Kitabı oxu: «Небо, «штурмовик», девушка. «Я – „Береза!“ Как слышите меня?..»

Обманула радуга

Выбор сделан – я стану профессиональным летчиком! Только так! Нельзя делить себя на две части, нельзя отдавать сердце сразу нескольким привязанностям. А небо предъявляет к человеку особые права, безраздельно захватывая все твои чувства…

Проводы запомнились как яркий солнечный праздник. Хотя, вполне вероятно, день был и пасмурным. Но улыбки друзей, смех, шутки – все это так ослепляло, так кружило голову, а радость, переполнявшая меня, так туманила взор… Когда поезд отошел, уже в тамбуре вагона я долго смотрела перед собой, зажмурившись, полузакрытыми глазами и ничего-то не могла разобрать…

В Ульяновске сразу же с вокзала я умчалась на Венец – это самое высокое место над Волгой. И такая невообразимая ширь открылась там, такой простор, что дух захватило! Вот она, могучая русская река, дарящая России богатырей… И удивительное дело – над Волгой, затянутой молодым декабрьским ледком, вдруг засветила радуга. Она перекинула свое разноцветное коромысло от берега к берегу, через все синее небо – и это зимой-то? А может, мне только почудилось?.. Но я уже звонко смеялась, веря, что это – радуга и что она к счастью. Снова, как и там, на Казанском вокзале в Москве, в моей груди рождались волны радости, их брызги радужным туманом застилали горизонт. Да шутка ли, с блеском сданы экзамены, придирчивая медицинская комиссия дала «добро» – и я зачислена курсантом летной школы!..

И вот нам уже выдали обмундирование: брюки, гимнастерки с голубыми петлицами, ботинки с крагами. Кажется, лучшего наряда в своей жизни я не носила, хотя размер его и был явно великоват. Словом, в школе мне нравилось все, начиная с подъема и физзарядки и до прогулки с песней перед отбоем ко сну. Занимались мы много. По учебе у меня все шло хорошо. Но однажды… Как страшный сон видится мне тот день.

– Курсант Егорова! К начальнику училища.

Когда я вошла в кабинет и доложила, как положено, все сидящие за столом встретили меня молча и только хмуро посмотрели в мою сторону.

Помню, я стою по стойке «смирно» и жду.

– У вас есть брат? – слышу я чей-то голос и отвечаю:

– У меня пятеро братьев.

– А Егоров Василий Александрович?

– Да, это мой старший брат.

– Так почему же вы скрыли, что ваш брат враг народа?!

На мгновение я растерялась.

– Он не враг народа, он коммунист! – гневно крикнула я; хотела сказать еще что-то, но у меня сразу пересохло во рту и получился какой-то шепот. Я уже и лиц сидевших в кабинете не видела и слышала плохо – только в груди все сильнее и сильнее стучало сердце. Оказывается, мой брат был в беде, а я ничего не знала… Как приговор долетело откуда-то:

– Мы исключаем вас из училища!

Не помню, как я вышла из кабинета, как переоделась в каптерке в свое гражданское платье, как за мной закрылись ворота летной школы. Отлучили от неба… Обманула радуга… Счастья не получилось… И опять я оказалась на крутом берегу Волги, только теперь не на Венце, а далеко за городом. Порылась в карманах – нашла паспорт, комсомольский билет, красную книжечку с эмблемой метро – благодарность от правительства за первую очередь Метростроя. И все.

В мучительных терзаниях и тревоге я решила поехать к маме в деревню. Там, в родных тверских краях, меня всегда поймут и поддержат. Но тут же я спохватилась: ведь у меня ни копейки денег, не на что даже купить билет на дорогу. И тогда я направилась к горкому комсомола…

Отчий край

Наш тверской край испокон веков славился гостеприимством. По престольным праздникам у нас с широким русским размахом принимали дорогих гостей со всей близлежащей округи. Традиционно собирались не только родственные семьи: приходили близкие по духу люди, приезжали гости и издалека. Загодя готовилось к таким торжествам угощение. Помню, моя мама на престольные праздники всегда варила пиво. Оно было такое сладкое, вкусное, что понемножку его давали даже нам, детям. Для пива у нас в огороде на высоких тычинах рос хмель. По осени мы его щипали впрок, а на печи в мешке долго, пока не прорастет на солод, лежал ячмень. Из солода мама варила в русской печи в больших чугунах сусло. В сусло добавляла хмель, дрожжи. Все это потом процеживалось в бочонки, и через сутки-двое пиво было готово. Кто ни заходил в дом – всех угощали из больших кружек, из ковшиков.

Вообще-то наша деревенька Володово, затерянная в лесах между Осташковом и древним Торжком, была в одну улицу. К 1930 году в ней было всего 45 дворов. Летом здесь все собирали грибы и ягоды: в лесах и перелесках Галанихи и Микинихи, в Заказнике и на Сидоровой горе. Основным же занятием в наших краях, заботой многих поколений был лен. Когда он цвел, глаз не оторвешь от сине-голубого моря, а когда созревал – это было золотое море! А какой у нас воздух в разнотравье полей и лугов! А хрустально-чистые родниковые ключи на Вешне и в Песчанке, на Лотках и Ясеницах… По извилистым берегам речки Яременки было много черной смородины. Зимой мы катались на лыжах и санках с Молошной горы, на Сопках и Шише, играли в простые деревенские игры. Мужики долгими зимними вечерами чинили хомуты и сбрую, женщины пряли лен и рукодельничали, а молодежь организовывала танцы. В солнечную погоду с горы Шиш (никакой горы на самом деле тут не было – это был просто один из холмов Валдайской возвышенности) были ясно видны золотые кресты торжокских соборов, на которые мы бегали любоваться. Когда ранней весной подсыхала земля, и взрослые и дети играли на горе Шиш в лапту.

Трудно переоценить роль Торжка, построенного по соседству с Волгой, на ее притоке Тверце. Это был город, самим своим местоположением предназначенный для торговли, для двух огромных, сходившихся тут торговых потоков – одного с севера, другого с юга. Здесь встречались пушнина и ткани, соль и оружие, мед, кожа и множество других товаров, которые привозили купцы со всего света. Но главное, Торжок был поставщиком хлеба. С самого основания Торжок представлял собой огромный амбар. Еще Торжок с древних времен славился удивительным народным искусством – золотым шитьем. Завезли это чудо не то из Византии, не то из Ассирии, а может быть, из Вавилона. Но до наших времен сохранилось в Торжке золотошвейное искусство.

После окончания четвертого класса Сидоровской сельской школы мама решила отвезти меня в Торжок и определить в школу золотошвеек. Так она и сделала, но оказалось, что я не подхожу по возрасту. Мама упросила начальницу принять меня условно и уехала. В школе было очень интересно. Учились там одни девочки. Учителя – важные дамы – рассказывали нам о золотошвейном мастерстве. Вечерами, помню, нас парами вводили в большой зал, где стоял рояль. Старая дама в пенсне садилась за инструмент, играла, а мы хором тянули: «И мой всегда, и мой везде, и мой сурок со мною…» «И что это за зверюшка такая?» – засыпая, думала я. А через неделю запросилась домой, потому что поняла – не смогу сидеть целыми днями над шитьем. Даже своим детским умом я поняла, что к такому искусству надо иметь еще и призвание. Золотошвейка из меня не состоялась. Но учиться было негде – средней школы в наших краях не было, и тогда старший брат решил взять меня в Москву, а сестренку Зину увезли к родственникам в Ленинград.

И вот мы с братом шагаем по Москве. Вася одной рукой тянет меня, а в другой несет корзинку с моими пожитками. Я упираюсь, останавливаюсь, ошеломленная страшным шумом – стуком по булыжной мостовой колес от телег ломовых извозчиков, звонками трамваев, гудками паровозов – и удивленная великолепием трех вокзалов Каланчевской площади. Особенно приглянулся мне Казанский вокзал – с высокой башней и удивительными часами на ней. Я никогда не видела таких высоких и красивых зданий – разве только во сне. А вот трамваев и, главное, столько спешащих куда-то людей в свои 11 лет я и во сне не видела.

– А куда это народ-то бежит? – спрашиваю я у брата. Вася смотрит на меня, улыбается и говорит:

– По своим делам.

Я удивленно думаю: «Что это у них за дела такие? Я вот еду без дела, так. А может быть, и не без дела?..»

В вагоне трамвая мне страшно, особенно когда с грохотом проносится мимо встречный вагон. Я даже глаза зажмуриваю, цепляясь обеими руками за брата.

– Сухаревский рынок, – объявляет кондуктор.

Брат подталкивает меня:

– Смотри, смотри вправо. Видишь, посреди улицы высокий дом с часами?

– Вижу.

– Это Сухарева башня. В верхних этажах ее раньше помещались большие баки водопровода, снабжавшего Москву водой.

– А почему она Сухаревой называется? – робко спрашиваю я.

– Тут уж история! – смеется Василий. – А историю своей Родины, своего народа каждый человек знать обязан. Это наука очень нужная наравне с математикой и родной речью. Ты слышала что-нибудь про царя Петра Первого и стрельцов?

– Нет. Зачем мне про царей знать да каких-то там стрельцов?

– Так вот, был такой хороший царь Петр.

– Хороших царей не бывает, – не утерпела я.

– Ну хорошо, пусть не бывает. Но Сухаревой эта башня называется в честь стрелецкого полковника Сухарева. Он – единственный, кто со своим полком остался верен царю Петру во время стрелецкого бунта.

– А почему здесь базар устроили? – не унимаюсь я.

– А ты слышала о войне 1812 года?

– Это когда французы Москву сожгли?..

Мой брат терпелив. Он готов отвечать на тысячи моих вопросов.

– После войны с французами, – рассказывает мне он, – после пожара Москвы жители города стали возвращаться домой и разыскивать свое разграбленное имущество. Генерал-губернатор издал приказ, в котором объявил, что все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются собственностью того, кто в данный момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только раз в неделю, в воскресенье, на площади против Сухаревой башни…

Уже давно кондуктор трамвая прокричал: «Са-мо-те-ека», «Каретный ря-ад», еще какие-то интересные названия остановок. Мы уже два раза пересаживались с трамвая на трамвай, а Василий все рассказывал и рассказывал, и мне кажется, что все пассажиры его слушают с вниманием. Я так горжусь своим старшим братом!

– Кра-а-а-сная Пре-е-сня, – протяжно кричит кондуктор, и тут Василий говорит:

– Вот и приехали.

По дороге к Курбатовскому переулку, где брат живет с семьей, он рассказывает мне о событиях 1905 года, о том, как рабочие Пресни забаррикадировали улицы и сражались с царскими войсками и жандармами. Брат показывает улицу под названием «Шмитовский проезд», названную так в честь студента Московского университета, владельца мебельной фабрики Николая Павловича Шмита. Его фабрика во время Декабрьского вооруженного восстания стала бастионом революции на Пресне, а он сам – активным участником событий. После подавления восстания Шмита заключили в Бутырскую тюрьму и там убили. Брат еще что-то рассказывал и показывал мне, но я уже плохо слушала и плохо видела заплаканными глазами. Мне было жалко Шмита, жалко погибших рабочих. А тут еще я вспомнила тихую нашу деревню Володово, подружек, с которыми так весело было играть, – и заревела еще пуще. Василий купил мне в одном из лотков Моссельпрома (они попадались на каждом шагу) длинную конфету в красивой, яркой, витой обертке с кистями, но и это меня не утешило. Тогда он стал расспрашивать о доме, о матери, о братьях.

– Как папа умер, – всхлипывая и размазывая по лицу слезы, принялась рассказывать я, – мама стала часто болеть, плакать и молиться Богу. Она и нас стала заставлять ходить в церковь, молиться, когда садились за стол. Зина с Костей хитрые – крестятся и на маму смотрят. А я так не могу, обязательно на икону взгляну.

– А почему тебе нельзя на икону смотреть?

– Да я ведь пионерка, крестный! Ты что, не видишь разве – на мне галстук пионерский?

Брат впервые внимательно оглядел меня. У меня действительно был линялый-прелинялый галстук, выглядывавший из-под воротника пальтишка. На ногах яловые полусапожки с резинками, сшитые маминым братом дядей Мишей. На голове платок, а из-под него торчали две косички с бантиками.

– Галстук пионерский мне сшила из своей кофточки сестра Маня, моя крестная, – похвалилась я, и тут брат заметил:

– Ты меня, пожалуйста, крестным-то не зови, я ведь коммунист, депутат Моссовета…

Так, разговаривая, мы дошли до моего нового дома. В семье брата мне было хорошо, особенно от теплых ручек годовалого Юрки. Он не отпускал меня ни днем ни ночью, а если случалось, что меня не оказывалось рядом, начинал так реветь, что будил всех в квартире. В школу я не ходила, так как опоздала к занятиям на два месяца. Гуляла с Юркой, с ребятами из нашего двора по Курбатовскому переулку, помогала по дому, бегала в магазин за хлебом. Как-то нас с Томкой, подружкой, жившей этажом ниже, послали за керосином на Малую Грузинскую улицу. Но вместо керосиновой лавки нас занесло в парикмахерскую. Там мы остригли косы и попросили сделать самую модную в то время прическу чарльстон. Ну и получили – чуть ли не под «первый номер» и на лбу завитушка какая-то в сторону. Вышли мы с Томкой из парикмахерской, посмотрели друг на друга и заплакали. Чтобы не напугать домашних, пришлось в аптеке купить по аршину марли да завязать свои легкодумные головушки. На оставшиеся деньги мы купили по два фунта керосину в каждый бидон и отправились домой. Приближаясь к дому, мы идем все тише и тише. Наконец, наши шаги на лестнице совсем замедлились. Вот и Томкина дверь. Я позвонила – и через ступеньки вверх! Вскоре на весь подъезд раздались вопли моей подруги… Долго я поднималась к себе в квартиру, долго стояла у двери, но решив «будь что будет!» – позвонила. Открыла Катя, жена брата. Увидела меня с забинтованной головой и запричитала:

– Нюрочка, девочка, что с тобой? Да лучше бы я сама сходила за керосином! – И стала медленно, боясь сделать мне больно, разматывать с моей головы марлю. Сняла и обомлела.

– Нет, я тебя пороть не буду, дрянная девчонка! Пусть брат тебя проучит. Садись и решай 10 задач и 20 примеров из задачника, который я тебе купила! – Катя взяла Юрку, бидон, из которого уже успели вытечь те два фунта керосина, и ушла. Я подтерла керосиновую лужу и села решать задачки. А тут зашла соседка по квартире – спросить, почему так сильно пахнет керосином, увидела меня во всем великолепии цирюльного искусства и ахнула:

– Где же твои косы, Нюрочка?

– В парикмахерской остались, тетя…

Соседка взяла ножницы, подстригла мою завитушку на лбу, расчесала – получилась челочка.

– Вот так лучше, – сказала она и ушла, а я опять села за задачки. Вечером, перед приходом брата, Катя выпроводила меня к Томке:

– Иди посиди у Фроловых, а я Васю подготовлю.

И подготовила. Когда я заявилась домой, брат сердито посмотрел на меня, ухватил за ухо и начал трепать да приговаривать:

– Ах, ты негодница! Самовольница! Надо бы тебя бритвой побрить!

От наказания меня спас Юрка. Увидев такое надругательство над своей любимицей, услышав мой неистовый рев, он громко заплакал, скатился с дивана, поднялся на еще не окрепшие ножки и сделал первые шаги в своей жизни – в мою сторону, защищать! Мир в доме был восстановлен. За ужином Катя даже сказала:

– Вася, посмотри-ка на нее, а ей идет челочка…

Зимой в нашем дворе залили каток. Привязав веревками самодельные деревянные коньки к валенкам, мы умудрялись выписывать на льду какие-то фигуры. Побывала я в цирке, где выступал сам дедушка Дуров. Сводил меня брат и в Большой театр. Помню, шла опера Бородина «Князь Игорь». Я не понимала тогда ни музыки, ни пения, но «половецкие пляски» и арию князя Игоря запомнила на всю жизнь.

Забегая вперед, скажу, что однажды мне придется слушать эту арию в плену у гитлеровцев. Пленный итальянец Антонио будет петь ее, пока его не расстреляют немцы… Годы спустя, когда у меня родится второй сын, я назову его в честь русского князя – Игорем…

Так, со всякими разностями, открытиями, восторгами отроческого возраста, прошла моя первая московская зима. А на следующее лето нас с Юркой отвезли в деревню. Мама, узнав, что внук некрещеный, решила исправить этот непростительный грех и втайне от сына и невестки окрестила Юрку в церкви, где его нарекли Егором. Когда брат с женой приехали в отпуск, то из каких-то источников они узнали о крещении их сына. Вася рассердился на маму и стал ей выговаривать, что «вот уже двенадцать лет Советской власти, а она все тянет назад». Невестка же, мать Юрки, перевела все в шутку, долго смеялась и все еще и еще раз просила рассказать, как крестили ее сына и как он не хотел вылезать из купели, бил руками по воде, брызгался и весело смеялся.

Когда отпуску брата окончился, в Москву они уехали без меня. Мама воспротивилась моему отъезду:

– Нечего там в Москве баклуши бить. Пусть здесь ходит в пятый класс, хотя и далековато – пять километров туда да пять обратно, по бездорожью… Но ничего, выдюжит. Сказывали, что Ломоносов с Севера, из Архангельска, за грамотой в Москву пешком пришел.

