Kitabı oxu: «Измена жениха. Ты пригласил меня на годовщину своей свадьбы с другой!»

Глава 1. Конверт раньше меня

Самолёт висел над Оманом, и за иллюминатором уже светилось утро — розовое, чистое, слишком красивое для того, что должно было случиться со мной через сорок минут.

Я привела себя в порядок ещё во Франкфурте: холодный душ в зале ожидания, свежая блузка, помада — не красная, а слива, «для переговоров и поцелуев», как говорила Оксана. Восемь месяцев мы с Игорем готовили эту свадьбу. Восемь месяцев я жила в таблицах, сметах и в его голосе по ночам: «Нин, ну кто, кроме тебя, устроит арабам свадьбу века? Прилетай, посмотрим площадку, заодно и обвенчаемся там же — я всё оформил, ты только подпишешь пару бумаг по приезде».

Пару бумаг. Я подписала одиннадцать. Доверенности, поручительства, согласия на соучредительство — всё по его просьбе, всё по любви, всё по доверенности, заверенной где-то в Лондоне консульством, о существовании которого я узнала из его же писем.

Стюардесса остановилась у моего ряда. Не с тележкой — с белым конвертом, плотным, с золотым тиснением.

— Мисс? Вас просят передать. Сказали — обязательно до посадки.

— Кто попросил?

— Мне не сказали, простите.

Конверт пах оудом — тяжёлым, смолистым, как витрины восточных рынков. Я повертела его в руках. Плотная бумага, дорогая, атласная лента. Свадебные атрибуты я знаю на ощупь лучше, чем собственные ладони: двенадцать лет в профессии, четыреста три свадьбы от Лиссабона до Дубая.

Развязала ленту. Внутри — плотный карточный лист.

Пригласительное.

Золотые буквы, арабская вязь и строка по-английски... нет, эту строку я прочла мгновенно, как читают собственный приговор.

«С радостью приглашаем вас на празднование первой годовщины свадьбы Игоря Савельева и Мариам аль-Балуси».

Дата. Адрес — вилла в Аль-Кувейре, прибрежный квартал, тридцать минут от аэропорта.

Сегодняшняя дата.

Я перечитала. Потом ещё раз. Потом перевернула карточку — и меня вывернуло наизнанку, тихо, без звука, просто желудок сжался в кулак.

С обратной стороны были фотографии. Три штуки, глянцевые. Игорь — мой Игорь, с той самой родинкой над губой, которую я целовала через видеосвязь восемь месяцев, — в белом национальном одеянии, с золотым кинжалом на поясе. Рядом — девушка в белом, двадцать с небольшим, тёмные волосы, испуганные глаза. Первый снимок: они у стола росписи. Второй: свадебный торт, двухъярусный, с фигурками. Третий — крупный план рук: обручальное кольцо на его пальце.

Годовщина. Первая годовщина. Значит, свадьба была год назад.

Год назад я копала зимний сад для свадьбы в Ницце и писала ему: «Скучаю, скоро увидимся». Он отвечал: «Ты моя единственная, Нин. Терпение — я готовлю тебе такой подарок, что ты упадёшь».

Подарок лежал у меня на коленях. Плотная бумага, золотое тиснение, лента атласная.

Я подняла глаза. Стюардесса уже ушла. Сосед справа дремал, приоткрыв рот. Никто в этом самолёте не знал, что у меня в руках разорвана целая жизнь — аккуратно, по линии сгиба, как диагональ на открытке.

Руки у меня не дрожали. Это я отметила с профессиональным удивлением: четыреста свадеб, триста разрывов на их фоне — я видела, как невесты ревут в дамских комнатах, как женихи исчезают через пожарные выходы. Дрожь — для тех, у кого есть время дрожать.

У меня времени не было. У меня была дата, пересёкшая границу раньше меня.

