну. Стеша же, наоборот, регулярно посещала уроки, но по вечерам больше не уходила гулять, распространяя свое раздражение по всей квартире. Мне казалось, что порой она стояла возле двери в мою комнату, желая сказать что-то едкое, но все было тихо.

Практически одна, я убивала собственное время, решая, как же жить дальше. Сердце отчаянно подсказывало: это был не последний удар Еремеева, и я ждала худшего. Больше сообщений не было. Оно и понятно. Чем ему меня шантажировать? Моя репутация уничтожена, сообщения в социальных сетях были полны пошлых шуток. Меня зарегистрировали во многих интернет ресурсах, в которых девушки торговали своим телом. Пришлось отключить телефон.

Боль меняет человека. И я почувствовала это собственной кожей. Отношение к людям изменилось ― я не доверяла никому. Стеша презирала меня, открыто ненавидела, называя завистливой сумасшедшей. Историю с фотографиями Людмиле, разумеется, преподнесли с худшей стороны. И родная бабушка отделилась от меня. По вечерам, когда я сидела в собственной комнате и беспощадно ревела в подушку, слышались их голоса.

– Мия становится невыносимой. Заметила, что стало с ее лицом? Когда я случайно зашла в ванную, клянусь, она как волк оскалилась на меня.

– Знаю, знаю… Я подумывала о клинике…

– Какой клинике?

– Это что-то вроде санатория, но с психиатрическим уклоном.

Эти три дня показались мне настоящим адом, который длился целую вечность. Я ненавидела каждого, презирала саму себя и становилось такой, какой меня отныне представляли.

– Эй, сестричка! ― Стеша стала тарабанить по двери, которую я резко распахнула, напугав ее. ― Выглядишь ужасно, ― надменно сообщила она.

Впервые мне захотелось жестоко ударить ее лицо несколько раз по стене, до тех пор, пока я не вышибла бы все ее мысли о Германе из головы.

– Учителя тебя в школе ищут. Бояться, что наша золотая девочка не окончит школу. Что мне им сказать?

– Проваливай отсюда нахер, ― я не ожидала подобной грубости от самой себя. Лицо Стеши вытянулось. ― Чертова предательница. ― Ткнула я ее в грудь, позволяя себе высказать все, что накопилось в моей душе за эти долгие дни, проведенные в одиночестве. ― Ты не только меня предала, но и нашу маму. Память о ней. А сейчас свали отсюда, пока я не нашла еще один камень!

Я почувствовала такой странный прилив сил. От сказанных слов что-то высвободилась. В жилах забурлила сама жизнь. Я медленно подошла к зеркалу, разглядывая собственное отражение.

Лицо некрасиво похудело. Волосы были грязными, я собрала их еще три дня назад в косичку. Теперь же мне это перестало нравится. Я схватила ножницы, повертела их, после чего одним лишь движением состригла волосы под самые плечи. Мне показалось этого мало, и я, как маньячка, стала все яростнее и яростнее управляться с ножницами. Кончики волос только слегка касались моих открытых плеч.

Стало еще легче. Так разгораются мои глаза.

***

В коридоре мне не давали прохода все ученики. Каждый считал своим долгом подкинуть мне подлую бумажку, исписанную пошлыми стишками и шуточками. После второго урока в собственном пенале я обнаружила сразу несколько листовок. Удивительно, но мой класс упрямо молчал, стараясь меня игнорировать. Все это напоминало хорошо слаженный бойкот.

Богдан тоже молчал. То ли был в обиде на меня, то ли просто старался не лезть, пережидая опасное время волнений. На одном из уроков он тихо произнес в знак поддержки.

– Тебе идут короткие волосы.

Я весело ему улыбнулась, после чего впихнула прилетевшую новую записку в грудь отправителю.

У нас был тяжелый и долгий разговор. Богдан считал, что я должна была поддержать его заявление, несмотря на то, что оно не отражало действительность. Он полагал, что так можно было избавить нашу школу и район от Еремеева. Мне же приходилось доказывать ему обратное. Мы не должны использовать его методы борьбы. Мы должны быть честными.

Мое новое поведение не устраивало учителей. Только за один этот день я получила около десятка замечаний просто за то, что отвечала всем, кто пытался меня унизить. Даже в коридоре меня отсчитали за то, что я толкнула какую-то девушку. Почему-то факт того, что за секунду до этого она прилюдно обозвала меня ободранкой, никто не учел.

Это был мой первым день, когда я не заботилась ни о чьих чувствах, когда я не позволяла себя оскорблять безнаказанно. И как бы это не приносило удовольствия, мне все равно было тяжело.

***

Если раньше дом был домом, то теперь это поле молчаливого боя.

– Его машина вдребезги! Психопатка! ― Еремеев перестал звать Стешу на свидания в чем она винила меня.

Людмила тоже молчала. Не знала, что мне сказать. И поэтому, когда я появилась, она поспешила уйти к соседке будто бы по важному делу.

В этой самой кухне когда-то курил Еремеев. Помню, как тогда я наивно его терпеть не могла. Сейчас же все это перешло в ненависть. Я взглянула на свое отражение в кружке чая. Он меняет меня. Под его влиянием течет моя жизнь. И я в собственной жизни больше не хозяйка.

Холодной водой беспощадно умываю лицо, размазывая остатки косметики еще больше. Меня раздражает все это. Я понимаю, что все, что происходит сейчас со мной ― сугубо его вина, и мне не следует гнуться под его линию. Раздраженно фыркаю в зеркало.

– Вот до чего ты докатилась, ― шепотом произношу, видя во всей этой картине больше театр абсурда, чем реальность.

В дверь позвонили. Я выпрямилась, ожидая, что Стеша сейчас рванет к двери, так как в гости в наш дом заглядывают только к ней, однако ничего подобного не случилось. Стали звонить более настойчиво. Я выхожу в коридор и с полной решимостью открываю дверь, почему-то думая, что это пришел он, но я ошиблась.

Первое, что я заметила ― отеки по всему лицу, заживающие синяки, которые уже приобрели блекло-желтый оттенок. А потом неизвестный поднял свой взгляд на меня, и я узнала его.

– Думаю, мне стоит представиться.

– Я видела тебя. ― Выдохнула я, чувствуя жуткое волнение перед этим человеком. ― Тебя Еремеев…

– Не хотелось бы вспоминать, ― болезненно произносит парень. ― Хотя я здесь по одному важному делу, и оно прямо касается Еремеева.

– Кто еще там? ― Из двери в ванную показалась голова Стеши. Мне даже не сразу получилось узнать ее. Ее блондинистые волосы, бывшие всегда предметом зависти всех ее подружек, сменились на черные. Я буквально ахнула, сжав дверную ручку до предела. ― Что? Нравится? Не только же тебе изменять свой стиль. ― И высокомерно ухмыльнувшись, она исчезла.

"Как же я ненавижу блондинок." ― Это слова Еремеева, и моя глупая сестра следует за ним как за божеством. Она все это делает не ради себя, а ради него единственного.

– Знаешь, я буду краток. Есть такая пословица… ― Напоминает о своем присутствии гость, которого я все еще держу на пороге. Медленно перемещаю на него свой полный ненависти взгляд, который вовсе не должен был быть адресован ему, но эмоции так и вырываются из меня. Я больше не желаю ничего скрывать. Да, я ненавижу его. Ненавижу всем сердцем. И пусть люди видят это. ― Враг моего врага…

– Мой друг, ― прерывисто выдохнула сквозь стиснутые зубы, не дав ему договорить.

Парень уверенно кивнул, криво улыбаясь. Было в его глазах что-то зловещее, практически до чертиков пугающее. Но меня это не испугало. Между нами установилось странное взаимопонимание.

Я отхожу в сторону, пропуская его в квартиру. Дверная ручка буквально плавилась в моей ладони.

Я желаю восстать из Ада, в который меня загнал Еремеев.

Глава 23

Мы внимательно глядели друг на друга. Изучали, думая о своем. В моей голове все это было похоже на шахматную партию, где я пыталась найти свое место. Кто я? Простая пешка или, быть может, великая королева?

– О черт, ― вдруг, не скрывая эмоций, прямо расхохоталась я, откинувшись на спинку стула. Мой гость нахмурился. ― Все это напоминает мне собирающуюся коалицию декабристов против императорской власти.

Незнакомец хмыкнул, потер виски, после чего серьезно произнес:

– Это не восстание. Это целая война.

– Какая же?

– Освободительная, как мне думается.

– Кровопролитная, ― добавила я. ― И… справедливая.

Было заметно, что мои слова особенно понравились ему.

– Так как тебя зовут?

– Соколов Илья.

– А меня…

– Харитонова Мия Олеговна, ученица 11 класса. Отец ― военнослужащий, в чине полковника. ― Отчеканил он с особым удовольствием, подчеркивая тем самым, что знает обо мне куда больше, чем я о нем. Я закрыла дверь на кухню. ― Мне продолжать?

– Если только о себе.

Он пожал плечами, по-удобнее расположившись на табуретке.

– Информация из моей биографии бессмысленна. Разве что мне стоит упомянуть о том, что я учусь практически рядом с тобой. Если что, можешь прибегать ко мне. В моей школе у меня куда больше союзников, чем у Еремеева. Тебя защитят.

– Это лишнее. Я могу за себя постоять.

Мне не нравились его глаза. Они все время бегали по мне. Весь его вид не мог внушать доверия, но на текущий момент это шло на второй план.

– Что насчет тебя? Почему ты ненавидишь его?

– Еремеев переспал с моей девушкой. Я ее сильно любил. И настолько же сильно я не могу его простить. Ты же понимаешь меня?

Я не любила никого кроме своей семьи. Было удивительно прожить свои восемнадцать лет, видеть, как убиваются твои сверстницы по противоположному полу, и осозновать, что это обходит тебя стороной. Я никогда никого не любила, и это было моей гарантией безопасности.

– И я бы давно ему отомстил, только мне нужна твоя помощь. Без тебя я не справлюсь.

***

Порезала длинную юбку, затолкала серую одежду в дальний угол шкафа, вывалила все то, чего раньше не носила при людях. И стала копаться, пытаясь найти что-то другое, новое.

В мою дверь постучались.

– Привет! Давно с тобой не виделись, ― я приобняла Богдана за плечи, чего он не ожидал, но на объятие все же ответил. ― Что говорят в школе?

– Ну, ничего хорошо. ― Я строго взглянула на него, не прося меня жалеть. Только тогда Богдан решился продолжить. ― Сегодня директор подходил к нашей классной, они о чем-то шептались. Думаю, это насчет тебя.

Ему не хотелось этого говорить, было противно. Но мне, напротив, все равно. Я легла на кровать, схватилась руками за живот и рассмеялась. Богдан удивился, не веря, что все это искренне.

На телефоне высветилось сообщение.

– Что значит: "Сегодня"?

К черту тебя, Еремеев. Я буду тебя игнорировать.

– Опять сообщения! ― Недовольно произнес Богдан. ― У тебя что, появился поклонник?

Скорее ― преследователь.

Я подошла к окну и увидела совершенно другую машину. Мне стало еще смешнее, так как его машина была в ремонте по моей вине. Остро захотелось послать его из окна во все горло.

– Это кто еще?

– Мой поклонник. ― С сарказмом ответила я.

Пришло еще одно сообщение, но я даже не стала читать его. После еще одно. И телефон стал оповещать, и оповещать, и оповещать… Он злится, потому что я даже и не читаю все эти сообщения. Скорее всего, шлет мне проклятия и угрозы. Ну и пусть!

Герман выходит из машины. Его высокую фигуру узнать несложно. Богдан скоро предложил выключить свет, но я его остановила. Я ожидала нового удара. Пусть думает, что контролирует ситуацию.

– Берегись!! ― Вдруг Богдан отталкивает меня, я больно падаю на пол, и окно разбивается с громким треском. Осколки посыпались прямо на меня, и я ощутила тот же спект эмоций, какой чувствовал Еремеев, когда я разбивала лобовое стекло его автомобиля.

Страшный ветер врывается в мою комнату, поднимая вокруг листы бумаги.

– Что здесь происходит? ― Тонкий голосок Стеши прозвучал где-то вдали.

Машины уже не было, как и не было его самого.

– Хулиганы, ― ответила я скоро, чтобы Богдан не смел и слова вставить.

– Отойди! Отойди от окна! ― Начала командовать Людмила, пытаясь осторожно пройти ко мне, чтобы никак не пораниться. Я стояла перед ней босиком, но со спокойным выражением лица прошла мимо, схватив телефон.

Мои пальцы скользнули по экрану.

Я:

"И это все?"

― Ты становишься похожей на него. Его точной копией. И я не узнаю в тебе того человека, которого знал все эти восемнадцать лет. ― Богдан был растерен.

***

За последние несколько дней открытой травли я неожиданно для себя проснулась одним утром с осознанием того, что мне уже все равно. Если прошлые дни отличались тягостными мыслями, попытками убедить себя по утрам, что этот день будет лучше, чем вчерашний, но сегодня все разом изменилось.

Но что напугало меня, так это то, что я разучилась чувствовать. Казалось, что внутри меня была кнопка, которую разом отключили. И не осталось ничего. Абсолютно. Мимо меня, спавшей на диване в гостиной (проситься в комнату Стеши вовсе не хотелось), прошла, как всегда мурлыкая и что-то напевая себе под нос, Людмила. Ее приподнятое настроение должно было заставить и меня улыбнуться, но я лишь проводила ее скучным взглядом.

В ванной была Стеша. Она засиживалась там около часа по утрам, и никто не смел заходить в комнату во время ее пребывания. Я без стука буквально ворвалась в ее пристанище, не обратив на сестру никакого внимания. Она красилась возле зеркала, поправляла свою новую прическу, которая, как было видно по лицу, вовсе ей не нравилась.

– Сейчас, вообще-то, мое время, ― указала она мне на дверь.

Я промолчала, спокойно раздеваясь, чтобы принять душ.

Когда в школе меня обсуждали в гардеробной девчонки, явно желающие вызвать мою реакцию, я спокойно проходила мимо, чуть вздернув подбородок. Я была выше их. По крайней мере, так считало все мое нутро.

В коридоре какой-то новый храбрец решил прикрепить на спину записку с привычным оскорблением. Я просто оторвала ее и выбросила в урну, спокойно продолжая свой путь. В столовой меня кинули кусочком хлеба. Богдан уже собирался встать и прикончить обидчика, как я с удивляющим спокойствием произнесла.

– И чего же ты этим добьешься? ― После чего доела свою порцию и пошла вон.

На уроке накричала биологичка. Потом меня толкнули на лестнице. При входе на физику учительница надменно косилась на меня. А на консультациях, где раньше учитель по истории с радостью принимал все мои ответы по тестам, становилось необычно мучительно от этого показательного игнорирования. На переменах меня не раз искала классная, но, благодаря Богдану, мне удавалось избегать ее. В глубине души я понимала то, к чему все это идет.

– Никто не знает ответа?

Я тяну руку, но историк даже и не смотрит на меня.

– Черт возьми! "Уложение о службе" относится к периоду Ивана Грозного! ― В конце концов я просто не выдержала и закричала на весь класс.

– Ежели вы так невоспитанны, ― с особым надрывом произносит учитель, ― и, ежели вы, так умны, то можете быть освобождены от моих консультаций.

Мне хотелось ответить чем-нибудь едким, но, вместо этого, я просто встала и молча ушла. Не успела я выйти на лестничную площадку, как меня поймала классная руководительница.

– Как же хорошо, что я нашла вас, Харитонова! Должна сообщить, что послезавтра у нас собрание, оно будет насчет вас… И вам следует присутствовать.

– По какому же вопросу? ― Я включаю наивную дуру, но смертельно желаю сбежать отсюда прочь.

– Вы сами прекрасно понимаете.

– Нет. Я не понимаю. Объясните мне.

– Ваша нравственность…

Удар. Это был тот еще удар прямо по лицу. Я задержала дыхание, чтобы не закричать на месте же, но следующие слова были куда страшнее.

– Мы позвонили вашему отцу, и он обещался приехать.

Мне хотелось убиться прямо об стену. Я представила выражение лица отца, когда ему обо всем расскажут. Представила то, как он отреагирует и что скажет мне потом, лично. Ужаснее этого ничего и быть не может.

– Собрание будет во время обеда, не опоздайте.

Она уходит, но я не могу сдвинуться с места. Мне тяжело дышать, я с трудом ступаю по лестнице, чувствуя головокружение. Кажется, до полнейшего падения меня отделяет последняя грань.

С трудом выхожу на улицу. Отец задушит меня своим молчаливым презрением. Я выброшусь из окна. Стало смешно. Окно-то еще не сменили. Мастера обещали приехать только завтра.

Ноги сам понесли меня за угол школы, где обычно собираются любители покурить. Здесь всем обычно заправляет Еремеев. Без его разрешение явиться сюда ― настоящее самоубийство. Но меня невообразимо тянуло в это местечко.

Я рухнула прямо на тонкий слой снег, спиной упираясь в белокаменную стену. Если меня здесь поймают учителя ― ужасов не избежать. Они доложат об этом отцу, а тот начнет кричать о здоровом образе жизни, хоть и сам когда-то…

– Что ты здесь забыла? ― Мой ход мыслей прервав появившийся из ниоткуда Еремеев. ― Что я вижу? Да ты куришь!

И, действительно, мои замерзшие пальцы уже сжимали подаренную им пачку сигарет. Он подошел, поглядел на меня сверху вниз, и присел рядом. Я нагло посмотрела прямо на него.

– У тебя нет с собой зажигалки?

Парень вытащил из кармана зажигалку, протянул ее мне. Его пальцы тоже были холодные. Помог мне зажечь сигарету, но забрал ее.

– Нет, ты точно та еще сволочь. ― Как обиженный ребенок произнесла я.

Парень рассмеялся.

– Ну, держи, ― я ожидала, что он передаст мне сигарету, но парень не спешил. Затянувшись, он глядел на меня мутным выражением глаз. Я затянулась, вспомнив его урок. Вдыхать было намного легче, чем в прошлый раз. ― Мне нравится, как ты затягиваешься.

Теперь уже смеялась я.

– Медленно и неопытно. ― Растягивая слова, он внимательно изучал меня. ― Мне следовало бы тебя побить за то, что ты явилась сюда.