– Так то Ломоносов! – отозвался брат.

Но оказалось, что в деревне Ново наконец-то открыли семилетку, – и порешили, что учиться я пойду туда. Открытая школа была семилетней ШКМ – школой крестьянской молодежи, и я поступила в нее в пятый класс. В ту школу из нашей деревни ходило семеро ребятишек. Каждый день – пять километров туда, пять обратно – и в стужу, и в дождь, и по занесенным снежным дорогам, и по непролазной грязи. В шестой класс мы уже ходили только вдвоем: я да Настя Рассказова.

Учились мы, помню, во вторую смену, домой возвращались поздно. Особенно плохо было ходить осенью: темень, грязь по колено. Полем идти веселей, чем лесом, и мы пели песни, а приближаясь к лесу, замолкали. Лес пугал своей таинственностью, все казалось, что стоит только в него войти, как схватит кто-то страшный. Иной раз и волчьи глаза светились в темноте… Из школы мы с Настей стали возвращаться все позже и позже. Учитель математики и физики оставлял нас порешать непрограммные, придуманные им самим задачи. И он и мы радовались, если решали те задачки «своим» способом! Он загорался, смотрел в наши тетрадки, искренне (как нам казалось) удивлялся нашим способностям и предлагал «раскусить еще один орешек», который якобы и сам не сумел одолеть. Так он учил нас самостоятельности мышления. Нередко мы «из ничего» делали приборы для физических и химических опытов, мастерили игрушки и разные поделки для украшения класса и школьного зала. А с учительницей русского языка и литературы мы репетировали, а потом ставили спектакли – да не только в нашей школе, но и в деревнях Замошье, Прямухино, Велеможье (здесь жили вельможи Полторацкие), Тавруево, Обобково, Баранья гора…

Однажды в наш в класс пришел молодой человек и отрекомендовался секретарем Каменского райкома комсомола. Он рассказал нам о Программе, Уставе ВЛКСМ, а затем спросил:

– Кто желает быть комсомольцем? Прошу поднять руку.

Мы все подняли руки. Через неделю тот же паренек в присутствии учителей торжественно вручал многим из нас комсомольские билеты. Я помню, как мы выходили по одному к столу, покрытому кумачом, и произносили слова клятвы – быть всегда в первых рядах строителей и защитников своей Родины. Выступали мы впервые в жизни и говорили кто как мог – краснея и заикаясь. Но зато с великим наслаждением и гордостью мы стали носить защитного цвета гимнастерки, подпоясанные широким ремнем с портупеей. На портупее – узеньком желтом ремне – красным огоньком сиял Кимовский значок (от КИМ, Коммунистический Интернационал Молодежи). Деньги на эти костюмы мы заработали, разгружая дрова на станции Кувшиново. Рассказывали, что эту станцию построила хозяйка здешней каменской бумажной фабрики Ю.М.Кувшинова. На первое прошение, которое она написала царю с просьбой разрешить построить железную дорогу от Торжка до Каменного протяжением 40 верст, был отказ с мотивировкой – «мало расстояние». Кувшинова не успокоилась, наняла частных проектировщиков и договорилась с ними на увеличение в проекте расстояния железной дороги на 17 верст. Проект был сделан, и царь его утвердил: дорога была построена. Вот почему теперь, подъезжая к Кувшинову, поезд начинает вилять то в право, то влево, нагоняя километры. Здесь-то, на станции, мы часто и грузили дрова да разные товары – для заработка, а то и без заработка – на субботниках.

Кроме железной дороги, та же Кувшинова построила для рабочих больницу, народный дом, две школы, детский сад. На фабрике в ночную смену обязательно кипятился чай в самоварах, а рабочие могли и в обеденный перерыв попить чаю с дешевыми конфетами и баранками «за счет конторы». После Октябрьской революции Кувшинова сразу же передала все движимое и недвижимое имущество Советской власти. Железнодорожная станция, а теперь и город именуются Кувшиново.

Так мы вступили в комсомол. Теперь ко всем нашим делам прибавились комсомольские поручения. Меня и Настю Рассказову от нашей комсомольской ячейки включили в агитбригаду по созданию колхозов в Новском сельском Совете. В бригаду входили уполномоченный райисполкома, председатель сельского Совета, директор нашей школы и мы с Настей – представительницы комсомола.

Первый поход для агитации за колхоз был в деревню Жегини. И вот в большой избе, уставленной скамейками, собрались крестьяне. Под потолком две «десятилинейные» керосиновые лампы, от самосада сизой тучей дым над головами. Уже шестой раз держит речь уполномоченный райисполкома, доказывая преимущества коллективного хозяйства над единоличными. Он говорит о том, что трактором куда легче и быстрее можно вспахать землю, чем однолемешным плугом или сохой, что трактором-то десять десятин за сутки обработаешь, а сохой или плугом работы на всю весну или осень.

– Хватит нам сказки рассказывать, – крикнул кто-то. – Где он, трактор-то твой?

– Вот вступите в колхоз и трактор получите.

Когда стал выступать директор нашей школы, в задних рядах зашумели:

– А ты сам-то вступил в колхоз?

– Но я же учитель, учу ваших детей.

– Так вот ты на жалованье, а мы чем будем кормиться, когда все отдадим в колхоз? – не унимались в избе. – А комсомолки твои вступили?

Я вспомнила, какой сегодня утром был тяжелый разговор с мамой. Она ни за что не хотела вступать в колхоз и мне сказала:

– Ты вступай, если хочешь, а меня не трожь! Последнюю коровенку на общий двор не поведу…

Собрание в Жегинях продолжалось. Председательствующий все просил приступить к записи желающих, но никто первым на этот шаг не решался. Наконец к столу вышел худой, в рваном полушубке и подшитых валенках крестьянин и заявил:

– Стало быть, делать нечего – пишите!

К утру в колхоз записалось двадцать с лишним семей. А через две недели, когда скот и живность начали обобществлять, колхоз распался. Помогло этому еще и то, что в газетах была напечатана статья Сталина «Головокружение от успехов». И тут же начались аресты и ссылки кулаков. Откуда только взялись они в наших-то тверских деревнях? Тогда же образовались комитеты бедноты из самых ленивых и, понятно, бедных крестьян. Я помню несколько показательных судов в нашей Новской школе, которые проходили по ночам… Отца моей подружки Насти – Василия Рассказова, имевшего в хозяйстве одну корову, одну лошадь и две овцы, объявили кулаком. А мою маму, имевшую к тому времени одну корову, – подкулачницей, потому что она защищала как могла своего соседа Рассказова. «Кулаков» судили, а то и просто без суда и следствия ссылали невесть куда…

Меня с Настей за невыполнение комсомольского поручения и за «связь с кулаками», не долго думая, исключили из комсомола. С какой же душевной болью положила я на стол перед Толькой Гурьяновым, нашим активистом, свой комсомольский билет! Ему многие возражали, отстаивая нас, но он уперся и долго читал какие-то цитаты из «Капитала» Маркса. Я стояла поникнув, ничего не слыша, ничего не понимая. А дома всю ночь писала длинное-предлинное письмо в обком комсомола, в котором просила разобраться в моем деле, восстановить меня в комсомоле и строго наказать Тольку Гурьянова…

К окончанию школы в комсомоле меня восстановили. На выпускной вечер мы с Настей пришли, как говорили у нас в деревне, разнаряженные «в пух и прах». На нас были черные юбки из «чертовой кожи», белые кофточки из коленкора с матросскими воротниками, на ногах – прорезиненные тапочки и белые носочки. На вечере мы пели песни, читали стихи, танцевали. Нас с Настей, как «морячек», упросили исполнить «Яблочко», и мы с радостью выплясывали, как умели.

Вместе со свидетельствами об окончании школы всем нам дали рекомендации на дальнейшую учебу. Меня и Гурьянова рекомендовали в педагогическое училище, Настю Рассказову – в сельскохояйственный техникум. Никитину, Милову, Лиде Раковой рекомендовали закончить девятилетку и учиться дальше в институте.

Подземка

Но страницы газет звали нас на стройки пятилетки, и почти весь наш выпуск разъехался кто куда. Все стремились, как тогда говорили, «участвовать в индустриализации страны». Мы хотели работать и учиться.

В то лето брат Василий с семьей отдыхал в деревне. Маме он помог накосить сена для коровы, заготовил дров на зиму. Много рассказывал о Москве, о стройках, о том, что в столице будет подземная железная дорога – метрополитен.

– Это зачем же? – спросила мама.

– Чтобы быстрее добираться до работы, – ответил Вася. – Во многих развитых странах метрополитен построен еще в середине прошлого века – в Лондоне, в Нью-Йорке, в Париже…

Мы все удивлялись осведомленности брата, а больше всего тому, что в Москве будет метрополитен. Неслыханное ранее слово! Про себя я уже твердо решила, что поеду с братом и постараюсь устроиться работать на этой загадочной стройке. Но когда объявила об этом маме, она запротестовала, запричитала: вот, мол, растила, растила детей, а они все разлетаются из родного гнезда, и останется она одна-одинешенька. Вася убедил маму, что в Москве я буду обязательно учиться дальше, – и с тем мы и уехали.

По приезде в столицу я первым делом отправилась искать райком комсомола. С робостью вошла в здание и начала гадать, в какую бы дверь постучаться.

– Что вы ищете, девушка? – спросил меня парень, одетый в спецовку.

– На Метрострое хочу работать!

– Комсомолка?

– Да!

– Пиши заявление, – предложил парень и спросил проходившую мимо девушку: – Куда ее пошлем?

– А что она умеет делать?

– Пока ничего, – ответил он за меня.

– Тогда давай в ФЗУ «Стройуч» Метростроя.

– Добро!

И парень тут же в коридоре у окна написал мне на клочке бумаги адрес училища: Старопетровско-Разумовский проезд, дом 2.

– Езжай на 27-м трамвае до конца, а там спросишь.

И я поехала. В ФЗУ, в приемной комиссии, мне сказали, что Метрострою очень нужны арматурщики. Что такое арматура, для чего она – я не знала, но твердо ответила:

– Хорошо, буду арматурщицей!

Метрострой был стройкой комсомола – «Комсомол-строем», и профессию каждый выбирал себе не ту, что нравилась, ату, какая требовалась. Три с половиной тысячи коммунистов, пятнадцать тысяч комсомольцев в спецовках, касках, «метроходах» (так назывались резиновые сапоги) стояли в авангарде замечательного строительства. И это определило успех: в короткий срок, за три года, была сооружена первая очередь подземки. Работа была тяжелой, но никто не унывал, а девчата ни в чем не хотели отставать от парней. Врачи не пропускали нас на работу под землю, но мы всячески добивались этого разрешения. А когда женщинам категорически запретили работать в кессоне, три делегатки отправились искать правду к самому Калинину.

Председатель Верховного Совета СССР согласился не сразу:

– Как же такое может выдержать хрупкий женский организм? Нет, нельзя девчатам в кессон, рожать не сможете!

– Родим, Михаил Иванович, обязательно родим и метро построим! – убеждали метростроевки Всесоюзного старосту и добились своего – стали работать в кессоне. Нас всех вдохновлял трудовой подвиг белоруски Софьи Киеня – первой в мире девушки-кессонщицы. Но я пока училась в метростроевском ФЗУ «Стройуч». Ежедневно четыре часа практики, четыре часа теории. Учиться было непросто: для нас, «фабзай-чат», игравшие в руках инструктора кусачки становились тяжелыми, падали из рук, когда мы начинали вязать проволоку или откусывать ее. А с чертежами было еще труднее разобраться! Чтобы быть ближе к ФЗУ, я перебралась в общежитие, находившееся там же. Это был целый городок из бараков. В бараке четыре большие комнаты, в комнате в три ряда кровати с тумбочками, посередине – стол. За этим большим столом из досок, покрытым клеенкой, мы и уроки делали, и чай пили. Завтраков, обедов, ужинов как таковых у нас не было. Был хлеб, немножко сахара да кипяток из кубовой. На 28 рублей, которые получали, много не разгуляешься!

Сейчас смешно вспоминать, как мы с подружкой То-сей Островской на Бутырском рынке продавали чай, полученный по карточкам. Нам дали по ордеру на ботинки, а денег выкупить их не хватало, вот мы и решили сделать «бизнес». Стоим на рынке, дрожим. Я держу в руках две пачки чая, Тося – в роли зазывалы. К нам подошел какой-то мужик, который с ходу начал хулить сорт нашего чая – видимо, сбивая цену. Я не стерпела такой напраслины и как выпалю ему:

– Понимаешь ты в чае, как свинья в апельсинах!

Эх, как он взвился:

– Милиционер! Милиционер!

Мы пустились бежать со всех ног куда глаза глядят и пришли в себя только в Тимирязевском парке. Одну пачку чая при «вынужденном отступлении» мы потеряли, а вторую тут же решили отвезти Тосиной бабушке на станцию Сходня. Бабушка пожурила нас, и мы дали ей слово никогда в жизни не зарабатывать деньги таким путем.

Инструктор у нас был просто золотой, а теорию в училище читали преподаватели с инженерным образованием, что в те времена было редкостью и большой роскошью. Мало-помалу и я научилась и чертежи читать, и держать правильно кусачки. Научилась различать диаметр железных прутьев и обжигать тонкую проволоку для вязки. Экзамены мы сдавали в шахте 21–21 бис «Красные ворота», где проходили практику. Здесь нас и оставили работать арматурщиками.

В 1928 году у «Красных ворот» была снесена церковь Трех Святителей. На этом месте расположилась шахта Метростроя № 21, а позднее, в 1934 году, построили вестибюль станции «Красные ворота». Именно здесь, во дворе шахты, что у Красных ворот, мы и сделали первые заготовки балок для железобетонной «рубашки» тоннеля. Все заготовки поднимали на эстакаду, оттуда грузили в клеть и спускали в шахту. Тогда, на первой очереди Метростроя, спускали в шахту и поднимали из шахты подъемником только грузы, шахтеры же спускались и поднимались по лестнице. Эта лестница запомнилась мне на всю жизнь – узкий колодец, или «ствол», а в нем почти отвесная лестница с маленькими площадками. Если кто-то поднимается или спускается навстречу, то разминуться на лестнице очень трудно – такая она узкая, вся обледенелая, скользкая да полутемная. Рукавицы с рук приходилось снимать, так как в них не удержишься за скользкие-то ступеньки. Свет от малюсеньких лампочек в плотном тумане теряется. На руки, держащиеся за ступеньки, наступают сапоги спускающихся следом шахтеров. Как же мне страшно было первый раз спускаться в шахту!.. Но чем дальше от поверхности земли, тем светлее и теплее, и вот мы уже на глубине 40–50 метров. Наша арматура лежит в стороне, а к стволу непрерывно подходят вагонетки с породой, которые стволовой вкатывает в клеть и отправляет на-гора.

Стволовой – это шахтер, принимающий и отправляющий грузы вверх и вниз. Одет он в резиновую куртку, сапоги, широкополую резиновую шляпу, сразу не разберешь – мужчина это или женщина. Он кажется великаном не только по одежде, но и по тому, как лихо расправляется с доверху нагруженными породой вагонетками. Однако клеть отправлена, и я вижу, как стволовой, сняв сначала свою шляпу, а потом и кепочку, повернутую козырьком к затылку, поправляет пышные белокурые волосы.

Мы, бригада вчерашних фабзайчат, взваливаем арматуру на плечи и, согнувшись от тяжести, шагаем вперед – по штольне к тоннелю, туда, где должны собрать ее точно по чертежам, связать проволокой каждое перекрестье. Затем плотники сделают опалубку из досок, а бетонщики зальют все это сооружение бетоном. Движемся по штольне цепочкой. Идти трудно: груз очень тяжелый, и хочется его сбросить, распрямиться, отдохнуть. Но мы несем дальше, и кто-то тихонько начинает песню:

По долинам и по взгорьям…

Неожиданно резкий толчок, яркая, как молния, вспышка – и тьма, а во тьме отчаянные крики… Меня сильно ударило током… Очнулась я на шахтном дворе: меня куда-то несут. Увидев машину «Скорой помощи», я испугалась, вырвалась из рук, несущих меня, кинулась в сторону, на кучи гравия…

В Боткинской больнице я пролежала две недели, а когда вернулась на шахту, то узнала: погиб Андрей Дикий. Крючками арматуры он зацепил за оголенный электропровод. Смерть товарища потрясла нас всех…

После выписки из больницы до работы меня не допустили, а в шахткоме предложили путевку в плавучий дом отдыха. Я отказалась: решила поехать в деревню к маме. Ей я ничего не писала о приезде, но, когда вышла из вагона на станции Кувшиново, очень удивилась: меня встречали и мама, и сестра Мария – моя крестная.

– Как вы узнали, что я приеду? – спросила я сестру.

Мария разъяснила просто:

– Да маме сон какой-то приснился, вот она спозаранку приехала ко мне и говорит: «Поедем встречать Аннушку – сегодня приедет». А ты знаешь нашу маму, она как командир: прикажет – и выполняй без разговорчиков!

Мама остановила Марию, обращаясь ко мне:

– Ты что так похудела, дочушка? Да и бледная уж очень…

– В поезде укачало, – схитрила я, – ведь ты знаешь, как за Торжком железная дорога виляет.

