Kitabı oxu: «Опорная модель»

Рассказ в шести главах.

Все описанные события вымышленные. Любое совпадение имен случайно.

Глава первая. Ситцевый халатик

Курский вокзал в июле пах дегтем раскаленных на солнце шпал и сырым сквозняком подземных переходов. На мне был брючный костюм, который казался мне тогда модным, туфли-лодочки, под мышкой папка с акварелями на гознаковской бумаге. В кармане — рекомендательное письмо от Игнатия Савельевича, моего учителя живописи из художки, к его старому приятелю. Тот дослужился в столице то ли до декана, то ли до завкафедрой в одном из художественных вузов. Точного адреса он не помнил, а телефонов в привычном сейчас мобильном виде ещё не существовало.

От Курской до Сокола по старым веткам метро было не больше получаса. Я ещё успевала подать документы.

Собеседование я прошла удачно. Живопись и рисунок сдала на пятерки, и это показалось мне чудом. Но на этом чудеса иссякли. Меня срезали на композиции. Предмет был непонятный, с расплывчатыми критериями оценки. Подавать на апелляцию меня отговорили.

— Деточка, испортишь отношения — и вообще никогда не поступишь, — предостерег Заславский, тот самый старый приятель моего учителя из художки. Он вертел в пальцах письмо Игнатия Савельевича.

— Рисунок у вас крепкий. Но институт — это не богадельня для талантов. Хотите поступить? Могу устроить вас натурщицей. Тело у вас молодое, пластичное, анатомия читается превосходно. И подготовитесь, и с нужными людьми познакомитесь. Своих берут охотнее.

Так я надела казенный ситцевый халатик с оторванной верхней пуговицей и шагнула на подиум. Поначалу это было послушанием мученицы. По четыре часа кряду я застывала: то с тульским самоваром в охапке, то с семиструнной гитарой, пахнущей мышиным пометом и лаком. Натурщицам платили гроши: за «одетую» позу хватало на институтский борщ и кофе; за обнаженную натуру приплачивали столько, что к борщу прибавлялся винегрет и булочка. И я разделась.

Надо было освоить только одну позу — «контрапост»: натурщица стоит, перенеся всю тяжесть на одну ногу. В этом положении виден изгиб позвоночника. От неподвижности сводило икры, кровь густела. Но я терпела. От недоедания и беготни я была тонкой, но природа одарила меня женским избытком, который на фоне худых ключиц и выступающих ребер казался вызывающим. Высокая, округлая грудь с вечно мерзнущими сосками и крутой изгиб поясницы принесли мне популярность.

Вскоре вокруг меня закружили институтские старцы. Особенно усердствовал профессор с длинной, прямо постриженной бородкой, корифей соцреализма. Фамилию не помню, а за эту самую бородку ему дали прозвище «флейц».

— Верочка, деточка, — шептал он у стеллажей в лаборантской. Его рука залезла в карман моего ситцевого халата, единственного моего прикрытия в короткие переменки между сеансами. Он сунул в карман обрывок кроссворда, где в пустые клеточки был вписан телефон, и погладил меня по ягодицам. Разгадывание кроссвордов считалось на кафедре спортом.

— Зачем вам эта собачья поденщина? У меня в мастерской на Масловке — тишина, свет правильный, рефлектор греет. Попозируете для цикла «Юность Республики». Я словечко замолвлю где надо, на будущий год пройдете по конкурсу.

Я думала, что свидетельством нашего разговора был только гипсовый бюст Сократа, да пара треснувших кувшинов. Но тут из-за дальнего шкафа неслышно вышла Людмила Филимоновна — пожилая лаборантка с пергаментным лицом. — Не слушай старого козла, Вера, — глухо произнесла она. — Он этот фокус тридцать лет показывает. Каждой второй обещает золотые горы, а кончается все непристойными анекдотами и выпивкой на засаленном диване в его мастерской. Если деньги нужны — я тебя абитуриентам сосватаю, по вечерам сюда приходят тайком обнаженку штудировать. Платят вскладчину и сразу.

Так началась моя двойная жизнь. Днем я перебегала из аудитории в аудиторию, кутаясь в синий халатик, а по вечерам брала у вахтера Иваныча ключ от 325 аудитории. Там была единственная железная дверь на этаже. Я запускала туда абитуриентов и запирала изнутри. Плату со всех пришедших собирала заранее. Абитуриенты ставили софиты, я залезала на подиум, скидывала халатик и позировала.

Там я и спала на диванчике. А когда Иваныч запил на Ноябрьские и, заперев все аудитории, унес с собой по пьянке ключи, я и вовсе спала в лифте на картонках. Где Иваныча искать, Людмила Филимоновна не знала; знала, что жена его давно выгнала, и он либо у приятелей в гаражах, либо у своей шалавы. А у какой именно — неизвестно.

Свободного времени у меня не было совсем. Какая тут подготовка: тут бы что умеешь — не растерять. Иногда, в десятиминутный перерыв, я спрыгивала с подиума, накидывала халат и подходила к мольберту какого-нибудь горе-рисовальщика:

— Господи, ну кто так строит колено? Ты же из него мешок с опилками делаешь! Погляди сюда.