– Нельзя было? ― Едко произношу я, передавая ему сигарету. ― Здесь все равно никого не было. Все ушли.

– Я всегда здесь. ― Затяжка. Передает мне. И снова вкус мяты.

– Прячешься?

Он смущенно съежился. Не ответил.

– Если тебе это принесет удовольствие, то скоро приедет мой отец и убьет меня. ― Ждала реакции, но лицо его было непоколебимо. Мне хочется кожу содрать с себя от отчаяния. Выть, как чокнутая зверушка. Убиться к чертовой матери. Дрожащие вовсе не от холода пальцы выдавали меня с потрохами.

Я потушила сигарету об снег. Огонек мгновенно погас.

– Знаешь ли, в жизни случается дерьма побольше твоего.

– Да-ну? Докажи.

– И, в конце концов, ― он показательно проигнорировал меня, ― ты неплохо справляешься.

Это был удивительный для нас обоих вечер. Я все еще без новых синяков, а Еремеев не надрывает горло. Снег хлопьями вальсирует возле нас. Я теряю счет времени. Господи, не оставь меня рядом с ним, не дай совершить ошибок, о которых я буду жалеть остаток жизни.

– Первое правило школы цинизма: никогда не жалей никого. В особенности ― себя. ― Он разрывает молчание первым. ― Никто тебя не пожалеет, как бы ты того не просила.

Герман потирает руки, пытаясь защититься от холода. Дай же мне хоть что-то, за что я могу зацепиться. Мы ничего о тебе не знаем, и от этого не знаем куда тебя бить.

– Забери меня к себе. ― Неожиданно предлагаю я. Сердце от страха совершает прыжок.

– Хочешь, чтобы я утащил тебя в свое логово? Не испугаешься?

Каждый ждет от другого подвоха. Интересно, кто первым этим вечером вставит нож в спину другого? Это перемирие долго не может длиться. Мы оба знаем, что все закончится одним и тем же: моими синяками и его воспаленным от криков горлом.

Несколько минут его бешенной езды, во время которых я создаю иллюцию полнейшей скуки. Но мы проехали спальные районы, выехали практические на бедные окраины, и, наконец, машина остановилась.

– Удивлена?

Я оглядела эти грязные улицы, и почему-то все стало на свои места. Такие люди, как Герман, не живут в роскоши и богатстве. Такие люди, как Герман, ищут низину подобную себе

Мы подходим к высокому железному забору, я слышу собачий лай. Небольшой частный дом из красного кирпича, в окнах которого не было света. Возле моей ноги звякнула цепь, после чего огромная псина неизвестной породы готова была откусить половину моей ноги.

– Воланд, на место!! ― Приказал Еремеев, и собака отправилась под навес, жалобно скуля.

– Жестоко ты с ним, ― заметила я, на что он криво улыбнулся. Его тяжелая рука упала на мои плечи.

– Приходится… Со всеми так приходится.

Замок звякнул, Герман потащил меня в пучину его дома. Я на секунду представила темные оттенки, что-то готическое, но на деле здесь оказалась дрянная советская мебель, и противные, порванные во многих местах, выцветшие желтые обои. Убранство его дома было слишком аскетичным. Ничего не выдавало здесь жизни других людей.

– Стеша уже была здесь?

– Ревнуешь? ― Герман ухмыляется.

Мы стоим друг против друга. Вся атмосфера удушающая. Герман делает осторожный шаг в мою сторону, но я не отступаю.

– Что-то мне это напоминает… ― Герман проводит рукой по моим волосам. Его большой палец очерчивает контур моих тонких губ. Он либо зацедует меня, либо задушит. И я не могу определить для себя какая из этих перспектив представляется наихудшей.

Я задерживаю дыхание, понимая, что окончательно падаю в эту пучину темного безумия. Он зарылся в мои волосы, тяжело задышал и… выругался самым отвратительным матом. Так порывисто, что я готова была умереть от того, насколько это аморально и прекрасно одновременно.

Моя рука скользнула к ремню его брюк, как парень резко отпрянул от меня. Я смутно глядела на убегающее от меня тело. Зажегся свет в ванной, и послышались звуки извергающего в унитаз рвоту человека.

Глава 24

У меня было мало времени. Я судорожно пытаюсь разглядеть в темной комнате хоть какую-нибудь зацепку. Мой телефон разрывался от сообщений, который присылал Илья. Я брезгливо проигнорировала его. Неужели думает, что в нашей команде он главный? Чушь! Свои приказы пусть оставит при себе.

Я только собиралась распахнуть все ящики и комоды, как послышались шаги в коридоре.

– Эй, бро! Ты где? ― Толик появился слишком быстро, отчего я даже не успела спрятаться, остановившись прямо посреди гостиной. ― Мия? ― Свет от фонарика телефона ослепил меня. ― Какого… Что ты здесь делаешь?

Из ванной вывалилось неустойчивое тело Еремеева.

– Видишь, это меня от такой дряни как ты затошнило. ― Прошептал он и мигом кинулся на меня. Не успела я и слова сказать, как уже была прижата к полу, а его руки сжимали мое горло настолько сильно, что стоило ему поднажать ― я была бы уже мертва.

Вижу его глаза. Такие обезумевшие, готовые действительно к последнему рывку, который и закончит все. Но в них, кроме сумасшествия, было что-то еще. Детский, наивный испуг, какой случается с ребенком, который остается ночью один дома.

– Ге… Хе.. ма-ан, ― хриплю я, хватаясь за его руки. В глазах темные блики, воздух не поступает в легкие, я чувствую себя ужасно, словно одной ногой нахожусь в котлах Ада.

– Сучка! Сучка! Мерзкая сучка! ― Орет он во все горло. ― Я убью тебя! Убью всю твою семейку! Гребанная мразь!

Толик, единственный сохравниший самообладание, толкает друга со всей силы и утаскивает обратно в ванную. Я отползаю насколько это возможно, хватаюсь за горло, вдыхая жадно жизнь, которую он желал забрать у меня. На глазах выступили слезы, и единственное, что было в моих силах ― это наблюдать за тем, как Толик не позволяет ему вырваться обратно.

– Приди же в себя, Герман! ― Тот барахтается, пытается вылезти из объятий Толика, чтобы окончательно прихлопнуть меня, но Толик уверенно держит его. ― Хватит!!

Дверь в ванную захлопнулась. Я слышу ругательства обоих, которые затихают под звук воды. Почти что на коленях я ползу к ванной и вижу его. Кап-кап. Вода стекает по нему. Кап-кап. Он весь дрожит, обняв колени. Кап-кап.

– Убью… Тебя… ― Выдавил он неуверенно, глядя на меня.

– Разумеется. ― Моя слабая улыбка.

Я с трудом нащупала опору, с трудом вывалилась из этого дома прямо на улицу. И глотала снег, отчаянно глотала снег, потирая им свое лицо. Что-то ломалось в моей голове. Снова бесконечный треск.

Виной было что-то запоздало упущенное и спрятанное в дебрях памяти.

***

Снова бы вернуться назад в то беззаботное время, когда меня ничего не волновало, когда родители оберегали от излишних проблем, и трагедией было просто не выйти на улицу, чтобы поиграть.

Шарф душит мою шею, раздражает кожу, которая противно чешется. Я словно в петле, которую осталось только закинуть на крючок, спрыгнуть с табуретки и…

– Тебе холодно дома? ― Удивилась Людмила, заметив мой шарф. Я отвлеклась от бессмысленной телепередачи, которая была включена для того, чтобы не ощущать себя слишком одинокой.

– Нет. ― Покачала я головой, задумчиво рассматривая эту пожилую женщину через зеркало. На ее лице не было особых забот, только заметные морщины и сухая кожа. ― Горло просто немного болит…

Она начала советовать мне лекарства и рецепты, которые я проигнорировала. Дождавшись удобной минуты, я прерываю ее тираду:

– В нашем детстве не случалось ничего ужасного?

Вопрос повис в воздухе. Людмила удивленно осмотрела меня с ног до головы.

– Если ты хочешь поговорить о своей маме, то…

– Нет-нет. ― Прервала я ее. Эта тема была закрыта для обсуждения. Мне все еще больно открывать эту рану. ― Кроме этого. Ничего особенного?

– Разумеется, нет. Мы оберегали вас как могли. Все было хорошо.

Снова в голове треск рвущихся нитей, а в пространстве квартиры ― бегущие серые мошки.

 ― Странно, жара нет. ― Людмила касается моего лба.

Я отвернулась, не получив нужных мне ответов. Попыталась предельно сосредоточиться, закрыв глаза, но ничего не вышло.

Схватываю куртку и выбегаю на улицу с мыслью, что я обязательно должна проверить. Связка ключей в моих руках, я с трудом открываю дверь заледеневшего гаража, отодвигая ее, в сугробе, как можно дальше. Мы оставляли все ненужные вещи здесь, на полках. Я вглядываюсь в эту темень, ищу нужные коробки, одну из которых даже случайно роняю на пол. Руки мертвецки замерзли. Я роюсь дальше, ищу.

В самом дальнем углу я натыкаюсь на коробку, в которую впихнули наши со Стешей детские игрушки. Здесь еще с советских времен юла, старый летучей змей, который мы сломали во время игры… Мне захотелось сесть и с ностальгией вспомнить все это, но холод заставлял действовать быстрее. Я выволокла и гирлянду, и кучу тряпок, в конце концов натыкаясь на что-то резиновое… Сдутый мяч с изображением веселой коричневой собачкой.

Ударяю легонько себя по лбу, пытаясь собраться с мыслями. Ну же, вспоминай! Чей это мяч? Кто с ним игрался в детстве? Кто его подарил?

В конец разрывающийся телефон заставляет меня отвлечься на секунду.

– Почему игнорила несколько дней?! Я же жду от тебя сведений!

– У меня их нет, Соколов. Отвали. ― Раздраженно вскрикнула я прямо в трубку.

– Как нет? Ты же была у него дома!

– Это ничего мне не дало!

– Неужели не увидела никаких фотографий? Семейные вещи какие-нибудь?

– Нет. ― В доме Еремеева не было ни единой фотографии. Никакого присутствия семьи, словно это было убежище холостяка. Пнула раздраженно коробку с детскими игрушками, откуда вывалился старый глобус, что раскололся на две части. Неизвестная фотография упала на пол гаража.

На фотографии два человека. В военной форме. Совсем еще молодые, они глядели в камеру, дружелюбно обнимаясь на фоне березовой рощи. У первого фуражка скатилась чуть на бок, но он так широко улыбался, что был способен даже через фото заразить всех радостью. Я перевела взгляд на второго человека, удивляясь все больше и больше.

Мой отец. Даже в молодости он был серьезным, деловым и никогда не улыбавшимся, что отражалось на его желтоватом лице. Однако с первым молодым парнем он выглядел более менее радостно.

На обороте фотокарточки было написано ровным почерком:

Близкому другу семьи, верному защитнику Родины и моему лучшему соратнику в боях на светлую память!

От  Гегемона!

У отца, разумеется, было несколько сослуживцев, о которых он часто вспоминал, но о неком Гегемоне даже я ничего не слышала.

– Мия!! Ответь мне, черт возьми!

– Чего тебе, Соколов? ― На автомате произношу я, разглядывая на улице найденную фотографию.

– Вообще ничего?

– Дай мне пару дней, и я сама тебе позвоню.

***

В день, когда приехал отец, я пришла позже всех в школу и спряталась в одном из туалетов. Я глядела на белый потолок, думала о том, что же будет дальше. Все это напоминало военный трибунал, решение которого ― расстрел. Отец никогда мне не простит. В особенности того, что из-за меня его вырвали из командировки. Работа для него была выше семьи, и сейчас он, однозначно, раздражен.

Я не видела его, не встретила, но знала, что он прибудет в назначенное время. А что делает его дочь? Сидит на крышке унитаза, позорно разглядывая трескающийся потолок. Мне кажется, словно прошла целая вечность со дня опубликования фотографий.

Звонок. Мне пора выходить отсюда, но я все еще жду. Мне не хочется, чтобы меня видели сегодня. Вытянув ноги, я судорожно втягиваю воздух.

Богдан:

"Держись. Я с тобой"

Он с самого утра шлет мне смс-ки, но от них нет практически никакого толка. И они заставляют чувствовать меня вину, потому что я почти что перестала с ним общаться. Мне стыдно быть рядом с ним. Я чувствую себя недостойной его.

Поправив воротник белой рубашки, темные брюки и торчащие волосы, я попыталась улыбнуться самой себе в зеркало, но вышло слишком вымученно.

Я ворвалась в кабинет директора, в котором меня уже все ждали. Отец даже и не повернулся в мою сторону. Ноги подкосились, но я сжала кулаки и села на указанное мне место. Людмила и Стеша оказались за моей спиной. Благое семейство Харитоновых в полном сборе.

Странная ненависть забурлила во мне, когда я заметила надменное лицо отца. Он еще больше пожелтел, становясь более уродливым. Директор что-то говорит, но я настолько увлечена разглядыванием отца, что ничего не слышу. Мне захотелось накричать на него, потрясти за плечи, чтобы увидеть его истинные эмоции. Взбесило меня еще и то, что он появился в гимназии прямо в своей парадной военной форме. Решил покрасоваться перед всеми своими погонами. Затолкать бы их в его рот.

– Отвечай. ― Вдруг скомандовал он. Я вопросительно посмотрела на собравшийся комитет психологов и педагогов.

– Мия, вы не могли бы рассказать свою версию событий? ― Вдруг мягкий голос донесся за моей спиной. Я обернулась и увидела Архипову, которая, кажется, искренне переживала за меня. Тяжело сглотнув, я снова взяла себя в руки. Хватит быть во всем подчиняющейся мямлей.

– Меня травят в этой школе. И организатор травли опубликовал эти фотографии.

– Вздор! ― Переполошился директор.

Мне захотелось прямо расхохотаться в лицо наивному директору.

– И благодаря этой су… ― Отец предостерегающе взглянул на меня. ― Благодаря этому человеку меня ненавидит больше половины школы. В том числе и учительский состав.

– Глупости! ― Залебезили тут же педагоги перед моим отцом. ― Мы крайне объективно оцениваем ситуацию! Никаких занижений оценок. Мы же психологи! Прекрасно разбираемся в подростковой психике и искренне хотим тебе помочь…

И наружу вновь вырывается хохот.

– Дайте ей выговориться! ― Вступилась Архипова.

У меня страшно заболела голова. Я пожелала бы убежать отсюда, но все, кажется, только и начиналось. Я разглядывала фотографии бывших выпускников, что висела на стенах. Здесь должна была быть я, но, очевидно, этой мечте не сбыться.

Директор поднялся на ноги, собираясь произнести окончательный итог, как в кабинет вломилась местная учительница математики.

– Это просто возмутительно!! ― Заверещала она с порога, но быстро замолкла, заметив собравшихся. ― Ой, извините… Просто…

– Что произошло? ― Директор устало протер глаза.

Математичка втолкнула в кабинет Еремеева, который лихо улыбался. Стеша заметно выпрямила спину, стараясь не смотреть на меня. Но Герману было плевать на ее присутствие.

– Еремеев такое творит в коридоре! Я вышла из класса, а он прямо перед моим носом протягивает мальчишке из пятого класса сигарету!! Это же просто немыслимо!

– Так, ладно… Оставьте его здесь, я разберусь… ― Математичка отпустила локоть хулигана и скоро вышла вон. Еремеев спокойно примостился у стены, не собираясь никуда уходить. Взгляд его задержался на моем отце. Тем временем директор продолжил. ― Встает вопрос об исключении Харитоновой Мии из нашего образовательного учреждения. Мы не можем рисковать нашей репутацией.

– Я надеюсь, что комитет школы помнит о том, что я установил прочные связи с военным училищем, отчего многие выпускники слишком уж легко поступают в него. ― Отец вставляет свое слово после долгого молчания. Видимо, это сильно действует на учителей, потому что они заметно нервно улыбаются.

Неужели мне больше ничего не будет грозить? Я уже готова была к тому, что останусь в этой школе, как молчание разорвал Еремеев.

– Я трахаю Мию Харионову.

Директор буквально упал на свой стул, учителя задохнулись от возмущения, а моя голова закружилась. И впервые отец позволил себе медленно развернуться назад, чтобы посмотреть на того, кто сказал это.

Ужас.

Меня охватил такой леденящий ужас, что я готова была вонзить нож в сердце Еремеева, только бы он замолчал.

– Что вы сказали, молодой человек?

– Вы все прекрасно слышали.

Заткнись! Заткнись!! Господом Богом тебя прошу ― замолчи сейчас же!!!

– Еремеев… Что вы… Что вы говорите? ― Директор тут же ослабил свой дорогой галстук.

– О, хотите исключить ее? Да пожалуйста! Только ответьте: кто потом получит чертов красный аттестат из всего выпуска? ― Усмехнулся он едко.

– У нас есть Богдан Павлов… Второй отличник… Гордость школы… ― Попытались разрешить ситуацию учителя.

– Эта самая гордость свалит из этой школы сразу же после нее. ― Мгновенно возразил Герман, а после добавил слащаво. ― Они ж с Мией друзья. Поверьте, я знаю о чем говорю. Ваша школа окажется без золотых медалей, и как же вы это объясните местному отделу образования?

Отец медленно развернулся ко мне, ожидая объяснений. Но я не знала, что ответить. К счастью, меня спасла моя сестра.

– Какого хрена ты спишь с моей сестрой? ― Заверещала она истошно, кидаясь с кулаками на Германа, но Людмила удержала ее, крепко стиснув в объятиях.

Я на дрожащих ногах встала, осторожно подходя к Еремееву, который продолжал сохранять привычное для него спокойствие и высокомерие.

– Я не собираюсь ни в чем перед вами оправдываться. ― Каменное лицо отца сверлило меня. Стеша открыто застонала, пряча ладонями мокрое от слез лицо. Людмила попыталась ее успокоить, но та не поддавалась, в конечном счете выбежав из кабинета.

Этот фарс должен был быть прекращен. Я просто вышла вон из кабинета под рокот сердца. Вот так взяла и повернулась спиной к отцу. Ошеломляющее открытие ― я могу все. Я могу защищать не только других, но и саму себя.

В коридоре было необычайно легко дышать, хоть я и чувствовала, как истерика постепенно захлестывала меня. Парочка людей, просто проходящих мимо, с интересом поглядели на нас.

