Kitabı oxu: «Графиня Потоцкая. Мемуары. 1794—1820»

Текст печатается по изданию:

Мемуары графини Потоцкой (1794–1820)

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОМЕТЕЙ»

Н.Н.Михайлова 1915

Часть первая
Воспоминания юности

Замок в Белостоке (1794)

Почему я начала писать свои воспоминания – Маркграфиня Байрейтская – Последний польский король – Белосток – Краковская кастелянша – 18 апреля 1794 года – Взятие Праги русскими 4 ноября 1794 года

Это было в 1812 году. Я только что прочитала необыкновенные мемуары маркграфини Байрейтской, появление которых, по словам Наполеона, знаменовало собой вторую Йену для Брандебургского дома: столько мерзостей и дрязг раскрыла эта книга. Я была тогда очень молода, и мной овладело желание записывать свои воспоминания по мере того, как я буду стариться. В это время мемуары не фабриковались дюжинами, а авторы их писали более или менее откровенно о том, чему сами были свидетелями. Мне казалось, что я, не хвастаясь, могу собрать материалы гораздо более интересные, чем те, которыми добрая маркграфиня обессмертила свое имя.

Итак, я принялась за дело. Мало быть сестрой великого человека¹; меня это иногда тревожило, так как я отлично понимала, что в ее мемуарах прежде всего искали грубые шутки о Фридрихе Великом.

Хотя я тоже была «королевского рода», выражаясь стилем маркграфини, тем не менее я никогда не получала пощечин, не ела супа с волосами и ни разу не была арестована. Мы жили не в грязном и бедном княжестве, а в одном из великолепнейших замков континента, но это, конечно, не так интересно и не так пикантно, как то, что рассказывает маркграфиня о своей резиденции². Как современница великого века, я основывала свои надежды, главным образом, на интересе, который вызывает то славное время.

Но излагать свои воспоминания и ни слова не сказать о себе – едва ли возможно; чтобы вызвать к себе доверие, необходимо прежде всего познакомить с собой читателя.

Моя мать [Констанция Понятовская] была племянницей нашего последнего короля – Станислава Августа Понятовского. Благородная фигура этого монарха, величие его манер, ласковый и меланхоличный взгляд, серебристые волосы и красивые, слегка надушенные руки – все это до сих пор живо в моей памяти. Время, к которому относятся эти воспоминания, совпадает с нашим последним несчастьем, третьим разделом Польши в 1784 году.

Моя мать последовала за королем в Гродно, куда он принужден был отправиться по настоянию русских. И там из окна маленькой комнатки, куда меня поместили вместе с гувернанткой, я каждое утро могла наблюдать выезд пленного короля. Русские солдаты так напугали мое детское воображение, что нужен был весь авторитет матери, чтобы заставить меня переступить порог комнаты, – хотя и не без сопротивления и слез с моей стороны.

Угрюмая тишина царила в замке, где все семейство короля собралось, чтобы сказать последнее прости несчастному, на которого императрица Екатерина сначала возложила корону, а затем – цепи. Увезенный в Петербург, он долгой и мучительной агонией искупил ошибки, совершенные по воле императрицы, ошибки, которыми она сумела воспользоваться с хитростью, беспримерной в истории³.

При других обстоятельствах Понятовский с достоинством занимал бы престол. Его царствование составило эпоху в научных летописях. Он воскресил в Польше вкус к искусствам и литературе, задавленный владычеством саксонских курфюрстов, грубость которых породила во всей стране губительную реакцию и оскорбительную поговорку: «Когда Август пьет, Польша пьянеет!»

Станислав Понятовский, наоборот, находил удовольствие в занятиях благородных и полезных, проводя почти все свое свободное время в кругу ученых и художников. Обширное и разностороннее образование соединялось в нем с утонченным вкусом и умом, полным очарования. Легко владея как мертвыми языками, так и языками стран, по которым путешествовал, Понятовский в высшей степени обладал способностью пленять своих слушателей, умея в то же время самым искусным образом польстить их национальному самолюбию или личному тщеславию. Он имел сердце благородное и возвышенное, великодушно прощал своих врагов, часто не зная границ своим благодеяниям. Но природа, столь щедро одарившая его как человека частного, отказала ему как государю в том, без чего нельзя царствовать: в силе характера и твердой воле.

После того как король уехал в Петербург, мы вернулись в Белосток, где жила моя тетка, краковская кастелянша [Изабелла Понятовская] – вдова графа Браницкого, краковского кастеляна, и сестра короля Станислава Августа Понятовского. Ее муж играл видную роль в Барской конфедерации⁴, а в 1764 году числился среди других претендентов на польскую корону, но когда победа оказалась на стороне его beau frer’z⁵, он удалился в свои поместья и жил там по-королевски.

Я застала белостокский замок, когда он еще был убран с изумительным великолепием. Французские обойщики, выписанные за громадные деньги, украсили его такой мебелью, зеркалами и паркетами, какие не стыдно было бы поместить и в Версале. Ничто не могло сравниться с его большими гостиными и вестибюлями, украшенными мраморными колоннами. Этот замок видел в своих стенах знатнейших и высокопоставленнейших особ, посещавших Польшу. Император Павел, будучи еще великим князем, вместе с женой провели здесь несколько дней во время своего знаменитого путешествия по Европе. Расположение садов и парков, роскошь теплиц и оранжерей, великолепие и обилие померанцевых деревьев – все это делало пребывание здесь поистине царским. При жизни краковского кастеляна две труппы – французская и польская, – а также балетная, содержались на его средства, помогая коротать долгие зимние вечера. Театр, расписанный итальянским художником, мог вместить от трехсот до четырехсот зрителей. Он был построен отдельно от замка в начале Оленьего парка. Я еще застала его в довольно хорошем состоянии.

Вот как жили когда-то вельможи, принадлежавшие к противной правительству партии. Мне же остались лишь одни воспоминания, которые я заставляла пересказывать дряхлых слуг.

Вдова графа Браницкого, простая и скромная в своих вкусах, но благородная и великодушная в поступках, тратила на дела благотворительности такие же огромные суммы, как и ее муж на всевозможные празднества и удовольствия. Поддерживая с достоинством положение, которое принадлежало ей по рождению и замужеству, она никогда никому не отказывала в поддержке и самым тщательным образом скрывала многочисленные вспомоществования, оказываемые ею бедным и несчастным. Редко кто до такой степени олицетворял собой здесь, на земле, возможность подобного совершенства. Набожная без ханжества, добрая без слабости, гордая и в то же время мягкосердечная, твердая и чувствительная, делающая добро без хвастовства, великодушная и бескорыстная – она являла собой пример соединения всех добродетелей. Пожалуй, ей недоставало проницательности, но зато никто не обладал таким изящным слогом, таким благородством выражений, никто не умел придать столько блеска своим приемам и в то же время относиться с таким живым и деятельным участием ко всем, кто имел в ней нужду.

Дети мои, когда судьба приведет вас в Белосток, вспомните тогда о ней и обо мне: здесь мирно текли далекие дни моей юности, здесь был решен вопрос о моем браке и здесь же в первый раз я увидела смерть…

Моя мать редко оставляла любимую тетку, и я росла на ее глазах. Зиму мы обычно проводили в Варшаве, а на лето возвращались в этот чудный замок, но с того дня как король был увезен в Петербург, его сестра навсегда поселилась в своем поместье и уже не покидала замка, так что зима 1794 года была последней, которую мы провели в Варшаве.

Я отлично помню переворот, положивший конец нашей политической независимости. С всеобщего согласия Костюшко единодушно вручили командование армией, и он со всем пылом стал на защиту священнейших прав народа. Восемнадцатого апреля мы были разбужены шумом пушечной канонады и ружейной пальбой. Отца не было, и слуги, расхватав оружие, разбежались, бросив нас на произвол судьбы. Нам, женщинам, ничего не оставалось, как собраться на совет, и мы решили, что самый лучший способ избежать опасности – это спрятаться в погреб. Мы провели там целый день в полном неведении.

