Kitabı oxu: «7 шагов до рассвета»

Семь шагов до рассвета

ЧАСТЬ

I

. «НАХОДКА»

Глава 1. Шкаф

Приморск просыпался медленно, как человек с похмелья. Туман лежал на булыжных мостовых плотным молочным слоем, чайки орали над портом так, будто делили между собой последнюю рыбу на свете, а где-то внизу, у причалов, гудел сухогруз, и этот гудок был слышен даже в четвёртом этаже старого дома на улице Якорной.

Алиса Воронова стояла в дверях бабушкиной комнаты и пыталась стряхнуть с плеч усталость. Смена в ресторане «Чайка» закончилась в половине второго ночи, потом ещё час она отмывала от себя запах жареного лука и чужих духов, а в семь утра бабушка, как обычно, уже гремела чайником. Спать Алиса не ложилась вовсе: проще было дотянуть до вечера на кофе и упрямстве.

— Алисонька, ты опять в этом? — Нина Сергеевна появилась на пороге кухни в вязаной шали, с седым пучком, из которого выбивалась одна непослушная прядь. От неё пахло лавандой и пирогами, как пахло всегда, сколько Алиса себя помнила. — Платье у тебя такое, что прохожие шеи свернут.

— Это единственное чистое, ба. — Алиса одёрнула облегающий тёмно-синий трикотаж, который действительно сидел на ней так, будто его шили по меловым меткам. Она давно привыкла к тому, как на неё смотрят: мужчины оценивающе, женщины с лёгким прищуром. Высокая, с тяжёлой копной тёмно-каштановых волос, которую она наспех скрутила в небрежный пучок, с зелёными, золотистыми у зрачка глазами и пухлыми губами, она слишком рано поняла, что внешность — это одновременно валюта и клеймо. Её хотели. Её редко слушали.

— Чистое, — передразнила бабушка. — Пирог будешь?

— Буду. Только сначала сдвину этот шкаф, наконец. Ты просила ещё в августе.

Шкаф был чудовищем. Тёмный, дубовый, с резными виноградными гроздьями на дверцах, он стоял в бабушкиной комнате с тех времён, когда Алисиной мамы ещё не было на свете. Нина Сергеевна жаловалась, что за ним дует и что там завелась моль, но по-настоящему боялась, как поняла теперь Алиса, не моли. Каждый раз, когда внучка заговаривала о перестановке, бабушка находила причину отложить: то давление, то погода, то «потом, потом».

Сегодня «потом» закончилось. Алиса упёрлась плечом в тяжёлый бок, подтолкнула, и шкаф со стоном, как старый зверь, проехал по паркету на ладонь. Потом ещё. Из щели потянуло холодом, пылью и чем-то сладковатым, давно забытым.

Она заглянула в тёмный зазор. Там, между стеной и задней панелью, стоял плоский прямоугольник, завёрнутый в выцветшую льняную простыню и перевязанный бечёвкой.

— Ба, — позвала она тихо. — Тут что-то есть.

Из кухни не ответили. Алиса опустилась на колени, вытащила свёрток, сдула с него серую пыль и потянула за узел. Бечёвка рассыпалась почти сразу, как сухая трава. Простыня сползла на пол.

С холста на неё смотрела женщина.

Она была написана в полный рост, в тёмном изумрудном платье с открытыми плечами, на фоне морского окна, за которым клубился закат. Густые каштановые волосы падали на спину тяжёлой волной. Миндалевидные зелёные глаза с золотистыми крапинками смотрели прямо и чуть насмешливо. Пухлые губы были тронуты полуулыбкой — не радостной, скорее знающей.

Алиса почувствовала, как у неё немеют кончики пальцев. Это было её лицо. Не похожее, не «в чём-то напоминающее», а именно её, вплоть до крошечной родинки возле левого уголка рта, которую она так ненавидела в школе.

Только краска на холсте потемнела от времени и покрылась сеточкой кракелюров. Картине было, по меньшей мере, лет пятьдесят пять.

— Алиса.

Бабушка стояла в дверях. Алиса никогда не видела, чтобы лицо человека менялось так быстро. Только что Нина Сергеевна была румяной, живой, пахнущей выпечкой, и вот перед ней стояла старая, бледная, как мел, женщина, вцепившаяся в косяк так, что побелели костяшки.

— Ба, кто это? Это… это же я. Или это мама? Кто её написал?