– Да, уж не приведи бог, – сказала мама. Мы уселись в телегу и поехали в Володово. Как раз начинался сенокос, цвели травы. Мама будила меня еще затемно, и полем мы шли к лесу, где должны были косить. Солнышко только-только поднималось, освещая землю, просыпались птицы и начинали щебетать на все голоса. Дойдя до леса, мама укладывала под ель старый пиджак, узелок с пищей, точила свою и мою косы и со словами: «Ну, дочушка, становись за мной» – начинала косить. Вначале коса у меня то залезала носком в землю, то за куст задевала, но потом дело пошло на лад. Когда солнце начинало пригревать, мама отбирала у меня косу и заставляла отдыхать в тени под елочкой. Какое это было блаженство – растянуться на свежескошенной траве! От непривычной работы болели руки и ноги, но эта усталость была приятной, и я незаметно засыпала на теплой, родной земле. Проснусь – а рядом сидит мама, в руках у нее берестовый кулечек, в нем лесная земляника. На чистом полотенце разложены два больших ломтя хлеба, два яйца и бутылка молока. Все такое вкусное – кажется, в жизни своей я никогда ничего вкуснее не ела!

Отпуск мой пролетел незаметно, и вот я опять в шахте. С сентября учусь на рабфаке Метростроя – то утром, то вечером – посменно. Работали мы по шесть часов, с полной отдачей сил, не считаясь ни с чем. Порой не выходили из шахты и по две смены. Однажды, отработав вечернюю смену, я осталась в ночь. Помнится, мы вязали арматуру под сводом в тоннеле. Ужасно уставали руки, все время поднятые с кусачками вверх. А в тоннеле душно, жарко, хочется спать, особенно к утру. Кто-то из нас, свернувшись калачиком, заснул на ступенях лесов. Вдруг, как нарочно, под землю спустились начальник нашей шахты Гоцеридзе и нарком путей сообщения. Увидели спящего, остановились.

– Почему дети в шахте? – грозно спросил нарком.

– Это комсомольцы, – ответил Гоцеридзе.

– Немедленно отправьте наверх!

И отправили бы, но мы взбунтовались. Отстаивая свое право работать в шахте, правдами и неправдами мы прибавляли себе года. Труднее было тем, кто ростом не вышел. Через неделю все уладилось – мы вновь вязали арматуру, но на глаза начальству старались не попадаться.

На нашей шахте была такая атмосфера, что в забой спешили все с какой-то радостью, с удовольствием. Ведь это счастье – с радостью идти на работу и считать себя нужной, полезной людям. Сознавать, что после тебя останется на родной земле что-то, сделанное тобой, твоими руками! Теперь, столько лет спустя, сколько бы раз я ни проезжала станцию метро «Красные ворота», она кажется мне самой красивой. А когда мне говорят, что есть станция куда краше, я сержусь. В этой станции, в холодном камне, застыла моя комсомольская юность…

Да что говорить, удивительно боевой дух был у нас, у молодежи. Нас беспрестанно влекло что-то сделать, чему-то научиться. Я и Тося Островская сначала сдали нормы на значки ГТО – «Готов к труду и обороне!», ГСО – «Готов к санитарной обороне!», потом – на значок «Ворошиловский стрелок» – и все мало. Записались в хор, стали ездить в Сокольники кататься на роликовых коньках. Тося хорошо каталась, а я уже разбила себе и локти, и колени, но упорно поднималась с асфальта, продолжая учиться, и наконец, ура, научилась.

Из шахты в небо

Однажды в шахтном буфете я прочла объявление о приеме в планерную и летную группы аэроклуба Метростроя. Совсем недавно IX съезд комсомола выдвинул призыв: «Комсомолец – на самолет!» Побывала у нас, на Метрострое, и выездная редакция «Комсомольской правды», проводя агитацию. В то же время наша многотиражка – «Ударник Метростроя» – сообщала, что неподалеку от станции Малые Вяземы метростроевский аэроклуб получил площадку под аэродром, 4 самолета У-2 и 3 планера. Будущие планеристы, летчики, парашютисты приглашались для корчевания пней, строительства полевого аэродрома, ангаров для самолетов и планеров. Что ж, корчевать так корчевать! По правде сказать, втайне я давно мечтала о полетах – как мечтают о далеких странах, манящих, но недосягаемых.

И вот, прочтя объявление о приеме, я набралась смелости и сделала первый шаг – отправилась по указанному адресу, на улицу Куйбышева, дом 3.

Я нашла нужный дом, а заходить боюсь. Уже прочитала все плакаты, стенгазету, объявления, развешанные по коридору, а к заветной двери с надписью «Приемная комиссия» подойти все не решаюсь.

– Вы кого ждете, девушка? – спрашивает меня военный в форме летчика.

Я не видела его лица: уставилась на нарукавный знак, вышитый золотом, – эмблему ВВС. Именно такую эмблему мне через многие годы подарят летчики – узники Костринского концлагеря. Они сплели сумочку из соломы, на которой спали, и вышили на ней эмблему ВВС (пропеллер самолета) с моими инициалами: «А.Е.», Анна Егорова, и тайно передали мне… А тогда, заикаясь, я начала говорить, что очень хочу поступить в летную школу аэроклуба и вот даже заявление принесла.

– Заявления мало, – сказал летчик, – нужны рекомендации с шахты, от комсомольской организации, медицинское заключение, свидетельство об образовании и метрика. Когда все документы соберете, приходите с ними на мандатную комиссию. Комиссия решит – принять вас или нет.

Поблагодарив летчика и окрыленная тем, что начало положено, я выскочила на улицу и, не чувствуя под собой ног, помчалась в сторону Красных ворот, на шахту. В комитете комсомола мое поступление в аэроклуб одобрили, а вот в бригаде…

– И куда тебя несет нелегкая? – мрачно прокомментировал Вася Григорьев. – Лучше бы тебе, Егорова, в институт пойти учиться, а летать – пусть парни летают.

– Да куда ей, дохлой такой, лезть в летчики! От удара током еще не оправилась, – высказалась Тося Островская.

А еще задушевная подружка! Мы даже спали, можно сказать, вместе – в общежитии наши койки стояли рядом, мы работали в одной бригаде, вместе учились на рабфаке. Даже платья и кофточки у нас были «взаимозаменяемые»: одна вещь на двоих. Сегодня она в юбке с кофтой, а я в платье, завтра – наоборот. Тося мечтала стать врачом, а я еще не решила, кем быть, и на этой почве мы часто спорили. Забегая вперед, скажу – Антонина Сергеевна Островская выучилась-таки на врача и всю войну была на фронте хирургом. А тогда она очень хотела, чтобы и я шла с ней вместе в медицинский институт.

Но все споры разрешил наш бригадир.

– Она жилистая, выдюжит. Пусть поступает! – заключил он и дал мне рекомендацию.

Теперь предстояло пройти медицинскую комиссию – да не одну, а две. Сомнений было много: нас пугали какими-то лабиринтами, ямами, якобы придуманными врачами для тех, кто хотел летать. Но, к моему удовольствию, никаких лабиринтов и ям на комиссии не было. В обыкновенных кабинетах сидели обыкновенные врачи, которые прослушали, простучали нас, повертели на специальном кресле, испытывая вестибулярный аппарат, и, если не находили никаких отклонений, писали: «Годен».

Правда, на вторую комиссию из 20 человек прошли только 12 – но для меня все обошлось благополучно. Все врачи написали одно, самое чудесное из всего русского языка слово – «здорова». Теперь оставалась мандатная комиссия.

Люди, кто в военной, летной форме, а кто в сугубо штатских пиджаках, убеленные сединами и совсем молодые, вот уже который час сидели за большим дубовым столом и решали, кто достоин чести подняться в небо. Справки, характеристики, рекомендации… Груда их на столе. Читай, разбирайся – на то ты и мандатная комиссия. Но что сухие документы? Нужно посмотреть на кандидата, определить, на что он годен, задать вопросы, не предусмотренные справками.

И вот, отработав в шахте ночную смену, я помылась в душе, переоделась, позавтракала в шахтной столовой и направилась на мандатную комиссию. Располагалась она в бывшей церкви в Яковлевском переулке, что у Курского вокзала. Теперь здесь были классы и кабинеты аэроклуба. Меня долго не вызывали, и я (после ночной-то смены!) заснула, сидя в углу на деревянном диване. Но стоило услышать свою фамилию – вскочила и, не оправившись ото сна, влетела в кабинет. Надо было предстать перед высокой комиссией по-военному, доложить по всем правилам, а я только и сказала:

– Это я, Аня Егорова, с 21-й шахты…

Все сидящие за большим столом дружно засмеялись. Вопросов же ко мне было бесконечно много: спрашивали о родителях, о братьях, о сестрах, и о работе, и о географии.

– Определите долготу и широту города Москвы, – помню, предложил кто-то из дотошной комиссии.

Я подошла к карте, висевшей на стене, долго водила пальцем по меридиану и по параллели и наконец объявила. Все снова засмеялись: оказывается, я перепутала долготу с широтой.

– Она же смущается, – вмешался представитель комсомола, – ударница она.

– Ну, если ударница… – шутливо протянул летчик, – тогда скажи, девушка, в какую группу ты, собственно, желаешь поступить?

Я поняла, что «мычать» больше просто невозможно, нужно взять себя в руки и заговорить нормально, толково, иначе все рухнет: выгонят и второй раз не позовут. Я вздохнула поглубже и сказала:

– Пилотом хочу быть!

– Э-э, какая шустрая, оказывается, а комсомол уверял, что она смущается. Сразу не куда-нибудь, в летную требует…

Кто-то из-за стола буркнул:

– Рановато, по возрасту не подходит, годок подождать надо.

Что за притча: из-за возраста меня в золотошвейки не принимали, из-за возраста из шахты выпроваживали… И вот опять, когда я, сделав подлог, прибавила себе два года, – опять по возрасту не подхожу?

– Пойдешь пока на планер…

– А что это такое?

– Не знаешь? Странно… Это летательный аппарат. Ну как тебе попроще объяснить: самолет без мотора…

– Так, значит, я напрасно о моторе мечтала? – вырвалось у меня, я подошла к столу вплотную и заговорила быстро-быстро, обращаясь, по существу, лишь к летчику:

– Планер планером, а мне на самолет надо… Ведь я же очень, поймите, очень летать хочу…

– В этом году полетаете на планерах, понравится – в летную группу переведем. Следующий!

Закрыв за собой дверь, я бессильно опустилась на кем-то любезно подставленный стул. Со всех сторон сыпались вопросы: «Ну, как там?», «Куда тебя?», «Строго спрашивают?»…

Всю зиму мы занимались теорией. Совмещать работу, учебу на рабфаке и в аэроклубе было трудно. Но мы с Тосей ухитрялись и в кино сходить, и даже изредка на танцы. Над нашей шахтой шефствовал Театр оперетты, и нам часто давали билеты на спектакли. Нашим кумиром был артист Михаил Качалов, и я даже была влюблена в него, стараясь попасть на спектакли с его участием и сесть поближе к сцене.

Ранней весной мы стали ездить в село Коломенское на практику. Говорили, что когда-то именно тут холоп Никитка, соорудив себе крылья, прыгнул с высокой колокольни. Там с крутого берега Москвы-реки мы взлетали и парили на планерах. Конечно, по меркам нынешнего времени все делалось весьма примитивно. Планер УС-4 устанавливали на крутом берегу, и он закреплялся штырем. В кабину садился курсант, а остальные спускались на склон, брались за концы амортизаторов, прицепленных к планеру, и по команде инструктора: «Натяги-вай!» – растягивали их, чтобы «выстрелить» сидящего в кабине безмоторного аппарата, как из рогатки.

Чтобы побыть в воздухе 2–3 минуты, а остальное время так вот натягивать амортизаторы планера, отработав смену в шахте, все лето, каждый день я ездила в Коломенское. К осени на шахте уже в наклонном стволе в ноздри ударил уютный запах теплой сырости, малярки и лака. Запах отделочных работ, верный признак того, что дело близится к завершению, рождал в груди приятные чувства. Ощущение чего-то праздничного, волнительного сопровождало нас, когда мы шли по почти готовому перрону станции. А ведь стены станции еще стояли «раздетыми», еще несли и несли вниз тяжелые ящики с электрооборудованием. Вчерашние арматурщики, мы занимались облицовкой – это было привычным явлением для тогдашнего метро. Люди хотели возводить станции от начала до конца и осваивали несколько смежных специальностей…

В октябре 1934 года в метро прошел пробный поезд из двух красных вагонов. Какое же было тогда ликование! Мы кричали «ура», пели песни, обнимались, плясали, бежали вслед за вагонами. Моя первая поездка в поезде метрополитена оставила неизгладимое впечатление. Что творилось под землей 6 февраля 1935 года, когда строители «промчались» через свои 13 станций! А 15 мая 1935 года Московский метрополитен был открыт для всеобщего пользования. За ударную работу на метро Московской комсомольской организации была вручена высшая правительственная награда – орден Ленина; большую группу строителей метро тоже отметили орденами и медалями. Для нас же Метрострой стал замечательной школой мужества, становления характера и закалки.

«Выходи за меня замуж!»

– …Ну хватит землю копать, пора браться за ум. Поступай-ка в институт – а пока, я договорился, поработаешь в редакции газеты «Труд». Должность не ахти какая, но зато будешь среди умных и образованных людей. Глядишь, повлияют на твой партизанский характер.

Так заявил мой брат и отвез меня во Дворец труда на Солянку, где размещалась редакция. И я стала читать письма рабкоров, определяя, в какой отдел их отнести. Работа была интересная, но мне не хватало коллектива энтузиастов «Комсомолстроя». Поэтому «промучившись» в «Труде» четыре месяца, я удрала на строительство второй очереди метростроя, на шахту 84–85 «Динамо». Теперь я стала работать слесарем по ремонту отбойных молотков и перфораторов, а заодно и общественным библиотекарем при шахткоме. Вечерами же я занималась уже в летной группе. Рабфак и планерная школа были окончены – я получила среднее образование, став инструктором-планеристом.

В аэроклубе мы изучали теорию полета, аэронавигацию, метеорологию, «Наставление по производству полетов» и материальную часть самолета У-2. К весне по воскресеньям стали ездить с инструктором на аэродром в Малые Вяземы для наземной подготовки. Садились на Белорусском вокзале на «паровичок» (электричек тогда еще не было) – и полтора часа до Вязем. Оттуда через лес вдоль речки Вяземки – километровый поход до аэродрома.

Наш аэродром!.. Он уже ждал нас – за деревней Малые Вяземы располагалось большое, обрамленное лесом поле. Были построены ангары, служебные помещения, жилой дом – и все это руками курсантов-метростроевцев. Подготовке к полетам мы, курсанты, обучались по небольшой книжечке в голубом переплете. Называлась она «Курс учебно-летной подготовки школ ВВС РККА», или просто КУЛП. Нам строго внушали, что эта книга написана кровью летчиков. В ней были и указания курсанту-летчику по изучению и освоению курса летной подготовки, и «общие» советы.

Возьмем, к примеру, пункт пятый: «Постоянно воспитывать в себе: воинскую дисциплинированность, как на земле, так и в полете; организованность, культурность в работе и в быту; постоянную внимательность даже к мелочам, аккуратность, точность, быстроту в действиях и особенно разумную инициативность при выполнении поставленной задачи». Очень дельные советы!

Тогда мы учили страницы этой замечательной во всех отношениях книги чуть ли не наизусть. Вот, пожалуйста, еще один из ее пунктов: «Не падать духом при временных неудачах: наоборот, при неудачах проявлять еще больше настойчивости, упорства и воли, еще больше работать над преодолением трудностей, при успехе не зазнаваться, не допускать ослабления внимания, расхлябанности, насмешек над товарищами. Помнить, что в летной работе серьезное осмотрительное отношение к каждому полету и занятию, к каждой мелочи необходимо каждому летчику, независимо от его качеств, летного умения и стажа. Нарушение этого правила обязательно кончается поломкой или аварией, соблюдение его обеспечивает постоянную безаварийную высококачественную работу».

Десятки раз мы перечитывали страницы КУЛПа перед полетом, перед выполнением очередного упражнения, при подготовке к экзаменам. Учили и «Наставление по производству полетов» – НПП. На аэродроме же мы первым делом держали экзамен перед механиком по знанию самолета и мотора. Затем, установив самолет на штырь, по очереди садились в заднюю кабину (в передней сидел инструктор) и, действуя рулями, учились взлетать, разворачиваться, приземляться натри точки.

Инструктор терпеливо показывал, как проектируется горизонт на различных режимах полета. Для этого мы на руках то поднимали хвост самолета, то опускали, то заносили его в стороны.

Наконец сданы все зачеты, окончена наземная подготовка, и в следующее воскресенье мы должны летать. Как долго тянется время, когда ждешь… Я уже опять работала в шахте – расчеканщиком. Мы чеканили швы тюбингов (это гидроизоляция тоннелей). Очень трудно было чеканить свод тоннеля – уставали поднятые вверх руки с чеканочным молотком. К тому же вода при такой работе льется сверху прямо в рукава и стекает по всему телу: стоишь, как под ливнем. Когда чеканишь лоток тоннеля, возникают другие трудности. После многих подготовительных работ чеканочным пневматическим молотком нужно закладывать в швы свинец и утрамбовывать раствор. Работа наша считалась вредной, то и дело буфетчица подвозила нам молоко прямо к рабочему месту и заставляла пить – сколько сможем! В бригаде каждому поручалось определенное задание. Моя задача – сделать раствор из цемента, жидкого стекла, песка и других компонентов согласно дозировке и заложить его в швы тюбингов. Работа не сложная, но в рукавицах это делать очень неудобно, да и неспоро. Тогда я сняла их и начала ладошками втискивать раствор между чугунных, неровных стенок тюбингов.