– Мия. ― Вдруг позвал меня невыносимо ледяной голос отца, на который тело отозвалось ознобом. Я медленно обернулась, обнимая руками саму себя. ― Не хочешь извиниться передо мной? Сказать что-нибудь? Например то,  что все это ложь и простой подростковый максимализм? Бунт? Отлично. Я увидел его, а теперь немедленно иди и извиняйся перед всеми!!

– Нет… ― Неожиданно для самой себя ответила я. ― Мне не за что извиняться. А тебе следует свалить отсюда обратно в родную казарму, где тебя так все любят! ― Голос повысился до небывалой ноты. ― Чего ты приехал сюда? Показать какой ты хороший и ответственный? Да пошел ты!! Ты не меня сюда защищать приехал, а собственную репутацию!

И удар. Невыносимый удар прямо по щеке сухой и тяжелой рукой, которая даже не дрогнула.

А я дрогнула. Готова была отлететь, но Еремеев не позволил ― я упала прямиком на него.

– Что вы делаете?! ― Закричала Архипова, укрывая меня своими объятиями. ― Вы не имели права бить ребенка!!

– Это моя дочь!! И я имею право делать с ней все, что мне заблагорассудится. ― Ордена дрожали на его груди.

Архипова гневно посмотрела на отца, еще минута ― и она уже ведет меня в свой класс, гладит по голове, что-то шепчет, пытаясь успокоить. Она просит, чтобы я не плакала. Но разве я плачу?

Возле двери я оборачиваюсь и вижу его.

Он остается позади. Он никуда не уйдет.

Глава 25

Архипова была в бешенстве.

– Твой отец бьет тебя? Мия! Ответь на мой вопрос! Обещаю, что мы найдем на него управу!

– Не бьет, ― машинально ответила я, не совсем разбирая очертания пространства класса. В голове был странный звук колоколов, словно я сейчас не здесь, а где-то перед собором. ― Можно… Можно воды?

Архипова похлопала меня по плечу и обещала скоро же вернутся. Но я не хотела видеть ее. Мне нужно было сбежать отсюда как можно скорее.

Я не лгунья, и мой отец… Нет, он меня никогда и пальцем не тронул.

***

Перепрыгиваю одну ступеньку за другой. Лестничная площадка. И снова ступенька за ступенькой. В моей руке розовый мячик ― моя самая любимая игрушка. И вот я в своем самом любимом дворе, где знакома с каждым листочком на дереве и камушком на земле. Здесь все меня знают, и всех знаю я.

Да и как не знать меня ― всеобщую любимицу с чудесным именем Мия. Вторую такую не найти во всем свете. Так постоянно твердит мне мама, и я ей верю.

Моя мама ― настоящая красавица. Так говорят во дворе все, кто ее видел хоть раз. Она развешивает только что постиранное постельное белье, которое своим ароматом свежести привлекает всех. Ветер играется с моим мокрым платьем и белыми колготками, которые мама заботливо раскидала на веревку для сушки.

Я хватаюсь своими руками за эти самые колготки и вооброжаю себя обезьянкой на лиане.

– Мия! Только не сорви их с прищепок! ― Она улыбается мне. Пусть мне и не так много лет (все пальчики на ладошке, как учила мама показывать), но даже я понимаю, что таких красавиц на земле больше нет.

У нее самая прелестная улыбка из всех, что я видела. Светлые волосы создают особую гармонию с голубыми глазами.

– Мама, посмотри на меня! Я ― мартышка!

Но мама не смотрит на меня, только треплет по открытому плечику. Я начинаю скакать между рядами развешиваемой одежды. Стоит ветру разыграться, как мокрая скатерть проносится по моему лицу. Я пытаюсь схватить маму за ее лодыжки и, как только она замечает меня, бегу прочь под всеобщий смех.

– Мия, ты опять балуешься? ― Из ниоткуда возникает отец, и совсем еще детское сердце сжимается в маленький комочек. Смех прекращается. Собравщиеся люди спешат отойти подальше.

– Олег, она всего лишь играет…

– Нет, она мешает тебе делать домашние дела. ― Его слова как раскат грома. Я пытаюсь отбежать к матери, но он схватывает меня за руку. ― Что я говорил тебе насчет баловства?

Я пытаюсь удрать от него, но он срывает белые колготки с веревки и с размаху бьет меня ими. Прищепки упали на землю рядом со мной.

***

– Глянь на них. Прямо-таки невесты.

Мы покорно сидим со Стешей на скамейке. Мама поправляет моей младшей сестре косички и просит ее не реветь, но та не слушается. Она не хочет быть здесь, поэтому устраивает детскую истерику.

Я смотрю на это с завистью. Попробуй я показать свои эмоции от происходящего, как в меня полетит что-то тяжелое. Стеше все спускают с рук. Иногда мне кажется, что отец отыгрывается только на мне.

– Мия, постарайся улыбнуться для фотографии. ― Шепчет мне мама, пытаясь судорожно распустить мои волосы. Ее руки дрожат, и это выдает ее со всеми потрахами.

Мне хочется ей сказать, что я слышала ее крики ночью, что я все знаю. Я могу улыбнуться для фотографии, чтобы порадовать ее. Но разве моя улыбка скроет ее синяки по телу? Разве моя улыбка сотрет нашего отца с земли? Сможем ли мы от моей улыбки оказаться на самом далеком острове, подальше от отца?

– Еще какие невесты. Выдам потом каждую за генералов. ― Гогочет от довольства отец.

– Да брось, зачем им генералы? Отдай одну за моего ― породнимся.

Рядом с ним ― светловолосый мужчина, который держит в руках старую фотокамеру. Вот для чего нас прихорашивает мама. Фотокамера в условиях военного городка та еще редкость, которую никак нельзя упустить.

В конце концов мама отходит от нас и встает позади отца.

– Старшей только десять лет. Какие женихи?

– Зря ты, Стас, своих не привозишь с собой. Жена и дети должны следовать за главой семейства. ― Это говорит мой отец, даже не глядя на мать. Она для него пустой звук.

– Успею еще. Пусть живут нормальной жизнью. ― Сдержанно отвечает наш фотограф и наконец обращает свое внимание на нас. ― Ну что, девчонки, слово "сы-ыр" будете кричать?

***

Я так больше не могу. Запускаю руки в волосы и пытаюсь унять слезы. Буквально за стеной сарая маршируют солдаты, а я как загнанный зверек пытаюсь спрятаться от этой жизни.

Мне всего лишь тринадцать. И в свои тринадцать все, чего я хочу ― это простого спокойствия. Мне правда больше ничего не надо. Последним оплотом моего спокойствия была мама, и даже ее он у меня забрал.

Отец просто увез ее в город, а возвратился уже без нее.

– Ей нужно подлечиться. ― Весь его ответ на наши распросы. У нас нет никакой возможности связаться с мамой, а отец упорно молчит.

Стеша не плачет из-за отсутствия матери. Иногда мне кажется, что она никого не любит, кроме себя.

Дверь сарая распахивается, и дядя Стас застает меня всю скрюченную в самом углу.

– Эй, Мийка. ― Тихо подходит он. Перед моими глазами берцы. Я не хочу больше видеть их в своей жизни. Вся военная атрибутика вызывает тошноту. ― Чего убежала?

– Он ничего мне не говорит! ― Срываюсь я в тихую истерику. ― И теперь я осталась совсем одна. Я никому не нужна. И никогда никому не нужна была, кроме матери. Я боюсь, что он ее куда-то специально спрятал!

Осторожным и плавным движением он опустился на колени передо мной.

– Казачок ты наш… ― Произносит дядя Стас на выдохе. ― Потерпи пару денечков, и в городок приедут мои.

***

Я очнулась на школьном полу с полной потерей координации. Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять где я нахожусь. Страшно хотелось пить. Архипова бросается ко мне, поднимает обратно на стул и пытается привести меня в чувства.

Я не знаю никакого дяди Стаса. Я не знаю и не помню ничего из того, что врезалось мне несколько минут назад в голову.

– Ах ты мерзкий мальчишка! Это ты виноват! ― Архипова в бешенстве кричит на Еремеева, попытавшегося войти в кабинет.

Перед глазами белые колготки с прищепками. Они исчезают от вспышки фотокамеры. В ушах только и слышны марширования солдат по плацу. Сплошной туман. Ощущение нереальности охватывает всё больше и больше. Мир вокруг кажется чужим и незнакомым, словно ты оказался в параллельной вселенной.

И тут до меня доход: дядя Стас ― это и есть Гегемон на найденной мной фотографии.

Не представляю, что происходило дальше, но очнулась я уже на школьной скамейке лицом в снегу, который охладил весь жар. Но дурнота не прошла, она, кажется, только начинала усиливаться.

– Э-э… Мия? ― Кто-то трясет меня за плечо, приподнимая лицо на свет фар.

Послышались шарканья, я с трудом поднимаю голову, чувствуя, что шея затекла. По всему телу пронеслись неприятные мурашки.

– Соколов? ― Осторожно спросила я.

– Что с тобой случилось? ― Он попытался помочь мне, но я вяло отмахнулась, сама вставая на ноги. Однако тело не слушалось, и я падаю на снег, обжигая ладони. ― Это он с тобой сделал? Мия, мне так жаль. ― Я вынужденно цепляюсь за него как за новую опору. У него неприятный аромат духов, который врезается в сознание слишком резко, но тем самым отрезвляя его. ― У меня есть план. Пора вонзить Герману нож в спину.

***

Соберись с духом и просто нажми на чертов дверной звонок. Ну же, не трусь. Ты же доблестный казак, который ничего не боится. В конце концов, простояв так еще минут десять, я против собственной воли нажала на звонок… Послышались тяжелые шаги, я закрыла глаза и втянула как можно больше воздуха.

– Ну, здравствуй, блудная дочурка. ― Заставила себя промолчать, с трудом не поддаваясь эмоциям. Нужно просто переждать бурю.

– Я решила, что… ― Последние слова я настолько тихо произнесла, что даже сама себя не поняла.

– Решила что? ― Отец закрывал всем своим массивным телом проход в квартиру, но я заметила появившуюся Людмилу.

– Олег, не держи ее на пороге, ― вставила она свое осторожное слово. Но отец даже не обернулся на нее, ожидая моего ответа.

– Если ты хочешь, чтобы я пошла по твоим стопам, то я пойду… ― Отчеканила я охрипшим голосом.

Отец пропустил наконец-то меня в дом, Людмила засеменила ко мне.

– Хороший выбор. Приведи себя в порядок, ибо выглядишь как беспризорница. ― И уходит в гостиную, досматривать новости.

– Ох, моя девочка. ― Женщина погладила меня по волосам, поцеловала в висок. ― Чего здесь только не было… Наша Стеша собиралась уйти из дома.

– Почему?

И зачем я только задаю глупые вопросы? Понятное дело, что во все это вмешался враг.

– Олег запретил ей общаться с тем мальчишкой. Она начала спорить, в конце концов собрала вещи, но я не пустила. ― Людмила замолкла, оглянулась на дверь комнаты Стеши. ― Я заметила засосы на ее шее… И я боюсь, что наша девочка уже не… Ох…

Я провела неумело рукой по спине женщине. Она чуть ли не зарыдала, но вовремя спохватилась.

– Чай будешь?

***

У нас все обязательно получится. Получится. Только бы удача нам улыбнулась. Только бы по-настоящему повезло. Все должно пройти по нашему плану, а провались он ― мы уже одной ногой в гробу.

Илья: 

"Я готов"

Большая перемена была в самом разгаре. Я направилась прямиком в столовую, разыскивая его. Герман заседал за своим столом, невесело жуя капустный салат.

Нет! Лучше не надо! Это опасно!

Я ударила саму себя по щеке. Соберись и просто сделай это!

И вошла в столовую. Присела за столик, где был Богдан. Он неуверенно поздоровался со мной, я нервно изобразила радость от встречи с ним.

– Мы с тобой очень давно не виделись. ― Богдан отодвинул от себя картофельное пюре и тарелку супа.

Илья:

"Сколько еще ждать?"

Я отвлеклась на сообщение, как послышался треск посуды и куча бранных слов.

– Какого хера ты творишь, щенок! Блять!!

Одна из шестерок Германа вскочила из-за стола, нагнетая на Ваню, который секунду назад случайно выронил на него тарелку. Мой друг сделал шаг назад, люди уже стали вытаскивать телефоны.

– Я тебя прикончу за эту рубашку!!

– Случайно… Меня толкнули… Сзади… Я не виноват!

– О нет, ― Богдан уже вскочил, чтобы заступиться и разрешить этот конфликт, но я ловко опередила парня, схватывая его тарелку и молниеносно подбегая к самому Еремееву. И со всей силой, что только была во мне, залепила содержимым этих тарелок прямо ему в лицо!..

– Бежим!! ― Я схватила Ваню и потащила его к выходу из столовой. Обернулась на одно лишь мгновение, как заметила облитую супом Стешу, стоявшего в недоумении Богдана и вскочившего Еремееева.

Все завертелось слишком быстро.

Ваня хотел завернуть за угол, чтобы спрятаться возле запасного выхода, но я силой схватила его руку и потащила через главные двери.

– Что ты делаешь? ― Вскрикнул он, запыхаясь и хватаясь за голову.

– Спасаю наши задницы!

Я не оборачивалась, но прекрасно знала, что за нами кто-то бежит. Слышался топот, который затмевал хруст снега. Толкаю Ваню в сторону курилки, он все еще противится, отчего падает на землю, поскальзываясь. Мы успеваем оторваться от глаз бежавших за нами, слышатся команды о том, чтобы все разделились… О нет, Герман точно побежит за мной, выследит любыми способами.

– Вставай! ― Заорала я.

Нам нужно только завернуть за угол, только за угол… и спасение. Ваня с трудом встал, я делаю последний рывок, чувствуя, как чья-то костлявая рука уже почти что касается края моей блузки…

– Сейчас!! ― Мой крик, как сирена, вонзился в каждого.

Тяжелая бита с размахом бьет нашего преследователя… Я поскальзываюсь и навзничь падаю лицом в снег, Ваня с трудом пытается отдышаться рядом со мной, то и дело оборачиваясь и приходя все в больший и больший ужас…

Я осторожно повернулась, все еще не веря в то, что наш план удался. Нервный хохот вырвался из моих уст, но он так же мгновенно погас, когда я поняла, что перед нами не лежал на снегу сам Еремеев. Костлявое и вытянутое тело… О нет…

Илья прижал указательный палец к губам, приказывая всем молчать.

– Не он… Это не он, ― в ужасе прошептала я, подходя к телу. ― Мы поймали не того… Толик!

И он вдруг страшно застонал, хватаясь руками за голову. Удивительно, что такой силы удар не вырубил его сознание! Илья достал из багажника машины веревку, скоро справившись с руками Толика, который не в силах был сопротивляться.

– Ми… Ми.. Я… Ми… ― Он попытался пробормотать мое имя, надеясь, что я спасу его. Видимо, сам Толик не до конца понимал того, что именно я и завлекла его в эту ловушку.

Глава 26

В голове страшный гул, виски тянет, голова становится тяжелее… Я пытаюсь справиться с наплывом головной боли, но у меня мало что получается. Это все нервное расстройство. Не смогла заснуть. Провела всю ночь в глупом ожидании их звонка.

Он поймет. Он отомстит. Он убьет.

И первой обязательно буду я.

Нельзя было довериться Соколову. Я бьюсь головой об стену, отгоняя страшные мысли. Он ведь уже должен был мне позвонить! Хотя бы написать! Уже шесть утра, а нет ни единой новости.

Тихо. В квартире слишком тихо. В ушах звенит. Я проверяю телефон в сотый раз. Пусто. Еще около тридцати минут тягостных ожиданий, как легкая вибрация заставляет меня кинуться к телефону.

Соколов:

"Он ничего не рассказал"

"Угрозы не работают"

"Это ПРОВАЛ"

Не выдерживаю и кидаюсь в ванную, чувствуя, что вот-вот меня стошнит. Но я почти что целые сутки так ничего и не поела, отчего извергаются лишь гортанные звуки. Вытираю слюни, тяжело дыша.

Мне страшно. Страшно думать о последствиях.

– Ты чего? ― Я резко поднимаю голову и вижу удивленную Стешу, которая пыталась пригладить свои волосы после сна.

Мы долго и странно смотрели друг на друга. Стеша неуверенно прикрыла за собой дверь, присаживаясь на край ванной.

– Мия, ты только, пожалуйста, ответь мне честно, ладно? ― Тихо попросила она, теребя края ночнушки. Меня искренне удивляет эта жалобная просьба. ― Вы правда… Ох… Ты спала с Германом?

Звенящее молчание, ее молящие глаза и мое удивление.

– Нет. ― Твердо отвечаю я, видя после, как она тяжело вздохнула, пытаясь улыбнуться, словно ничего ужасного не произошло.

– Спасибо.

Мы молчим так, словно нам не о чем поговорить. Родные сестры. Осталось только горько усмехаться.

– А я ведь правда… Правда поверила ему, ― голос сестры дрогнул, как и задрожало внутри меня самой что-то давно обиженное и затихшее. Стеша медленно переместилась на пол, ко мне. ― Только потом… Знаешь, что я вспомнила? В детстве мы с тобой, две наивные дурочки, поклялись, что все-все будем друг другу рассказывать. Особенно… Ну… Про мальчиков…

Я рассмеялась, хотя в носу уже неприятно щекотало. Стеша вдруг быстро взяла меня за руку, заглядывая прямо в глаза.

– Я не поверила ему, потому что знала, что ты бы со мной так не поступила.

Мое сердце неприятно сжалось от ее слов. В ванной сидела не только одна, а целых две предательницы.

– Ой, девочки! А вы здесь чего сидите-то? ― Людмила появилась так неожиданно, что мы обе вздрогнули и испугались, словно нас застали за постыдными делами. Стеша вытаращила глаза и сразу же сбежала, скрывая покрасневшее лицо. Хотелось проклясть Людмилу за ее любопытство и неожиданное появление. ― Вы все так рано встали! Как же хорошо! Пора уже начать готовить новогодний стол!