— Закрой, — выдохнула бабушка. — Закрой немедленно.

— Но ведь…

— Я сказала, закрой! — и в этом сорвавшемся голосе было столько страха, что Алиса, не раздумывая, набросила простыню обратно.

Они стояли друг напротив друга посреди комнаты, а за окном взревел очередной гудок, и чайки поднялись над крышами крикливой стаей.

— Объясни, — только и сказала Алиса.

— Не сейчас, — Нина Сергеевна провела дрожащей рукой по лицу. — Налей мне воды. Потом поговорим. Обещаю.

Алиса налила воды. Руки у неё тоже дрожали. Она отлично знала цену бабушкиным обещаниям: за двадцать лет жизни она научилась различать, когда «потом» означает «через час», а когда «никогда». Сейчас было что-то третье. Это «потом» пахло страхом.

Глава 2. Обещание, которое не сдержали

Разговор не состоялся ни вечером, ни на следующий день. Бабушка уходила в себя, как улитка в раковину: отвечала односложно, суетилась на кухне, подолгу сидела у окна, глядя на серую воду залива. Картину она велела спрятать в кладовке, под мешком с картошкой, и не показывать никому.

— Никому, слышишь? Ни подругам, ни мальчикам твоим.

— У меня нет мальчиков, ба.

— Тем лучше.

Алиса промолчала, но внутри у неё закипало упрямство. Она с детства была такой: чем плотнее перед ней закрывали дверь, тем сильнее хотелось её выбить. Рано оставшись без родителей — отец погиб в рейсе, когда ей было четыре, мать угасла от болезни через шесть лет, — она выросла в этой тесной квартирке, среди книг, фотографий и недомолвок. Бабушка была для неё всем: матерью, отцом, стеной, за которой можно спрятаться. И вот теперь эта стена вдруг оказалась с трещиной.

Поэтому на третий день Алиса сделала то, о чём бабушка просила не делать. Она достала картину, расстелила её на кухонном столе под яркой лампой и сфотографировала со всех сторон.

Дело было не только в любопытстве. Алиса мечтала стать реставратором, и мечта эта была такой настоящей, что иногда причиняла физическую боль. В детстве она часами сидела над старыми открытками, подкрашивая выцветшие уголки акварелью. Она закончила художественное училище с отличием, но на дальнейшую учёбу не хватило ни денег, ни времени, и вот уже два года носила подносы в «Чайке», выслушивала чужие комплименты вперемешку с пошлостями и откладывала деньги на мастерскую, которая существовала пока только в её голове.

Она знала, что видит перед собой не просто картину. Мазок был уверенным, свободным, профессиональным. Свет на плечах женщины будто шёл изнутри. Кто бы ни писал этот портрет, он умел любить то, что рисует.

— Ты с ума сошла, — констатировала Кира Соболева, когда Алиса показала ей снимки в кофейне. — Бабушка велела никому, а ты мне. Ну я, конечно, никому, но ты с ума сошла.

— Тебе можно, ты не «никто».

— Спасибо, я польщена, — Кира подмигнула и ловко взбила молоко в кувшине. Она работала за стойкой своей крохотной кофейни, которую пока держала не она, а хозяин, но к которой относилась как к собственной. Миниатюрная, светловолосая, с короткой стрижкой, с россыпью веснушек на носу и в вечных рваных джинсах поверх колготок в сетку, она выглядела как воробей, нарядившийся панком. Её голубые глаза всегда блестели, будто Кира только что придумала что-то абсолютно безумное. — Слушай, а покажи-ка ещё раз… Господи, ну вылитая ты. Это как будто кто-то нарисовал тебя в прошлой жизни.

— Вот именно. Бабушка побелела, как простыня.

— Значит, нужно узнать, кто нарисовал. — Кира подперла щёку кулаком. — Знаешь, у кого можно спросить?

— У кого?

— У «Раевского». Ты что, не слышала? Галерея на набережной, «Раевский-Арт». Там хозяин такой, что только на картины и смотрит, больше ни на что. Говорят, он оценит любую вещь с первого взгляда и ни разу не ошибся. Правда, и характер у него… — Кира сделала страшные глаза. — Лёд.

— Я не могу просто прийти и…

— Ещё как можешь. Я тебя туда сама отведу. В субботу, в обед. У меня выходной.