После смены отмыла руки, гляжу – а кожи на них нет, и они страшно болят. «Как же полеты?» – мелькнула у меня тревожная мысль. Я прибежала в санчасть – и доктор так и ахнула:

– Что же ты, глупая, наделала!

– А к воскресенью они у меня заживут? – спросила я. – Мне ведь на полеты нужно.

– Какие там полеты! – ворчала докторша, смазывая чем-то мои руки и забинтовывая их. Она выдала мне бюллетень и запретила снимать повязки и мочить руки.

На второй день я все же вышла на работу, но забивать раствор в швы не смогла даже в рукавицах. Тогда я стала носить ведрами цемент и песок. Чтобы не тревожить больные ладошки, ведро я брала как дамскую сумочку и несла его на согнутой в локте руке. Проходя с очередным ведром цемента, я вдруг услышала крики. Спорили парни из бригад проходчиков. Шуму и так было много – от отбойных молотков, чеканочных, работающих на сжатом воздухе, от шипения шлангов, от вагонеток. Но парни перекричали весь этот производственный шум.

– Аня! Аня! – слышу, зовут они меня. – Скажи, как правильно: упера или оперб?

Передо мной два здоровенных парня – красные от спора, сжимающие в руках огромные гаечные ключи. На всякий случай я встала между ними и примирительно сказала:

– Если по-французски, то будет оперб, а по-русски – упера.

Парни поутихли, посочувствовали, что мои руки забинтованы, и один спрашивает:

– Почему тебя никогда на танцах не видно?

– Некогда, я же учусь в летной школе нашего аэроклуба.

– И уже летала? – спросили шахтеры в один голос.

– Конечно, – слукавила я, покраснела и, нацепив на руку ведро, пошагала к себе на участок.

– Что у вас, Егорова, с руками? Почему несете ведро с цементом на бедре, а не в руке? – спросил идущий навстречу начальник смены.

– Мне так удобно, – ответила я и прибавила шагу. В начале смены бригадир не допускал меня до работы, но я убедила его, что хоть немного, но буду помогать бригаде в выполнении плана, и осталась.

К концу второй пятидневки мои руки поджили, – и я тут же отправилась в аэроклуб. На аэродром теперь надо было ездить каждый день. На шахте дела шли хорошо, но когда я попросила перевести меня работать в одну утреннюю смену, так как летать предстояло каждый день, бригадир Залоев запротестовал:

– Не пущу! Не имеешь права!

Осетин Залоев был красив. Черные с синевой огромные глаза горят огоньками из-под пушистых длинных ресниц, брови взлетели как два крыла, кудрявые волосы выбились из-под шахтерской шляпы. Высокий, статный. Уродливая спецодежда будто ему идет! И вот я рассматриваю его, а он что-то кричит на своем родном языке, бегает взад-вперед по площадке, размахивая чеканочным молотком. «Вот, – думаю, – по своей кавказской горячности еще как стукнет меня молотком!» А Залоев, успокоившись, примирительно говорит:

– Нэ сэрдыс на мэня, добра тэбе хочу. Брось свой полеты, можешь голову потэрят. Вот построим станцию, пойдешь учиться в институт на дневное отделение, в какой только захочешь, а сейчас, Аня, надо работать.

– Нет, Георгий, спасибо за совет, но полеты я не брошу.

И вот, отработав смену в шахте, мы собираемся, как на праздник, на свидание с небом! В вагоне по дороге на Малые Вяземы шумно, весело. Мы поем песни; запевает красивая белокурая девушка в синем вельветовом платье с красными пуговицами. На шее у нее шелковая голубая косынка – под цвет глаз. Это Аня Полева, тоже учлет аэроклуба. Незаметно пролетают полтора часа – и вот уже мы идем пешком к аэродрому. За ту неделю, что мы не были здесь, позеленели лужайки, а кое-где уже и черемуха расцвела. Виктор Кутов сбегает с тропинки, лезет в кусты – и я получаю первые цветы в своей жизни. Я еще сержусь на него, но подарок принимаю. А сержусь я на Виктора вот за что: когда был призыв Хетагуровой к девушкам – ехать на Дальний Восток¹, я горячо откликнулась на него и принялась увольняться с работы. Перестала даже посещать занятия в аэроклубе! Отдел кадров увольнять никого не торопился и отослал меня в шахтком к председателю Шабовте – старому шахтеру, очень уважаемому человеку. Мы его не просто уважали, а любили, и шли к нему со всеми радостями и горестями, как к отцу. Когда я подала ему заявление об увольнении, он надел очки, прочитал, потом посидел молча, подумал, посмотрел на меня внимательно и сказал:

– Я не видел твоего заявления, уходи…

А вечером приехали «делегаты» из аэроклуба – Кутов и Тугуши.

– Почему не посещаешь занятия?

– Уезжаю на Дальний Восток, – сказала я.

– А почему? – спросил Тугуши. – Ведь и наша стройка тоже комсомольская и не менее важная, чем Дальний Восток.

– Замуж, может, захотела выйти? Так зачем так далеко ехать? Выходи за меня, – горячился Виктор.

Я стала говорить, как на уроке политграмоты, что это патриотический призыв, что еду я по зову партии и по велению сердца.

– А почему только девушек призывают? Вам что, проще и легче осваивать тайгу, чем парням?

В душе я соглашалась с ребятами, но упрямо доказывала «делегатам» обратное. Тем не менее на второй же день я порвала заявление об увольнении и вечером пошла на занятия в аэроклуб. И вот в руках черемуха от Виктора. Я отламываю малюсенький лепесточек и начинаю гадать: вместо обычного «любит – не любит» шепчу про себя: «Полечу – не полечу…» Выходит «полечу», и, радуясь, я бегу легко и свободно навстречу своему будущему…

Первый полет

Что может быть в жизни удивительнее полета?.. Помню так: летное поле с жаворонками, с колокольчиками. В ряд выстроились наши самолеты и мы – в синих новеньких комбинезонах, осоавиахимовских² шлемах с очками. Каждая группа напротив своей машины. Начальник аэроклуба принимает рапорт начлета. Все замерли. А ветерок в лицо, дышится легко, свободно. И так хорошо жить на белом свете, так радостно! И думаешь: никогда-то не будет конца ни твоей молодости, ни самой-то жизни…

– По самолетам! – командует начальник аэроклуба.

Наш инструктор Георгий Мироевский садится в первую кабину, во-вторую – учлет Тугуши. Мы все очень завидуем товарищу: ему первому посчастливилось подняться в воздух.

– За-апус-кай моторы! – подает команду начлет.

– Выключено! – глядя на техника, стоящего около винта самолета, произносит инструктор. – Зальем!

– Есть зальем! – кричит техник, проворачивая винт.

– К запуску!

– Есть к запуску!

– От винта!

– Есть от винта! – И техник, сильно дергая лопасть – срывая компрессию, отбегает в сторону. Винт закрутился, мотор заработал, почихивая чуть заметным дымком. Инструктор выбросил в стороны руки, что означало – убрать из-под колес колодки. И вот самолет плавно порулил к старту.

С инструментальной сумкой, колодками, чехлами мы сидим в «квадрате» и наблюдаем за самолетом. «Квадрат» – это такое место, где находятся все свободные от полета учлеты аэроклуба и техники. Каждый не сводит глаз с самолета. Вот «наш» сделал несколько кругов над аэродромом и приземляется. Мы все срываемся встретить его, но техник строго останавливает:

– Пусть-ка одна Егорова встретит.

Ухватившись рукой за дужку крыла, я бегу широкими легкими шагами, стараясь не отстать от машины. Инструктор, не выключая мотора, приказывает садиться следующему, а мы окружаем Тугуши и засыпаем его вопросами.

– Ну как, хорошо?

– Хорошо! – отвечает он, улыбаясь во весь рот.

– Как хорошо? – спрашиваю я. – И ничуть не страшно?

– Нет, не страшно.

– А что ты видел?

Тугуши задумывается:

– Голову инструктора, счетчик оборотов с зеркалом, в зеркале лицо инструктора.

– И больше ничего?

– Ничегошеньки, – серьезно отвечает Тугуши под наш общий смех.

Подошла моя очередь.

– Разрешите садиться? – обращаюсь я к инструктору. Мироевский кивком головы разрешает, и я забираюсь в кабину, пристегиваюсь ремнями, соединяю шланг переговорного аппарата. Стараюсь делать все степенно, не спеша, чтобы не выдать волнения.

– Готова? – нетерпеливо спрашивает инструктор, наблюдая за мной в зеркало.

И, силясь перекричать гул мотора, я кричу:

– Готова!

Через переговорный аппарат получаю указания: в полете инструктор все будет делать сам, а я – только мягко держаться за управление и запоминать действия рулями.

– Старайтесь заметить направление взлета, ориентиры разворотов. Взлетаем! – слышу я наконец команду.

В воздухе говорит один инструктор:

– Старт юго-западный. Справа Голицыно, Большие Вяземы, слева – железнодорожная станция Малые Вяземы. Выполняем первый разворот.

Я – вся внимание. Стараюсь запомнить, что там, внизу, не упустить бы и работу с рулями самолета…

– Под нами станция Малые Вяземы. А вот здесь второй разворот, запоминайте, – настойчиво продолжает Мироевский.

Когда мы пролетали над пашней, самолет сильно качнуло. Я, бросив управление, ухватилась обеими руками за борта, а инструктор словно и не заметил моего движения.

– Высота 300 метров, летим по прямой. Управляйте самолетом!

Вот этого я не ожидала. Но делать нечего – я принимаюсь работать педалями, ручкой управления, сектором газа. И тогда спокойно летевший в горизонтальном полете самолет начал крениться то в одну сторону, то в другую, то задирать нос выше горизонта, то опускать его, как лошадь у плохого седока.

Помню, была у нас в деревне лошадка по кличке Лидочка. Купили ее по дешевке, не зная ее характера. А характер у Лидочки оказался трудный. Очень она не любила работать! То не хочет везти воз – ляжет прямо в оглоблях и не встает, пока не проголодается. То задумает седока сбросить – и сделает это именно тогда, когда не ждешь от нее такого. Попросили как-то меня отогнать Лидочку в луга. Села я на нее верхом и поехала. Все шло сначала хорошо, но стоило мне ослабить повод, как она сразу же с рыси перешла в галоп – и понесла… Пытаюсь остановить ее, дергаю за повод, кричу: «Тпру, тпру!» – куда там! Она несет прямо на лес, а я подпрыгиваю на ее спине без седла, ухватившись руками за гриву, и ору что есть мочи: «Помогите!..» Но все напрасно. Скоро лес, и надо прыгать. Я прыгнула, но ногой зацепила за повод. Лидочка немного протащила меня по земле и остановилась…

Так было и в том полете. В моих неумелых руках машина не желала подчиняться! И мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем инструктор взял управление. Самолет сразу успокоился, а меня охватило отчаяние: «Все, отлеталась! Неспособная да к тому же трусиха…» Хотелось только одного – чтобы никто не знал о моем позоре: не справиться с самолетом даже на прямой! Рушилась моя надежда стать летчиком…

А инструктор Мироевский как ни в чем не бывало, говорит о третьем развороте, просит следить за посадочным «Т» – параллельно ли знаку мы идем. Закончив третий, он убирает газ, и со снижением мы подлетаем к последнему, четвертому, развороту. Я держусь за ручки управления, но так, чтобы не мешать инструктору. Вот он переводит машину на планирование, затем выдерживает ее над землей и приземляет на три точки.

– Все, – слышу я голос в наушниках. – Приехали! Теперь рулите на стоянку.

А я перевожу по-своему: «Все, отлеталась. Отчислит, как неспособную».

Сам зарулив машину на место, Мироевский выключил мотор и стал вылезать из кабины. Я, отстегнув ремни, тоже неловко выбралась на крыло и спрыгнула на землю.

– Разрешите получить замечания? – это я спросила тихо, не поднимая головы.

– Что с тобой, Егорова? Не плакать ли собралась?

– Ничего у меня не вы-хо-ди-ит!

– А у кого сразу выходит? – засмеялся Мироевский. – И Москва не сразу строилась…

Я – летчица!

Первое воскресенье июня было обычным. День как день: яркий, теплый, летний. С рассветом кое-где на горизонте еще высились причудливые дворцы белых облаков, но к началу полетов и они растаяли – небо высветилось. Погода что надо – авиационная. Ветерок, правда, шалил немного – но в меру. Аэродром по привычке проснулся рано, и когда диск солнца поднялся над вершинами деревьев, наш высокий, худой инструктор Мироевский уже молча обходил строй учлетов. Как всегда, как много раз до этого, но почему-то сегодня очень придирчиво он, как солдат в строю, осматривал нас, проверял наше летное обмундирование. И так же приветливо своим красивым, неожиданно низким голосом Мироевский произнес:

– Первой со мной полетит Егорова, если нет возражений.

Какие уж тут возражения! Шаг из строя – и вся моя фигура выражает полную готовность.

– Разрешите садиться?

– Садитесь…

Я ловко вскочила на крыло, затем перемахнула в заднюю кабину. Так положено. В передней – место инструктора.

– Выруливайте!

Послушный У-2, переваливаясь уткой с боку на бок, порулил по жесткой траве к взлетной полосе.

– Берите управление на себя! – скомандовал Мироевский.

– Есть взять управление…

Это был обычный совместный с инструктором полет по кругу. Мы привычно поднялись, привычно сели, подрулили к месту стоянки… Затем место инструктора занял командир звена, и снова – в воздух, и снова приземление. И тут меня удивило появление у взлетной полосы в неурочный час начальника летной части. Командир звена уже отстегивал привязные ремни, перекинул через борт ногу. Пора подниматься и мне. Но комзвена сделал знак рукой: сиди, мол. На добром продолговатом лице Мироевского, подошедшего к машине, – улыбка. Значит – порядок, значит – доволен.

А тем временем к самолету уже направляется сам начлет аэроклуба, на ходу застегивая шлем, натягивая кожаные перчатки. Начальник летной части аэроклуба Лебедев был простой, сердечный и доброжелательный человек. Мы, учлеты, не слышали, чтобы он даже в трудный момент вспылил, накричал на кого-то, унизил чье-либо человеческое достоинство. Он всегда внимательно выслушивал нас, своих подчиненных, тактично делал замечания, давал полезные советы. Читая лекции, он внушал нам, что человек в небе обучается не только летному мастерству. В небе он формирует свой характер, свой взгляд на жизнь. «Своими успехами каждый пилот обязан не столько природным задаткам и способностям, сколько умению работать, – говорил он. – Вся ваша летная жизнь еще впереди. Так что собирайте все лучшее, что есть в вас, – отвагу, выдержку, любовь к делу, и трудитесь! Только на этом пути вы сможете заслужить благодарность народа…»

И летчик Лебедев был изумительный. Рассказывали, что он награжден китайским орденом за отличную подготовку летчиков из китайцев в объединенной авиационной школе в городе Урумчи. Какого же мастерства надо было достичь в обучении китайских летчиков – неграмотных, не знавших русского языка, в жизни не видевших самолета?.. Мы, все курсанты, очень хотели попасть на проверку именно к начлету, а не к начальнику аэроклуба. «Неужели выпустят самостоятельно?» – мелькнула у меня дерзкая, волнующая мысль. Впрочем, я тут же устыдилась ее: «И как на ум пришло такое? Ведь еще ни один учлет не летает самостоятельно…»

«Что-то будет!..» – думаю я, а начлет уже усаживается в первую кабину.

– Произведите полет по кругу. Высота 300 метров, посадка у «Т» на три точки, в ограничители, – слышен через переговорный аппарат его голос. Я повторяю задание и запрашиваю разрешение выруливать.

– Выруливайте и взлетайте! – Начлет демонстративно положил руки на борта кабины, тем самым показывая, что все я должна теперь делать сама, а он здесь человек почти посторонний и в управление не вмешивается.

Ну что ж, сама так сама. Я ведь давно управляю машиной, просто присутствие инструктора как-то успокаивает. Все-таки знаешь: случилось что – он непременно поможет. Я плавно увеличиваю обороты мотора и взлетаю, делая все так, как учили. Вот уже и последняя прямая «коробочки» – самая ответственная. Я планирую, определяю высоту выравнивания, чуть заметным движением беру ручку на себя, – и самолет приземляется на три точки возле посадочного «Т».

– Заруливайте! – слышу я команду начлета.

Когда самолет остановился, Лебедев приказал мне оставаться в кабине, а сам направился к Мироевскому. Он что-то сказал ему, и тогда инструктор крикнул, чтобы в первую кабину положили мешок с песком. Я сразу вспомнила, что это делалось для сохранения центровки самолета, когда учлет вылетал самостоятельно. Так оно и оказалось. Инструктор, заглянув ко мне в кабину, сказал:

– Полетишь самостоятельно. Делай все так, как сейчас с начлетом.