К трем часам дня ружейная пальба в нашем квартале прекратилась, и мы получили известие от короля, находившегося в замке: он советовал оставить город и попытаться добраться до замка. Мы не нашли ни кучеров, ни лакеев, хотя по загроможденным улицам могла бы, да и то с трудом, проехать лишь одна карета, и поэтому принуждены были пройти пешком все предместье Кракова, где несколько часов тому назад кипел бой. При виде поля, усеянного сотнями трупов, я содрогнулась от ужаса, но это было единственное тяжелое воспоминание, которое у меня тогда осталось. Пули свистели над нашими головами, однако меня это нимало не тревожило.

С этого дня и до взятия русскими Праги (4 ноября 1794 года) мы не покидали замка. А в Варшаве тем временем росло брожение. Все, что произошло в этот промежуток времени, совершенно изгладилось из моей памяти. Я лишь смутно помню, как мать однажды возила меня в лагерь Костюшко и я видела там красивых дам в маленьких шапочках, которые таскали в тележках землю для постройки укреплений. Я завидовала им, и уже тогда мое детское сердце билось, слушая рассказы о наших победах. Утром и вечером няня заставляла меня молиться, чтобы Бог благословил наше оружие. Я горячо молилась, не вполне сознавая, в чем дело, и не понимая, почему нужно ненавидеть симпатичных русских офицеров, которые так красиво гарцевали на своих великолепных лошадях. После взятия Праги я впервые почувствовала в сердце то горячее чувство любви к родине, которое потом передала своим детям.

Седьмого ноября была взята Варшава, а в январе 1795 года совершился третий и последний раздел Польши.

Эмигранты и Людовик XVIII (1798)

Бассомпьеры в Белостоке – Граф – Светский поэт – Госпожа де Ринъи – Славные воспоминания – Прибытие Людовика XVIII – Разоблачение Бассомпьеров – Предложение выйти замуж за герцога Беррийского – Поклонница Бонапарта – Граф Тышкевич – Его благородство и патриотизм – Гнев Екатерины

Наша революция следовала вскорости за французской, но Польша, с трех сторон окруженная могущественными врагами, не вынесла тяжести постигших ее несчастий и, несмотря на отчаяннейшие усилия и поразительнейшие примеры самоотвержения, подверглась полному раздроблению. Совсем другое наблюдалось во Франции: она твердыми шагами неуклонно приближалась к славе. Только в одном отношении обе революции имели сходство: и там и здесь появились эмигранты, но во Франции – дворяне, роялисты, духовенство, а у нас – патриоты, жертвы и изгнанники. Во Франции была своя Вандея, а у нас – повстанческие отряды⁶. Но и тут мы не были счастливее, и нам суждено было проливать свою кровь в другом полушарии…⁷

В конце прошлого столетия Польша была переполнена французскими эмигрантами, которые, охотно пользуясь оказываемым им гостеприимством, большей частью держали себя с таким высокомерием, как будто оказывали кому-то большую милость.

У краковской кастелянши нашла убежище семья Бассомпьеров. Сначала явился один из них, потом двое, и наконец вся семья со всеми чадами и домочадцами.

Старший не играл в семье никакой роли, и тем не менее при всяком удобном случае его величали маркизом. По правде сказать, бедняга так мало походил на настоящего маркиза! Затем следовал граф. Ему было около пятидесяти лет, и у него была молоденькая и довольно хорошенькая жена, на которой он женился благодаря всеобщему разгрому: при других обстоятельствах мадемуазель де Риньи (по словам близких ей лиц) не могла бы и мечтать о столь блестящей карьере. Граф – маленький, тщедушный, с сильно напудренными волосами, спереди приподнятыми, а сзади спускавшимися в виде косы, в знак приверженности к королю, – имел довольно непривлекательный вид. У него был большой заостренный нос, угрюмый взгляд и вдавленный рот.

Его считали остроумным, он хорошо знал исторические события и довольно недурно писал стихи. Всякий раз, когда у нас затевался домашний спектакль или мы собирались праздновать чей-то день рождения, мы обращались к нему с просьбой написать стихи. Граф сначала долго заставлял просить себя, а затем наконец сдавался и вручал нам «свои детища», умоляя не калечить их. Затем начинались репетиции – и тут-то нам от него доставалось! Нужно было выучить некоторые наиболее удачные выражения, скользнуть по рифме, сделать ударение на цезуре. Автор стихов редко бывал доволен нами и надоедал нам ужасно!

Мать графини еще сохранила остатки красоты и казалась особой положительной, и по всему было заметно, что ее дочь сделала столь блестящую партию исключительно благодаря каким-то принесенным ею жертвам. Племянник – юноша двадцати трех лет, имевший очень юный вид, и очаровательная крошка, которую звали Амели, дополняли семью.

Сначала они довольствовались скромным помещением и обедами вместе с нами, но спустя некоторое время заявили, что занимаемых комнат им недостаточно и что они недовольны также и столом: «Да и вообще нам приходится терпеть недостаток во многом, самом необходимом». Как бы покоряясь необходимости, но лишь под большим секретом, они решились принять довольно солидную пенсию, которую им назначила кастелянша, но этим дело не кончилось. По прошествии нескольких месяцев они заявили, что им очень хотелось бы приобрести здесь поместье – ведь так приятно жить в собственном имении! Тотчас для них была куплена прелестная маленькая вилла в двух верстах от замка.

Но устройство нового помещения требовало массы хлопот, граф, всецело поглощенный политикой, не мог да и не хотел заниматься подобными пустяками, а графиня была так молода! Она даже не знала, как взяться за это дело, и их – как иностранцев – здесь обманут, наверное обманут! Так мать молодой графини дала понять кастелянше, в какое затруднительное положение поставила кастелянша их этим неожиданным подарком. И все было устроено: тотчас же отдали приказания привести коттедж в такой вид, чтобы туда могли въехать новые хозяева. Ничего не было упущено, позаботились решительно обо всем: покои заново обставили простой, но элегантной мебелью, буфеты наполнили серебром и посудой, голубятню привели в порядок, сад вычистили, а дорожки посыпали песком. Не забыты были даже экипажи и конюшня, на случай, если гостям вздумается навестить живущих в замке. Ведь дядюшка так стар, а Амели так мала, что расстояние от виллы до замка утомит их!

Можно было позавидовать массе благодеяний, которые сыпались на этих иностранцев как из рога изобилия, но при этом нужно было видеть, с каким видом принимались эти благодеяния! Вечные сравнения прошлого с настоящим, постоянное недовольство, намеки, жалобы. Если кто-нибудь из приезжих начинал восхищаться устройством виллы, которая действительно была прелестна, наши знатные гости тотчас испускали тяжелый вздох, делали скорбное лицо и роняли: «О да! Это было бы хорошо для других, но для нас!..» И затем следовали бесконечные рассказы о замках, которые они вынуждены были покинуть, о жизни ослепительно прекрасной и роскошной. От этих сетований следовал прямой переход к маршалу Бассомпьеру, связанному тесной дружбой с самим королем, и тут уже было им не остановиться. Глубокие вздохи сменялись рыданиями, сопровождавшимися намеками и оскорблениями.

Людовик XVIII по дороге в Митаву, которую император Павел предложил ему для постоянного пребывания, остановился на некоторое время в Белостоке. Он путешествовал под именем графа де Лилля. Ему приготовили в замке помещение, где обыкновенно останавливались государи, и все было устроено сообразно положению высокого гостя. Краковская кастелянша встретила его в приемном зале, Людовик был очень растроган таким приемом и проявил необычайную любезность. Хотя я была еще очень молода, но он произвел на меня хорошее впечатление своим добродушием и прямотой. Свита его была немногочисленна (короли с лишением трона теряют и придворных), но Людовику посчастливилось: с ним путешествовал его искренний и преданный друг – граф д’Аваре.