Значит, пригласительное напечатали здесь. Значит, кто-то хотел, чтобы оно догнало мой борт. Кто-то знал мой рейс, моё место, мой статус — и всё равно выбрал самолёт, замкнутое пространство, из которого я не могу выйти сорок минут.

Не приветственный компот. Это была демонстрация. Кто-то хотел, чтобы я вошла в Маскат уже зная.

Я сложила пригласительное, спрятала в сумку — под паспорт, символично, — и достала телефон. Семь пропущенных от Игоря за ночь. Восемнадцать сообщений: «Приземлилась?», «Встречу сам, жди у выхода», «Люблю тебя, железная моя».

Железная моя. Я усмехнулась — вслух, странно, некрасиво. Сосед-дремавший приоткрыл глаз.

— Всё в порядке? — спросил он по-английски, с лёгким акцентом.

— Отлично, — сказала я. — Сегодня годовщина у знакомых. Пойду поздравлю.

Самолёт пошёл на снижение. Маскат разворачивался под крылом — белые стены, бирюза залива, горы цвета запечённого молока, пальмовые ряды. Красивый город. Я приехала сюда когда-то в двадцать три, на свадьбу дочери султанского министра, и запомнила его как город, где всё делается медленно и с достоинством: кофе, решения, обиды.

Сейчас я собиралась нарушить это правило. Собиралась войти на чужую годовщину и узнать у моего жениха — лицом к лицу — какую из двух своих свадеб он считает настоящей.

Колёса коснулись полосы. Пассажиры зааплодировали — здесь любят аплодировать посадке, и в первый мой прилёт это меня трогало.

Теперь у меня в сумке, под паспортом, лежал белый конверт, и аплодисменты казались овацией в мою честь — на сцену выходит женщина, которой приготовили самый дорогой подарок в её карьере.

Роль жертвы. Сценарий чужой. Режиссёр неизвестен.

Но, как любила говорить моя первая наставница, тётя Роза с Гагарина: «Ниночка, если спектакль чужой — значит, сцену не отдали. Иди и занимай».

Я застегнула сумку и пошла занимать.

Глава 2. Годовщина без невесты

Вилла в Аль-Кувейре дышала деньгами, но не своими. Я поняла это ещё от такси: ворота литые, сад поливной, — а флагшток пуст, и на дверном молотке дешёвая наклейка спутниковой компании. Аренда. Игорь всегда арендовал красивое и обещал купить.

У ворот стоял араб с планшетом — свадебный распорядитель, узнаётся по гарнитуре и осанке, как военный.

— Пригласительное, пожалуйста.

Я протянула белый конверт. Он глянул, глянул на меня — и что-то в лице у него дрогнуло: не каждый день на годовщину приходит женщина с пригласительным и лицом распорядителя на собственные похороны.

— Вы... из семьи аль-Балуси?

— Я из семьи Савельева, — сказала я. — Со стороны жениха.

Он посторонился. Профессиональная солидарность: распорядитель распорядителя видит издалека.

Сад был украшен на пятьдесят гостей, и украшен — я отметила с холодной злостью — добротно, но без души. Гирлянды ламп, столы под навесами, сцена для музыкантов. Чужой подрядчик, не местные, тенты сшиты на широкую руку. Игорь экономил. На годовщине жены, на которой я была невестой, Игорь экономил.

Гости — человек сорок — сидели кучками. Женщины в чёрных абайях с золотом, мужчины в белом. Дети гоняли мяч у бассейна, и одна девочка, лет шести, увидела меня и замерла с мячом в руках.

— Ты кто? — спросила она по-арабски.

Я поняла по интонации.

— Гостья, — сказала я и улыбнулась. — С юбилеем вас всех.

Меня это, между прочим, развеселило. Слабо, на донышке, но развеселило: я стояла на годовщине собственной измены и поздравляла детей.

Торт я увидела издалека. Двухъярусный, белый, с золотом — и с надписью по-русски, кривовато, явно заказывали у местного кондитера по распечатке: «Игорь и Мариам. Год вместе».