Через несколько минут Людмила усердно копалась во всех шкафчиках и заставляла писать длинный список продуктов, которые требовалось купить. Она суетилась, боясь что-то забыть. Появилась Стеша, неловко мне улыбнулась и стала заглядывать в список. И когда они обе увлеченно стали перебирать все возможные рецепты, мне стало так неожиданно тихо и спокойно…

Словно не было всего этого ужаса, что наступил с появлением Еремеева. Словно все вернулось на круги своя. Словно наша семья и вовсе не была разрушена.

– Может сходим вместе в магазин?

– Отличная идея, девочки! Идите-идите!

И я не успела оглянуться, как нас уже вытолкнули на улицу в надежде, что мы обязательно помиримся.

– Ну, пошли? ― Неуверенно предложила сестра.

Я кивнула ей, и мы побрели к гаражам.

– Это все очень… Как бы сказать… ― Начала вновь Стеша. Я не поднимала на нее взгляда, разрушая хлопья снега, безжалостно давя их подошвой обуви.

– Неправильно, ― закончила я за нее, открывая дверь гаража. ― Тебе не знакомо имя Гегемон? Наш отец ничего не рассказывал об этом человеке?

Стеша задумчиво сдвинула свои брови, покачала головой.

– Ничего о таком не слышала… Да и имя странное… А что?

Я промолчала, краем глаза видя, как она что-то строчила в телефоне.

– Это командующий кем-то человек.

– Что-что? ― Не совсем поняла я ее.

Стеша повторила свои слова.

Я сжала руль от собственной дурости. Все-таки, моя сестра была намного умнее меня. По крайней мере в том, что она догадалась просто пробить это слово в интернете, пока я ломала голову битый день.

Все это говорило о том, что Гегемон ― это не имя, это прозвище.

В новогоднюю суету было как всегда многолюдно. В торговом центре люди бегали сломя голову, пытаясь купить друг другу подарки. А я так ничего и никому не приготовила.

Мне удается ускользнуть от собственный сестры под предлогом чего-то незначительного. Стеша отпускает меня без всяких попыток уговорить ― ей и самой неловко. Минут за сорок я успеваю купить всякие безделушки, которые оставалось упаковать в праздничную обертку.

Стеша уже расплачивалась за продукты, когда я вовремя успела прийти ей на помощь.

– Подарки покупала? ― Прямо спросила она.

– Да. ― Кивнула я ей, открывая багажник.

– А мне все казалось, что мы не сможем нормально отпраздновать этот день. Опять будем сидеть каждый в своей комнате, думая, как же так все вышло.

– Ты переживаешь? ― Мое удивление переросло в издевку.

– Все время.

– По тебе и не скажешь.

Она закусила губу, окончательно замолчав до самого нашего приезда.

Людмила уже во всю хлопотала, из гостинной доносился звук телевизора. Отец появится максимум за десять минут до курантов, пожелает нам успешного будущего и снова уляжется спать. У него строгий режим, которому должны следовать и мы.

Во время готовки мой телефон зазвонил, и мне пришлось скоро уйти в свою комнату.

– Единственное, что мы узнали, так это то, что скоро умрем. ― Горько усмехнулся Илья. Я застонала от ужаса.

– Ты меня подставил. ― Только и хватило у меня сил промычать в трубку.

К вечеру все погрузилось в волшебство. Старые добрые комедии немного успокоили мои нервы, снег добавлял особую магию. Стеша даже украсила окна гирляндами, которые меняли свои цвета, погружая комнату то в голубые, то в красные оттенки.

Сегодня Герман узнает, что я пыталась выбить информацию о нем. Теперь он знает, что я ищу его ахилесову пяту. Он озвереет. Нужно быть предельно внимательной. Я почти что выкрала Толика, чтобы все о нем узнать, вполне реально, что он отомстит мне Стешей. Хотелось подойти к сестре и попросить ее все каникулы сидеть дома, но это было бы явно бесполезно. Она не послушает, тем более начнет задавать слишком много вопросов.

Время скоротечно приближается в полуночи, мы уже раскрыли подарки, поулыбались друг другу, выслушали нотации отца и съели половину вкусностей. Мне пришло пару сообщений с поздравлениями дальних родственников, парочки знакомых, которые все же не отвернулись от меня. Это немного обнадеживало.

В конце концов я просто сбежала к себе комнату, так и не выдержав до речи президента. Было все же слишком одиноко и боязно. Присев на кровать, я только собралась написать поздравление Богдану, который весь день игнорировал меня, как свист машины разбудил половину нашего двора. Сердце пропустило удар. Нет! Нет-нет-нет!! Я не готова! Только не в этот день!

Враг:

"Лови новогодний подарочек от меня, сука"

Я бежала. Бежала по коридору, перепрыгивала ступеньки вниз по подъезду. Он сожжет меня до тла, и пепел развеет по городу в назидание всем остальным.

– Богдан!! ― заверещала я на всю улицу, кидаясь к телу друга, которого просто вытолкали из машины на холодный снег.

На моих дрожащих руках его кровь, я пытаюсь привести его в чувства, но глаза парня остаются закрытыми.

– Сволочь!! Какая же ты подлая сволочь! ― Закричала я, желая вонзить в него тысячу ножей. ― Мразь!!!

Он медленно выходит из машины, подходя ко мне, дрожащей на снегу и схватившейся за тело друга.

– Он был ни при чем! Он вообще ничего не знал!! ― Я вдруг кидаюсь от взбудоражившей меня ненависти на Еремеева, начиная его глупо колотить по груди. ― Как ты посмел?!

Тишина была такая густая, что мне казалось, она вот-вот поглотит меня целиком. Я ненавидела его. И эта ненависть была чем-то настоящим, ощутимым, как тяжёлый камень, который я тащила за собой.

Он был для меня каким-то чудовищем, которое я не могла победить. Его взгляд, его манеры – всё в нём раздражало. Как будто его присутствие само по себе нарушало всё, к чему я привыкла. Он был уверен в себе до бесконечности. Так уверенно, как только может быть человек, который не сомневается в своём праве быть в моей жизни. И я ненавидела эту уверенность. Ненавидела, потому что она была пустой. Он не чувствовал ничего, кроме своей гордости. Он не мог понять, что творилось у меня внутри, и, возможно, и не хотел понимать.

Он здесь, прямо передо мной, с этим своим наглым выражением лица, уверенным, что он должен быть в моей жизни.

Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он разрушал мой мир. Мой мир, в котором не было места для него. Всё, что я хотела – это быть со своей семьей, сохранить хотя бы что-то в себе, что не было бы связано с ним. И каждый раз, когда он появлялся, я чувствовала, как что-то во мне рушится.

Он продолжал возвращаться в мою жизнь, несмотря на все мои попытки избавиться от его присутствия. Он был как неизбежность, от которой невозможно было убежать. И я знала, что никогда не смогу избавиться от этой ненависти, что она будет жить во мне, сжигать меня изнутри. Но я не могла отпустить её. Не могла.

Глава 27

Бывают моменты, когда о прощении не может быть и речи. Например, когда мать твоего друга истошно плачет в коридоре больницы, зная, что виновата во многом подруга ее сына.

– И вы готовы назвать имя того, кто избил парня? ― Недоверчиво спросил все тот же следователь. Мать Богдана вскочила, пожирала меня глазами, желая услышать имя преступника.

– Да. Это Еремеев Герман. Он учится в паралелльном классе. У подъезда нашего дома есть камеры видеонаблюдения. На них вы прекрасно увидите, как из машины этого человека вывалили Богдана.

Долгие часы ожидания. Я отпрашиваюсь в туалет, Стеша идет за мной. Она входит в тот самый момент, когда я, склонившись над раковиной, захлебываюсь в кашле, извергая из себя часть мокроты.

– Это правда?

– Ты сама знаешь ответ на этот вопрос. ― Грубо ответила я, пытаясь остановить приступ кашля. Ноги страшно ныли, а сердце замедлило свою работу.

– Я так и знала, что этот Новый год не пройдет, как обычно.

– Как обычно? ― Вспыхнула я от ярости. ― А на что ты рассчитывала? На милые подарочки под елкой, марафон фильмов и теплые объятия?! Наша жизнь превратилась в Ад! Смирись с этим!

– Ты меня винишь в этом? ― Сестра прижалась к стене, перебирая пальцы. Я все захлебывалась в кашле.

Спустя час подъехал лично мой отец. Коротко переговорив с родителями Богдана, он присел рядом со мной.

– Это тот мальчишка сделал? ― Интересуется отец, изображая простую заинтересованность, но я чувствую в этих словах куда больше смысла. ― Он мне не нравился. К тебе он не проявлял никакого внимания?

Я затаила дыхание.

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

Папа отмахивается с нервной улыбкой, после чего встает и собирается уходить.

– Постой! Кто такой Гегемон?

– Понятия не имею.

И он уходит слишком скоро, нервно теребя предплечье ― свою старую рану.

***

Мне хочется просто вопить в подушку до тех пор, пока мои связки окончательно не сорвутся, и голос будет потерян до конца всей жизни. В голове сплошной колокольный звон. Весь мир раздваивается на две части, и я не могу собрать его воедино.

Когда я была уже на последнем издыхании, когда везде уже мерещился его образ, готовый придушить в углу комнаты, я рухнула на колени в своей комнате готовая завыть. Это просто невозможно… Я правда схожу с ума. Рельсы моего сознания все поломаны, я хочу заснуть крепко и не просыпаться еще сотню лет…

***

– Папа, вставай. Маме не нравилось, когда ты пил. Прекрати это делать и верни маму домой!

Его лицо с оттеками от постоянных пьянок пыталось разыскать источник надоедливого шума. Глаза пустые, выгоревшие и бесцветные, смутно разглядывали мое худое девичье тело.

– Уйди, Мия. Мне сейчас не до тебя.

Он хрипит в подушку, а я начинаю жалеть о том, что вообще зашла сюда. Мне надоело день и ночь таскать к его постели тазики, в которые его после рвет.

– Мне всего лишь тринадцать! Отец из нас двоих ты! Будь уже взрослым, а не пьянчушкой!

Отец поднимает свой ядовитый взгляд на меня, и через секунду в мою сторону летит ваза. Мужской крик где-то вдали и топот по деревянному скрипучему полу.

***

Я очнулась от того, что меня трясла Стеша.

– Ты чего кричишь?

На кулаки намотаны грязные волосы. Все лицо напряжено до предела в судороге, лоб потный… Это все не реально. Это не может быть реальным.

– Да ты сходишь с ума… ― Прошептала она. Стеша коснулась моего лба, который весь горел. ― Людмила! Проснись, пожалуйста! Ей плохо!

Глава 28

Наступила великая тишина. На целых два месяца.

Все эти два месяца я регулярно ходила в больницу, с большим трудом восстановила свой статус прилежной ученицы среди учителей, пыталась общаться с родными.

Нам все обещали, что еще немного и показатели здоровья Богдана улучшаться, и мы ждали. Просто ждали и надеялись. Другого нам не оставалось. Мой дорогой друг был отстраненным. Мы практически не говорили с ним, справедливости ради, даже не глядели друг на друга. Иногда мне казалось, что он хочет, чтобы я оставила его, но стесняется об этом попросить.

После каникул кривая история о том, что я лично посодействовала пропаже (либо задержанию, точную информацию никто не знал) Еремеева разнеслась за считанные секунды. Стычки… Легкие синяки… Угрозы… Я уже привыкла к ним. Не боялась. Меня преследовали, душили, обещали убить, на что я либо хохотала, либо била в ответ. За один только первый месяц я набрала большую форму и давала многим отпор. Жестокий отпор.

Когда недалеко от дома меня зажал Пантелеев, угрожая разорвать меня вклочья, я была непоколебима.

– Тебя Еремеев прислал, да?

– Нет! Я сам! Он мне еще спасибо скажет!

После я нескончаемо избивала его ударами ног по животу, прося передать Еремееву, что я научилась быть жестокой. Кучка подростков, появлявшаяся то с синяками, вызывало подозрение среди учителей. Я не оставалась без внимания, но у меня было оправдание:

– Готовлюсь к военной жизни, знаете ли… Папа часто берет с собой на сборы. Тренируюсь.

Илья все верил в то, что наша компания победила, но мы с Рахманом и Сашкой понимали, что все просто так не закончится. Герман еще обязательно вернется ― это было вопросом времени.

– Девочка моя, ты боишься? ― Обращается ко мне тетя Аля.

– Нет, что вы… ― И я прячу содранные от частых драк кулаки под длинные рукава кофты.

Мы снова у следователя. Они вызывают нас с завидной регулярностью.

– Надеюсь, этого ублюдка посадят надолго. ― Пробормотал отец Богдана.

Я остаюсь одна в обшарпанном коридоре, разглядывая выцветшие плакаты о деятельности следственных органов нашей страны. Вот судья в темной мантии руководит заседанием. По одну сторону ― прокурор, по другую ― адвокат. Состязательность во всей красе.

По коридору пробегает мальчик с мячом.

– Возьми этот мяч и больше не плачь. ― Говорит он, неожиданно оказавшись передо мной. Смутное видение исчезает прямо перед глазами. Он был здесь и испарился за секунду.

Мои ладошки потеют. Потираю глаза, не веря играм своего разума.

Я не знаю, когда началось всё это. Иногда мне кажется, что оно всегда было рядом, как тень, ползущая по углам, а иногда я думаю, что оно вдруг ворвалось в мою жизнь, как порыв ветра, разметавший всё, что я знала о себе.

Я перестала понимать, где конец моим воспоминаниям и где начинается всё то, что я вижу. В моём сознании размыт барьер времени. Я сижу в коридоре и вдруг слышу, как кто-то шепчет мне: "Забудь, забудь, что было раньше". Но что именно? Какие-то обрывки, фрагменты… Образы, чувства, которые не принадлежат мне. Или всё-таки принадлежат?

Мои собственные руки начинают мне казаться чужими.

– Возьми этот мяч и больше не плачь. ― Обрывает мальчик.

Начинаю чувствовать, как земля под ногами становится всё менее твёрдой. Я вижу то, что не должна видеть. Он ― простое видение.

***

– Эй, это ж дочурка Харитона нашего!

Мои худые руки пытаются скрыть перебинтованную голову. Спрятаться за углом офицерского общежития, за горой строительного мусора, не вышло. Мне криво выбрили часть волос, и теперь я самое уродливое чудовище на свете. Солдаты столпились возле меня, разглядывая как диковинку ― не каждый день встречаешь дочь своего вечно пьяного командира.

– Малыха, вот тебя потрепало. Эт что за осколочное ранение прямиком в головушку?

Они долго хохочут надо мной. Можно быть увереной в том, что обо мне еще сложат ни один анекдот. Вдоволь насмеявшись надо мной, они наконец-то устают и уходят в поисках новой потехи.

Я противна сама себе. И никто не пытался образумить меня и объяснить, что такое ранение не делает меня уродливой. Моя младшая сестра была в очередном детском лагере, а отцу было глубоко плевать. Я осталась совсем одна.

– Вот здесь наше общежитие и здесь…

– Не увиливай, Стас! ― Взвизгнул высокий женский голос. ― Покажи мне эту стервозину!

– Я прошу тебя, не начинай. Вы только приехали, совсем устали с дороги. Пожалей хотя бы сына.

– О, ты хочешь сказать, что я тебя не жалею? ― Женщина не отступала. ― Ух эта известная Харитонова тебя-то точно успела всего пожалеть?

Осторожно высонувшись из угла, я увидела дядю Стаса, нервно потиравшего своими большими ладонями уставшее лицо, и просто одетую женщину у крыльца общежития. У их ног стояло несколько потрепанных чемоданов. Водитель, который привез только что их на служебной машине, явно не хотел быть свидетелетем семейной драмы.

– Ты перегибаешь сейчас. У нас ничего с ней не было. И вообще, она сейчас в другом городе, и… она, скорее всего, уже не вернется. ― На этих словах дядя Стас взял в руки чемоданы и поспешил подняться по крыльцу общежития. ― Будь милосердца и не говори ничего плохого про эту женщину. У нее здесь дети.

– Не от тебя ли?

Они говорили про мою мать. И на каждую реплику женщины моя рана зудила все больше и больше.

– Пап, там чудище! ― Из машины выходит парнишка моих лет и пальцем указывает всем на меня.

Глава 29

Просыпаешься каждое утро и заставляешь себя вставать с постели, нацепляя маску холода и безразличия. Говоришь самой себе, что так будет лучше. Нагло лжешь, но так проще выживать. Лучше быть огненно холодной ко всему, чем страдать из-за каждого случайно брошенного слова.

Смотришь на себя в зеркало ― и не узнаешь. Разглядываешь каждую клеточку, каждую мелочь, и все вроде бы так же, но это самообман. Ты видишь другого человека внутри себя.

В выходные ты проводишь целые сутки в палате Богдана, не позволяя никому заменить тебя, потому что испытываешь ужасный стыд. Ты замечаешь, как тетя Аля смотрит на тебя с подозрением, словно догадываясь о чём-то, и стараешься спрятаться.

Когда внутри тебя всё кипит, ты выходишь на задний двор больницы, заполненный коробками и ленивыми санитарами, и закуриваешь сигарету за сигаретой.

– Дамочка, ну не курят тут у нас. Про ЗОЖ слышали?

– Так вы сами здесь курите.

Я утрамбобываю одну из коробок и присаживаюсь на нее.

– Так и знал, что найду тебя здесь.

Когда вам больше некуда идти, когда не с кем поговорить, а в голове крутятся тревожные мысли, вам необходимо чьё-то присутствие. Вам не нужно общаться с этим человеком, плакать ему в плечо или изливать душу. Вы не обязаны ему ничем, как и он вам. Но выбор падает именно на него, потому что больше никого нет. Удивительно, как человек, который был вашим злейшим врагом, может стать вашим единственным другом в минуту отчаяния.

– Угостишь?

– Обойдешься. ― Я сжимаю пачку в кулаке от злости. ― Что тебя сюда привело? Хотел поглумиться?

– Нет. Просто…

– Просто?! Да пошел ты, Герман Еремеев, куда подальше со своим просто! ― Пачка сигарет попала прямиком ему в лицо. Его быстрая реакция позволила успеть схватить пачку в момент ее падения.

Его лицо было озарено радостью и добродушием. Возможно, я бы позволила себе немного расслабиться в его присутствии, если бы не знала, кто на самом деле стоит передо мной.