Нас чрезвычайно интересовал прием, который окажет король нашим знатным гостям. Увы! Это стало одним из тех разочарований, от которых потом трудно оправиться. Король их совсем не знал – ни маркиза, ни графа, ни молодой графини, ни ее матери! Он обошелся с «опорой трона» весьма небрежно, он никогда раньше не видел их, и они ровно ничего не сделали, чтобы поддержать колеблющуюся власть короля.

Граф д’Аваре, пораженный важным видом наших Бассомпьеров, счел своим долгом сообщить о них все, что знал. Оказалось, что фамилия этих господ действительно Бассомпьер, но это бедная и выродившаяся ветвь знаменитых Бассомпьеров, унаследовавшая от своих знатных предков лишь спесь и воспоминания, к числу которых относятся и пресловутые великолепные замки. И только теперь, благодаря революции, они разбогатели: им никогда в жизни и не снилась роскошная жизнь, которую им предоставила щедрая и великодушная кастелянша.

Но все эти разоблачения ни на йоту не изменили отношения кастелянши к ее странным гостям, до конца жизни она продолжала им благодетельствовать. Тем не менее урок оказал свое действие на молодую графиню: она теперь меньше говорила о Париже, в котором, как оказалось, никогда не бывала, и воздерживалась от невыгодного сравнения своей родины, которую вынуждена была покинуть, со страной, которая ее приютила. Теперь она носила белье, не жалуясь более на то, что от него воняет польским мылом, и, сидя за столом, не делала недовольных мин, когда король, большой любитель хорошо покушать, выражал свой восторг по поводу изысканного стола кастелянши.

Я не знаю, из желания ли сделать нам приятное, или из чувства благодарности за царственный прием, но граф д’Аваре, покидая Белосток, предложил моей матери выдать меня за герцога Беррийского. Не зная, что ответить, она сказала, что я слишком молода, что она посоветуется с мужем, который, между прочим, даже и слышать об этом не хотел. По его словам, принцы в изгнании всегда производят впечатление авантюристов, нет никакой надежды на то, что Бурбоны вернутся во Францию, и, желая сейчас этого брака из соображений чисто материального характера, потом во Франции его могли найти несоответствующим политическому моменту и объявить незаконным. А самое главное – имея единственную дочь, он предпочитает выдать ее за поляка.

Этот отказ, разумеется, в весьма смягченной форме, был передан графу, но не столько обидел его, сколько удивил. Я узнала об этом странном предложении много времени спустя и часто потом, наблюдая за ходом исторических событий, раздумывала о странном положении, в каком могла оказаться, если бы этот брак состоялся. Это происходило как раз в то время, когда эхо триумфального шествия Бонапарта впервые прокатилось по Европе. Сияние и блеск славы сверкающим ореолом окружили чело счастливого завоевателя, успех и удачи увенчивали каждое его предприятие, казалось, что на земле снова появился Александр или Цезарь.

Я жила среди людей, которые с презрением относились к великому человеку, но мое удивление, часто сдерживаемое из-за боязни вызвать неудовольствие старших, благодаря этому только усиливалось. Как бы я могла согласовать подобные чувства с той участью, которая мне была предложена? Как могла бы я прыгать от радости, слыша о победах Наполеона, будучи в то же время женой Бурбона?

Так как я пишу эти записки главным образом для своих детей, то, упомянув о своем отце, считаю долгом познакомить их с благородным характером их деда [графа Людвика Тышкевича].

Во время последнего раздела он примкнул к небольшому числу лиц, которые отказались подписать несправедливый, унизительный акт так называемой Тарговицкой конфедерации, продиктованный Россией⁸. Благодаря этому смелому поступку все его имущество было секвестровано, но он с твердостью, молча подчинился этому суровому приговору – результату его непреклонной воли и патриотизма.

Спустя несколько лет Великое княжество Литовское послало делегацию в Петербург к императрице с целью выхлопотать сохранение древнего Литовского статута. Депутация, состоявшая из знатнейших польских вельмож, была принята Екатериной с очаровательной любезностью, при помощи которой она так искусно пленяла сердца. Ее двор, бесспорно, был одним из самых блестящих в Европе. Балы и праздники следовали беспрерывно один за другим. Польские депутаты были приглашены государыней участвовать в этих блестящих приемах и считали своим долгом не пропустить ни одного из них. Только мой отец являлся ко двору лишь в тех случаях, когда этого требовало возложенное на него поручение.

Императрица, удивленная и обиженная подобным поведением отца, не могла удержаться, чтобы не выразить ему своего неудовольствия, и резко заметила, что он один не проявляет любопытства и не стремится увидеть все чудеса придворных празднеств. Ничуть не смутившись и как бы принимая брошенный ему упрек за выражение особого благоволения, отец с глубоким поклоном ответил, что положение, в котором находится его страна, не позволяет ему как поляку скрывать свои скорбные чувства и, по его мнению, не следует омрачать блестящих празднеств видом безутешной печали.

Хитрая Екатерина, сразу поняв, что представляет собой этот человек, осмелившийся ответить ей подобным образом, воскликнула, что «ничем на свете так не восхищается, как независимыми и возвышенными чувствами!» И прибавила: «Как женщина, я сочувствую тем несчастиям, предотвратить которые мне как государыне мешает суровая политика».

Прежде чем удалиться, она отколола от пояса маленькие часы, украшенные изумрудами, и подала их моему отцу, прося его принять этот подарок как доказательство своего необыкновенного уважения и восхищения благородным поведением графа. За этой милостью последовало снятие секвестра с имений отца.

Астролог (1802)

Мадемуазель Дюшен, лектриса краковской кастелянши – Жизнь в замке – Шатобриан и Руссо – Карл XII – Волчин – Швед-астролог, предсказавший корону Станиславу Августу – Доброе старое время

В замке жила еще одна особа, замечательная по своему уму, образованию и изумительной памяти. Это была мадемуазель Дюшен, лектриса краковской кастелянши. Парижанка по происхождению, она раньше жила у госпожи де Тессе и вместе с тоном и манерами аристократического дома вынесла оттуда массу интереснейших рассказов⁹. Она принадлежала к числу тех исключительных людей, которые всё читают, всё знают, всё видят и никогда ничего не забывают. Ее так и звали – ходячей энциклопедией. Так как она была очень дружна с моей гувернанткой, то я часто встречалась с ней и ей обязана большей частью того, что знаю. Что же касается госпожи де Бассомпьер, воспитание которой было очень запущено, то она обязана Дюшен еще больше, чем я. Мадемуазель Дюшен была предана семейству Бассомпьеров всем сердцем: их привычки, язык и даже недостатки напоминали ей ее родину.

Воспитываясь среди этих француженок, я инстинктивно усвоила дух их языка и всецело отдалась их литературе. Я страстно любила их беседы – то веселые и остроумные, то серьезные и поучительные, но всегда живые и интересные, даже когда разговор касался важных вопросов, среди которых политика занимала не последнее место. Это были французы старого времени, которые обо всем умели говорить шутя и старались делать жизнь, насколько возможно, легкой и приятной.

Мы вели жизнь совершенно независимую друг от друга и встречались только по утрам. Каждый занимался, чем хотел: одни работали, другие развлекались. Снисходительность кастелянши простиралась до того, что никто, даже близкие, не обязаны были слушать мессу, которая служилась в замке каждое утро. В три часа раздавался колокол к обеду, и тогда все собирались. По вечерам, от 7 до 9 часов, если только это было не летом, проводили время за чтением в гостиной, где всем разрешалось присутствовать при условии сохранения тишины. Лектриса была занята только в продолжение этих двух часов, которые посвящались чтению журналов и литературных новинок. Если не было ничего нового, то перечитывали классиков. Здесь я познакомилась с Шатобрианом, в произведениях которого новый дух соединялся с классическими традициями. В это время только вышел в свет «Гений христианства».