Год вместе. Я подошла к столу и прочитала надпись дважды. Затем тронула пальцем мастику — свежая, значит, делали вчера. Кто-то вложил в этот торт часы работы, и никто из этих часов не догадывался, что «Игорь» — человек, у которого в лондонской квартире висит фотография другой женщины. Моей.

— Вы мне нужный человек, — сказал за спиной голос, и я обернулась.

Худой мужчина лет тридцати, европейское лицо, потный лоб, гарнитура. Свадебный фотограф.

— Сфотографировать вас у торта? Хороший кадр, свет удачный.

— Нет, — сказала я. — Свет мне не нужен. Мне нужен хозяин дома. Он где?

— Игорь? На кухне, помогает с подачей. Хозяин дома — это вообще-то ещё вопрос, дом снимает...

— Спасибо.

Кухня в арабском доме — полутёмное помещение позади сцены, длинный стол, вёсла-лопатки, повара в белом. Я вошла без стука — двенадцать лет в профессии приучили: на кухню входят как в операционную, быстро и по делу.

Игорь стоял у дальнего стола, в светлом льняном пиджаке, и резал лайм. Он стал строже, чем на моей последней видеосвязи, — скулы, короткая стрижка, дорогие часы. Рядом с ним, на низком стульчике, сидела девушка в белом, Мариам с фотографии, и подавала ему дольки. Молча. Быстро. Как подают, когда боятся не успеть.

— Нин, — сказал он. Даже не обернулся сначала. Узнал шаги — двенадцать лет, объединяет, ничего не поделаешь. Потом обернулся, и лицо у него сделало невозможное: сначала растерянность, потом усилие, потом — уверенная, широкая, отрепетированная улыбка. — Доехала! Смотри, какой город...

— Здравствуй, Игорь.

— Мариам, это Нина. Нина, это Мариам. Мы...

— Я знаю, кто вы, — сказала я ровно. — Я получила приглашение. Очень красивое. Атласная лента.

Повар у плиты перестал мешать. Все в кухне понимали язык, даже если делали вид, что нет.

— Нина, давай выйдем, — понизил голос Игорь. Он положил нож. Лайм докатился до края доски и упал. — Пойдём.

— Давай здесь, — сказала я. — Тут все свои. И, кстати, поздравляю с годовщиной. Кто выбирал надпись? «Год вместе» — звучит почти как отчёт для налоговой. Впрочем, ты всегда любил отчёты.

— Нина...

— Молчи. Я говорить буду. Я приехала по приглашению, которое не ты отправил, кстати — я проверила обратный адрес, это типография в Эр-Рувис, заказ на имя Халида ас-Саида, приятного вечера вашему партнёру. Приехала посмотреть на мою жизнь. Как она там, в аренде? Платишь вовремя?

Мариам встала со стула. Тихая, в белом, она отступила к стене, и я впервые увидела её лицо не на глянце, а вблизи — тонкое, испуганное, с обкусанными губами. Она смотрела не на Игоря. На меня. Так смотрят на того, кто громче тебя говорит то, что ты сама боишься шепнуть.

— Нина, — Игорь сделал шаг, взял меня за локоть. — Двадцать минут. Выйдем в сад, я всё объясню.

— Объясни сейчас. Одна фраза. Женщина, которую ты поцеловал полчаса назад на этой кухне, — кто она мне?

Он закрыл рот. Открыл. По нему было видно, как внутри идёт сортировка: какие варианты у него есть, какие из них рабочие. Я смотрела на этот процесс двенадцать лет — и впервые смотрела снаружи.

— Формальность, — сказал он наконец. — Документы. Ради вида на жительство, ради контрактов. Здесь без местного статуса не дают входа в тендеры. Она даже не живёт со мной, это ничего не значит...

— Не значит, — согласилась я. — Как и мои одиннадцать подписей, верно?