Внезапно он рассмеялся. Его смех звучал глупо и по-детски, как будто он забыл о том, что скрывает внутри. Я завороженно наблюдала, как он запрокидывает голову, а на его щеках появляются ямочки. Герман заметил мой взгляд и, словно осознав, что я застала его за чем-то предосудительным, прекратил смеяться так же внезапно, как и начал.

– Надо же… Пять минут ― а ты не накидываешься на меня с мыслями об убийстве, ― проговорил он с полной серьезностью, которая удивляет меня. ― Это прогресс наших отношений.

– Наших отношений? ― Переспросила я. ― Нет, ты точно что-то путаешь. У нас нет никаких отношений. Завтра утром ты снова будешь ненавидеть меня. И я буду. Помнишь? Это твои слова. ― В голове снова звон. Я потираю глаза. ― Ты будешь постоянно издеваться надо мной, доводить меня, упрекать в том, чего я не понимаю. А я буду разрабатывать глупые и неосуществимые планы мести, которые ты все равно победишь.

– Верно. С твоего позволения.

Показательный реверанс, и вот Еремеев присаживается рядом на мою картонку. Вдали, между корпусами больницы, вновь разгуливает мальчик с мячиком, на котором изображена собачка. Меня прошибает током.

Кажется, что всему приходит конец. Никто не может с уверенностью сказать, что всё происходящее реально. Возможно, я сплю и завтра проснусь в психиатрической больнице сороколетней женщиной.

Мальчик продолжает гоняться за мячиком. Ловким движением ноги он подкидывает свою игрушку вверх и несется в нашу сторону.

– Возьми этот мяч и больше не плачь. ― Обращается он ко мне, вытягивая в руке игрушку. Я протягиваю руку ему в ответ.

– Харитонова? ― Прерывает Герман происходящее, и мальчик просто испаряется. Моя холодная ладонь нащупывает в сотый раз шрам на голове.

Все эти видения не могут быть правдой. Все это ― плод моего воображения. Не более, чем фантазия больного разума. Но шрам, найденный после кошмара, прямое доказательство обратного.

– Если я расскажу тебе, то ты мне просто не поверишь. Но… ты будешь рад.

Его серые глаза такие красивые. Нет, я правда понимаю, почему многие девушки млеют от присутствия Германа.

Его движения были плавными и выверенными, словно каждый шаг был осознанным, а каждый взгляд – продуманным. Казалось, что он почти всегда находится в раздумьях, но при этом способен в одно мгновение действовать с полной решимостью.

– Я все время вижу тебя, Герман. ― Его имя как соленая карамель. ― Ты всегда следуешь по моим пятам, и я успела привыкнуть к твоему присутствию. У Питера Пена была тень, которая сбежала от него. И тень даже пришлось пришивать обратно. Иногда мне кажется, что мы с тобой связаны такими же нитями. ― Я несу сущий сумбур, но Герман внимательно следит за моей речью. Его серьезность только подначивает меня продолжать. ― Это очень странное переплетение. Ты ― моя тень, и наоборот.

– Что же, это звучит очень…

– Я знаю, что это звучит как бред. У меня голова не на месте. Нет, не слушай меня. ― Я вскакиваю на ноги. Мальчик с мячиком выглядывает из угла и машет мне рукой.

Мушки перед глазами. Их становится все больше и больше. Я хватаюсь за стену, пытаюсь их прогнать.

– Щенок! Давай поговорим по-мужски за моего сына!

Отец Богдана неожиданно вышел из запасного выхода в поисках меня, а набрел на Еремеева. Он отпихивает меня подальше, и с кулаками налетает на своего ненавистного противника. Везде мушки!

– Остановитесь!! ― Я хватаю одну из пустых коробок и набрасываю ее на голову отца Богдана.

Герман пользуется моментом и поваливает отца Богдана на груду коробок. Холодная рука моего врага хватает мою, и тащит подальше отсюда.

– Мой сын лежит в больнице по вине этого сукина сына! Моя жена плачет каждую ночь! А он тут ходит и радуется жизни! А ты?! Ведешь себя как дворовая шалава!! ― Крики мужчины разрезают меня по кускам. ― Олег узнает о том, что ты защищаешь этого сученыша!

Руки Еремеева грубо запихивают меня в салон автомобиля. Мы убегаем сообщниками, словно только что совместно совершили самое тяжкое преступление.

Я не должна была этого делать. И Еремеева здесь не должно было быть. Пусть он исчезнет, пусть исчезнет все на свете, в особенности ― я. Переживать все это невыносимо.

Взрыв моих слез. Я больше не могу сдерживаться.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя по-настоящему отдохнувшей. Я всё время на грани – на грани полного падения в безду. Каждый день как тяжёлый камень, который я тащу за собой, и чем дольше иду, тем труднее двигаться дальше. И вот, теперь, когда этот камень стал слишком тяжёлым, я просто не могу больше нести его.

Он заметно волнуется, хочет прервать меня, но понимает, что с каждой секундой я все больше и больше взрываюсь судорожными рыданиями. Автомобиль останавливается. Он шокирован моими слезами.

– Как ты посмел прийти туда. ― Истерично говорю я, утыкаясь лицом в ладони. ― Как ты вообще посмел тронуть его. Неужели в тебе нет ничего святого?!

– Ты тронула мое.

И вот второй человек за день бросается на Еремеева с кулаками. На этот раз это была я. Мне было все равно, что салон автомобиля не позволяет размахнуться со всей силы. Все, чего хотелось ― это причинить ему боль. Сделать так, чтобы он корчился от слез, чтобы его близкий и последний друг лежал в больнице по его вине. Мне хотелось выжечь его лицо до тла, чтобы ничто не напоминало о нем.

Он пропускает один из ударов по его плечу, но все же успевает перехватить мои руки. Я что-то кричала ему прямо в лицо, но что именно ― никогда не вспомню. Все внутри меня было сожжено, и поджигатель сидел прямо напротив меня.

Его взгляд ловит мой, и что-то внутри меня замирает. Аромат мяты врезается в каждую клеточку моего тела. Мальчик с мячиком стоит прямо за Германом, поглядывая на меня через стекло автомобиля. У них у обоих серые глаза.

С воплем я выкатываюсь из машины и бегу прочь.

***

– Собирайся! ― Рявкнул мой отец мне прямо в лицо в тот самый момент, когда я открыла дверь квартиры.

Вещи летят по всему дому. Голос был громогласным, истошным и просто вопиюще будоражащим. Он орал во всю глотку, чувствуя, как упустил все на свете.

– Я вас перевоспитаю! Да я вас… да я вас! Берите свои монатки и вылезайте за мной. Не пойдете ― так я вас за волосы потащу!

Меня встретило искривленное лицо Людмилы. Она была не то, что в шоке, она была в полнейшем ужасе, который можно сравнить разве что с ситуаций, когда на тебя летит смертельная волна цунами.

– Мия, что ты натворила? ― Прошептала она, касаясь пальцами дрожащих губ. ― Там машина подъехала…

Мне стоило огромных усилий взглянуть на отца. Вот они ― последствия побега с Еремеевым. Отец Богдана все ему рассказал.

Всю меня пошатывало от озарения. У них одинаковые глаза. Сотни молотков било по черепу, в сознании заиграл божественный осудительный колокольный звон, изгоняющий из меня демона. Я рухнула на пол, что-то бессвязно крича прямо в пол, чем вызвала раздирающий страх Людмилы, побежавшей за Стешей.

– Возьми этот мяч и больше не плачь. ― Говорит мне мальчик, осторожно выглядывая из кухни. Он подходит ближе ко мне и опускается на колени.

– Здравствуй, Герман. ― Отвечаю я ему и принимаю игрушку.

Вспышка света, словно взрывы на солнце, откидывает меня назад.

Минуту была тишина. Я постаралась оглядеться, ущипнуть себя, чтобы быть уверенной, что все это ― просто сон, вызванный усталостью, но я ошибалась.

***

Узкие улицы, выложенные серыми плитками, почти не менялись годами, а за бетонными заборами тянулись длинные ряды однотипных домов – низких, угрюмых. Каждое утро начиналось с пронзительного крика застарелой сирены и скрипа железных ворот, за которыми стояли солдаты в выцветших формах, с пустыми взглядами, усталые и молчаливые.

По улицам часто ходили женщины в длинных халатах и с пакетами, наполняя воздух едва уловимым запахом хозяйственного мыла и дешёвого табака.

Отец не разговаривает со мной. Ему все равно где я и чем я занимаюсь. За невероятный короткий срок я превратилась в игрушку солдатиков. Они любили натыкаться на меня и доводить до слез, полагая, что тем самым мстят своему ненавистному командиру.

Я превратилась в собачонку, которую каждый считал своим долгом пнуть подальше от себя, чтобы не вошкалась под ногами.

Все, чего мне хотелось, это сбежать к маме, но я не знала ее местанахождения. Внутри меня жила уверенность, что отец специально ее спрятал, чтобы наказать нас всех. Мне хотелось верить, что однажды мама найдет способ забрать меня из этого кошмара.

– Казачок, выйди из комнаты. Мне нужно поговорить с твоим отцом. ― Это говорит мне дядя Стас.

Я хоть и оставляю их одних в нашей комнате в общежитии, но все равно остаюсь подслушивать у двери.

– Олег, я буду говорить кратко и со всей серьезностью. Я сопоставил документы и догадался о твоих махинациях с военными заказами. Проверка приедет недели через две. Они выйдут на тебя. У тебя только один вариант ― пойти с повинной. Времени мало. ― Мое ухо прижато к дверной щели. Я не упускаю ни единого слова дяди Стаса. ― Приведи свои дела в порядок, пока еще возможно. Ты подумал о девочках?

Последовало долгое молчание. Не знаю, что происходило в этот момент в комнате, но отчетливо помню ощущение воцарившейся духоты.

– Очень добродушно с твоей стороны. ― Прохрипел прокуренным голосом мой отец. ― О каких девочках? Старшая ― моя, младшая ― твоя. Я же не дурак.

– Ты все ту же песню… ― По голосу дяди Стаса было очевидно, что он разочарован ответом. ― Я сотню раз тебе объяснял, что это не так, что я и пальцем ее не тронул…

– Ложь! ― Как закричит мой отец, сотрясая стены общежития. ― Все знаю про вас!

Внезапно, словно из ниоткуда, на меня накатывает волна тревоги. Сердце начинает биться так часто, что кажется, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Дыхание учащается, становится трудно дышать, воздух стал густым и вязким. Я хватаюсь за дверную ручку, только бы удержаться, но тем самым открываю дверь и падаю прямиком в комнату.

Головокружение накрывает с головой, словно я оказалась в центре урагана. Всё вокруг начинает кружиться, и мой тесный мир теряет свои очертания. Когда я сильно волнуюсь – это всегда происходит со мной.

– Опять она за свое… – Я слышу отделенно разочарование отца.

Я снова его подвела, и от этого в горле появляется ощущение кома, становится трудно глотать. Вся моя жизнь схлопывается в такие моменты в сущий кошмар, который я не в силах прекратить.

– Эй, Казачок, приходи в себя. – Меня тихонько хлопают по щекам. Это дядя Стас возвышается надо мной, а я сижу на ступеньках крыльца общежития. Видимо, меня вынесли сюда для того, чтобы я быстрее пришла в себя на улице.

– Отца заберут? – Говорю я охрипшим голосом, пытаясь совладать с собственным телом после этого падения в отчаянную панику.

– Я постараюсь сделать все, чтобы этого не произошло.

– Нет. – Я пытаюсь быть убедительной, но сомневаюсь, что слова подростка что-то для него значат. – Пусть его заберут и все это закончится. – Снова плачу. Отца нет рядом, а это значит, что я могу позволить себе слезы. Он всегда осуждает за них и называет меня половой тряпкой. – И не говорите мне, что я не должна так о нем отзываться. Я ненавижу его и желаю ему самого худшего.

Дядя Стас уходит, бросив на прощание, что отправляется на поиски моего отца. Их разговор еще не закончен. Если отца действительно заберут – я буду счастлива. Все это прекратит мои страдания и завершит череду проблем. Мама сможет меня забрать, и мы наконец-то будем счастливы.

– Эй, ты? – На меня глядит высокий подросток моих лет на вид. У него пшеничные волосы, выбритые кривовато по вискам. – Как не увижу тебя, так ты все время зареванная.

Я пытаюсь через свой взгляд передать ему всю свою ненависть. Пусть убирается подальше. Мне не до глупых мальчишек, которые думают, что они самые умные на белом свете.

– Но ты ладно… Я по делу. Я, короче, прошу прощения. ― Тогда тот самый парень, обозвавший меня чудищем, протягивает мне мяч с собачкой. – Возьми этот мяч и больше не плачь. – Парень насильно вкладывает игрушку в мою руку. – Я не разобрался, вот и сказанул, что первое в голову пришло… Ты там, это… если что, ты не чудище…

Это был самый простой резиновый мяч, но веселенькая собачка делала его особенным.

– Я, кстати, Герман Громов. Ты должна знать моего отца, он тут самый главный.

И этот самый Герман Громов, стоящий передо мной с озарливой улыбкой, стал моим спасением в нескончаемом кошмаре.

Они приехали сюда всей семьей до сентября, то есть у нас с ним было только две недели. Жили они пусть и недалеко, но в городе побольше. Герману не была знакома военная жизнь, и это вполне его устраивало. Дядя Стас не стремился к тому, чтобы его сын пошел по его стопам.

Вот только мать Германа не взлюбила меня. Она злилась всякий раз, когда видела меня, и я понимала, что все это было вызвано ревностью к моей матери. Иногда мне хотелось накричать на нее за то, что она могла так погано даже думать о моей матери, но меня сдерживал Герман.

Громов Герман, несмотря на то, что был моим ровесником, был куда мудрее и спокойнее меня. Ему стоило только взглянуть на меня, как все сгущающиеся эмоции улетучивались от меня. Я и не заметила, как он стал самой особенной частью моей жизни. Рядом с ним все мое существование имело хоть какое-то значение. Мне хотелось верить, что я для него значу не меньше, чем он для меня.

Он мечтал стать спортсменом, и его родители поддерживали его в этом. Каждое утро, стоило мне выглянуть в окно, как я видела его на турниках. После утренней зарядки он любил подзывать меня к себе и просил, чтобы я показала новые места. Кто бы мог подумать, что я хоть кому-то могу понадобиться.

Я не знала до встречи с ним, что где-то за забором закрытого военного городка существует другая жизнь. Жизнь, в которой родители ходят по выходным с детьми в кинотеатр, где показывают только интересные фильмы. Жизнь, в которой нет бесконечной муштры и военной формы. Все его рассказы о его жизни были для меня глотком свежего воздуха.

Я показала и рассказала ему все, что только знала. Мы убегали утром, пока нас никто не видел, и возвращались только под вечер. Каждый день с ним был приключением.

Это Герман разогнал вокруг меня солдат, и не дал меня в обиду больше никому. Это Герман долго мне объяснял, что я всегда должна оказывать сопротивление. Что не важно, какой силы перед тобой противник.

В день, когда с меня в местном медицинском пункте сняли уродливую повязку, был для меня чуть ли новым днем рождения. И в конце августа Герман умудрился откуда-то достать небольшой букет хризантем для меня.

Мы спрятались с ним в сарае, где когда-то меня пытался успокоить его отец. В моих руках букет от него, и это самое прекрасное, что я получала в этой жизни. Я никак не могла надышаться ими, никак не могла отпустить их хотя бы на секунду от себя.

– Ты не переживай там, волосы не зубы – отрастут. – Герман оглянулся вокруг, убедился, что мы здесь точно одни. – Слушай, я хочу кое-что попробовать до отъезда. Но только с тобой. Поможешь?

В чем угодно и когда угодно. Я ради него готова побежать по минному полю. И если нужно будет, не один раз.

Он велел мне встать напротив него, и я с абсолютным спокойствием подчинилась.

– А теперь закрой глаза и не открывай.

Мои веки закрыты. Всё вокруг стало как-то странно тихо, даже воздух замер. Я не знала, что делать, и, кажется, сердце моё сразу решило биться в два раза быстрее. Он наклонился чуть ближе, и я внезапно осознала, что у меня совершенно не получается дышать спокойно.

Когда его руки легли на мои плечи, внутри всё сжалось. Это был тот момент, когда понимаешь, что сейчас будет что-то важное. То, чего ты никогда не забудешь.

Его губы встретились с моими. Это было так неловко.

Он чуть отстранился, как будто тоже не знал, что делать, и я почувствовала, как он на мгновение потерялся в этом. Мне хотелось просто исчезнуть, чтобы не чувствовать, как странно всё это.

Букет хризантем, сорванных Германом тайком ночью с одной из клумб, упал к нашим ногам.

***

Я глядела на то, как Герман аккуратно собирал свои вещи в дорожную сумку.

– Ты не переживай, Казачок. – Ласково успокаивал он меня. – Я закончу четверть и попрошусь к отцу на каникулы. Мы еще с тобой увидимся.

Стоит ему подойти ко мне ближе, как губы начинают гореть от стыда. Видно, что он еще хочет что-то мне сказать, но Герман выжидает.

– Обязательно выходи меня проводить, ладно?

Коридор офицерского общежития совсем пустой. Пальцем я провожу по выкрашенной в зеленый стене, медленно следуя к нашей комнате. Когда он уедет – все мое существование потеряет смысл. Я не смогу этого пережить, не смогу ждать целую четверть.

Ближе к вечеру к крыльцу общежития подъезжает служебный автомобиль. Мы встречаемся с ним на лестничной площадке, и Герман как обычно улыбается мне. Сделав вид, что он что-то оставил в комнате, он просит свое семейство идти без него, а он обязательно нагонит.

Лицом к лицу. Я переминаюсь перед ним и никак не могу найти точку опоры. Его же это только забавляет. Его мягкие ладони касаются моих щек, и со всей серьезностью и вниманием Герман говорит мне:

– Ты не должна позволять людям обижать тебя. Всегда давай отпор. Договорились?

– Даже тебе?

– Я никогда тебя не обижу.

Ему невозможно было не верить. Вот он – мой защитник и избавитель.

– Ты вернешься сюда?

– Я всегда буду к тебе возващаться.

Его откликают с улицы мать. У нас остаются буквально секунды. Я знала, что должна была совершить что-то значимое. Если бы я этого не сделала, то жалела бы всю жизнь.

– А можешь… Можешь закрыть глаза? – Прошу я его.