На мой взгляд, к сожалению, совершенно немыслимо согласовать две вещи – мораль и воображение. Я предупреждаю об этом матерей, которые вздумали бы дать своим дочерям эту религиозную поэзию. Автор вставил сюда между прочим отрывок из «Новой Элоизы», в котором рассказывается, как Юлия жалуется на сердечную пустоту после того, как были изжиты все ее душевные силы. Я никогда не забуду впечатления, которое на меня произвела звучная проза Руссо. Я похитила книгу, чтобы перечитать еще раз этот отрывок, который и опечалил меня, и заставил задуматься. Теперь я понимаю, что Шатобриан имел в виду совсем другое: он хотел, чтобы эта неясная потребность любви была обращена на Бога, но, повторяю, для пятнадцатилетних девочек этот отрывок опасен, так как может произвести на них впечатление совсем обратное тому, на которое рассчитывал автор.

По окончании чтения двери открывались и начинались разговоры. Старики рассказывали, молодежь внимательно слушала. Краковская кастелянша – старшая дочь Понятовского, друга и сподвижника короля Карла XII, – часто рассказывала интересные подробности об этом шведском короле, слышанные ею от своего отца. Вряд ли кого другого судьба одарила такой необычайной способностью к геройским поступкам, как короля Карла XII. Соединяя в себе железное тело и пылкую душу, он ни перед чем не останавливался, ничему не удивлялся, не верил в препятствия и считал человеческие потребности детской блажью, а в физической слабости видел лишь признак трусости.

Однажды во время похода не хватало съестных припасов. Король, всегда ехавший впереди армии, спрыгнул вдруг с лошади, вырвал пучок травы и принялся его жевать. «Я пытаюсь завоевать мир, – сказал он своему сподвижнику, с удивлением смотревшему на него. – Добейся я того, чтобы мои солдаты довольствовались такой же пищей, то я если и не превзойду, то по крайней мере буду подобен Александру или Цезарю».

Единственное, чего он боялся больше всего на свете, – это могущества красоты. Красивая женщина могла превратить его в труса и заставить обратиться в бегство. «Сколько героев, – говорил он, – не устояли перед очарованием красивого личика. Александр Великий, которого я ставлю выше всех, сжег целый город в угоду какой-то сумасбродной куртизанке. Я хотел бы, чтобы судьба уберегла меня от такого искушения и чтобы история не бросила мне упрека в подобной слабости».

Однажды ему доложили, что его желает видеть молодая девушка, которая умоляет оказать покровительство ее слепому восьмидесятилетнему отцу, обиженному солдатами. Первым порывом короля, чрезвычайно строго относившегося ко всему, что касалось военной дисциплины, было вскочить, бежать к девушке и лично выслушать ее жалобу, но вдруг он остановился и спросил: «А она красива?» И когда ему ответили, что она очень молода и необыкновенно красива, он приказал передать ей, чтобы она закрыла лицо вуалью, в противном случае он не будет ее слушать.

Как я сожалею, что мне уже тогда не пришла в голову мысль записывать все, что я слышала. Теперь, когда я пробую вспомнить, мне представляются лишь отдельные факты, а тогда это была история целой жизни, повесть о событиях необычайно интересных, рассказанная чрезвычайно точно и живо. Кастелянша, которая заставила нас своими рассказами соприкоснуться с давно минувшими временами, сама была очевидицей всех этих событий, и ее воспоминания дышали такой наивной простотой, правдивостью и благородным прямодушием, что не оставляли ни малейшего сомнения в достоверности и точности излагаемых событий.

В те времена, о которых идет речь, то есть во времена Карла XII, еще практиковали астрологи. Вот рассказ об одном шведском астрологе, который я услышала, сидя у ног матери, дрожа от страха и затаив дыхание. Было то ребячество или суеверие – не важно, но я теперь могу откровенно, не краснея, сознаться, в том, что в этом ощущении страха было какое-то своеобразное наслаждение. Быть может, на чувствительного читателя этот рассказ произведет некоторое впечатление, тем более что, повторяю, в нем нет ничего вымышленного.

По смерти Карла XII [Станислав] Понятовский, искренне преданный королю, вернулся в Польшу, где вскорости женился на княжне Констанции Чарторижской и поселился в своем поместье – Волчине. Занимая самую почетную должность в крае – краковского кастеляна, – унаследованную после его зятем [гетманом Браницким], он жил, уважаемый соседями и обожаемый своей семьей, отдыхал от бурной жизни и благородных трудов, которым посвятил лучшие годы своей жизни.

У него было уже четверо детей, и как раз в тот момент, когда произошел странный случай, о котором я хочу рассказать, ожидалось рождение пятого. Разумеется, в замке царило весьма понятное волнение; детей удалили, и они беззаботно играли на дворе в снежки, а отец, охваченный тревогой, совершенно машинально вперил взор в клубы дыма, который выпускал из своего восточного чубука.

Вдруг внезапный шум вывел Понятовского из задумчивости. В комнату вбежали дети, ведя с собой какого-то иностранца, который, как оказалось, выразил желание видеть хозяина дома. Необыкновенная приветливость вместе с изысканной вежливостью были отличительными качествами краковского кастеляна, и эти качества унаследовали от него все его дети, в особенности король Станислав. При виде иностранца беспокойство уступило место любопытству. Странное одеяние и вполне приличные манеры незнакомца невольно возбудили внимание кастеляна. Он пригласил его в гостиную и предложил перекусить.

Когда слуги удалились, незнакомец рассказал следующее. Швед по рождению и астролог по профессии, он путешествует в интересах своей науки, а теперь направляется к великому раввину в Козениц – маленькое местечко недалеко от Волчина.

Не веря в каббалистику, Понятовский не мог удержаться от улыбки.

– Я вижу, что вы с недоверием относитесь к священнейшей и прекраснейшей из способностей человека – читать по звездам, – заметил астролог. – Чтобы рассеять ваше недоверие и в благодарность за милостивый прием, который я нашел под вашей кровлей, я предскажу судьбу всех ваших детей.

Тотчас же его окружили белокурые и темноволосые головки. Расспросив подробно о дне и часе рождения каждого ребенка, астролог предсказал девочкам блестящие партии, а мальчикам – военную славу, почести и богатство.

Вдруг тишину прорезал крик новорожденного, которого акушерка внесла к отцу. Все окружили его. Астролог бросил быстрый взгляд на ребенка и в порыве необычайного экстаза с силой воскликнул:

– Привет тебе, король Польши! Я приветствую тебя сейчас, но от тебя еще скрыты и твое высокое назначение, и несчастья, ожидающие тебя!

Как ни был предубежден кастелян против всяких предсказаний, тем не менее, как признавался он потом своей дочери, при последних словах астролога его охватил смертельный страх.

Король Станислав никогда не говорил об этом предсказании, но его старшие братья и сестры вспоминали об этом случае не раз, и каждый рассказывал его по-своему¹⁰.

Как завидна эта способность простодушно признаваться, не боясь насмешек, в том, что на свете существуют необъяснимые вещи, а тем более такие, которых нельзя отрицать.