Алиса хотела отказаться. Она открыла рот, чтобы сказать, что это глупая затея, что бабушка расстроится, что нужно подождать, пока она сама заговорит. Но вместо этого сказала:

— В субботу.

Кира расплылась в улыбке и протянула ей капучино с нарисованным на пене сердечком. В тот момент Алиса не знала, что только что сделала первый из семи шагов — тех самых, что приведут её к рассвету через такую ночь, о которой она пока даже не догадывалась.

В субботу утром она встала раньше обычного. Вытащила картину из кладовки, осторожно завернула в чистую простыню, а сверху в старый плед. Бабушки дома не было: по субботам Нина Сергеевна ходила на рынок за свежей сметаной. Алиса была почти благодарна этому совпадению и почти ненавидела себя за то, что ей не придётся лгать в лицо.

На пороге она задержалась. Со старой фотографии на стене, из рамки под стеклом, на неё смотрела молодая бабушка: тонкая, с гордой шеей, в светлом платье. Алиса вдруг уловила в этом снимке то, чего раньше не замечала. Взгляд. Такой же прямой, такой же знающий, как у женщины на картине.

Она закрыла дверь и, прижимая к груди завёрнутый холст, пошла вниз по гулкой лестнице. Хлопнула дверь парадной, и в лицо ей ударил солёный, пахнущий йодом ветер Приморска.

Глава 3. «Раевский-Арт»

Галерея стояла на набережной, как корабль, который по ошибке причалил к суше. Огромное пространство с белыми стенами и стеклянной крышей, сквозь которую вливался мягкий, словно просеянный, свет. Картины в золочёных рамах глядели друг на друга через зал, пахло деревом, свежей краской и ещё чем-то неуловимым, вроде дорогого кофе и тишины.

Алиса вошла, и её каблуки гулко стукнули по паркету. Она вдруг остро почувствовала, как нелепо выглядит с этим свёртком в руках, в простом тёмном платье и в старых ботильонах, которые стоптались на левой пятке.

— Вам помочь? — К ней обернулся высокий светловолосый парень в испачканной краской рубашке. Он стоял у лесов под потолком, с кистью в руке, и улыбался так открыто, что на подбородке у него образовалась ямочка. Спортивный, загорелый, с лукавыми голубыми глазами, он был похож на героя детского фильма о путешественниках. — Вы к кому?

— Мне нужен… хозяин. Господин Раевский. Я хотела показать одну картину.

— Все хотят показать нам картины, — весело сказал парень, спрыгивая с лестницы. — Раз в неделю приходит кто-нибудь с «Мадонной» от прадедушки. Обычно она оказывается копией с открытки. Но я Артём. Артём Ланской. Тоже художник, местный, так сказать, штатный, и если что-то нужно, обращайтесь ко мне.

— Алиса.

— Алиса, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Красиво. Только Максим Андреевич сейчас занят. Он… — Артём замялся, — он не любит, когда его отвлекают. Но я могу передать. Или показать вашу картину сам.

— Я предпочла бы подождать.

— Он может выйти через час, а может — через три.

— Я подожду.

Артём присвистнул и посмотрел на неё с уважением. Алиса сама не знала, откуда в ней взялась эта упёртость: то ли от бабушки, то ли от страха, что, если она сейчас уйдёт, то уже никогда не вернётся.

Она села на мягкую банкетку у стены, положила свёрток на колени. Артём предложил чаю, потом пирожное из соседней кондитерской, потом рассказал, что работает в галерее третий год, пишет морские пейзажи, но никак не выставит собственную серию, потому что «Максим Андреевич считает, что ещё рано». Говорил он легко, много и с удовольствием, и Алиса поймала себя на том, что отдыхает от тревоги рядом с ним. Он был простой, как тёплая булка.

А потом в зале стало тихо.

Не то чтобы замолчал Артём, он как раз продолжал рассказывать про закат на мысе. Просто воздух изменился: сгустился, нагрелся, стал внимательнее. Алиса подняла глаза.

В дверях кабинета, в глубине галереи, стоял мужчина.

Высокий, под метр девяносто, широкоплечий, в простой белой рубашке с закатанными по локоть рукавами. Тёмные волосы, коротко стриженные, лёгкая щетина на скулах, и пронзительные серо-голубые глаза, которые прошли через весь зал и остановились на ней, как стрелка компаса. Над левой бровью тянулся тонкий белый шрам.