Через минуту после моего поцелуя Герман уже летел окрыленный по лестнице вниз, а я пыталась унять биение своего сердца. Я никогда не буду об этом жалеть. Это было как подняться на Эверест и покорить Луну в один день.

Но Эверест превратился в руины, а Луна с треском свалилась, когда к общежитию медленно подъехала совсем другая черная машина.

Отец Германа успел попрощаться со своими – это я отчетливо видела. Герману он совсем по-взрослому пожал руку, но в конце все равно потрепал по волосам.

Автомобиль с семейством Громовых уехал, как из другого черного вывалилась целая куча мужчин. Среди толпы я разглядела своего отца, который все же остался в стороне от эпицентра. А в эпицентре – дядя Слава, которого поваливают на землю. Его руки заломаны, но он и не оказывал никакого сопротивления.

Выбежав на улицу, я слышу, как отцу Германа вменяют совершение какого-то преступления.

– Какое еще мошенничество? – Вопит дядя Слава. – Олег, объясни им!!

Мой отец, прислонившись к фонарному столбу, всей своей позой выражал полное равнодушие к происходящему.

– Это сделал он! – Здесь уже закричала я, и указала пальцем на своего отца. От волнения меня охватила невероятная решительность, но никого не волновали крики тринадцатилетного неокрепшего подростка.

Дядю Славу впихнули насильно в автомобиль и увезли. Я видела, как все случайные прохожие следили за этой сценой с волнением и ужасом. Когда дорожная пыль от уехавшего автомобиля рассеялась, все вдруг очнулись и поспешили рассказать остальным увиденное.

– Это сделал ты. – Повторила я подошедшему отцу. – Ты его подставил.

Внутри меня снова растет бешенное волнение. Я цепляюсь за перила, чтобы не упасть. В голове стоит гул. Если бы сердце могло действительно выпрыгнуть из груди, оно бы это сделало. Все теряется из моего вида.

Герман никогда мне этого не простит. Мое семейство только что лишило его родного и любимого отца.

– Да. – Я получила ответ отца полный спокойствия и холодного равнодушия. – Так всегда, Мия. Либо ты, либо тебя.

Я снова плачу. Иногда мне кажется, что рядом с ним это мое постоянное состояние. Отец смотрит на меня как на пустое место. Он собирается уже зайти в общежитие, как вспоминает то, что хотел мне сказал, и просто бросает:

– Кстати, дня четыре назад твоя мамка умерла. Вчера ее похоронили.

***

Я чувствую пустоту – она здесь, и из нее нет никакого выхода. Вся жизнь растворяется в одно мгновение. Я не хочу ничего знать и не желаю ничего помнить.

Когда я закрываю глаза, мир вокруг с хрустом начинает распадаться, как старое стекло. Каждое слово, каждое движение – как отголосок, который я не могу поймать, и я не уверена, что оно вообще принадлежит мне.

Мои мысли стали разрозненными, как страницы, вырванные из книги, и теперь они не соединяются. Я пытаюсь собрать их обратно, но они ускользают, исчезают, оставляя за собой лишь пустоту. Внутри что-то ломается, и я чувствую, как по невидимой трещине течёт боль, но не физическая – какая-то странная, внутренняя. Она растекается, забирает всё, и я не могу её остановить. Я не могу понять, где заканчивается этот мир и где начинаюсь я. Всё как-то смешивается, теряет форму.

Время теряет смысл. Я не знаю, сколько прошло – минуты или часы? Эти бесконечные мгновения, в которых всё смешивается в один большой кошмар. Я с болью разлепила веки, чувствуя гудящую боль в голове, которая никак не унималась.

– Наконец-то! – Как закричит Стеша. – Я боялась, что ты умерла! Мия! Ты бы знала, где мы! Это папин военный гарнизон какой-то, здесь везде солдаты.

В воздухе висел запах дров, металла и чего-то горького. Нас привезли по указке отца и расположили в одной из комнат, которая больше походила на заброшенный кабинет.

Пытаюсь сосредоточиться и сложить все набежавшие мысли в единый пазл.

Я помню, как сжимаюсь в тугую маленькую пружину, когда он входил в комнату. И даже когда он сидел рядом, кажется, что между нами стена – невидимая, но такая твердая, что мне не дышать, не говорить, не двигаться было нельзя. Я не могла понять, что именно во мне не так, но я знала – что-то обязательно не так.

Он заставлял меня думать, что его любовь – это нечто великое, то, что нужно заслужить. И каждый раз, когда мне не удавалось быть достаточно хорошей, достаточно сильной, я чувствовала, как уходит земля из-под ног. Я пыталась быть умной, послушной и самой сильной. Я пыталась быть идеальным его солдатом, что повинуется бесприкословно его приказам и не задает лишних вопросов.

Но даже когда я добивалась успеха, мне все равно не хватало одобрения, потому что, как оказалось, его любовь была привязана к совсем не тем вещам. Я просто не знала, что можно быть любимой без условий. Без достижений, проклятых грамот и красных аттестатов с золотой медалью.

В глазах все те же образы – они мутные, как в старом фильме, но я могу видеть их так ярко, как если бы всё это было вчера. Лицо отца – жесткое, как камень. Я, в возрасте, когда мир кажется таким простым и одновременно ужасным, сидящая в углу, со сжатыми кулаками и странным холодом в груди.

Я помню, как я пыталась быть незаметной. Как я ждала, чтобы он ушел, чтобы все прошло, чтобы можно было опять взять в руки свою жизнь, такую хрупкую, как стекло. Я хотела кричать, но не могла. Вокруг была пустота, а я стояла там – беспомощная, но уже привыкшая к этой беспомощности.

И вот, сидя в этой ветхой комнате, я вдруг чувствую, как что-то холодное и тяжелое заполняет меня изнутри. Оно проникает в каждую клетку, отравляя спокойствие, которое я так тщательно пыталась выстроить за все эти годы.

Я пытаюсь отвернуться, но память не отпускает. Вот я здесь. С этим старым чувством, которое возвращается, как тень, следя за мной из прошлого, заставляя меня заново пересматривать свою жизнь.

Меня зовут Мия Харинотонова. Мне восемнадцать лет. Когда я была ребенком – я пережила насилие.

Мой отец – преступник. Он всегда спекулировал на своей работе, и это не нравилось моей матери. Она пыталась его предостеречь, но он не слушал. Мой отец никогда не любил мою мать.

Мой отец – манипулятор. Он угрожал моей матери, что если она уйдет к другому, то он никогда не отдаст ей детей, что он спрячет нас на другом конце света. И поэтому мама оставалась всякий раз.

Мой отец – плохой человек. Мой отец заставлял меня всю жизнь думать, что я не достойна его любви и похвалы.

Мой отец – ничего и никогда не созидал. Он, наоборот, умеет только разрушать. Он растоптал мою жизнь. Он довел маму до могилы, не дав мне с ней попрощаться. Он разрушил семью Громовых, а теперь наследник Громовых отвечает нам всем тем же.

В единственное окно в комнате постучали. Сначала я подумала, что мне чудится, но стук повторился. На ватных ногах я прошла к окну, и увидела в нем несколько рожиц солдат. Старая форточка поддалась с трудом.

– Эй, Принцесска. Сигареток не найдете?

Глава 30

От лица Германа.

– Ты уверен, что мы сможем пройти?

– Брат сказал, что он и парочка его друзей будет нас ждать возле оврага.

Я покачал головой и вышел из машины, вдыхая приятную весеннюю свежесть ночи. Сумерки медленно сгущались, а тяжелые снежные тучи висели над головой. Ботинки коснулись слякоти, я накинул куртку и вытащил из багажника целую коробку алкоголя. На эту авантюру меня мог уговорить только Толик. Его плоская задница все время искала себя приключений, и на этот раз выбор пал на проникновение в военную часть, где служил старший брат моего друга.

Мы пошли по влажной земле, хлюпая подошвами. Толик успел даже поскользнуться, но, к счастью, вторая коробка, полная бутылок водки, не пострадала. Он бы умер ― но товар донес в целости и сохранности.

– Их круглый день кормят гречкой. Тушенка по праздникам! Не представляю, как они изголодались, бедняжечки. ― Усмехается он, указывая мне на тот самый злополучный овраг, из которого шел зловонный запах. ― М-да… Тоска одна. ― Вытягивая буквы, изрек он наконец.

Впереди я заметил маленькие огоньки, как от сигарет. С подозрением глянув на Толика, все же пошел дальше. Если этот упырь обманул меня, желая просто увидеться со своим ненаглядным братом, Серёгой, то я собственноручно закину его в овраг.

Весь чертов день у меня было поганое настроение. Сказывалась весна со своей постоянной сменой погоды.

– Тю! ― Вскрикнул Толик, передавая коробку в руки одному из солдат и кидаясь хлопать по плечу Серёгу. ― Как жизнь? Как служба? ― Его заткнули мгновенно, прося не шуметь, так как не все постовые были с ними в сговоре.

– Здорово, Герман. ― Мы пожали друг другу руки.

Когда коробку из моих рук буквально вырвали, изголодавшиеся солдаты нырнули в мир долгожданного алкоголя. Мы даже не успели пройти в саму часть, как две бутылки уже были открыты. В полной тишине нас провели пару сотен метров.

– Он сегодня не в духе. ― Многозначительно заметил Толик, оборачиваясь ко мне. Он шел в обниму с братом, который рассказывал события его военной службы. Но больше всего брат Толика гордился тем, что ему отдалась местная медсестра, прославившаяся своей недоступностью. Я сплюнул на землю и попытался дальше их не слушать.

Разумеется, уже дожидалась целая орава солдат, что с особым великодушием встретили нас, своих спасителей. Брат Толика махнул на них рукой, призвал от души повеселиться ("Но не палитесь, сукины дети!") и повел нас в палатку. Наконец-то грязь закончилась, и я смог сесть на теплое место. В палатке сидел круг уважаемых здесь парней, которые отличались особой физической силой, некоторым остроумием, но, чаще всего, глобальной тупостью.

Они загоготали, разливая себе алкоголь. Рассказывали пошлые истории из гражданской жизни. Все это продолжалось без конца и края.

– А ты чо такой хмурной? Ты нас, чо, не уважаешь? ― Какой-то кретин позволил себе положить свою руку на мое плечо, угрожающе выставив свой кулак.

– Не переношу военных. ― Бесцветно послал я его, откидывая руку.

– Ах ты ж…

Но ему не позволили меня коснуться, потому что я пришел сюда с человек, брат которого был главным. Солдаты схватили буянщика и вывели вон, не забыв кинуть показательно в грязь. Снаружи расхохотались.

– Ну, что еще у вас тут веселого? ― Без доли интереса спросил я, чувствуя, что скоро засну. ― И почему вы гуляете сегодня? Где командование? Не боитесь попасться?

– О-о! Сегодня такое было! ― Хором произнесли все, довольно потирая свои покрасневшие лица. ― Командование заперлось в своих лачугах. Даже не выходят! Ха-ха!

Толик, тоже заскучавший в этой компании, сонно зевнул:

– Девок надо было привести…

– Ха! А они у нас тут есть! Одна была! Ща приведем! ― Получив кивок от брата Толика, часть служивых вынырнула из теплой палатки, несколько озверев от этой идеи. Даже я, вытянувшись на неудобной постели, приподнял голову на доносившиеся голоса.

– Ну же, сударыня, проходите… Почтите нас своим вниманием… ― С напыщенной любезностью, в которой было больше насмешки, ворковали солдатики, не видевшие долгие месяцы женщин.

Ее, черноволосую, толкнули прямо в палатку. Свет ослепил ее на секунду, но она, заметно испуганная и удивленная, не заметила меня, приняв за пьяного солдата.

– Вам чего нужно?! ― Заверещала никто иная, как Стеша Харитонова. Меня передернуло. Ведь я знал, что это плохая идея с самого начала. ― Герман! Герман! ― Закричала она мое имя. ― Боже мой! Я знала, что ты приедешь за мной. Забери меня! Прямо сейчас! Я не хочу здесь оставаться.

Вот она уже висит на моих плечах в своей розовой пижаме, в которой ее вырвали из сна. Ее одежда еще хранила тепло.

– О! Да телочка твоя оказалась. ― Присвистнули солдаты. ― Поделишься?

– Откуда ты здесь? ― Прямо спросил я при всех, отцепив ее от себя. ― Какого черта ты здесь забыла?

– Это была не моя идея! ― Захныкала она противным голосом. ― Нас отец сюда привез. Ох, Герман… Такое тут было, и как хорошо, что ты здесь! Ты мой спаситель!

– А так хотелось оставить эту историю на десерт. ― Пропел Серега самодовольной улыбкой, покуривая свою мятую сигарету. Я дернулся к нему и вырвал сигарету. Та самая. Мия покупает только такие. После того, как однажды я подарил ей эту самую марку.

Видя мои бегающие глаза, которые не сулили ничего доброго, Толик толкнул брата, чтобы тот продолжил.

– Привез полковник Харитонов сегодня своих дочерей. Ну, одна, старшая вроде, устроила представление целое… Так на отца орала, что даже подслушивать не пришлось. А этот наш Харитонов – он же зверюга та еще. Вроде пропал на часик другой, а потом выволок нас, да и ее за компанию, на плац. Дурь, говорит, вышибать будет. Нас отжиматься заставил в слякоти потом, да так и укатил куда-то. Поэтому командование разбежалось, а мы тут с вами. ― Я сжал тлеющей окурок в кулаке, чувствуя возрастание гнева. ― Принцесска она классная, конечно. ― Тут уже Толик угрожающе качнул головой брату. ― Но не в моем вкусе! Ха-ха! Вот, сигареткой угостить успела до всего этого.

Я пересек всю площадь палатки и поднял за шиворот пьяного Серегу.

– И она с вами была? Не увиливай, мать твою!

– Ладно-ладно! ― Он вытянул в знак мира ладони.

– Ну, с нами, конечно. Досталось ей знатно, даже по нашим меркам.

– Ха-ха! Вре-ешь! ― Залюлюкали пьяные. ― Как он потом ее тащил за волосы-то!

Внутри меня разгорается непонятное волнение. И я пытаюсь объяснить самому себе, что должен быть полностью равнодушен от этой истории. Более того, мне следует радоваться и станцевать на могиле Харитоновской семейки.

– Что сейчас со старшей дочерью? ― С полной серьезностью Толик обратился к Сереге, который противно захохотал.

– Да впихнул ее в карцер, наверное… Ой! Да там же по ночам холод такой, что умереть можно!

– Зачем она это сделала?

– Обвиняла она его в чем-то… Чёт про мамку трепалась… Мол помнит она все… Муть какая-то была. Но его так взбесила, что он ее еще парочку раз да и ударил. Не пожалел. ― Послышалось с разных сторон.

Похолодело. По спине пронеслись мурашки.

Я должен был быть рад. Вот он, эпилог Харитоновской истории, но чувство облегчения не наступало. Я повторял себе внутри, что должен быть доволен. Это моих рук дело, это я слепил агонию их семьи.

Толик выжидающе смотрит на меня, ожидания моих указаний. Но у меня их нет. Впервые за долгое время я не знаю, что мне делать.

– Где карцер? ― Толик неожиданно берет все в свои руки. И я не возражаю.

Ушло примерно пять невыносимых минут, пока искали более менее трезвого солдата, что готов был рискнуть. В конце концов, Толик сумел пригрозить всем и нас обещали проводить.

– Ге-ера, а как же я? ― Протянула Стеша. Ее уже держал за талию какой-то тощий солдатик. Мне нечего ей ответить. И на мой показательный разворот от нее, на ее лицее беспробудная ярость. ― Я так и знала, что вы в тайне от меня потрахиваетесь по углам школы! Мне говорили, а я не верила. Но сейчас все и так понятно! Предатели!

Толик потянул меня за собой, прося быть как можно тише. Солдат, что сопровождал нас, несколько пошатывался, предупреждал, что там будет караул, который он попытается увести, а остальное ― проблема наша.

Мы прошли к ангару, спрятались за стеной. Солдат ловко вел переговоры, заманивал других водкой. И на нашу удачу дождь, до этого лениво моросящий, полил с большей силой, и караул, махнув на все рукой, разгильдяйски ушел со своего поста.

Толик шел рядом со мной в темноте, мы боялись включить фонарик на наших телефонах.

– Сказали, что в конце здания. ― Шепнул он мне, но я не слышал, только автоматически шел все дальше и дальше, в очертаниях темноты различая железную дверь.

Толик прекрасно умеет взламывать с помощью простых вещей тяжелые замки. Он ловко занялся этим делом. Ему хватило нескольких минут, как замок щелкнул. Мы переглянулись, и я потянул тяжелую дверь на себя.

– Принцесса? ― Шепотом позвал Толик, но нас встретила мертвая тишина.

Я не мог себе представить того, какого было бы провести здесь хотя бы десять минут. Под ногами бежали то ли мыши, то ли крысы, глазки которых не по-доброму сверкали в темноте.

И снова дверь. Последняя. Руки Толика дрожали, он нервно отбрасывал отросшую челку назад, суетился. Справиться с этой дверью было куда тяжелее, но даже она поддалась его ловким пальцам.

Запах кислот и щелочи всё ещё висел в воздухе, будто сам воздух был пропитан ядом. Тёмные стены комнаты поглощали свет, и фонарик на моём телефоне едва прорезал мрак, освещая только несколько шагов вперёд.

Её глаза, пустые, как безжизненные омуты, не моргали, не отводили взгляд. Это был не просто конец – это был её конец. Она сидела принцессой на руинах ее воздушного замка. И в ее глазах отражались наши погибшие мечты.

– Ты принес мне хризантемы, Герман? ― Низким и ледяным голосом прошептала она в темноте. Я так и замер на месте.

Толик обматерил все на свете, и попытался ее поднять. Кроме сказанных слов, она не подавала никаких признаков жизни. Можно было подумать, что все это привидилось мне.

– Очнись же ты! ― Кричит мне Толик. ― Помогай давай!

Дождь барабанил по земле всё сильнее, как беспощадная пульсация, врываясь в меня с каждым ударом. Я пытался прикрыть её своим телом, но без толку. Она была холодной, словно сама смерть.

Я должен был отнести её в машину, срочно согреть, потому что то, что я держал в руках, не было живым телом. Я чувствовал, как моё собственное дыхание забивается будто бы в горле застрял камень. Я осторожно укладываю её на заднее сиденье, накрываю старым одеялом, подкладываю под голову рюкзак – всё это как ритуал, который не имеет смысла, потому что, что бы я ни делал, всё равно будет поздно.