Да здравствует доброе старое время, когда верили всему! Сначала верили в Провидение, и это очень упрощало жизнь, затем в рай, который дает утешение в скорби, твердо верили в добродетель и в возможность воздержания от дурных наклонностей. Ведь самые остроумные писатели и прекрасные романисты тогда еще не доказывали, что подобное воздержание по меньшей мере тщетно, так как страсть оправдывает всякое заблуждение. Верили также в чудеса, в бескорыстную любовь, в самоотверженную дружбу и даже в благодарность…

Кроме верований в «серьезные», если можно так выразиться, предметы существовали еще верования, за которые потом мы сами себя упрекали и в которых приходилось исповедоваться священнику. Сюда относились верования в любовные чары, гадания, предчувствия, предсказания, привидения. Эти верования рождали поэтов, мечтателей, сектантов, героев и сумасшедших!

А теперь такое обилие благоразумных голов и глубоких, положительных умов, которые не хотят ни во что верить, а если и верят, то только в повышения и понижения на бирже… И Бог знает, покоятся ли эти повышения и понижения на более надежной основе и не приходится ли часто обманываться в своих ожиданиях!

Брак с графом Александром Потоцким (1802)

Планы о замужестве – Прибытие графа Потоцкого в Белосток – Граф Станислав Потоцкий – Граф Тышкевич и генерал Беннигсен – Смерть Павла I – Мое воспитание и характер – Госпожа Соболевская

Я была единственной дочерью и наследницей двух больших состояний, носила громкое имя, обладала приятной наружностью, получила прекрасное образование, одним словом, представляла собой то, что принято называть прекрасной партией. Четырнадцати лет я должна была выйти замуж за князя Станислава Понятовского, брата моей матери, но ему было уже за пятьдесят. Это был длинный, сухой и суровый человек; я и слышать о нем не хотела, несмотря на все драгоценности и прочие прелести свадебной корзины.

Под влиянием прочитанных великих поэтов мой ум и сердце были переполнены какой-то детской восторженностью. Я мечтала о героях Расина или рыцарях вроде Танкреда, о глубокой страсти, о внезапной симпатии, о великих и благородных подвигах… И я ждала! Но когда увидела, что время проходит и не являются ни Британик, ни Гонзальво Кордуанский и даже вряд ли явится Грандиссон, то решила сойти с облаков на землю, с грустью думая, что, вероятнее всего, придется, как и всем, выйти замуж из приличия и по расчету.

Самые разнообразные партии были предложены моим родителям, но одни не нравились им, так как не были достаточно блестящи, а другие казались невозможными мне по своей непривлекательности. Наконец мне сделал предложение граф Александр Потоцкий, и, так как он считался одной из лучших партий в Польше, его предложение было принято без колебаний. Наши родители все устроили при помощи писем, так что по прибытии в Белосток Потоцкий уже знал, что не встретит отказа.

И вот в апрельский вечер в парадный двор замка въехала карета графа. У меня был насморк, поэтому мне не позволили спуститься. Я как сейчас вижу все это из комнаты. Звуки почтового рожка привлекли мое внимание, я подбежала к окну и увидела молодого человека, который, с ловкостью выскочив из дорожной коляски, быстро поднимался по ступенькам подъезда. Я тотчас же поняла, что это мой жених. Ощущение, которое я тогда испытала, было очень похоже на страх. О, чего бы я не отдала, только бы отложить на завтра наше первое свидание! Но меня ни о чем не спрашивали, и спустя несколько минут ко мне вошла мать под руку с графом Потоцким.

Он только что вернулся из далекого путешествия, и это была очень благодарная тема для первого знакомства. Он рассказал нам много интересного о Лондоне, о Париже… Он видел великого Наполеона, но говорил о нем без увлечения и восторга и, казалось, совсем не был ослеплен его славой.

Подали чай. Мы молча рассматривали друг друга; граф видел меня еще девочкой, когда бывал у моей матери, и я помнила, как он с высокомерием франта не обращал на меня никакого внимания. А теперь мы встретились в том счастливом возрасте, когда время, закончив свое творение, казалось, остановилось, чтобы полюбоваться им. Мы украдкой смотрели друг на друга с удивлением и удовольствием. Судя по всему, жребий, выпавший на нашу долю, был счастливее, чем мы могли ожидать…

Прошло три недели, и нам казалось, что мы отлично узнали друг друга и вполне подходим, хотя наши характеры и вкусы, в сущности, не имели ничего общего.

Граф Станислав Потоцкий, мой будущий свекор, приехал к нам на свадьбу. Это был один из замечательнейших представителей эпохи, столь обильной людьми, выдающимися по уму и сердцу. Вместе со своим братом Игнатием он чрезвычайно много потрудился над Конституцией 3 мая, и обоим пришлось искупить свой благородный порыв за свободу и независимость родины суровым одиночным заключением: одному – в России, другому – в Австрии, в Шпильберге.

Природа щедро одарила обоих братьев. При необычайно привлекательной наружности они обладали высоким умом, обширным образованием и изумительной памятью. Будучи вполне светскими людьми, они тем не менее всё знали и всё успевали. Кроме того, граф Станислав обладал такими солидными познаниями в искусстве, какие вообще редко встречаются у дилетантов. Неоднократные посещения Италии способствовали развитию у него благородной любви к прекрасному, любви, составлявшей, если можно так выразиться, его шестое чувство.

Всегда любезный и великодушный, он никогда и никому не отказывал в советах, но его любезность и вежливость составляли резкий контраст с живостью и раздражительностью характера. При малейшем противоречии он выходил из себя и начинал сердиться, как ребенок, но так же легко успокаивался. Особенно интересно было наблюдать за ним во время игры в карты. Тогда этот государственный человек, известный при всех европейских дворах, вельможа с тонким вкусом и изящными манерами, доходил до такой степени раздражения, что бросал карты в лицо своему партнеру, причем играл всегда по маленькой и никогда не позволял платить проигрыш. «Если бы я играл даже в удары палками, – кричал он, забавно сердясь, – то и тогда бы хотел быть в выигрыше!»

Я остановилась на этих подробностях, так как мне доставляет большое удовольствие говорить о моем свекре, которого я очень любила и которым гордилась. Это ему я обязана своими познаниями в архитектуре, да и ему самому доставляло большое удовольствие развивать во мне любовь к искусствам, заложенную еще матерью и приносившую мне столько наслаждения в жизни.

Но вернемся к свадьбе. Она произошла в Вильно, где в это время находился мой отец, но ввиду обострения у него подагры обряд венчания был совершен на дому. Спустя несколько дней после свадьбы мой свекор, скучая от вынужденного безделья и торопясь к своим обычным занятиям, уехал в Варшаву, где нас ожидала моя свекровь, и увез нас с собой.

Я простилась с отцом, полная тяжелого предчувствия, что более его не увижу. Упорство, с каким он отказывался от лечения минеральными водами, стоило ему жизни. Он сделался мрачным и угнетенным, из деревни выезжал лишь в случае, если того требовало его здоровье или дела в городе, где соприкосновение с русскими властями оставалось для него в высшей степени неприятным. Во избежание этого он, ссылаясь на свои болезни, никуда не выходил и даже избегал делать обычные визиты.

Генерал Беннигсен, занимавший тогда пост губернатора в Вильно, относился к моему отцу с большим уважением и нередко навещал его. Однажды генерал до того увлекся, что стал рассказывать подробности знаменитого заговора, благодаря которому император Александр занял престол. Он упомянул даже об участии, которое сам принимал в этом убийстве. Насколько мне помнится, он с восхищением говорил о чести, выпавшей на долю того, кто первый поднял руку на несчастного государя, защищавшего свою жизнь с мужеством, которого от него совсем не ожидали. На лице Беннигсена не было заметно ни малейшего смущения, когда он, по-видимому, считая себя новым Брутом, описывал ужасную сцену – сцену долгой борьбы одного человека с пятью убийцами.

Безумные, часто доходившие до жестокости выходки Павла создали почву для всеобщего недовольства им, а когда увидели, что ждать отречения от престола не приходится, придворные решили лишить его жизни. При всем том нельзя было без содрогания слушать человека, который хвастался тем, что принимал активное участие в этом ужасном убийстве.