Вот когда у меня пересохло во рту и вспотели ладошки! Мне хотелось поблагодарить инструктора за то, что научил летать, что выпускает в группе первой, хотелось найти много добрых и хороших слов, но так ничего и не сказав, а только шмыгнув носом, я стала натягивать на глаза летные очки. Сделала я это раньше времени, уже не обращая внимания на то, как техник самолета пристраивал к сиденью мешок с песком. Сколько месяцев я ждала этих коротких слов: «лети сама», этого знака высшего доверия для молодого летчика. Грезила ими, на разные лады произносила и все думала, в какой обстановке они прозвучат. И вот прозвучали… Мироевский стал помогать технику привязывать мешок с песком в первой кабине и приговаривал:

– Это Егоровой, чтобы не скучно было. Меня заменит! Ну, смелее, летчица… Все будет в порядке… Спокойнее.

– Контакт!..

– От винта!

Снова пропеллер пустился считать свои обороты, снова вздрогнула машина. Все мое внимание сосредоточено на приборах. Инструктор Мироевский, взявшись за консоль крыла, шел рядом до исполнительного старта. И от его крепких, умелых рук мне через все тело самолета как будто невидимыми импульсами передавалась уверенность. Вот они: ручка управления, сектор газа, рукоятка магнето… Сотни раз я трогала их, вертела, заставляла машину выполнять сложные маневры. Но все это было под контролем старшего товарища, а теперь одна отвечаешь за каждое движение своего самолета. Сама! Странное дело, если несколько секунд назад ответственность придавила меня, то сейчас у старта тяжести как не бывало.

Я развернула У-2 на взлете. Сердце бьется ровно, дышится легко, мысль работает четко, память молниеносно подсказывает запрограммированные действия.

Предельная собранность и целеустремленность! Нет, полеты с инструктором даром не прошли. Машина набирала скорость, еще мгновение – и шасси оторвались от земли. Я лечу! Все шло как надо. Теперь главное – это четко и грамотно выполнить все элементы полета…

Многие ли люди знают, что такое полет? Скажете: миллионы. Вот сколько их переносится из города в город, с континента на континент. Но разве можно сравнить открытую кабину учебного самолета с наглухо задраенным салоном пассажирского лайнера? В нем все словно в автобусе: стены, окна, потолок. В нем можно ходить, двигаться, не обращая внимания ни на какие атмосферные условия. Комфорт. Но эти условия лишь иллюзия полета: вы не летите, а «едете по воздуху». Другое дело на учебной машине, хотя бы на том же У-2! Здесь все отдано воздуху: голова, плечи, руки. Опусти ладони в жесткие воздушные волны, и ощутишь тугую леденящую струю. Обернись, вокруг – никого в целом свете. Лишь небо, ты и самолет, послушный твоей, человеческой воле. Он поднимает тебя все выше и выше: к звездам, к солнцу. Хочешь развернуть его в сторону – развернется, хочешь опустить ниже – опустится. Ты – его господин.

Счастье переполняло меня. Хотелось петь, кричать в простор. Кричать о том, что я – летчица, что я могу повелевать самолетом! Я – простая русская девчонка, девчонка с Московского метростроя! Но чудо, которое показалось мне вечностью, длилось всего несколько минут: ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть совершить круг над аэродромом. И вот У-2 уже снова бежит по траве. Около посадочного «Т» стоит Мироевский. Он поднял вверх большой палец и сделал белым флажком какой-то знак. Сначала я не поняла, в чем дело, а потом догадалась: разрешает второй полет. Значит, я все исполнила как надо. Во втором полете моей радости не было предела. Я пела, потом что-то кричала, наконец, сняв ноги с педалей, попыталась выбросить какие-то коленца – и не заметила, как приблизилась уже к четвертому развороту.

Я стараюсь, очень стараюсь посадить машину как можно точнее, – и мне это удается: У-2 садится на три точки у самого «Т». Встречает самолет наш старшина Хатунцев. Одной рукой он ухватился за крыло, а другую держит поднятой вверх с оттопыренным большим пальцем. Я в отместку за то, что он заставлял меня мыть хвост самолета, показываю старшине язык и прибавляю обороты мотора. Самолет рулит быстрее, и Ваня бежит во весь дух, сопровождая меня. И так радостно мне в эти минуты, так ликует душа, что кажется, нет в мире человека счастливее меня! Зарулив на стоянку, я выключаю мотор. Ребята, облепив самолет, задают какие-то вопросы, поздравляют, но я спешу доложить руководству аэроклуба о выполнении задания.

– Молодец, Егорова. Летайте и дальше так, – сказал начлет и крепко пожал мне руку.

В тот день из нашей группы вылетели самостоятельно трое – Хатунцев, Петухов и я. После полетов мы идем в распоряжение техника, – и опять старшина Хатунцев «доверяет» мне мыть хвостовое оперение самолета. Я не сержусь, а наоборот, сегодня с удовольствием взялась за тряпку, мыло и ведро с водой. Вечером на разборе инструктор объявил нам благодарность, а Тутуши отругал:

– Почему вы смотрите в полете только на приборную доску? Где ваш объем внимания? Так летать нельзя! Вы и сами разобьетесь, и меня убьете. На посадке только хочу дать вам управление, гляну в зеркало – а вы смотрите не на землю, а на приборную доску. У нас ведь не слепые полеты!.. А еще надо свободнее вести себя в воздухе, не напрягаться и не бояться. Самолет надежный!

И смеясь, добавил:

– История знает случай, когда наш самолет У-2 взлетел и сел без пилота.

Мы все смеемся, а Мироевский вновь терпеливо рассказывает о полете по кругу, показывает маршрут на макете, рисует на доске и затем просит Тугуши все повторить. Учлет повторяет толково, – все-таки у него инженерное образование. На словах у него получается даже лучше, чем у инструктора, но в следующем полете он опять смотрит на приборы. Инструктор снова заставляет его тренироваться на земле, в кабине самолета, – и вот наконец лед тронулся. Вскоре Тугуши догнал нас.

К концу июля, когда мы все вылетели уже самостоятельно, нам предложили взять на работе отпуск и выехать в лагеря, на аэродром. На шахте мне никаких препятствий не чинили. Напротив, наш комсомольский лидер Женя на всех собраниях ставил меня в пример.

– Время сейчас грозное, суровое. С Запада надвигаются тучи войны. Империализм, опираясь на набравший силы фашизм, готовит нападение на Страну Советов! – гневно говорил он и призывал ребят вступать в члены ОСОАВИАХИМа, приобретать военные специальности. На призыв секретаря комитета комсомола откликнулись многие юноши и девушки. Среди них был и Алеша Рязанов – слесарь механической мастерской нашей шахты. Забегая вперед, скажу, что Алеша окончил аэроклуб, затем Борисоглебскую военную школу летчиков-истребителей и в первый же день войны открыл боевой счет сбитым фашистским самолетам. Рязанов защищал небо Москвы, Сталинграда, Кубани, Прибалтики. Наш метростроевец Алексей Константинович Рязанов стал дважды Героем Советского Союза…

Да, так тогда и было: мы работали, учились и еще учились защищать Родину. Взять хотя бы мою знакомую Мотю Астахову. Работая в шахте, она овладела многими специальностями прямо «на ходу»: стала бетонщицей, изолировщицей, лебедчицей, штукатуром, мраморщицей. Какая специальность в данный момент нужнее – по такой она и работала. Кроме того, она училась на рабфаке Метростроя и посещала курсы радисток в школе ОСОАВИАХИМа. В апреле 1942 года было принято постановление Государственного Комитета Обороны (ГКО) о призыве на военную службу женщин. Вначале – в войска связи, следом за первым постановлением было принято следующее – о призыве девушек в Военно-Воздушные силы. Но далеко до принятия этих постановлений Мотя Астахова была уже на фронте. Радистка действовавшей на территории Литвы группы разведчиков, Мотя Астахова была тяжело ранена в грудь, когда разведгруппа прорывалась сквозь кольцо фашистов, напавших на ее след. Тяжело раненная радистка упала в глубокую воронку от бомбы, – товарищи успели лишь оставить Моте фляжку с водой, забрать у нее рацию и прикрыть хворостом, оказавшимся под рукой. Вернуться за ней они смогли только через 10 дней, но, к их великой радости, Астахова оказалась на месте, живой, хотя и в тяжелом, обморочном состоянии. Выходила Мотю простая литовская крестьянка, спрятавшая ее на своем хуторе, в сарае, и лечившая какими-то травами и примочками. А ведь и сама литовка, и разведчики знали, что грозит хозяйке хутора, если у нее фашисты обнаружат разведчицу… Под Новый год за оправившейся Астаховой пришли товарищи по разведгруппе. И опять на Большую землю полетели разведсводки «Ландыша» – такой у радистки был позывной…

После войны Астахова вернулась на родной Метрострой и продолжила работать. Она никогда не любила вспоминать о том, как воевала, как сумела выстоять и выжить, попав в такую страшную беду. И все же однажды она поведала мне: «Лежа на дне воронки от бомбы, в яме, на дне которой была вода, все мое внимание, все силы я направляла на то, чтобы не потерять сознание и не выдать себя стоном. Я знала, что кругом фашисты, и мне было очень страшно. Да и очень болела грудь…»

Однако вернемся опять на шахту 84–85 у стадиона «Динамо» в Москве. Я быстро оформила отпуск, а получив деньги, почти все отослала маме в деревню, написав в письме, что еду в лагеря. В какие – я не объясняла.

В лагерях распорядок дня нам установили армейский. Подъем, физзарядка, уборка палаток, завтрак – если полеты во вторую смену. Когда в первую, то подъем еще затемно, а начало полетов – с зорькой. Вскоре мы все отработали полеты по кругу и приступили к самому интересному – пилотажу. Опять штудируем «Наставления по производству полетов», где сказано, что цель фигурного пилотажа – научить пилота полностью использовать летное качество самолета. Это помогает в совершенстве овладеть маневром машины, необходимым летчику в боевой работе. Но «летаем на пилотаж» мы пока что на земле. Инструктор Мироевский держит в руках модель самолета и разбирает с нами все элементы полета: куда смотреть, что видеть, как действовать рулями не только по направлению, но и по темпу, размаху движений.

– Егорова, – спрашивает он меня, – что это за фигура – «мертвая петля»?

– Петля, – отвечаю я, – это замкнутый круг в вертикальной плоскости.

– Молодец. Садись, – подбадривает Мироевский и шутливо обращается к Петухову: – А что же такое штопор и с чем его едят?

Иван встает степенно, сгоняет за спину сборки комбинезона, опускает руки по швам, его серые глаза загораются, и он начинает:

– Штопором называется быстрое вращение самолета по крутой спирали со снижением. Возникает при потере скорости самолета. Штопор как фигура не имеет самостоятельного значения, но при тренировках обязателен для всего летного состава.

Ваня с детства привык делать все добротно, с чувством собственного достоинства. Родился он в крестьянской семье под Волоколамском. Приехал как-то в Москву к старшей сестре на каникулы – да так и остался у нее. Он окончил школу, затем ФЗУ. Ваня – мастер на все руки. Со своим закадычным дружком Костей Рябовым из автолома они собрали автомобиль: так что с тех пор у нас на аэродроме бочки с бензином стали подвозить к самолетам не на подводе, а на автомашине.

– Штопор необходимо научиться делать для того, – продолжает Петухов, – чтобы выработать у каждого летчика уверенные навыки вывода самолета из непроизвольного вращения, которым может закончиться любой элемент полета при неправильном его выполнении.

– Тугуши! А что вы знаете о бочке? – спрашивает Мироевский.

– Это двойной переворот через крыло в горизонтальной плоскости. Вывод в направлении ввода, – отчеканивает на одном вдохе учлет, – но на нашем самолете У-2 «бочку» не сделаешь – скорость мала.

Тугуши, как научился летать, переменился. Когда у него не получалось с полетами, он ходил поникший, без улыбки, даже черные глаза его тогда казались бурыми. А теперь Тугуши весь сияет, на аэродром приезжает в белой рубашке с галстуком. Его серый коверкотовый осоавиахимовский костюм тщательно отутюжен, ботинки начищены до блеска – на них даже аэродромная пыль не садится. Побрит Тугуши до синевы, глаза сверкают! Мы между собой начали называть его «грузинским князем».

– А вот иммельман как выполняется, Кутов? – дотошно выспрашивает инструктор.

Виктор Кутов, кареглазый паренек с нежным, как у девушки, лицом, показывает порядок выполнения этой сложной фигуры. Виктор работает на мраморном заводе Метростроя и учится в вечернем техникуме. Он очень любит читать, пишет стихи и собирает книги. Покупает он их обычно в двух экземплярах: один – себе, другой – мне. Но мне негде хранить книги, и я отношу их в нашу шахтную библиотеку. Иногда в дарственной книге я обнаруживаю стихи, написанные от руки: их автор – сам Виктор. Я бережно вынимаю листок со стихами из книжки, а когда никого нет рядом, читаю, перечитываю их, складываю в сумочку, а в общежитии прячу подальше, в свою заветную шкатулку…

Но вот и теория, и самостоятельные полеты по кругу, и наземная подготовка пройдены. Нас уже допустили в «зону» – на отработку пилотажа. Виражи, мертвые петли, штопор из красивых терминов в учебниках становятся реальными показателями нашего мастерства. А мы неудержимо стремимся дальше – как можно лучше овладеть искусством самолетовождения. В эти дни Виктор Кутов и Тугуши стали моими постоянными спутниками, даже в столовой старались сесть за мой стол. Виктор мне нравился, а вот Тугуши – нет, хотя он старался изо всех сил угодить мне. Пытался он даже льстить: «Ты, Аня, будто родилась в машине, даже завидно. В первый раз поднялась самостоятельно в воздух и никаких замечаний не получила. Да что там замечания, самолет в твоих руках, Аня, как конь объезженный. А меня ни черта не слушает!» Я промолчала, да и что я могла ответить – вот если бы это высказал Виктор… Настроение у всех нас было бодрое, приподнятое: каждый день мы открывали что-то новое. То и дело слышится:

– А знаешь, я на «мертвой петле» чуть не сорвался в штопор!

– Да не виражи у тебя получаются, а «блинчики».

– Ну и пикирнул сегодня Витя!..

И вот однажды идем со старта, как всегда, строем и во всю силу легких поем свою любимую:

 
Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц…
 

Вдруг кто-то из ребят перебивает:

– Смотри-ка, братцы, что это в девчачьей палатке краснеет?

Песня оборвалась. Все еще издали начали рассматривать нашу палатку с поднятыми боками, а подойдя ближе, увидели, что моя армейская койка застелена сверху роскошным красным стеганым одеялом. Рядом на табуретке сидит женщина – моя мама.

– Братцы, вот это приданое!.. – дружно захохотали все.

Старшина разрешил мне выйти из строя, я наспех поздоровалась с мамой и выпалила:

– Ну зачем ты привезла одеяло? На смех людям!..

– Дочушка, так ведь тебе холодно под солдатским-то. Как чуяло мое сердце!

– Мне, как и всем, нисколечко не холодно! И забери ты его, пожалуйста, обратно, а то меня совсем засмеют…

Но тут подошел мой инструктор, познакомился с мамой, полюбовался одеялом и сообщил, что я хорошо летаю, а скоро буду прыгать с парашютом.

– Как летает? – воскликнула мама и встала с табуретки, бессильно опустив руки.

Удивился и Мироевский:

– Почему же ты, Егорова, не написала матери, что учишься летать?

Я промолчала, а мой инструктор, по возможности популярно, стал объяснять маме, что же это такое – самолет У-2.

– Не волнуйтесь за дочку! Наш самолет совершенно безопасен – ну как телега. Только телегу везет лошадь, а у самолета мотор в несколько лошадиных сил. А вот что одеяло привезли – это хорошо. По ночам-то мерзнут все: лес близко, речка…

Мама успокоилась и доверительно обратилась к инструктору:

– Уж вы приглядите за ней, сынок. А то она у меня какая-то взбалмошная: то под землей выдумала работать, то в небо полезла…

– Хорошо, мамаша, хорошо. Будет полный порядок. Не беспокойтесь за дочку.

В тот же день мама уехала в Москву. Одеяло осталось у меня, но, правда, довольно часто стало пропадать. Раз в дождливую погоду я решила его разыскать и нашла в палатке у ребят: завернувшись в него, как в спальный мешок, крепко спал Лука Муравицкий…

Время шло быстро. Мы с ребятами работали на Метрострое, летали в аэроклубе – пилотировали в зонах неподалеку от аэродрома, выполняли полеты по маршрутам. В нелетную погоду мы изучали устройство парашюта, его укладку и правила прыжка. Нам предстояло постичь и это – возможно, пригодится… В изложении инструктора, парашютиста Владимира Антоненко, все выходило очень просто. Но когда пришло время прыгать – я едва сумела уснуть ночью. Наутро погода выпала ясная – значит, прыжки состоятся. Помню, я надела парашют, зарядила его – то есть натянула тугие резинки, прицепила их прочными крючками к петлям клапанов. Инструктор проверил «зарядку», а медсестра Ира Кашпирова – пульс, и тут как начало что-то у меня «шевелиться» и болеть в груди! К самолету я шла по-медвежьи – парашют связывает движения. Неловко взобравшись на крыло, я устроилась в переднюю кабину: в задней – летчик Николай Лазарев. Мы взлетаем, набираем высоту 800 метров.

– Приготовиться! – слышу я голос летчика.