Он замолчал на полуслове. И в этом молчании было всё.

Потому что я спросила не вдруг. Я спросила про подписи — и смотрела в лицо. Лицо ответило. Не удивлением — расчётом: как много она знает, как быстро отрежем.

— Какие подписи, Нина?

— Вот эти, — сказала я, и голос мой сел, — которые ты просил «по приезде». Залог квартиры, соучредительство, доверенности. Игорь. Что ты сделал с моей лондонской квартирой?

Он выдохнул и сделал то, что делал всегда в большом кризисе: взял телефон.

— Сейчас, дай я...

— Нет.

Я перехватила его руку. Телефон остался в моей ладони — простым, тёплым, включённым. Экран горел. Переписка открыта — с Халидом, вот этим самым, заказчиком пригласительного:

«Она в самолёте. Встречу, посажу в отель, бумаги активируют завтра. После годовщины подписать с ней примирение, стандартная схема».

Последнее сообщение — от него, от Игоря, три часа назад:

«Готовь. Слабое место — билет. У неё одного обратного. Пусть посидит без денег, потом сама подпишет что угодно, лишь бы домой».

Я читала. Он стоял и смотрел, как я читаю. Не отнимал телефон — уже не было смысла.

— Я удалю, — сказал он почти ласково. — Нина, я всё удалю, мы просто поговорим.

— Ты уже удалил, — сказала я, листая выше. — Все мои письма за восемь месяцев. Целая переписка. Восемнадцать тысяч сообщений, Игорь, я считала как дура. Я сценарии тебе писала в два ночи. А ты меня стёр.

Мариам вышла из кухни боком, прижавшись к стене, — тень в белом. Я проводила её взглядом и вернулась к нему.

— Поздравляю с годовщиной, — сказала я. — Торт красивый. Надпись кривая, но торт красивый. Мы встретимся ещё, Игорь. Не сегодня. Я сейчас пойду к банкомату, сниму себя наличными из этой сказки, а завтра...

Кухня качнулась. Не в переносном смысле — качнулся пол, стены, свет. Так бывает, когда слишком резко встаёшь, только я сидела.

В прихожей, у зеркала в тяжёлой раме, я поймала своё отражение: блузка, слива-помада, осанка. Красивая женщина на чужом празднике.

Я достала карту и вставила её в банкомат в углу вестибюля, оттого что руки уже знали: надо что-то делать, руки должны делать.

«Операция отклонена».

Вторая карта. «Операция отклонена. Обратитесь в банк».

Третья — дебетовая, зарплатная, о которой знал только я и операционистка в отделении на Кенсингтон-роу.

«Операция отклонена. Средства заблокированы по заявлению клиента».

По заявлению клиента.

Я стояла в прихожей чужого дома, у зеркала, с тремя отклонёнными картами, и медленно, со всей ясностью, на которую была способна, складывала картинку: билет аннулирован. Деньги заморожены. Соучредительство, о котором я не знала. Долг, который висел на мне.

За моей спиной крикнул кто-то на арабском — радостно; там, в саду, играла музыка, стоял торт с кривой надписью, и праздник шёл своим чередом, не заметив, что из него только что вынесли одну невесту — вместе с мусором.

Я достала телефон и набрала Оксану. Три гудка.

— Нин! Ты приземлилась? Как он, как город, ты видела площадку?..

— Оксана, — сказала я. — Мне нужна ты. И мне нужен адвокат. И мне нужна твоя квартира, потому что домой я пока не лечу.

Пауза была ровно такая, какую бывает у лучших подруг: две секунды тишины, за которые человек перестраивает всю картину мира.

— Нина. Что случилось?

За стеклом играла музыка. Мимо пробежала та самая девочка с мячом, увидела меня и помахала рукой.

— Именинница, — сказала я, — выйди, пожалуйста, на улицу. Тут накануне годовщины не очень разговаривают.