Мы покинули Вильно все вместе. Моя мать пожелала остаться в Белостоке, дабы не отвлекать меня от исполнения обязанностей, налагаемых на меня моим новым положением. Я была очень опечалена разлукой с матерью. До сих пор мы ни разу не расставались. Она была всецело занята моим воспитанием, присутствовала при моих уроках, а по некоторым предметам сама занималась со мной. Если дело не касалось искусств и поэзии, то я была довольно ленива; что же касается рисования, то я могла проводить за ним целые дни. В тринадцать лет я уже прочла «Илиаду» и буквально бредила ею. Мою мать беспокоило то, что другую, менее рассудительную мать привело бы в восхищение, но она была серьезна и сдержанна, обладала умом точным и твердым, любила знания и охотно предавалась размышлениям.

Трудно представить, какой резкий контраст существовал между нашими характерами.

Мой собственный опыт говорил мне, что воспитание может, в сущности, только смягчить врожденные качества, но не изменить их. Моя мать совершенно удалила из моего воспитания шумную веселость, любовь к светской жизни, нарядам и украшениям. Я скрывала от нее всякие пустяки, но не умела ни притворяться, ни прятать своих чувств и благодаря прямоте характера не раз попадалась из-за разных проделок. Я росла совершенно одна, в свободное от занятий время могла общаться только со старыми друзьями, но тем не менее хорошее расположение духа не покидало меня. Передо мной были только хорошие примеры, я читала книги только серьезные, при мне говорилось всегда о вещах вполне благопристойных, но при всем том я всегда угадывала то, что от меня старались скрыть. Очень может быть, не будь за мной такого тщательного наблюдения, все заботы обо мне принесли бы мало пользы, но точно знаю, что лучше всего я усвоила то, чему меня меньше всего учили.

Я нежно любила свою мать. Я чувствовала, что многим ей обязана; за ее высокую добродетель и благородный характер я питала к ней глубокое уважение, но это чувство было как бы сковано чем-то похожим на страх, и в наших отношениях проскальзывала какая-то натянутость. Она, видимо, ждала от меня откровенности и доверия. Порой я сама чувствовала потребность излить ей душу, но стоило мне только выразить мнение, противное ее взглядам, она тотчас же принимала суровый вид, и признание, уже готовое вырваться из глубины сердца, замирало у меня на устах.

Тем не менее я чувствовала потребность в любви если не более нежной, то по крайней мере более доверчивой. Между молодыми особами, с которыми мне приходилось встречаться, была госпожа Соболевская, всего несколькими годами старше меня. Она очень нравилась мне необычайной прелестью личика и мягкостью манер. При том в ней было столько скромности и кротости, что она неудержимо привлекала к себе все сердца, и только ей самой это казалось странным. Когда строгая сдержанность покидала ее, она делалась совершенно очаровательной, и я не знала женщины более любезной и милой. Во всех ее поступках светилась душа возвышенная и чистая.

Сначала я ее любила чисто инстинктивно, затем, когда научилась размышлять, стала ее любить потому, что это было прекрасное существо. Я всегда буду ее любить, потому что эта любовь стала привычкой и потребностью моей жизни. Никогда у меня не было от нее тайной мысли или поступка, она знала меня такой, какой я была на самом деле. Я несла ей свои печали, надежды, радости и огорчения и всегда находила снисходительную любовь, испытанную дружбу и отношение самое милое и сердечное.

Моя мать с удовольствием смотрела на возникшую между нами близость. Это был единственный человек, которого она мне позволяла любить.

Ланцут и Пулавы (1803)

Сентиментальная прогулка при луне – Женская хитрость – Свадебные визиты – Княгиня маршалкова – Епископ Лаонский – Пулавы – Князь Адам-Казимир Чарторижский – Благородство его характера – Пулавский парк – Храм Сивиллы – Готический дом – Воспоминания о Фридрихе Великом – Император Иосиф II – Князь Кауниц

Мы прибыли в Варшаву в самую лучшую пору года, но скоро перебрались в Вилянув, чудное поместье, знаменитое по воспоминаниям о Яне Собеском, который когда-то здесь жил.

Поместившись в прелестных комнатах, отведенных мне свекровью [графиней Александрой Потоцкой], я почувствовала себя на вершине счастья. Моя мать принципиально воспитывала меня в правилах строгой экономии, и вдруг теперь я стала богатой и независимой.

Не чувствуя к мужу страстной любви, я начала испытывать к нему нежную привязанность.

Здесь я снова встретилась с госпожой Соболевской. Родители моего мужа были внимательны и любезны со мной, ничто, казалось, не омрачало моего счастья, но это только так казалось на первый взгляд. А на самом деле лунному свету суждено было лишить меня на некоторое время того блаженства, которым я наслаждалась. Как я уже раньше говорила, моя романтическая натура не довольствовалась тихой и спокойной жизнью. Мне вдруг пришла в голову мысль заставить моего мужа страстно в меня влюбиться.

Однажды вечером, когда мы гуляли по берегу Вислы, под вековыми деревьями, в тени которых происходили любовные встречи Яна Собеского с красавицей Мари д’Аркьен, я завела разговор о чувствах, утверждая, что все счастье на земле зависит от взаимной любви – страстной и вечной!.. Мой муж терпеливо слушал меня некоторое время, потом посмотрел на часы и сказал, что уже поздно, пора домой, к тому же комары ужасно кусаются.

Я ответила ему на это замечание самым равнодушным тоном, но оно так меня обидело, что, вернувшись домой, я залилась слезами; мне казалось, что я самая несчастная женщина на свете, которую любят так мало и так вульгарно: ведь не могла же я согласиться, что любовь в комнате и любовь на свежем воздухе при луне – одно и то же.

С этой минуты я думала только о том, как бы возбудить в сердце мужа страсть, от которой, по моему мнению, зависело все мое будущее счастье. По зрелом размышлении я пришла к заключению, что лучше всего возбудить в муже ревность, но, не желая вмешивать в эту маленькую интимную поэму третьих лиц, я решила написать сама себе страстное любовное послание. Чтобы придать ему более естественности и правдоподобия, я наряду с робкими и в то же время страстными признаниями в любви наполнила его остроумными замечаниями об окружающих меня лицах. Я так ловко изменила свой почерк, что мой муж (он нашел письмо в кадке с апельсиновым деревом) ничего не заметил и показал его, смеясь, своей матери. Я была в восторге, что мне так ловко удалось всех заинтриговать, и уже торжествовала победу, совершенно не предполагая, какой оборот примет вся эта история.

Хотя шутки, содержавшиеся в письме, были совершенно невинного свойства, тем не менее свекровь обиделась. Несколько раз перечитав письмо, она сравнила почерки и в конце концов, конечно, открыла, что автор этой мистификации я. Решено было испытать, до какой степени я буду упираться в своей лжи, которая казалась еще более преступной потому, что цель ее была неизвестна.

Я встревожилась и уже раскаивалась в своей проделке. Вдруг вижу, что ко мне входит свекор, и по лицу его замечаю, что он пришел с целью устроить мне допрос. Я потеряла голову от страха, но все же не призналась в своей глупой шалости, а продолжала отпираться, хотя, надо сознаться, весьма неискусно.

Мой свекор проявил во всей этой истории необыкновенную деликатность. Видя, что я упорно стою на своем, он удалился, а за допрос принялся муж. Я умирала от стыда, но защищалась с отчаянием. Кончилось тем, что я залилась слезами и, бросившись перед ним на колени, во всем ему призналась. Он простил меня, потому что понял, чем вызван мой поступок, и принял мою шутку за простую детскую шалость. Совсем иначе посмотрела на это моя свекровь. Она вынесла из этой истории весьма нелестное мнение о моем характере, приписывая это глупое и смешное письмо моей склонности к интриге, хотя я позволила себе подобную шутку первый раз в жизни.