– Есть приготовиться, – отвечаю я, суетливо вылезаю на плоскость и, держась за стойку, смотрю вниз. Ой, как страшно! Хочется обратно в кабину, и я, наверное, залезла бы, но летчик убрал газ и крикнул:

– Пошел, – и легонько подтолкнул меня.

– Есть пошел! – кричу я и прыгаю в «пропасть»…

Дальше действую как учили. Дергаю за кольцо, – но мне почему-то кажется, что тросик не вытягивается и хлопка не будет, а значит, и парашют не раскроется! Вдруг меня сильно встряхивает, над головой раскрывается белоснежный купол, а я сижу, как в кресле, на ремнях. Вокруг удивительная тишина, но меня охватывает безудержная радость, и я не то пою что-то, не то кричу. Но вот земля уже близко. Я поджимаю немного ноги и падаю на правый бок – все по правилам. Затем я быстро встаю, отстегиваю парашют, гашу купол и начинаю его собирать. Тут подоспевают ребята, помогают мне, и мы дружно договариваемся прыгать еще и еще. Уж очень это большое удовольствие! После прыжка я и землю чувствую как-то по-особенному, и себя тоже. Появилась какая-то уверенность – «Я все могу!»…

Осенью, когда учебная программа на самолете У-2 была закончена, к нам на аэродром приехала государственная комиссия НКО (наркома обороны). Вначале нас экзаменовали по всем теоретическим предметам, затем стали проверять технику пилотирования. Все мы пилотаж в зоне выполнили на отлично – комиссия осталась вполне довольна.

Настало время расставаться и нам с лагерем, аэродромом, инструктором, товарищами. Было радостно и чуточку грустно. Радостно, что обрели крылья, а грустно – так ведь расставаться всегда грустно…

Я по-прежнему работаю на шахте, после работы открываю библиотеку, расположенную в шахтной столовой. Вместо стеллажей для книг – буфеты, и я сижу за ними как буфетчица, выдавая «духовную пищу» – книги. Через месяц выпускной вечер аэроклубовцев. В театре на Малой Бронной мы вновь собрались вместе. Все принаряженные – ребята даже галстуки надели. Доклад делал начальник нашего аэроклуба Гюбнер. Он сообщил, что большинство ребят, окончивших аэроклуб, направляются в военные школы летчиков-истребителей. Среди них – Муравицкий, Рябов, Харитоненко, Петухов, Вильчико, Хатунцев. И вдруг несколько торжественно, повысив голос (а может быть, мне просто это показалось?), Гюбнер объявил:

– Есть и одна «женская» путевка – в Ульяновскую школу летчиков ОСОАВИАХИМа. Ее мы решили предоставить… Анне Егоровой.

От неожиданности и радости у меня перехватило дыхание. Неужели мечта, которую вынашивала, осуществится?.. В перерыве меня все поздравляли, а я все еще не верила, боялась верить, что так будет. Поверила только тогда, когда получила направление в школу и проездные документы до Ульяновска. Среди провожающих выделялась красивая девушка в красном берете, красном шарфе, один конец которого был небрежно перекинут через плечо за спину, а другой развевался на груди. Одета она была в черное пальто, на ногах туфли на французском каблуке. Вздернутый носик и голубые глаза придавали лицу веселое выражение. Это была Аня Полева, подруга Луки: так же, как и я, она прошла летную подготовку в нашем метростроевском аэроклубе. Аня по-хорошему завидовала мне, уезжающей в летное училище, и говорила, что обязательно продолжит полеты в тренировочном отряде аэроклуба и тоже добьется путевки в Ульяновское училище.

– А как же Лука?

– Что Лука? Он уехал в училище. Я тоже буду учиться, а когда «выйдем в люди», мы обязательно поженимся… Понимаешь, – говорила Аня, – я не могу теперь без неба, без аэродрома, его бензинового воздуха.

И, смеясь добавляла:

– Я больна полетами и Лукашкой!

Мы нежно с ней распрощались, и не знала я того, что через год Анны Полевой не станет. Она разбилась, прыгая с самолета. Парашют не раскрылся…

Мы все знали о том, как Аня и Лука любят друг друга, – этого они не скрывали. Выходец из затеряннной в белорусских лесах деревеньки, Лука, приехав в Москву к дяде, поступил в ФЗУ и вскоре стал работать проходчиком в шахте Метростроя и учиться в аэроклубе. По окончании программы нашего аэроклуба он был направлен вместе с Кутовым и другими ребятами в Борисоглебскую военную школу летчиков. После училища младший лейтенант Лука Захарович Муравицкий служил на Дальнем Востоке, а война застала его в Московском военном округе. Он участвовал на своем «ястребке» в воздушных боях на дальних подступах к столице, а затем – под Ленинградом. Командира звена Муравицкого отличали не только трезвый расчет и храбрость, но и готовность идти на все, чтобы одержать победу над врагом. В то же время всем казалось странным, что Лука на каждом своем «ястребке» белой краской выводил по фюзеляжу «За Аню». Командование приказывало командиру звена Муравицкому стереть надпись, но перед вылетом в бой на фюзеляже его самолета по правому борту опять появлялось «За Аню»… Никто не знал, кто же это такая Аня, о которой Лука помнил, даже идя в бой… Однажды прямо перед боевым вылетом командир полка приказал Муравицкому немедленно стереть надпись и «чтобы больше такое не повторялось!». Тогда-то Лука и рассказал командиру о своей погибшей невесте. «Пусть она не в бою погибла, – продолжал Лука, – но готовилась стать воздушным бойцом, защищать Родину». Командир смирился…

В этом самом вылете Лука совершил таран бомбардировщика «Хейнкель-111», прорывающегося к железнодорожной станции, которую прикрывал один его самолет. Самолет противника врезался в землю за железнодорожным полотном на пустыре, а сам Лука с большим трудом сумел посадить свой тяжело поврежденный истребитель около станции. Подлечившись, он вернулся в свой полк, – и снова бои, по нескольку раз в день… 22 октября 1941 года, через четыре месяца после начала войны, Лука Захарович Муравицкий за образцовое выполнение боевых заданий, за мужество и отвагу был удостоин звания Героя Советского Союза. В какой-то из армейских газет я прочитала тогда стихи в честь Луки:

 
Если быстро растворился вражеский клин,
Пулеметы теплы от стрельбы,
И от сбитых горящих фашистских машин
Возникают на небе столбы,
И в испуге меняющий курс «мессершмитт»
Не вступает в решительный бой,
А простроченный «юнкере» как свечка горит,
Оставляя дымок за собой,
И подстреленный «ворон» лежит вдалеке,
Винт отрублен и корпус пробит, —
Значит, в первом звене на своем «ястребке»
Муравицкий в атаку летит.
 

А 30 ноября 1941 года Лука Муравицкий геройски погиб, защищая Ленинград…

Судьба играет человеком

Отлучили меня от неба в Ульяновском летном училище, порушили мечту. Обманула радуга… Секретарь горкома комсомола, куда я обратилась, долго молчал. Потом он потер руки, почесал затылок, причесал пальцами рук ежик русых волос и горячо воскликнул:

– Придумал, Егорова! Пойдешь работать пионервожатой в трудколонию НКВД для малолетних правонарушителей. Будешь там до очередного набора в училище. За это время все утрясется, брата твоего обязательно освободят, и ты поступишь опять. Начальник колонии хороший человек – он поймет. А впрочем, идем к нему…

Так я поселилась при колонии в маленькой комнатке деревянного дома. Колония занимала большое трехэтажное здание из красного кирпича, располагавшееся почти в центре Ульяновска – на Базарной площади. К дому примыкал большой двор с сараями и мастерскими. Все ребята четыре часа учились в классах и четыре часа работали тут же во дворе, в мастерских.

Конечно, создать из малолетних преступников коллектив было трудно. Каждый из детей, имея возраст от 8 до 16 лет, уже имел за плечами преступление. В каждой группе был свой «воевода» – вот я и решила начинать с него. Но как его выявить? Начала я с того, что просто ходила, смотрела, слушала. Приходила в класс, садилась за последнюю парту и наблюдала, как в задних рядах шла своя жизнь. Тетрадки, выданные учительницей русского языка для диктанта, молниеносно превращались в карты, и тут же шло «сражение». Проигрывали все, вплоть до обеда. В столовой можно было наблюдать такую картину: один, объедаясь, съедал несколько обедов, а у проигравших текли слюни…

Дом, в котором размещалась колония, был с калориферным отоплением, и вот по ночам, после отбоя, часть ребят уходила в подвал и там среди котлов играли в карты при свете свечи. Воспитатели чего только не предпринимали: и заколачивали подвал, и закладывали кирпичом, и уговаривали, и стращали – отвадить от подвала долго не удавалось. Выдали одной группе новые бушлаты, и на второй день уже часть их была продана на «толкучке», которая находилась неподалеку от колонии. Ухитрились спуститься со второго этажа на простынях вниз, на улицу, продали бушлаты и купили водки. Напились, переломали в спальне все кровати, стол, тумбочки, выпустили пух из подушек, забаррикадировали дверь. Пришлось вызывать пожарную команду и водой из брандспойта усмирять «мятежников». После этого «бунта» часть ребят отправили в колонию более строгого режима, а остальных бунтарей развели по разным группам…

На мое предложение записаться в кружки: стрелковый, авиамодельный, мореходный – никто даже бровью не повел! Но, присмотревшись еще и еще раз, посоветовавшись с воспитателями и учителями, я отобрала восемь мальчишек из разных групп и повела их во Дворец пионеров, который в Ульяновске был просто замечательный. А там, по моей договоренности, нас приняли как старых, хороших друзей. Затем я повела ребят в бронетанковое, в авиатехническое училище. Нас везде встречали заинтересованно: показывали, рассказывали и даже стали нашими шефами. К нам зачастили курсанты-танкисты и авиамеханики. Они-то, как я теперь понимаю, и зажгли огоньки в душах трудных ребят. Лед тронулся!

К концу третьего месяца моей работы пионервожатой был создан первый отряд юных пионеров. Впервые во дворе колонии прозвучал пионерский горн, забил барабан и 30 мальчишек в красных галстуках, со знаменосцем и ассистентами промаршировали мимо импровизированной трибуны, вышли за ворота и влились в ряды первомайской демонстрации ульяновцев. Но едва наши дела более или менее наладились, пришел приказ, запрещающий всякую пионерскую деятельность в колониях несовершеннолетних правонарушителей. Меня уволили…

Дополнительного набора в летном училище еще не было, и жить я продолжала при колонии. Работать же я поступила на военный завод имени Володарского за Волгой. Начальник отдела кадров спросил меня:

– Кем у нас хотите работать?

Я ответила, что прошу принять меня на любую работу, а специальность у меня строительная – арматурщица, чеканщица…

– Пойдешь в бухгалтерию счетоводом?

– Но я никогда не работала на счетной работе.

– Ничего, научишься, – сказал кадровик и добавил, как бы раздумывая: – В цех послать тебя – там работа по сменам, да и заработок будет первые три месяца ученический, а в бухгалтерии – в одну смену и оклад постоянный. Тебе же учиться надо. Придешь к главному бухгалтеру и скажешь, что работала раньше счетоводом.

– Я не сумею работать в бухгалтерии, – повторяла я.

– Сумеешь, сумеешь! – И оформил меня счетоводом.

Когда я пришла к главному бухгалтеру, тот спросил, каким я счетоводом работала.

– Как каким? – удивилась я.

– Ну, по учету или по расчету?

– По учету, – бойко ответила я, памятуя наказ кадровика.

– Вот и хорошо. Пойдете в транспортный отдел к старшему бухгалтеру.

В бухгалтерии транспортного отдела мне тут же предложили приняться за работу и указали стол, за которым я буду сидеть.

– Подсчитайте, пожалуйста, перечни. – Бухгалтер протянул мне пачку исписанных цифрами листов. Но как считать, на чем? Передо мной лежали счеты, стояла какая-то машинка. Кругом все бойко щелкают костяшками, а я ведь совсем не умела так считать! И все же к обеду я подсчитала все листы, правда, не на счетах, а на бумажке. Чтобы никто не видел, как я считаю, я положила ее в выдвинутый ящике стола.

В обеденный перерыв все пошли в столовую. Звали и меня, но я отказалась и решила поговорить с Марией Борек – бухгалтером по учету, сидящей со мной рядом. Мария Михайловна обедала часом раньше, чтобы отдел не пустовал. Как только все ушли, я обратилась к ней:

– Мария Михайловна, пожалуйста, объясните мне, как считать на счетах и что это за машинка стоит передо мной?

Мария Михайловна удивленно взглянула на меня через пенсне.

– Это арифмометр. Но как вы будете работать, не имея специальной подготовки?

Я молчала, да и что могла сказать!

– Вот что, будем заниматься в обеденный перерыв и час после работы, а сейчас я вам объясню на счетах сложение и вычитание…

С тех пор прошло очень много лет, но я до сих пор с благодарностью вспоминаю Марию Михайловну Борек – потомственную ленинградку. Она научила меня бухгалтерскому учету, всячески поддерживала, оберегала. Вовлекла она меня и в общественную работу. Все же, как только я узнала о дополнительном наборе в училище, – тут же отнесла заявление в приемную комиссию. Но на предварительной беседе в приеме мне было отказано.

– В прошлый набор ты скрыла, что твой брат враг народа, а теперь опять хочешь пролезть в училище? Нас не проведешь – мы бдительные!..

И опять я ехала в поезде Ульяновск – Москва. В общем вагоне было очень людно, накурено. Плакали дети. Лежа на самой верхней полке, я вздыхала о своем любимом брате и о порушенной мечте.

Да какой же это враг народа мой брат? Да ведь брат – сам народ! Нас у родителей было шестнадцать человек детей – восемь умерло, восемь осталось в живых. Нужда заставляла отца приниматься за любой промысел. Он работал то возчиком – возил рыбу из Осташкова, с Селигера, то ездил в Торжок за огурцами. А были годы, когда и в Петрограде работал на красильной фабрике. Отец мерз в окопах империалистической войны, с винтовкой защищал Советскую власть в Гражданскую. Вернулся он после всех этих баталий больной, и в 1925 году умер – сорока девяти лет от роду. Васе, самому старшему из братьев, очень хотелось учиться. Но, окончив четыре класса сидоровской школы, по решению семейного совета он пошел в «мальчики» к портному.

Отец тогда сказал так:

– Давай, мать, продадим овцу, и я отвезу Ваську в Питер. Попрошу там Егора Антоновича замолвить словечко у хозяина. Глядишь, мастеровым будет. А тут что?.. Учиться негде, да и возможности у нас нет никакой обувать, одевать, кормить.

И дальше он обратился к сыну:

– Может быть, ты, сынок, не хочешь учиться на портного, тогда давай иди в сапожники к дяде Мише. Дядька родной, материн брат, худому не научит. Выбирай.

Вася выбрал портного и до самой Октябрьской революции учился. В революцию шестнадцатилетний паренек раздобыл винтовку и пошел с ней против кадетов вместе с отрядом красногвардейцев. Раненный, Вася сумел кое-как добраться до тетки Аграфены, дальней родственницы отца. Тетка перепугалась, немедля послала в деревню письмо, написав, что выживет Вася или нет – одному Богу известно.

Мама, получив такую весть, бросила все и помчалась спасать сына. Она выходила его, привезла домой – длинного, худого, наголо подстриженного. Но дома Вася прожил недолго и вскоре поступил работать на железную дорогу в Кувшинове. А спустя какое-то время рабочие выдвинули его на должность продавца в свой магазин. В стране разруха, голод – в те годы продавцами выбирали самых надежных, тех, кому верили. Потом Васю перевели в Ржев, затем в Москву. Обычная биография рабочих парней тех лет: работал, учился на рабфаке, стал коммунистом. Уже позже он окончил Плановую академию, Комвуз. Рабочие фабрики «Москвошвей № 5» избрали Василия своим депутатом в Моссовет. «Начальник планового отдела Наркомвнутторга СССР – какой же это враг народа? – думала я, перебирая всю жизнь любимого брата. – Клевета! Напраслина!» Да, напраслина! И я вспоминала, как мама молилась Богу, стоя на коленях перед иконостасом, как вначале перечисляла все наши имена – своих детей, – прося у Бога нам здоровья и ума, а потом каждый раз в конце молитвы повторяла: «Спаси их, Господи, от напраслины!» Тогда, в детстве, я не понимала этого слова, а сейчас оно обнажилось передо мной во всей своей страшной наготе…

Как медленно движется поезд! Но мне, подъезжая к Москве, стало все как-то безразлично. Куда и зачем я еду, к кому? Вот и Москва, город моей комсомольской юности. Именно здесь неожиданно круто повернулась моя судьба, накрепко связав деревенскую девушку с городом и небом…

Москва встретила пасмурным, дождливым днем. В этот раз меня здесь никто не встречал, никто не ждал. С вокзала я позвонила на квартиру брата Василия. Ответила его жена – Катя. Узнав мой голос, она разрыдалась и долго не могла выговорить ни слова. Немного успокоясь, Катя спросила:

– Ты где сейчас, Нюрочка?

– На Казанском вокзале.

– Жди меня у главного входа, я сейчас приду.

И вот я стою и жду. Прошел час, другой… И вдруг я заметила плохо одетую женщину с поникшим взором.

– Катя?!