Сажусь в машину, вцепляюсь в руль. В этот момент весь мир исчезает, остаюсь только я и эта бездонная пустота. Воронка снова затягивает меня, и я чувствую, как она тянет за собою, унося меня в бездну. Я задыхаюсь, пытаясь держаться на грани, но меня сдавливает. Я чувствую себя ничем. Пустым. Ничтожным.

На подступах к городу она стала просыпаться всё чаще. Её глаза открывались, но взгляд был пустым, а слова бессвязными, как что-то отголосочное, не имеющее смысла.

В этот момент мне казалось, что сама погода была частью её внутреннего состояния. Багровые облака катились по небесам с бешеной скоростью, молнии рвались в темное небо, как последние вспышки жизни.

Я не знал, что мне делать. Тело реагировало на каждый её шорох, на каждый её вздох, но разум был пуст. Внутри не было места для ясности, лишь хрустальная тишина, наполненная страхом и сожалением. И так несколько часов езды. После я буду помнить эти часы как худшие в моей жизни.

Тайно, где-то в глубине, я жалел, что ввязался в эту историю. Всё, что я запомнил, это то, что пальцы непрерывно постукивали по колену, не в силах избавиться от мысли, которая разъедала мою нервную систему.

Было бы лучше оставить её там, не вмешиваться, не рисковать. Но теперь, когда я уже был в пути, когда всё оказалось за гранью возможного, я понял: я не добился ничего. С каждым километром я ощущал, как надежда уходит, как последний шанс растворяется в этой безумной буре.

– Это ты забрал мой первый поцелуй. ― Впервые твердо и членораздельно произносит она.

Заткнись. Просто заткнись и дай мне отвезти тебя домой. Не заставляй меня жалеть о том, что я вытащил тебя из этого проклятого карцера. Не заставляй меня думать о том, что не сделай я этого, ты бы, скорее всего, там и погибла бы.

Когда я тебя ненавидел, и ты ненавидела меня в ответ, все было намного проще. Мы были по разную сторону баррикад, все было ясно прочерчено, роли распределены. Мы оба, словно на тонкой грани, балансируем, стараясь не упасть, не разломаться окончательно. Каждый шаг может стать последним, и то, что раньше было очевидно, теперь превращается в зыбкую, опасную неизвестность.

– Вы целовались?! ― Как заорет в ужасе на нас обоих Толик.

К счастью, Мия рухнула обратно на сиденье в беспамятстве. Ее слова о первом поцелуе ― единственное, на что хватило ее сил. Она упала в мягкую бездну, где нет боли, только холодное, безмолвное забвение. И я ей завидовал.

Одной раздражающей проблемы на время стало меньше.

***

Мы въехали в двор Харитоновых. Когда я нес тело девушки в подъезд, оставалось только молиться всем богам мира, чтобы у них дома оказался кто-нибудь. Мне нужно было избавиться от нее навсегда.

Я даже подумал было уйти так, оставив Мию у двери, но Толик нажал на кнопку звонка. Через несколько мучительных секунд дверь открылась, и перед нами предстала пожилая женщина.

Ничего другого, кроме растерянности и страха, я не ожидал. Очнувшись от долгого сна, Мия сползла с моего плеча, но тем не менее хваталась за него.

– Мы все сейчас идем разговаривать. ― И она потянула меня в квартиру, куда мне совершенно не хотелось.

– Положите же ее куда-нибудь наконец! ― Завопила старушка, бегая по квартире туда-сюда, но Мия сама повела нас в свою комнату, где предпочла рухнуть на кровать.

Все глупо и неправильно. Меня больше не должно быть здесь. Какой толк глядеть на осколки?

– Мы все сейчас будем разговаривать. ― Снова повторила она. ― А ты… ― И ее палец криво устремился в сторону побледневшей женщины. ― Только попробуй мне соврать… Только попробуйте все мне соврать…

Я, так и застрявший в дверном проеме, позволил себе внимательно взглянуть на нее. Волосы растрепаны, хотя я бы даже сказал, что выпотрошены. Она вся в грязи, да так вымазана, что я боюсь представить, сколько буду убирать салон своего автомобиля. Часть ее лица уже опухла и побагровела. Каждое произносимое слово причиняло ей боль ― подозреваю, что последствия ударов по челюсти. Эта проклятая сволочь ее не пожалела. И я должен быть этому рад.

– И, кстати, ты уже поняла ― кто перед тобой? Посмотри внимательно на него. Взгляни же, ну! Это же Герман Громов, собственной персоной. Не Герман Еремеев, как мы все думали. Нет-нет, это отпрыск Громовых. Тех самых Громовых, которых я не помнила. И ты мне объяснишь, почему я его не помню, хотя знаю… очень хорошо знаю.

Моя настоящая фамилия эхом прошлась по комнате. Хотя не исключаю, что под нервным воздействием все это мне просто показалось.

– Миечка, ты что… Какие еще Громовы? Никаких таких не знаю…

– Врешь! ― Как заорет она, да и бросит в сторону бабки подушку, которая и половины комнаты не пролетела. ― Знаешь, хорошо знаешь!! И я знаю! Но я не помнила! Как такое могло произойти? Что вы со мной сделали?!

Это было очень долгим молчанием. Мертвым, густым и удушающим. Каждый шорох был противоественным. Все было пропитано тяжёлым, почти осязаемым чувством неизбежности. В моей голове было совершенно пусто. Я слушал, но не понимал того, чего она говорила.

– Мы ничего не делали…

– Ради ее памяти! ― Взмолилась поверженная Мия. ― Хотя бы ради ее памяти! Ради мамы!

Опять долгое молчание. Я чувствовал себя лишним в этой сцене. Никогда я не знал ее матери, никогда ее не встречал. Все, что знаю – так это то, что она сгинула в дыре-хосписе то ли от рака груди, то ли от рака легких.

– Когда твоей мамы не стало… ― Неожиданно неуверенно начала женщина, пытаясь разгладить все складки на своей длинной юбке. ― Ты… Ты замолчала. Я знаю только то, что через несколько дней после похорон, мне позвонил Олег и сказал, что ты… немного не в себе. Ты не представляешь, как это было для нас тяжело. Я приехала к вам в часть, но ты и со мной ни словечка не проговорила. Лишь иногда по ночам, как сейчас помню, ты бредила о хризантемах. ― В моей голове что-то щелкает. Никогда и нигде я не забуду эти проклятые хризантемы. ― Олег предложил показать тебя своему знакомому, который был специалистом в области психологии, или же психиатрии. Где-то, наверное, год этот знакомый откачивал тебя. С большим трудом, ты заговорила вновь. Рекомендации сводились к тому, чтобы тебе сменили обстановку. Все эти события, связанные со смертью твоей матери, были для тебя травмирующим опытом. И нам следовало его исключить, чтобы ты…

– Чтобы я ничего плохого из своего прошлого не вспомнила? ― Перебила ее Мия, которой явно не нравилось все это слышать.

– Чтобы ты к нему не возвращалась. ― Поспела поправить женщина. ― Олег купил эту квартиру, и вы переехали. До твоей годичной терапии, я думала, что мы тебя окончательно потеряли. Ну, знаешь, ты была просто телом без реакций. Но ты прошла лечение, и стала… Мне сложно подобрать слова, Мия. Думаю, ты стала нормальной, как и прежде. Ты просто все забыла после лечения, и тоже думаю, что это было к лучшему.

– К лучшему для вас. ― Она переходит на зловещий шепот. ― Что ж, вы большие молодцы. Вы отправили меня туда, где мне почистили все воспоминания. Вы отправили меня туда, где меня стерли. Вы предпочли отдать мою голову на растерзание какому-то психу, чем просто дать мне любовь и заботу.

Всему, что они говорят, я отказываюсь верить. Они разыгрывают передо мной сцену как в театре кукол. С самого начала все шло не так. Ее выражение лица – это сочетание боли и решимости. Я чувствовал, как её глаза пронзают меня, и что-то внутри меня взрывалось. Все те надежды, что были раньше, – разрушены.

Мия больше не выглядела как та девушку, которую я знал и искал. Она не была той, которую я увидел в коридоре школы, куда подавал документы только из-за нее. Она прошла тогда мимо меня, словно и не узнала вовсе, и я не мог в это поверить. В то время, когда внутри меня была буря, от которой мне хотелось выпрыгнуть в окно, она всего лишь бросила на меня пустой взгляд и прошла мимо.

Она должна была знать, что я пришел за ней. Она должна была меня узнать, несмотря на прошедшие годы.

На моих глазах она становилась другой. Той, которая не нуждается в моих извинениях. Той, которая не может быть спасена. Только сейчас до меня действительно дошло, что она окончательно сломана, и что она совершенно не лжет.

– Матерь божья… ― Теперь диалог был нагло разрезан Толиком. Я совсем было забыл, что и он здесь. Нет, нам нужно срочно уходить отсюда. Но Мия смотрит прямо на меня, и во всем ее взгляде читается то, что она никого не отпустит.

Невольно я погружаюсь в воспоминания о нашей с ней первой встрече. Она была до ужаса кривой и чумазой, и спутать ее с чудовищем было проще простого.

– Ты ведь не спал со Стешей? ― Обращается она ко мне, и я не могу понять вопрос это или же утверждение.

– Нет. ― Понятия не имею, зачем я вообще ей отвечаю. Я могу прямо сейчас развернуться и уйти. Ничего я ей не должен, но образ ее маленькой все еще перед глазами.

– Потому что знал, что она твоя сестра?

– Я подозревал.

Ее голова медленно повернулась на старушку. Та в ужасе сидела в самом уголочке комнаты, боясь шелохнуться и привлечь к себе хоть какое-то внимание.

– А ты?

– Что я, Миечка?

– Ты знала, что мама изменяла отцу?

– Они… ― И старушенция снова смолкла. Я был не единственным, кому не нравилось происходящее в комнате, но Мия смотрит на нее так, что не оставляет никакого выбора. На секунду мне даже представляется, что если все мы перестанем отвечать на ее вопросы, то она нас застрелит и даже бровью не поведет. ― Все они ходили в одну школу. Его отец… Стасик… ― И мое сердце невольно сжимается. ― Я его хорошо помню. Они с твоей мамой были у нас что-то вроде парочки. Да такой неразглучной, что мы их всем двором женили. Но твоя мама, моя дочка… Она была такая красавица, что за ней бегали все. И Олег тоже. Я все думала, что она выберет Стасика своего, но после выпускного…

И снова молчание. Ничего из этого в биографии своего отца я никогда не знал. Мама упорно упускала жизнью моего отца до встречи с ней.

– Что было после выпускного? ― Мия никому не дает спуску, и вдруг женщина взрывается слезами. Это произошло так неожиданно, что я даже не сразу понял, что она плачет. Да такими слезами, что крокодильими их совсем не назовешь.

Никто не бросается ее утешать, и нам остается наблюдать за колыхающимся телом. Мия снова повторяет свой вопрос ― это полноценный допрос.

– Подожди… ― И девушка сама замирает. На ее лице полнейшее недоумение. ― Не хочешь ли ты сказать… ― И больший взрыв слез. ― Если мама его не любила, то как же так вышло, что… если посчитать… месяц к месяцу. Я что… Не хочешь ли ты сказать, что я ― продукт насилия моего отца над моей матерью?

Вот она ― вся скривилась и сжалась. Ее руки дрожат, и я все ожидал, когда же она заплачет, но этого не произошло. Толик было хотел взять ее за руки в знак своей поддержки, но она даже не взглянула на него. Внутри нее все пылало самыми синими огнями, какие только можно было представить.

– Значит, мама осталась с отцом только из-за меня. И не будь меня – она бы выбрала совсем другого мужчину. – Она горько усмехается Толику в лицо, зная, что он никогда не поймет ее боли. ― Оставьте меня с ним. ― Приказывает она присутствующим. Мне хочется уйти, но на удивление вмешивается Толик и просто встает на моем пути. Весь его вид выражал одно только желание ― закончить эту историю здесь и сейчас.

– Ой, Мия, Миечка! ― Старушка кидается ей практически в ноги и ревет исступлено. ― Я тебе скорую вызову! Ты уже не в себе совсем…

Мия смотрит с мольбой на Толика, и тот помогает подняться женщине. Толик что-то лепечет ей о том, что все будет хорошо, но я совершенно не вслушиваюсь.

– Герман, ― обращается она ко мне, когда мы остается одни. Голос ее так низок, что я его с трудом узнал. Я сел напротив нее прямо на пол и словно увидел ее впервые в жизни. ― Где сейчас твой отец?

– Он мертв. ― Мой ответ не вызывает у нее никаких эмоций. ― Его задушили в камере еще до суда.

– А мать?

– Спилась после его смерти. ― Мне все думалось, что она скажет, что ей очень жаль, но Мия упорно молчала. И тогда я решил продолжить. ― Я попал в интернат. Дальше ― каким-то чудом нашел тетку по маминой линии, и упросил ее в обмен на пособия забрать меня. Она забрала, но мной совершенно не занималась. Я был этому, скажем, очень рад. Ведь тетка не мешала мне искать вас.

Ее опухшая и грязная ладонь упала на мое колено.

– И ты нашел… ― Сорвалась на шепот. ― Мой отец был бы слишком крутой мишенью для тебя. Ты бы до него никак не добрался. Потом ты быстро понял, что Стеша для отца никакого интереса не представляет, и переключился на меня. Верно? ― Я осторожно кивнул ей, и она скоро продолжила. ― В ту ночь, когда я поехала за Стешей, ты принял решение действовать через меня.

С огромным трудом и невероятной медлительностью Мия смогла вернуть в сидячее положение. Судя по всему, у нее кружилась голова, и она отчаянно искала любую точку опоры. Я подставил свои ладони, и она их мягко и уверенно сжала.

– Теперь все сложилось в моей голове. Ты хотел, чтобы от нас ничего не осталось. Вот только я одного не могу понять… – Она внимательно следила за мной, боясь, что я ее обману, но сегодня впервые все между нами было открыто, и лгать я был не намерен. – Ты мстил нашей семье или мне, Герман?

Этот вопрос остался неотвеченным. Мне вдруг до дури стало смешно. Смех порывисто вырывался прямиком из моей груди, и я не понимал как его остановить. В текущей ситуации это было до ужаса неуместно.

Она не прерывает меня. Я вижу перед собой обезумевшую девушку, которая принимала решение.

– Ты думал о том, как бы ты продолжил жить, когда это закончится? ― Она снова задает странный вопрос, и мой смех останавливается при виде грязной слезливой дорожки на ее истерзаном лице.

– По плану, я должен закончить школу и уехать в город покрупнее. У меня будет жилье ― я в очереди на получение квартиры. Буду где-нибудь учиться, наверное. – Вышло совсем заученно. Да, таков был план, но я никогда не был уверен в его реализации.

– Я рада, что у тебя есть план. ― Она пытается улыбнуться. Это выходит у нее так криво, почти что по-детски. ― Правда рада. И я очень надеюсь, что ты получил то, ради чего это все затеял. И я очень надеюсь, что ты… доволен. И что тебе ― легче. После всего этого.

Ее дрожащие пальцы описывают дугу у моего лица, но я не позволяю ей себя коснуться. Она снова кривится. Я никогда не поверю в правдивость происходящего. Такие события не могли просто забыться. Она разыгрывает передо мной спектакль, чтобы я отстал от ее семьи.

Мия Харитонова ― ты самая страшная лгунья из всех, кого я только знал.

Я никогда не поверю тебе. Ты вызываешь только раздражение, и не больше. И то, что ты несешь ― жалкое зрелише. Я не намерен на это глядеть.

Но прежде чем закончить это все, она с последним рывком хватает меня за лицо и целует прямиком в лоб. Я не сразу смог осознать, что именно она натворила. Я откатился от нее с брезгливостью и решением уйти немедленно.

Я буквально выбегаю из этой проклятой квартиры. В этот момент я не подозревал, что ее последние слова ― были прощанием со мной.

Эпилог

От лица Мии

Что я вообще собой представляю, если все, что я знаю о себе, – это обрывки фраз, урывки воспоминаний, которые не складываются в единую картину? Я не могу собрать себя, и никогда не смогу. Пазл больше не складывается, и частичного этого пазла были нагло украдены моим отцом.

Мой отец был огнем, который сжигал всё, чего касался. И от меня он оставил одни лишь угольки, стоит на которые наступить – они рассыпятся прахом.

Всё вокруг рушится. Я пытаюсь понять, кто я теперь. Это не жизнь, это не судьба – это цепь лжи и манипуляций. Псевдореальность. Я просто не могу поверить, что я – это я. Я – призрак из прошлого, не имеющий будущего.

Все, что я знаю, так это то, что все должно было закончится. Эта цепь лжи и обмана должна была прекратиться, и, судя по всему, на мне.

Герман мне не поверил, и, наверное, правильно для себя сделал.

Я не люблю его.

Я не ненавижу его.

Я не знаю, что с ним делать, потому что он – это нечто огромное. Он – нечто большее, чем всё, что я знала. Герман – это я, и я – это Герман. Я не могу представить себя без него, но его без меня – могу. У него все обязательно должно получиться, потому что он этого заслуживает больше всего на свете.

Из нас двоих только я не знаю, что будет завтра. У меня нет будущего. Все мои мечты о том, чтобы что-то изменить, разрушились. Я не могу поверить, что что-то изменится. Я не могу поверить, что кто-то сможет меня спасти.

У Германа должно быть будущее, но я точно знаю, что мой отец не оставит его в покое никогда. Эта мысль должна меня парализовать, но вместо этого только холодит разум.

Собравшись с последним остатками сил, я обманом прошу Людмилу принести мне какую-то лабуду из комнаты Стеши, и в последний момент запираю ее в комнате. Она ругается на меня, долбит в дверь, но я перестаю ее слышать.

Эта манипуляция забирает у меня много сил, и я, прислонившись к стене, борясь с головокружением и тошнотой, еще долго пытаюсь прийти в себя.

Дорогой Герман… Нет, он мне не дорог, и называть его по имени у меня прав нет никаких.

– Мия, не глупи! Открой мне! Олег уже едет сюда, что ты творишь?