От огорчения я заболела, а так как уже была в интересном положении, все стали за мной ухаживать, чтобы меня успокоить. Тем не менее я отлично понимала, что все эти нежные попечения вызваны исключительно моим положением и что свекровь никогда не вернет мне своего прежнего доверия и любви: при всех своих достоинствах она не обладала настолько тонким умом, чтобы понять оттенки чувств, наполнявших мою душу. Под влиянием охватившей меня надежды стать матерью исчезла всякая неловкость, и так как – что самое главное – все ожидали наследника, то я сделалась предметом самых внимательных попечений и нежных забот.

Первая половина моей беременности протекала очень тяжело, что заставило мужа отложить необходимые визиты для знакомства меня со всеми родственниками. Когда я оправилась настолько, что могла переносить тряску кареты, мы отправились в замок Ланцут, где пребывала княгиня Любомирская – бабка моего мужа. Ее называли княгиня маршалкова¹¹. Трудно было встретить особу, в которой наряду с высокими достоинствами уживалось бы столько значительных недостатков. Она не любила ни своих детей, ни свою родину и, постоянно скучая, переезжала с места на место. Чуждая всему, кроме старинных традиций французского двора, она гораздо лучше была знакома с веком Людовика XIV, чем с событиями, сопровождавшими гибель ее родины.

Будучи свидетельницей ужасов, запятнавших Французскую революцию 1789 года, близкий друг принцессы де Ламбаль, она ненавидела все новые идеи. Наполеона она иначе не называла, как ничтожеством, который благодаря случайным обстоятельствам вознесся на огромную высоту, где, по ее мнению, не сможет долго удержаться. Она вообще избегала говорить о нем, но если ей и приходилось произносить это столь презираемое ею имя, то она называла его не иначе как le petit Buonaparte. Верная Бурбонам, она носила траур по герцогу Энгиенскому и осыпала благодеяниями французов-эмигрантов, подобранных ею на больших дорогах.

Приехав в Ланцут, мы встретили жившего там монсеньора епископа Лаонского, которому воздавались все почести, приличные его сану. Вследствие перемены династии во Франции и в виду своего преклонного возраста княгиня не ездила в Париж, а почти каждую зиму посещала Вену. Во время ее отсутствия ничто не менялось в Ланцуте. По-прежнему каждое утро управляющий являлся к монсеньору за приказаниями, и тот распоряжался как в собственном замке, с той только разницей, что здесь ему было гораздо лучше, потому что трудно было где-нибудь еще найти такую обстановку, полную роскоши и изящества. Богатая, как принцесса из «Тысячи и одной ночи», княгиня маршалкова окружила себя английским комфортом с французским вкусом.

Но надо поставить ей в заслугу: она самым достойным образом расходовала случайно попавшие ей в руки громадные состояния. Ее щедрость была тем замечательнее, что отличалась удивительным благоразумием и была направлена главным образом на ее же многочисленных вассалов. В каждой ее деревне были школа, врач, больница и акушерка. Управляющие обязаны были строго наблюдать за этими благотворительными учреждениями, потому что княгиня, желая, чтобы у нее все было солидно и роскошно, никогда не забывала своих бедных.

Но странная и необъяснимая вещь! Княгиня, имя которой благословлялось всеми бедняками, в то же время была сурова и несправедлива к своим детям, которых тем не менее обожала. С первых же минут нашей встречи я заметила, что она очень сухо обращается со своим внуком – моим мужем и свою антипатию переносит и на меня, но я не отчаивалась, а, пустив в ход все свои ухищрения и маленькие таланты¹², добилась того, что княгиня наконец простила мне брак с Александром.

Пробыв в Ланцуте около двух недель, мы отправились в Пулавы, великолепное поместье князя Чарторижского, брата княгини маршалковой и нашего двоюродного деда. Его не называли иначе, как князем-генералом. У нас, у поляков, было в обычае называться полным титулом, подобно тому как во Франции у аристократов принято называться по имени своего главного поместья.

Замок князя Чарторижского представлял собой необычайный контраст с тем жилищем, которое мы только что покинули. В нем не было ничего элегантного. По всему было видно, что обитатели замка имели единственную цель, а именно – продолжить или, скорее, поддержать старые традиции и ничего не менять в них, включая сердечное радушие и милое гостеприимство. С первой же минуты пребывания в замке всякий чувствовал там себя как дома.

Под легкомысленной внешностью князь скрывал солидные знания. Превосходный ориенталист, он, кроме того, владел несколькими языками и в совершенстве был знаком с литературой. Его блестящее остроумие, неподдельная веселость и живость характера примиряли всякого с его ученостью. Он обладал умом тонким, искрящимся, блестящим и живым. В этом отношении с ним мог конкурировать только принц де Линь¹³; при всем том наш князь-генерал обладал благородной душой и возвышенными чувствами. Если бы он в юности не увлекался пустой светской жизнью с ее мелочами, то немногие могли бы сравниться с ним своим умом и характером, а его политическое влияние не прошло бы так бесследно.

Когда я встретилась с ним в первый раз, преклонный возраст князя еще не наложил печати на прелесть и живость его ума. Это был маленький сухощавый старичок – напудренный, всегда опрятный и хорошо одетый. Неизвестно, по какому случаю Иосиф II дал ему титул австрийского фельдмаршала, хотя князь никогда не бывал на войне. Тем не менее под этим чужестранным мундиром билось благородное сердце, полное патриотизма и преданности родине. Его необыкновенная доброта проявлялась во всех его поступках, и вся страна обожала его. Он воспитывал за свой счет детей многих бедных дворян, интересовался их способностями, следил за успехами, отправлял путешествовать и пр. Немалое число людей было обязано своим образованием так называемой Пулавской школе. Когда князь-генерал оказывал поддержку какому-нибудь бедному, но благородному семейству, он тайком отправлялся благодарить его за оказанное ему доверие. Щедрость князя весьма расширила значение этой школы, создав ее отделения во Франции и Англии, но, с другой стороны, та же щедрость настолько расстроила крупное состояние князя, что его сыновьям пришлось потом оплатить немало долгов.

Вот тут-то мы наблюдали истинную аристократию, которую – и я утверждаю это – можно было встретить только в Польше. Единственное, в чем князь был очень экономен, – это в столе. Свой незатейливый обед он съедал по предписанию доктора у себя в комнате; нас же за стол садилось пятьдесят человек, и он посмеивался над нашим более чем скромным обедом; но, надо заметить, остатками от этого обеда кормилось еще по крайней мере сто человек.

Покончив с обедом, князь ходил вокруг нашего стола, развлекая гостей веселыми шутками. Встретив случайно управляющего, он хлопал его по плечу и, смеясь, спрашивал, придерживается ли тот по-прежнему своей старой системы. «Знаете, – обращался он к нам, – этот плут дал зарок всегда подавать чересчур молодое вино и слишком старое мясо».

Все смеялись, и никому в голову не приходило жаловаться на это, за исключением нескольких старых сибаритов, которые возмущались подобным небрежным отношением к тому, что, по их мнению, составляло наиважнейшую жизненную потребность.

Княгиня [Изабелла Чарторижская] была женщиной не без достоинств. В то время, о котором я говорю, она большей частью занималась благотворительностью: с рассвета ее осаждали бедняки и больные из соседних деревень. Занявшись с каждым из них, все остальное время она проводила в наблюдениях за работами в своем великолепном саду.