Оказалось, что она искала меня, одетую в военную форму, а я ее: красавицу-смолянку с пышной прической, с блестящими синими глазами и гордой статью… Опять были слезы. Она схватила меня за руку и повела в глубь вокзала. Мы нашли свободную скамейку, сели, и Катя рассказала, что Васю судила «тройка», приговорив его к десяти годам заключения. Васю обвинили в шпионаже и связи с английской разведкой. Его статья в «Экономической газете» была якобы перепечатана англичанами – и этим он выдал какую-то государственную тайну…

– Десять лет! За что? – всхлипывая, говорила Катя. – Нюрочка, родненькая, ты, пожалуйста, больше мне не звони и не заезжай. Я сегодня только на минутку забежала в квартиру за Юркиными вещичками. Мы с ним теперь кочуем по знакомым, хотя многие нас боятся… А я боюсь, что меня дома могут арестовать… Что тогда будет с Юркой? – плакала Катя. Плакала и я. Мы расстались…

Куда мне было податься? К Виктору в авиачасть? Ни за что, в таком-то виде… В аэроклуб? Нет! На Метрострой? Под сожалеющие взгляды, чтобы все напоминало о самом счастливом времени, о дерзновенных мечтах, чтобы каждый намек о прошлом травил душу? Нет! Может, потом, а сейчас?.. Да куда глаза глядят! Вот в расписании поезд, который довезет меня до брата Алексея. Значит, мне в этот город…

И вот поезд плелся, спотыкаясь на каждом полустанке, тоскливо отстукивая колесами… В городе Себеж брата не оказалось, его перевели на новое место службы. Я переночевала у соседей, а утром опять в путь. Денег в кошельке у меня оставалось только 12 рублей. Не хватало всего двух рублей на билет до городка, где работал мой брат Леша. Ничего, я купила билет на все деньги, а то, что одну станцию не доеду, – не беда – дойду. Опять я еду в общем вагоне, опять на верхней полке, – и едва не плачу. Неужели у меня нет воли? А если есть, то почему я лежу вот так – пластом на полке, и ничего не хочу предпринять? Почему не борюсь за свое право летать?.. Мне вспомнились слова любимого всей молодежью первого секретаря ЦК ВЛКСМ Саши Косырева:

«Никогда не отступайтесь от задуманного. Смело и гордо идите вперед…»

– Смело и гордо идите вперед! – повторила я вслух, и в этот момент состав, вздрогнув всем своим длинным, неуклюжим телом, остановился, словно предоставив мне право выбора.

– Где это мы стоим? – свесив голову вниз, спросила я.

– Чай Смоленск! – ответил мужчина.

– Сколько стоим?

– Минут тридцать, не менее…

Неожиданно для соседей по вагону я ловко соскочила с полки, накинула пальтишко, подхватила чемодан и бросилась к выходу.

«Коккинаки»

Поезд ушел. В то время, когда он вильнул за последний смоленский семафор, я подходила к зданию обкома комсомола. Зимний рассвет едва только начинал подсинивать белые стены домов древнего города, и обкомовские двери были на запоре. Потолкавшись у входа и сильно продрогнув, я пустилась трусцой по улице. Добежала до афишной тумбы – и обратно. И так несколько раз, пока приятное тепло не растеклось по всему телу. Время шло, начинался день. Вот уже где-то совсем рядом прогромыхал первый трамвай, прогудел первый грузовик. Открылась и заветная дверь. Вместе с первыми посетителями ворвалась в обком и я. Сунула голову в одну комнату, в другую – нет, не то.

– Где тут у вас секретарь помещается? – требовательным голосом спросила я у какого-то тщедушного парнишки в очках, важно шествовавшего с большущим кожаным портфелем по коридору. Тот глянул удивленно на меня поверх очков: кому это сразу «сам» потребовался? Но, уловив в моем лице и взгляде настойчивость, выяснять не стал, а просто сказал:

– Там, за углом, обитая черным дерматином дверь…

Маленькая пухленькая секретарша грудью преградила мне ту дверь, но и тут не то мой вид, не то взгляд, не то немалый рост заставили ее уступить мне дорогу к заветной двери. Воспользовавшись этим, я решительно вошла и с порога, боясь как бы меня не остановили, залпом выпалила:

– Мне нужны работа и жилье. И как можно быстрее!

Молодой человек, сидящий за большим письменным столом, приподнял голову и удивленно посмотрел на меня сквозь очки.

– Ты, собственно, по какому делу, товарищ?

– Дело мое не терпит отлагательств…

Страшно волнуясь, а оттого путаясь, я стала рассказывать о себе: о метро, об аэроклубе, о летном училище, о брате… Я говорила ничего не скрывая, ничего не тая – как на духу. Секретарь слушал молча, в его взгляде я видела живую заинтересованность и участие. Мне показалось, что он понимет, что к нему пришел человек, которого отстранили от любимого дела. Не просто девушка, а комсомолка, овладевавшая сложным летным мастерством. Большая война стояла на пороге, невиданными темпами развивалась промышленность, перевооружалась армия, и обученных летчиков отчаянно не хватало. Обо всем этом секретарь обкома прекрасно знал. Слушая мой сбивчивый рассказ, он все более удивлялся: как могли без всяких причин снять учлета с самолета в то самое время, когда так требуются летные кадры, когда ОСОАВИАХИМ не успевает готовить курсантов для военных училищ. Когда программа допризывной подготовки напряжена до предела!

– Документы у тебя какие при себе?

– Вот. – Я положила на стол паспорт, комсомольский билет, красную книжечку – благодарность от правительства за строительство первой очереди метро и справку о том, что я закончила планерную и летную подготовку в аэроклубе.

Читая документы, секретарь задавал мне вопросы, куда-то звонил, кого-то вызывал к себе, а я сидела на диване и… плакала.

– Ну а наших ребят сумеешь учить планерному делу?

– Конечно, смогу!

– Отлично. Мандаты у тебя подходящие.

У меня даже дыхание остановилось!

– Ну, рева, пойдем обедать, – слышу я его насмешливый голос.

– Спасибо, не хочу!

– Пойдем, пойдем. – Он потянул меня за руку.

После обеда, увидев мой пустой кошелек, одолжил 25 рублей до первой получки.

– Ты вроде бы работой и жильем интересовалась? – в голосе секретаря было лукавство. – Мы тебя тут, пока ты ревела, просватали на Смоленский льнокомбинат счетоводом. Будешь сальдо-бульдо подбивать. И планерную школу организуешь. На комбинате коллектив боевой, молодежный. Езжай прямо в отдел кадров. Я обо всем договорился. А как устроишься, иди в аэроклуб к комиссару, там, я слышал, есть тренировочный отряд для тех, кто уже закончил пилотскую подготовку. У тебя сколько братьев? – неожиданно спросил секретарь.

– Пять.

– Ну вот, какая ты богатая на братьев, а у меня ни одного! Если в автобиографии будешь писать о всех братьях – много бумаги израсходуешь. Поняла?

– Спасибо за совет!

– В аэроклубе покажи все свои «мандаты» и попросись принять тебя в тренировочный отряд. Какие возникнут вопросы, не стесняйся, приходи…

– Спасибо… – всхлипнув носом, пробормотала я и пулей помчалась на льнокомбинат, благодаря свою судьбу: какая же я все-таки счастливая на хороших и добрых людей!

В тот же день меня приняли счетоводом по расчету прядильщиц, к вечеру поселили в общежитие, в комнату, где жила лучшая стахановка комбината – Антонина Леонидовна Соколовская. А в аэроклубе меня зачислили в тренировочный отряд, и я опять стала летать. Какое же это счастье – после работы спешить в аэроклуб. Там нас уже ждала полуторка, и мы катили на аэродром, расположенный довольно далеко от города…

Глубокой осенью мы сдали государственной комиссии теорию и практику полета и были распущены до особого распоряжения. Надежды на то, что мне дадут направление в летную школу у меня не было. В отряде у нас училось еще пять девчонок – потомственных смолянок, а я ведь была приезжая. Так что я решила больше не ходить в аэроклуб и занялась подготовкой в авиационный институт. Именно в авиационный, а ни в какой-то другой. Если уж не удастся летать, так буду хотя бы рядом с самолетами. Когда-то и брат Василий настаивал, чтобы я училась… «Когда-то»… А ведь прошло всего полтора года, как я распрощалась с Москвой, Метростроем, аэроклубом, товарищами, Виктором, братом. Где-то далеко на севере отбывал Василий наказание «без права переписки»…

Мама сообщала, что с помощью добрых людей она сочинила прошение нашему земляку – Михаилу Ивановичу Калинину, пытаясь убедить его в невиновности Васеньки. Ответа мама не получила и тогда решила сама поехать в Москву. «Катя с внучонком Егорушкой отвели меня в приемную «всесоюзного старосты», а сами ушли, – рассказывала мне мама. – Большая очередь была, народу много понаехало. Дошел и мой черед. Я-то думала, что это сам Михаил Иванович, но взглянула на принимавшего, а бороды клинышком не обнаружила. Ждала, что помощник меня к земляку поведет, а он мне только и сказал: «Председатель Верховного Совета по таким вопросам не принимает…»

Я продолжала работать на льнокомбинате. Два раза в неделю занималась с планеристами, посещала курсы по подготовке в институт. Однажды вечером в выходной день я зашла в кафе, села за столик и заказала мороженое.

– Егорова! – окликнул меня кто-то сзади.

Я повернулась на голос и, увидев комиссара аэроклуба, подошла к его столику. Он познакомил меня со своей женой, дочкой и усадил рядом.

– Почему же ты не ходишь в аэроклуб? – спросил меня комиссар.

Я высказала свои сомнения, а он мне и говорит:

– Зря, а ведь вчера после долгих споров мы решили отдать единственную женскую путевку в Херсонскую авиационную школу тебе.

– Мне?

– Да, тебе, Коккинаки! – и, обращаясь к жене, со смехом пояснил: – Ребята прозвали ее «Коккинаки», вот и я Аню так назвал!

– Ничего, называйте, мне даже нравится, – искренне ответила я. – Ведь братья Коккинаки – прославленные летчики, испытатели и рекордсмены!

– Завтра же бери в штабе аэроклуба направление, увольняйся с комбината и быстрей езжай в Херсон. Учти, кроме специальных предметов тебе придется сдавать там экзамены по общеобразовательным предметам за среднюю школу. Конкурс большой, готовься!

В Херсоне действительно был большой наплыв воспитанников аэроклубов страны. Они приехали из Москвы и Ленинграда, Архангельска и Баку, Комсомольска-на-Амуре и Минска, Ташкента и Душанбе.

В первую очередь нас направили на медицинскую комиссию. Кто прошел, того включали в группы для сдачи общеобразовательных предметов. Математику-«устно» принимал старый преподаватель педагогического института. Убедившись, что он плохо слышит, мы помогали друг другу подсказками, и большинство получили пятерки… Постепенно нас становилось все меньше, – но вот уже пройдена и мандатная комиссия. По совету секретаря Смоленского обкома комсомола я ничего не сказала о своем старшем брате. И вот наконец вывешены списки принятых. Я читаю: «Егорова – на штурманское отделение». Большой, бурной радости – такой, какая была у меня в Ульяновске, не прорвалось, но все же бегу на почту и посылаю маме телеграмму – хочу ее порадовать. Да, порадовать, сообщить, что ее дочь приняли в летную школу! Это было не военное училище, а от ОСОАВИАХИМа. На штурманское отделение туда принимали только девушек, а на инструкторское – в основном парней.

Получив телеграмму из Херсона, мама ответила письмом, которое я сохранила:

«Родная моя, здравствуй!

Я получила твою телеграмму. Рада за тебя. Но еще больше бы я радовалась тому, если бы ты не стремилась в небо. Неужели мало хороших профессий на земле? Вот твоя подружка Настя Рассказова окончила ветеринарный техникум, живет дома, лечит домашний скот в колхозе, и никаких нет тревог у ее матери. А вы у меня все какие-то неспокойные, чего-то все добиваетесь и куда-то стремитесь.

От Васеньки никаких известий нет. Ох, дочушка, изболелось у меня о нем все сердце. Жив ли сердечный? Помню, как приехала к нему в Москву, а он уже директор и депутат какой-то. Надел он на меня свою кожаную тужурку, взял под руку и повел в театр. А там все зеркала, зеркала, а я-то думала, что это на нас похожие идут – удивленье одно. Хотя бы ты за него похлопотала.

А ты учись, старайся. Что же теперь делать, раз уж полюбила свою авиацию и она тебе дается. Вы, мои дети, счастливы – счастлива и я. Вы в горе – горюю и я, ваша мать.

Восемь человек вас, детей, у меня, и за всех я в тревоге. Все разлетелись мои птенцы. Вот и последнего – Костю проводила в армию. Дала ему наказ служить верно и честно, но когда поезд с ним стал скрываться за поворотом – упала на платформе без сознания. И что это уж со мной такое приключилось – ума не приложу».

Эх, мама, мама! Как же я могла объяснить тебе, что такое для меня полеты? Это моя жизнь, моя песня, моя любовь! Кто побывал в небе, обретя крылья, никогда не изменит ему, будет верен до гробовой доски, а если случится, что не сможет летать, все равно полеты будут ему сниться…

Мне нравилось, как вели занятия преподаватели в нашем училище. Много было преподавателей из пединститута, которые и сделали нас грамотными людьми. Я запомнила, как один раз немножко опоздала на занятие. Зашла, извинилась, – там мест уже не было, и я села у окна, вверху амфитеатра. Нам дали задание, задача была очень простая, я решила ее и сижу – смотрю в окошко. А все еще сидят, копаются. Преподаватель спрашивает: «Вы почему не работаете? Выходите и на доске решите!». Я быстро написала на доске решение, все его списали. И вот всем «отлично», а мне «хорошо». Вот, на всю жизнь запомнилось! Особенно интересно проводил занятия по метеорологии старый отставной морской капитан, избороздивший все моря и океаны. Он был кумиром для нас всех! Капитан входил в аудиторию, важно подняв голову в форменной фуражке с очень высокой тульей. Мы все вставали, приветствуя капитана и глядя на его тщательно отутюженную и подогнанную по фигуре форму, мне так хотелось быть похожей на него! А ведь роста капитан был совсем маленького, с глубоко посаженными глазами, которые глядели на нас добро и уважительно. Каждый раз капитан начинал лекцию со старинного поверья: «Если солнце село в тучу, берегися, штурман, бучи…» Или вспоминал еще какую-либо поговорку, касающуюся нашей будущей профессии.

Я впервые поняла, что такое хороший преподаватель: он любит свою профессию, увлечен ею, и не только даст хорошие знания, но обязательно привьет своим слушателям любовь к предмету. Учиться мне было несложно. Я ведь уже инструктором работала! Мы изучали теорию полета – и летали, конечно: на двухместных У-2, УТ-1, УТ-2.

Война с Финляндией ускорила наш выпуск. Программу обучения в школе резко сократили, «закруглили», и подвели к экзаменам, которые мы сдавали тоже в спешке. Нам даже обмундирование не сумели пошить, так и выпустили – в старых гимнастерках и юбках, в каких мы были курсантами.

После выпуска меня направили в аэроклуб города Калинина – на должность штурмана аэроклуба. Но на месте оказалось, что штурман в аэроклубе уже есть, но не хватает летчика-инструктора. Я очень хотела летать и с радостью согласилась принять эту должность. После проверки техники пилотирования меня допустили к обучению учлетов и выделили мне группу в 12 человек. Ребята были все разные: и по общей подготовке, и по физическому развитию, и по характерам. Объединяло их одно – любовь к авиации. Всем не терпелось поскорее закончить наземную подготовку и начать летать. И я их отлично понимала!

Часто к нам на занятия приходил командир звена старший лейтенант Черниговец. В армии он был летчиком-истребителем, и в ОСОАВИАХИМ его послали «на укрепление инструкторских кадров». Черниговец действительно мастерски летал, хорошо знал математику, физику, легко объяснял громоздкие формулы по аэродинамике. Курсанты любили его за уважительное к ним отношение. Очень помог Петр и мне. В один из летных дней разбился старший летчик-инструктор Гаврилов. При ударе самолета о землю курсанта выбросило из кабины в сторону, а он сгоряча поднялся и побежал. Врачи осмотрели его, послушали и дали освобождение от полетов – а через пять дней и его не стало… Полеты прекратились. Курсанты ходили понурые. Командир звена Черниговец приказал построить все звено для разбора случившегося.

– Самолет, как вы знаете, – начал он, – есть самолет, и каким бы он ни был тихоходным и простым, к нему надо относиться на «вы», то есть внимательно и серьезно. И тот, кто этим пренебрегает, будет наказан. Опытный летчик-инструктор Гаврилов понадеялся на курсанта, а тот пренебрег законами аэродинамики или плохо знал ее – и вот результат. На последнем развороте, как мы все видели с земли, самолет задрал нос, потерял скорость и свалился в штопор. Высоты, чтобы вывести машину из критического положения, не было, – и он врезался в землю. Профессия летчика, – продолжал Черниговец, – как вы убедились, не только романтична, но и опасна. Но носы вешать не будем, давайте займемся делом!

И он начал тут же, на песке, рисовать различные положения самолета в воздухе, одновременно объясняя и спрашивая то одного, то другого курсанта. Это помогло ребятам справиться с собой.

Для инструктора самостоятельный вылет его ученика – такое же событие, как собственный вылет. Помню, первым я выпускала в своей группе учлета Чернова. Уже получено «добро» от командира отряда, но я волнуюсь и прошу слетать с ним еще и командира эскадрильи. Комэск сделал с Черновым полет по кругу да как закричит:

– Чего зря самолетный ресурс вырабатывать – выпускай!