Этого я и жду. Все упирается в картину Шишкина. И я молюсь Богу, чтобы в нем оказалось то, что мне нужно…

Отец уверенно заходит в дом под самое раннее утро и находит меня на кухне. Людмила к этому моменту прекратила попытки вырваться из комнаты, и, видимо, уснула. Свет нигде не горит.

– О, дочурочка. – Изображает он напыщенное удивление.

Я совсем развалилась на кухонном стуле, прячя руки под длинной скатертью стола.

– Все вспомнила.

– Это я уже слышал. – Только и бросает он мне, и я вижу кобуру на его бедре. Мне конец. – Я там твою сестру привез. В машине спит. Но как же ты выбралась-то?

– Громовского мальчишку помнишь?

– Ну, был такой, под ногами путался.

– То есть существование Громовых ты больше не отрицаешь… – Отец замолк. Неужели я смогла его поймать на лжи, или же он соизволил быть впервые со мной честным. – Вот он и привез. Передает тебе привет. Хотя чего это я. Ты же все давно понял, еще когда приехал в больницу к избитому Богдану.

– Хочешь устроить мне допрос? – Отец для большего эффекта со скрипом сдвигает стул и садиться за стол напротив меня. – Не зли меня, Мия.

В голове все путается. Я только собираюсь что-то ему сказать, как слова ускальзывают. Лепечу какой-то несвязанный между собой бред, и отец скоро устает.

– Я смотрю, ты от своей матери не далеко ушла… Так и думал, что ее поганные гены психушки кому-нибудь да и перейдут. Надо было, видать, ставку делать на другую.

– Если мама и была такой, то только по твоей вине.

– О, не вини меня во всех грехах. Твоя мать не была святошей, как ты думаешь.

Пусть чернит кого угодно, но не ее. Снова все бесконечно путается. Меня посадили на карусель, и этот круг не находит своего завершения.

– Это все из-за тебя…

Отец кривится, глядя на меня. Столько разочарования… Он пытается унять судорогу в предплечье – она всегда преследует его, когда он сильно нервничает.

– И это вспомнила? – Я мотаю головой, и он с превеликим удовольствием своего превосходства продолжает. – Как же… Это же твоих рук дело, а говоришь, что все вспомнила. Ну-ка, напрягай память, солдат Харитонова. Нет? Не получается? И тут полный провал. Сама же ведь и стрельнула. Я сказал тебе, что твоей дорогущей матери больше нет, да и ушел. Иронично, но история повторяется – мы вот так же с тобой и сидели тем днем, и вот так же ты меня обвиняла во всех смертных грехах. А потом как достала мой табельный, да и выстрелила. – В этой темноте ничего не разглядеть, и я не пытаюсь. Я знаю, что от меня ничего уже не осталось, и что времени у меня нет. – После этого еще и замолкла на годик.

Моё сердце билось с таким бешеным ритмом, что я не могла понять, живу ли я или нет. Всё казалось не настоящим – и мои мысли, и тот взгляд, которым я встречала его в темной комнате. Всё, что было между нами, теперь исчезло. Моя семья. Мои воспоминания. Всё это было ложью. И я должна была это принять.

Я всегда верила (или хотела?), что он был моим защитником, моим оплотом. С детства я слушала его слова о чести, о долге, о порядке. Всё это звучало так сильно, так убедительно. Но теперь я знала правду. Он был манипулятором, абьюзером, человеком, который готов был уничтожить чужие жизни ради своих амбиций. В том числе – и жизнь Германа. В том числе – и мою.

– Ты всегда знал, что делаешь, правда? – Я заговорила снова, пытаясь удержать голос от дрожи.

– Ты ничего не понимаешь, – его слова были холодными, как лёд. – Время покажет, Мия. Ты – моя дочь. И когда-нибудь ты поймешь меня, если у тебя хватит на то мозгов.

– Ты проиграл, – сказала я, и в моей душе не было ни сожаления, ни страха. Только пустота и решимость. – Игра окончена.

И вот моя рука легла на стол. В руке – его пистолет, оставленный дома для защиты. Кто бы знал, что защищаться придется от него самого.

– Ты не можешь этого сделать, Мия, – его голос был тихим, но твёрдым, с каким-то примесью сомнения, будто он на мгновение пытался вглядеться в меня, чтобы найти ту старую, слабую девочку, которая когда-то дрожала перед ним. – Ты ведь моя дочь.

– Ты не отец, – я произнесла это без всякой эмоции, как приговор. – Ты никогда им не был. Всё, что ты делал, – делал ради самого себя.

Он нервно провёл рукой по лицу, стараясь сохранить свою власть в этом разговоре, но что-то в его тоне выдавало: он уже чувствовал, что теряет контроль. Его дочь наставила на него пистолет.

– Что-ж… – Проворчал он с разраждением, и ловким движением вытащил из кобуры свой пистолет. Кто бы мне сказал еще полгода назад, что мой отец наставит на меня оружие, я бы подумала, что это самая глупая шутка. Но два самых близких родственника сидят сейчас на кухне и целяться друг в друга.

– Ты всё ещё думаешь, что сможешь победить меня, Мия? Ты – никто. Ты просто маленькая девочка, которая потеряла связь с реальностью, как твоя конченная мамашка. И ты не понимаешь, что последствия твоих решений могут быть катастрофическими. – Его рука не дрожит. Я ловлю себя на мысли, что и моя тоже. – Да плевать! Ты все равно не выстрелишь в меня. Ты просто не посмеешь! Ты не понимаешь и не знаешь, что последствия твоих решений могут быть катастрофическими.

– Все, что я знаю, что это всё кончится, – сказала я, не мигая, устремив взгляд прямо на его лицо. – Сегодня.

Смесь ненависти и страха – то, что я запомню одним из последних о своем отце.

– Ты хочешь сказать, что выстрелишь меня? – его голос дрожал, но не от страха. Он всё ещё пытался манипулировать ситуацией и вывернуть ее в свою сторону. Но все решения приняты. – Ты хочешь сказать, что ты сможешь убить человека?

Мы сидели друг против друга, каждый выставил пистолет вперед.

В квартире наступила тишина. Сначала я даже не поняла, что происходит. Всё вокруг замерло – ни звука холодильника, ни привычного шума из-за окна. Мой маленький мир этой квартиры сделал паузу. Улицы были пустыми, машины покорно стояли во дворе. Завтра все проснется, завтра все будет живым и таким ярким…

Дорогой Герман, если когда-нибудь… если только…

Я почувствовала, как весь мир, каждый уголок моего существования, затаил дыхание.

– С чего ты взял, что я выстрелю в тебя? – Вылетело из моих уст, и рука с тяжелым пистолетом взметнулась к моему пульсирующему виску .

Людмила заорала на всю квартиру от раздавшегося выстрела.

Все было кончено.

***

От лица Германа

Я не верил ей. Я не мог себе позволить поверить ей.

– Подожди, но если это все правда… – Снова и снова начинает Толик, не понимая, что доводит меня до белой горячки. – Если предположить, что все это действительно правда…

– Это не может быть правдой! – Ору я на него как не в себя.

Мы кидаемся друг на друга с кулаками. Это глупая и бесмысленная потасовка, и она не приводит меня в чувства. Воспользовавшись моим бешенством, Толик сталкивает меня с ног, и я оказываюсь прижатым к земле.

– Герман, ты только подумай… Ты только представь на мгновение, что это правда.

– Не может этого быть!

Мы разбудим, если уже не разбудили, весь его двор. Я пытаюсь скинуть его с себя, но Толик вцепился намертво.

– Поверь ей, Герман, потому что я верю!

– Никогда!

Она – лгунья. Она – актриса. Она пытается меня надурить, как какого-то глупца. Я не поведусь. Я ни на секунду не поверю, что она все забыла. Она не могла. Я не мог.

Всю свою жизнь я только и мечтал – забыть.

Весь этот ужас, вся эта безнадёжность наваливаются на меня с такой силой, что мне трудно дышать. Я чувствую, как моя грудь сжимается, а в ушах гудит.

Мне не сразу удалось понять, что я чувствую к ней. Сначала это было как привычка, как нечто неизбежное. Я привык быть рядом, наблюдать за ней, видеть, как она меняется каждый день, но не видел, насколько это важно для меня. Я думал, что её жизнь не имеет значения для меня. Она была просто частью моего мира, и всё. Вроде как тот элемент, который ты не замечаешь, пока его не теряешь.

Но потом всё начало меняться. Сначала незаметно, как если бы кто-то срывал с меня один слой за другим. Я начал ощущать, как сильно она проникает в мою жизнь. Всё, что я когда-то воспринимал как незначительное, становилось важным.

Когда она начинала говорить, я слушал её, как бы не пытался делать вид обратного. Я искал её взгляда в толпе, и когда она встречала мой взгляд, я ощущал, что между нами что-то есть.

Она стала частью моего мира, частью меня самого. И чем дальше я вникал в это чувство, тем больше я понимал, как оно меня пугает.

Я должен был сжигать всё вокруг, отомстить за то, что они сделали с моей семьёй. За то, что её отец погубил жизнь моего отца. Я думал, что если я это сделаю, если разрушу её, тогда я хоть как-то восстановлю справедливость. Тогда будет мир, в котором я хотя бы почувствую, что это не было напрасно. Но… что-то не так. Всё не так, как я себе представлял.

Каждый раз, когда я делаю шаг в её сторону, когда причиняю ей боль, что-то внутри меня начинает скрипеть. Это не те эмоции, которые я ожидал. Я хотел разрушить, а вместо этого я чувствую, как разрушаюсь сам.

Мия… её лицо, её взгляд – всё это не даёт мне покоя. Она – не просто ещё один человек, которого я могу уничтожить, она… часть чего-то большего. Часть меня. Часть того, что я потерял.

Я должен ненавидеть её. Она – продолжение того кошмара, который начался с её отца. Это он разрушил всё, что у меня было. Он сделал его виновным в том, чего он не совершал. И она – дочь этого человека. Я должен разорвать её, наказать её за то, что её семья сделала с моей.

Но как только я это сделал, я понимаю, что… я не получаю того облегчения, которое искал. Это не то, что я хотел. Мия была другим человеком для меня. Когда-то она была моим миром. Я защищал её, заботился о ней. Но теперь всё это исчезло. Почему я не могу просто оставить её в прошлом?

Её взгляды, её слова, её движения… Всё это напоминает мне, что я когда-то был другим. Я был не таким, каким стал сейчас. Я был тем, кто мог любить, кто мог заботиться.

Разрушив ее, я убил самого себя.

Мия не была лгуньей, она была ключом ко всему.

И я должен был вернуться, я должен был подставить свое лицо под ее поцелуй и валяться в ее ногах до тех пор, пока она не позволит мне все исправить.

Валяться мне весь век у ее ног, ведь я знаю, что ничего не спасти.

Мия, если вдруг однажды… Если ты…

– Все, пусти.

Я больше не вижу её только как свою жертву. Как я мог так ошибиться? Как я мог так слепо идти к своей цели, не понимая, что я рушу то, что когда-то было для меня священным. Она не заслуживает того, что я с ней сделал.

Я больше не знаю, что верно, а что нет. Но одно я понимаю точно: мир, в котором я жил до сих пор, больше не существует. Всё изменилось. И я не уверен, что смогу с этим справиться.

Мия – моя единственная постоянная в этой жизни. И все, что я должен сделать – это снова найти к ней путь.

И вот секунда – и я плачу как ребенок, поджав к себе колени. Мне во век не умыться слезами. Мне во век не найти покоя.

Двор Толика озаряется воплем. Сначала я подумал, что кричит какое-то животное, но быстро стало понятно, что это человек. Я несусь, чувствую всем своим существом огромную беду. Ботинком врезаюсь в детскую песочницу и чуть не подскальзываюсь.

Воздух вокруг стал тяжелым, липким, как если бы всё вокруг замедлилось. Тело не слушается, ноги натягивают каждое движение, а сердце колотится в груди так, что я почти не слышу ничего, кроме этого бешеного ритма. Поглощённый бегом, я не могу выкинуть из головы странное ощущение, что что-то случилось.

Ночь ещё не отпустила улицы, а из-за горизонта только-только начинает пробиваться слабый свет. Утро не наступило, но что-то в этом мраке заставляет меня ускоряться. Я просто бегу, словно могу догнать время.

Когда я подбегаю к ее дому, все мое нутро замирает и погибает в секунду. У подъезда трутся два полицейских. Их лица пусты и равнодушны, как если бы они смотрели в стену. Им бы досыпать сейчас в своем отделении, а не быть здесь.

Я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается лишь нервный вдох.

Почти сразу за ними – скорая помощь. Врачи, затянутые в свои заляпынные грязные костюмы, не замечают меня. И лишь красные линии бесконечно бегут по стенам домов от мигалок скорой помощи.

В голове всё мутнеет, но я не могу отвести взгляда от двери её подъезда.

Стеша обвисает на мне мертвым грузом. Но сейчас её лицо – не весёлое, не живое. Оно перекошено от ужаса, глаза широко раскрыты, и она – сама не верит в то, что видит. Я хочу спросить ее, что-то сказать, но она срывается в крик, как будто весь мир, все её силы уходят в этот вопль.

– НЕТ! – её крик оглушает, пронзает меня, словно я стою в центре торнадо. – Это не может быть… не может быть!

Она схватилась за голову, её тело вот-вот развалится. Всё внутри меня переворачивается, когда я вижу, как она срывается с места и бросается к двери, в её глазах – абсолютный ужас. Ее оттаскивают те самые полицейские, пытаясь убедить в необходимости сохранять спокойствие.

Стоя в возникающей толпе, я видел, как его – мой сущий кошмар, выводят из дома. Окровавленные руки заломаны за спину. При его появлении Стеша наконец-то умолкает. Все мы молча провожаем его взглядами. Я могу поклясться, что в этом сумбуре он различил меня среди других и узнал.

Я могу поклясться, что он что-то сказал мне, но что именно – никогда мне не узнать. Больше в своей жизни я его не встретил.

Как позже напишут в газетах: он погибнет спустя два года в период своего заключения в глупой потасовке среди таких же заключенных. Ему уделили две строчки в местной газете, и не больше. Когда я прочел эту новость, то подумал, что для него – и две строчки слишком много.

Все шепчутся и переговариваются между собой. Вот только суматоха среди полицейских не утихает. Следующей выводят из дверей подъезда их старушку, которая не может ступить шагу без помощи врачей. Ее буквально волокли к скорой. У нее тогда случился инсульт, но она, крепкая старушонка, и его переживет. Вообще, я думаю, что она переживет всех нас.

Стеша летит за Людмилой, и пытается найти в ней утешение, но пожилой женщине не до нее.

Насколько я знаю, Стеша после одиннадцатого класса поступила в медицинский колледж на сестринское дело. Правда, надолго ее не хватило, и спустя год она отчислилась (или же была отчислена). После этого – она рванула в столицу, какое-то время снимала глупые ролики про уход за кожей и параллельно работала на кассе в фудкорте. В конце концов, Стеша вышла замуж за мужчину, который был значительно старше нее, и родила ему ребенка.

Но это после. А сейчас я, Герман Громов, стою перед подъездом Харитоной Мии, и молюсь Господу Богу о том, чтобы она появилась.

Я стою и вспоминаю, как по-идиотки выслеживал ее с Богданом Павловым, который все время лез ее защищать. Про Богдана говорили, что он сумел сдать все экзамены на особых условиях по состоянию своего здоровья, и как и мечтал – поступил в лучший технический ВУЗ страны. Мы случайно встретились с ним только однажды, на вокзале, и сделали вид, что не знаем друг друга. Он тогда приехал в город после окончания университета повидаться с родителями. Опирался он на тросточку, но под другую руку с ним была молодая девушка, внешность которой отдаленно напомнила мне Мию.

Мия, я тебя прошу, выходи. Осталась одна ты.

Пусть все они перестанут плакать, считая, что ты уже мертва. Они говорят, что полицейские ждут, пока разойдется толпа, чтобы не шокировать всех твоим трупом. Мия, скажи мне, что это неправда.

Мы знаем, что это не может быть правдой. А правда в том, что ты жива, и что нам с тобой – жить пусть и трудную, но все равно по-своему счастливую жизнь.

Мия, только выйди, и всего лишь. Это же так просто. Пусть все говорят что угодно. Пусть они считают, что ты мертва. Пусть они плачут, но я не верю в это. Я верю в тебя. В твою силу, в твой дух, в твою решимость. Я верю, что ты сможешь подняться, как всегда поднималась, несмотря ни на что. Ты – не из тех, кто сдается. И я не сдамся.

Я не могу больше ждать, и прорываюсь через толпу к подъезду. И на удивление у меня получается. Это Толик – это он создал этот коридор, забирая на себя все внимание полицейских.

С каждым годом мы все реже с ним созваниваемся. В последний раз он приглашал меня на свою свадьбу. Сказал, что встретил отличную девушку, и что они оба хотят одного и того же. Я был рад за него, но на свадьбу так и не явился.

– Вы мешаете! Туда нельзя! – Кричат на меня и в последний момент, прямо перед дверьми, оттаскивают обратно.

И вот он – тот звук. Мелодия открытия дверей подъезда. Навсегда, до конца жизни, он останется во мне. Этот звук – и как проклятие, и как спасение. Я слышу его в голове, даже когда всё остальное молчит, и понимаю – я не смогу от него избавиться. Во век этот звук будет преследовать меня.

Я кричал твое имя в надежде, что ты услышишь меня.

Мия, ведь ты тогда ошиблась. Внутри твоего отца сохранилась самая малая крупица любви к тебе, иначе стал бы он первым стрелять тебе прямиком в руку, чтобы не допустить твоей неизбежной гибели?

И ты услышала. Так не оставь меня одного в этой темноте.

Мы стоим на краю. Перед нами зияет пропасть, как огромная раскрытая пасть страшного чудища. Всё вокруг поглощает мрак. В этой бездне исчезает сама реальность, всё, что мы знали, всё, что нам было дорого, растворяется в тени.

Но несмотря на это, я здесь. Я рядом, протягиваю тебе руку, и хотя ты не видишь её, знай – я с тобой. Мы кружимся в этом темном танце, теряя всё на своём пути, но не отпускаем друг друга.

И даже если вся эта тьма поглотит нас, я останусь рядом. В полном одиночестве, в полной темноте – с тобой.

КОНЕЦ