В Пулавском парке было много очень интересных построек. Самая замечательная из них – копия храма Сивиллы в Тиволи – была посвящена исторической и национальной памяти. Искусный архитектор, которому поручили эту работу, ездил в Италию, чтобы воспроизвести здание в точности, и выполнил свою задачу блистательно: копия не уступала оригиналу в гармонии частей, отделке деталей, законченности общей конструкции; единственное, что не удалось перенести сюда, – это итальянское небо, пришлось заменить его в нашей пасмурной погоде цельным стеклянным куполом.

Здесь были собраны регалии наших королей, драгоценные украшения королев, оружие великих полководцев, а также трофеи, отнятые у врагов. Как прекрасна и благородна эта коллекция, составленная из приношений знаменитых фамилий, пополнявших ее историческими предметами, благодаря которым их имена сделались бессмертными в истории!

На фронтоне храма была сделана надпись, как бы напоминавшая о нашем величии, печальной участи и надеждах: «Прошлое – настоящему». Да пощадит время это священное наследство, чтобы наши потомки могли приходить сюда и точить свое оружие на ступенях этого славного храма.

Вторая постройка, носившая название Готического дома, была совершенно иной и представляла собой удачное соединение фламандского и мавританского стилей. Глядя на это здание, можно было подумать, что оно перестраивалось не раз, и притом в разные эпохи, тем не менее построено оно было с огромным вкусом. Княгиня собрала в этом здании коллекцию исторических предметов всех времен и народов. Рядом с локоном Агнессы Сорель, хранившимся в великолепной рамке из горного хрусталя, осыпанной драгоценными камнями, находилась грубой работы чаша, служившая при короновании русских государей и вывезенная поляками из Москвы.

Под дивным собственноручным портретом Рафаэля помещалось деревянное кресло Шекспира, во многих местах изъеденное червоточиной, но благоговейно отделанное бронзой и бархатом. Тут же находился стол, принадлежавший Вольтеру, и золотой ключик к нему, богато украшенный резьбой. Открыв ящик стола, находим там массу сокровищ. Прежде всего, коллекцию писем знаменитых людей, рисующих век Людовика XIV, между прочим письмо Тюренна, написанное им собственноручно за несколько дней до смерти. Тут же – маленькую книжечку в старинном переплете с фортификационными планами Вобана, посвященную им герцогу Бургундскому. Далее – письма-автографы всех французских королей, от Франциска I до Наполеона, молитвенник Лавальера и множество всевозможных интересных предметов. К сожалению, мне довелось познакомиться с ними лишь мельком. Остается добавить, что стены здания были покрыты древними надписями, относившимися главным образом к истории Польши.

Княгиня сама составила каталог всех своих сокровищ, и теперь эта драгоценная коллекция увековечена навсегда.

Это была огромная работа, и трудно представить себе, сколько времени посвятила княгиня изучению истории стран, реликвии которых собирала. Особенно обогатился Готический дом во время Великой французской революции. Это было время, когда исторические предметы прошлого века можно было приобрести за бесценок. Графиня Замойская, дочь княгини, как раз находившаяся в Париже в то время всеобщего неистовства, приобрела там вещи, не имеющие теперь цены.

Трудно передать словами, с каким интересом и удовольствием слушали мы княгиню, которая, проведя всю жизнь в собирании столь редких и ценных экспонатов, сама показывала их нам, делясь при этом интереснейшими воспоминаниями. Вечером, нагулявшись по великолепному парку, все собирались у княгини, и я особенно любила слушать ее рассказы. Она много путешествовала и, несмотря на свой преклонный возраст, так живо и ярко рассказывала о многих знаменитых людях, будто только вчера с ними рассталась.

Будучи представлена ко двору Фридриха Великого, она однажды проскользнула в его кабинет, когда он только что вышел оттуда. «Я застала его, что называется, врасплох», – рассказывала она. На бюро, заваленном бумагами и картами, стояла тарелка с вишнями, на которых лежала бумажка с надписью, сделанной рукой самого Фридриха: «Я оставил восемнадцать штук». На диване лежал старый гусарский мундир, ожидавший починки. Рядом с письмом Вольтера валялся счет от поставщика колониальных товаров. На пюпитре, как бы напоминая о гармонии, оказались случайно брошены ноты, а рядом стояло курульное кресло, похожее на кресло из Капитолия, с той только разницей, что то было сделано из настоящего красного дерева, а это – из простого и стояло непокрытым, не имея ничего общего с прежним своим назначением¹⁴. Нечего сказать, любопытный королевский кабинет!

Конечно, Наполеон лучше пользовался своим правом победы, чем Фридрих – своим правом рождения. Иностранцам, посещавшим берлинский двор, нужно было обладать большим тактом и ловкостью, чтобы не попасть в затруднительное положение, так как король и королева имели каждый свой двор. У короля обыкновенно собирались военные и ученые, а у королевы, с которой он никогда не встречался, – сливки общества и светские львицы. Двор короля с пренебрежением относился ко двору королевы: достаточно было члену одного посетить другой, как это могло послужить причиной исключения из своего общества. Фридрих обладал блестящим умом, но был нелюбезен и резок. Когда он говорил о своей жене, что случалось крайне редко, то называл ее не иначе как «старой дурой», а она его – «старым плутом» или «старым скрягой».

Княгиня Чарторижская очень любила рассказывать об императоре Иосифе II, которого имела случай узнать ближе. Несчастная Мария-Антуанетта, удостоив ее своей дружбой, поручила ей при удобном случае тайно передать письмо брату, так как за каждым ее шагом тщательно следили. Княгиня с готовностью взялась исполнить это щекотливое поручение. Однажды, говоря обо всех возможных случайностях революции, которая уже надвигалась, император Иосиф, как бы охваченный предчувствием, воскликнул: «Так все будет до тех пор, пока не явится гениальный человек, который завладеет властью и восстановит порядок! Что же касается моей сестры, то мне кажется, что ее положение, к несчастью, безнадежно, и я очень боюсь, что она станет жертвой своей неосторожности и слабохарактерности своего мужа».

Иосиф II был одним из остроумнейших людей своего времени. Он любил общество и охотно вступал в разговор. В его ближнем круге было несколько любезных дам, среди которых княгиня Чарторижская заняла видное место. Нам же достались ее воспоминания.

Однажды в конце обеда она рассказала нам интересный анекдот о князе Каунице, с которым была лично знакома. Князь, между прочим, отличался необычайной наглостью. Имея прекрасные зубы, он чистил их тут же, за обеденным столом, не стесняясь присутствия остальных гостей. Как только убирали со стола, лакей ставил перед ним зеркало, чашку и щетки, и князь начинал свой утренний туалет, как будто был один в своей уборной, между тем как гости ожидали, когда он кончит, чтобы подняться из-за стола.

Не скрывая своего удивления, я спросила княгиню, неужели и она ждала конца этой церемонии. «Увы, да, – отвечала она. – В первый раз я так растерялась, что только на лестнице пришла в себя, но на следующих обедах уже вставала перед десертом, жалуясь на жару».

За тем же обедом присутствовал один благородный венецианец по имени Грандениго. Князь, находясь в прекрасном расположении духа, забавлялся тем, что во всеуслышание называл его grand nigaud¹⁵ при громком смехе присутствующих. Бедный иностранец, не зная французского языка, с удивлением спросил соседа о причине столь неудержимого хохота.

– Просто его светлость любит, чтобы за столом было весело, – последовал ответ.

Но венецианец, не удовлетворенный этим ответом, задумался, не обращая внимания на предлагаемые лакеем кушанья. Князь заметив, что это нарушает течение обеда, громко сказал, обращаясь к дворецкому:

– Что ты не дашь ему хорошего тумака?

Казалось, все это происходило несколько веков назад. Конечно, князь Меттерних, занимающий теперь место князя Кауница, не позволил бы себе подобных дерзких выходок; видя его всегда необыкновенно вежливым и учтивым, даже странно допустить подобную мысль. Не скажу того же о его жене.