С волнением взяла я в руки флажки – как когда-то брал их инструктор Мироевский. Все смотрят на учлета, а он сидит в кабине сосредоточенный, серьезный и ждет разрешения на взлет. Тогда я поднимаю вверх белый флажок, а потом резко вытягиваю руку, показывая флажком направление вдоль взлетной полосы.

Самолет с курсантом пошел на взлет, а мне кажется, что я что-то забыла, не сказала! Хочется громко крикнуть ему вслед еще какие-то наставления! Не выпуская самолет из поля зрения, я иду к финишу, чтобы встретить своего питомца у посадочного «Т»…

Вторым я выпустила учлета Жукова – и он тоже вылетел отлично. Но зато много хлопот мне доставил курсант Седов. Если Чернову все давалось легко, то Седов полеты усваивал медленно, хотя и твердо. Это я поняла позже, когда все двенадцать курсантов летали самостоятельно, и я стала подсчитывать часы налета по вывозной программе. Оказалось, что Седов налетал со мной меньше всех. «Как же так?» – задумалась я и поняла: Чернова я все время ставила в пример, а Седова больше заставляла заниматься наземной подготовкой. В результате на Чернова было израсходовано больше и горючего, и самолето-моторного ресурса. Летали же оба к концу программы одинаково, причем Седов даже чуть-чуть изящнее, увереннее.

В один из дней нагрянула Государственная комиссия, но я была уже спокойна: мои ребята летали хорошо. Только одному учлету поставили за высший пилотаж четверку, остальным – отлично.

В День авиации у нас на аэродроме был праздник. Мы, инструкторы-летчики, к нему готовились заранее. Летали строем, отрабатывали одиночный пилотаж, пилотаж парами, шестерками. Летали мы и на планерах. Парашютисты тоже готовили свою программу, но сбрасывать их должны были мы, летчики. И вот рано утром аэродром готов к приему гостей. Толстым канатом отделены места для зрителей. Мы еще и еще раз проверяли самолеты, уточняли программу – и вот праздник начался.

Наконец, диктор объявил мой полет. Я выполнила комплекс высшего пилотажа над аэродромом, приземлилась и не успела зарулить, как мне говорят: «Твоя мама здесь». Оказывается, узнав из областной газеты, что будет праздник, она приехала в Калинин и прямо с поезда отправилась на аэродром. Конечно, мама прихватила с собой и корзиночку с гостинцами. Устроившись за барьером на травке, она стала смотреть, что же это делается в воздухе, – и сидела спокойно до тех пор, пока не объявили мою фамилию. Тут она заволновалась, а когда я начала пилотаж, мама с криком «Дочушка, упадешь!» бросилась на летное поле, к центру аэродрома, держа свой праздничный фартук с кружевами так, как будто подставляла его мне, чтобы в случае падения я попала на него! Дежурные привели маму в штаб. Выяснилось, о ком она так беспокоилась, – и тогда начальник аэроклуба предложил ей «покататься на аэроплане». Но мама от полета категорически отказалась…

После выпуска курсантов нас, инструкторов, премировали поездкой на пароходе из Калинина в Москву – на сельскохозяйственную выставку. Вскоре мы уже плыли по Волге, любуясь красотами ее берегов. Затем – по каналу: впервые видя шлюзы, я удивляюсь и восхищаюсь. Ну, вот и Москва. Мы осмотрели выставку; побывала я и у своих на Арбате. Катя работала вязальщицей на трикотажной фабрике, Юрка учился в школе. Мы много проговорили. Брат прислал с «оказией» записку, в которой писал, что они долго плыли по Енисею на барже вместе с уголовниками. «Урки» измывались над «политическими», отнимали и одежду, и пищу, а охрана словно ничего не замечала или не хотела замечать. В Игарке их высадили на берег и повели своим ходом в тундру. Многие простудились и погибли. Осталось меньше половины…

В Москве уже действовало метро второй очереди, и меня потянуло посмотреть свою станцию – «Динамо». Колонны облицованы самоцветным ониксом. Между колонн – скамья, а над нею в проеме барельеф физкультурника. Красиво!

В Метрострое я узнала, что почти все мои товарищи по метростроевскому аэроклубу закончили летные училища и служат в частях Военно-Воздушных сил. Виктор Кутов – летчиком-истребителем в авиационном полку на западной границе. Он писал мне письма в стихах, просил отвечать на каждое, но мне, как всегда, было некогда. После окончания училища Виктор приехал ко мне в Херсон с надеждой увезти меня с собой, но я и слушать не хотела.

– Вот окончу училище и сама к тебе приеду, – ответила тогда я ему.

– Не приедешь! Я тебя хорошо изучил. Тебя надо силой замуж брать.

– Вот и займись этим! – вырвалось у меня в сердцах. Виктор уехал, а мне было очень и очень тоскливо. Я шла в училище и горько плакала… Может, предчувствовала, что видела его в последний раз…

Пять дней мы гостили в Москве, а вернувшись домой – принялись работать, да так напряженно, что у нас не стало даже и выходных дней. Всю предвоенную зиму мы готовили летчиков по спецнабору из допризывников. Они были полностью освобождены и от работы на предприятиях, и от учебы в учебных заведениях. Аэроклуб выплачивал им стипендию. К весне мы подготовили их всех и почти всех рекомендовали на ускоренный выпуск в летные училища. Фактически у нас тогда было два набора – с отрывом от производства и без отрыва. Курсанты, занимавшиеся теорией без отрыва от производства, к полетам приступили летом – после выпуска спецнабора. День за днем мы помогали им обретать крылья, еще не все вылетели самостоятельно – и началась война…

«Девчата, война!»

…Полеты затянулись до вечера, а июньский вечер приходит поздно. Я уже устала, но домой не пойдешь: нужно еще провести разбор с учлетами, оформить документацию. Только села за стол – в дверях голова подруги Машеньки Смирновой:

– Не засиживайся, Анюта, утром в лес. С солнышком поднимем! – сказала она и упорхнула.

«Ну конечно же, – вспомнила я, – сегодня суббота!» Уже сколько недель без выходных работаем, можно и отдохнуть. Здорово девчонки придумали – в лес. Погода как по заказу стоит. А мест заманчивых под Калинином тьма-тьмущая. И ходить далеко не надо: садись на трамвай – довезет прямо в сосновый бор, тот, что за текстильной фабрикой «Пролетарка»…

С первым трамваем мы и выехали. Инструкторы рады – в кои-то веки собрались вместе. В вагоне смех, шутки, песни… Кондуктор трамвая возмутилась:

– Расшалились, как школьники, управы на вас нет!..

Нас шестеро девчонок. Два авиамеханика, две Марии – Никонова и Пискунова, два инструктора-летчика-общественника – Тамара Константинова и Маша Смирнова и мы, два инструктора-летчика после Херсонского авиационного училища – я и Катя Пискарева. Это она потом, в войну, будучи летчиком женского полка, на беззащитном По-2 бросала ночью морякам-десантникам Эльтигена (сейчас это Геройское) боеприпасы и продукты. Спланирует тихо – с выключенным мотором, сбросит груз да как закричит в ночи: «Полундра! Забирай подарки!» И улетит под градом снарядов в скрещенных лучах прожекторов. И так 5 вылетов за ночь…

А пока мы идем, любуемся светлыми просторами. В траве кое-где мелькают увядающие ландыши – как подарок от природы… Мы вышли на берег Волги, выбрали удобное местечко на ее высоком правом берегу и присели, любуясь проплывающими мимо пароходами. Но от них обычно летит музыка, а сегодня почему-то непривычно тихо. И вдруг мы слышим отчетливый голос диктора, эхом отдающийся в лесу: «Война…»

Сразу померкли все краски природы. Куда-то девалось наше радостное настроение. Мы сразу стали старше своих лет. Нам, стоящим молча в этом утреннем воскресном лесу, было ясно: страна поднималась на смертный бой. И каждая из нас, овладевших одной из военных профессий, тут же решила про себя не оставаться в стороне. Кто-то коротко сказал: «Пора по домам», однако меньше чем через час все мы встретились в одном месте – в горвоенкомате. Наша маленькая хитрость по отношению друг к другу не удалась, но и визит к комиссару оказался напрасным.

– Занимайтесь, девушки, своим делом, – ответил военком на нашу просьбу направить на фронт, – вам и в тылу теперь работы хватит.

Терпения сидеть на мирном аэроклубовском аэродроме хватило мне месяца на полтора. Тревожные сводки первых дней войны подхлестывали нас, да тут еще нам сообщили, что аэроклуб приказано эвакуировать в глубокий тыл. Настал день, когда и я пошла к московскому поезду. Провожала меня Муся Никонова – авиатехник моего самолета. Ее муж, танкист, был тяжело ранен и умирал в одном из госпиталей города. Муся не плакала, только ее красивое лицо с карими миндалевидными глазами и длинными ресницами осунулось, потускнело. В соседней палате с мужем Муси лежал еще один танкист – без одной руки. Это был муж Татьяны Никулиной, с которой мы вместе учились в аэроклубе Метростроя. Она приехала к нему из Москвы, оставив маленькую дочку на попечение соседей, и сидела в палате около израненного мужа и день и ночь, утешая, как могла и ухаживая за ним. Война уже давала о себе знать – очень жестоко, порой непоправимо…

На вокзале Муся Никонова поцеловала меня и, положив в левый нагрудный карман моей гимнастерки серебряный рубль, тихо сказала:

– Это талисман. Вернешь после разгрома фашистов.

Талисман, талисман… Он был со мной всю войну. Каким-то чудом я его сберегла, но вернуть Мусе смогла только спустя много лет. Она считала меня погибшей и лишь по одной газетной публикации узнала мой приблизительный адрес и разыскала меня. Помню, я стою у калитки дома, а ко мне от автобусной остановки идет женщина со смутно знакомым лицом. Она подошла и стала расспрашивать, не знаю ли я, где живет… и тут замолчала, заплакала, узнав меня!..

Однако это будет еще не скоро, а пока я еду в Москву, в Центральный совет ОСОАВИАХИМа. Едва вышла на площадь трех вокзалов, обратила внимание на камуфляж зданий: их прикрыли словно театральными декорациями. Поразили меня и бумажные кресты на стеклах окон. Угнетало отсутствие обычной вокзальной суеты. В залах ходили люди в армейских гимнастерках, гулко звучали слова команд. Когда я перебегала площадь, чуть не уткнулась в серебристую гондолу – бойцы бережно вели аэростат… Еще меня поразило, что над Красносельской улицей, над крышами многоэтажных домов, словно аисты, стояли на длинных ногах зенитные установки. И так на всем пути в Тушино: зенитки в скверах, колонны военных, зовущие в бой плакаты на стенах, суровая сдержанность в поведении людей на улицах. Не только окраины – центральные магистрали столицы обросли, как щетиной, цепочками противотанковых ежей, прикрылись баррикадами. С каждым днем суровела Москва, теперь уже фронтовой город. Ежедневно голос Левитана по радио сообщал москвичам одну сводку тревожнее другой. «После упорных и ожесточенных боев, в ходе которых…» Сводки Совинформбюро настигали людей повсюду: дома, на работе, на улице. Примириться с ними было нельзя…

Я медленно еду на часто останавливающемся автобусе и, прижавшись к стеклу, разглядываю стоящую на перекрестке девушку в военной форме с энергично поднятым вверх красным флажком. Это регулировщица, открывающая путь колонне войск. Обычный, тревожный день войны… Я добираюсь до нужного мне здания, полковник бегло смотрит на протянутый документ и охрипшим, усталым голосом произносит:

– Егорова? Ну чего тебе, Егорова, от меня нужно? Что у вас там, в Калинине, стряслось? Бензина нет? Машин не хватает?.. Докладывай, прошу тебя, быстро. Видишь, сколько людей дожидается.

Действительно, дочерна прокуренная комната была плотно набита летчиками: старыми и молодыми, в штатских костюмах и в полевой форме. Все они переговаривались, обменивались последними новостями, ждали здесь, в одном из кабинетов Центрального аэроклуба, решения своего вопроса, своей участи. Их временем я и не думала злоупотреблять.

– У меня, собственно, один вопрос. Личный, – громко, силясь перекрыть шум, проговорила я.

Полковник развел руками:

– Да время ли сейчас личным заниматься?

– Прошу прощения, я неправильно выразилась, – смутилась я. – Просто прошу послать меня на фронт.

– Ишь ты, «просто»!.. – Хозяин кабинета расстегнул воротничок гимнастерки. – Все вы твердите одно и то же – на фронт, на фронт. Сделай по-вашему, так осоавиахимовскую работу совсем надо сворачивать. А кто же, я вас спрашиваю, – по тому, как полковник обвел сердитым взглядом всю комнату, можно было понять, что он отвечал не только мне, – кто, я вас спрашиваю, будет готовить кадры для фронта?.. Нет, дорогуша, возвращайтесь в Калинин и занимайтесь, чем вам положено! Кто ко мне следующий?..

Но я не думала уступать место. Наоборот, я еще ближе придвинулась к столу.

– Наш аэроклуб эвакуируется в тыл. Я в тыл не поеду. Прошу откомандировать меня на фронт. Поймите же, наконец, у меня большой летный опыт. В данный момент он важнее там, над полями сражений…

– Ну, знаешь, Егорова, позволь нам решать, что и где сейчас важнее… – проворчал полковник. Однако он явно понял, что от моего напора так просто не отделаешься. Задумавшись на минутку, он повертел в руках какую-то бумагу и, искоса взглянув на меня, сказал: – Ладно, так и быть, пошлем тебя поближе к огню, в аэроклуб города Сталино. Это в Донбассе.

– Как в Сталино? Там же брата в 1938 году… – я запнулась, но сумела твердо сказать: – Пишите предписание!..

По пути на вокзал я зашла на Арбат к своим. Катя была где-то на оборонительных работах, а шестиклассник Юрка, придя из школы, обрадовался, засуетился, желая чем-либо угостить меня. Но в буфете, кроме хлеба да куска сахару, ничего не осталось. Он стал мне рассказывать о том, что в их школе учитель географии ушел добровольно на фронт, а вот директора школы никак не отпускают.

– Я бы на его месте давно сам удрал бить фашистов, а он все разрешения ждет, чудак…

– А что слышно об отце? – перебила я племянника.

Он как-то сразу сник, а потом встал, взял с письменного стола какие-то листки и подал мне.

– Вот, читай. Вчера заходил полковник, сказал, что он недавно был вместе с папой где-то далеко-далеко на севере. Там зимой ночь круглые сутки, а летом солнце не заходит. Там папа строит красивый город, похожий на Ленинград, и большой горно-металлургический комбинат, – без передышки рассказывал Юрка. – Полковника и еще многих бывших военных направили на фронт. Он сумел заехать к себе домой и вот еще к нам забежал и очень сожалел, что маму не застал.

Я читаю поданные Юркой листки, исписанные моим братом. На одном – письмо жене и сыну, на другом – прошение с просьбой послать на фронт защищать Родину от фашистских захватчиков.

– Вот папа поедет на фронт, – доверительно говорит Юра, – и я с ним попрошусь. Если не возьмет – самостоятельно двинусь. Мы ведь с Витькой Тимохиным давно решили пойти на фронт, только вот Витька ростом мал, а меня ведь запросто пропустят, я выше всех в классе! Жаль, что ты, тетя Аня, не на фронт едешь, а то бы я с тобой с удовольствием поехал. А учиться никогда не поздно. Разобьем фашистов – и учись себе, сколько хочешь…

Ночью в городе была воздушная тревога, но мы в бомбоубежище решили не ходить – так до утра и проговорили. Утром, отправляя Юрку в школу, а сама собираясь на вокзал, я взяла с него слово – без моего ведома никаких шагов в сторону фронта не предпринимать. Юрка обещал, но с условием, что если я сумею попасть на фронт, то обязательно выпишу его к себе, а пока он будет учиться в школе и постарается изучить винтовку и пулемет. С тем мы и расстались.

Моего вызова на фронт и приезда отца Юра так и не дождался. С отцом он встретился спустя много лет после войны, когда моему брату, после десятилетнего заключения, назначили ссылку. Вася да и многие другие «политические» заключенные выжили благодаря милосердию начальника строительства, а затем директора Норильского горно-металлургического комбината Завенягина. Чтобы обеспечить стройку специалистами высокого класса, он привлек к работе «спецов» из политических заключенных, смягчив их режим. Брата самолетом под конвоем неоднократно привозили в Москву на утверждение каких-то планов. Домой, на Арбат, его, конечно, не отпускали и не разрешали даже позвонить. Жил он тогда в гостинице КГБ на площади Маяковского… Катю, жену брата, я часто называла декабристкой. Она на свой страх и риск, когда мужу дали ссылку, забрала Юрку и отправилась в далекий Норильск водным путем – так было подешевле. Три месяца добирались – еле выжили. Но радость встречи вселила в их семью веру и надежду… В 1953 году Василия реабилитировали, но он продолжал жить с семьей в Норильске. Работал он теперь заместителем директора Норильского горно-металлургического комбината имени Завенягина, Катя – в пошивочной мастерской. В 75 лет брат ушел на пенсию, но сейчас в Норильске трудится уже третье поколение Егоровых – внуки моего брата Виктор и Андрей. Жизнь продолжается…