Он ничего не сказал. Просто смотрел. Алиса, привыкшая к мужским взглядам и научившаяся отвечать на них иронией, вдруг обнаружила, что у неё пересохло во рту.

— Максим Андреевич, — вполголоса начал Артём, — девушка пришла с картиной, я…

— Я слышал. — Голос оказался низким, ровным, без лишних интонаций. Мужчина двинулся к ним через зал, и каждое его движение было выверено, словно он привык, что пространство освобождается перед ним само. — Максим Раевский. Покажите.

Ни приветствия, ни улыбки. Алиса неожиданно почувствовала злость. Эта злость была спасительной: она вернула ей голос.

— Здравствуйте, — сказала она холодно. — Меня зовут Алиса. Спасибо, что нашли время.

В серо-голубых глазах что-то мелькнуло. Может быть, удивление. Может быть, тень улыбки, которая тут же скрылась.

— Здравствуйте, Алиса. Покажите, пожалуйста.

Она размотала плед, потом простыню. И в ту секунду, когда на свет показался портрет женщины в изумрудном платье, она увидела, как лицо Максима Раевского дрогнуло. Едва заметно, на долю мгновения. Но она заметила. Заметил и Артём, потому что тихо спросил:

— Максим Андреевич? Всё в порядке?

— Оставь нас, Артём.

— Но…

— Оставь.

Артём пожал плечами, бросил на Алису извиняющийся взгляд и ушёл, насвистывая, к лесам. Максим опустился на корточки перед картиной. Он не прикасался к ней, только вглядывался, изучая мазки, сеточку кракелюров, угол, под которым падает свет.

— Откуда это у вас?

— Нашла дома. За шкафом у бабушки.

— У бабушки, — повторил он. Помолчал. — Вы знаете, кто на ней изображён?

— Я надеялась, что вы подскажете.

Он поднял голову. Теперь их лица были на одном уровне, и Алиса видела каждую ресничку, каждую морщинку у глаз. Он смотрел то на неё, то на портрет, то снова на неё.

— Вы понимаете, что это вы? — спросил он тихо.

— Нет, это женщина, которая… — Алиса осеклась. — Да. Я понимаю.

— Это не может быть вы. Картине полвека, как минимум.

— Тем страннее.

Что-то изменилось в его лице, смягчилось. Он поднялся и, не отрывая от неё взгляда, сказал:

— Мне нужно время, чтобы это изучить. Оставьте картину у меня.

— Нет.

— Нет?

— Простите, — Алиса твёрдо сжала простыню в кулаке. — Она не моя. Это бабушкина тайна, и я не имею права оставлять её у чужого человека, даже у такого, который выглядит так, будто знает, что делает. Но я могу приходить. Показывать. Если вы разрешите.

Максим долго молчал. Потом уголок его рта слегка дрогнул.

— Вы всегда так разговариваете с людьми, которые могут вам помочь?

— Только с теми, кто не говорит «здравствуйте».

Тишина. Алиса уже решила, что перегнула палку. И вдруг из его груди вырвался короткий, непривычный, будто давно не использовавшийся звук. Смех.

— Приходите в понедельник, — сказал Максим. — В десять. И приведите бабушку, если захочет.

— Она не захочет.

— Тогда приходите одна.

Глава 4. Руки, которые знают

В понедельник Алиса пришла в девять сорок. Она нарочно выбрала самое неяркое платье, серое, с длинным рукавом, но это не помогло: Артём, встретивший её у входа, присвистнул и сказал, что в сером она похожа на дымчатую кошку из рекламы.

— Не начинай, — улыбнулась она.

— Ничего не могу поделать. Ты слишком красива для того, чтобы с тобой можно было нормально разговаривать.

— Ты же разговариваешь.

— Это я силой воли.

Он проводил её в мастерскую при галерее: светлую комнату с огромным столом, стеллажами с красками, ватными тампонами и склянками с растворителями. Там уже ждал Максим. Он стоял у окна с чашкой кофе и смотрел на залив, и на мгновение Алиса увидела его не хозяином, не загадкой, а просто одиноким человеком у окна. Тут же он обернулся, и впечатление исчезло.

— Картина настоящая, — сказал он вместо приветствия. — Масло, холст, начало семидесятых. Рука профессиональная. Возможно, ученик одной из петербургских школ. Подписи нет, но в левом нижнем углу есть следы, будто её соскоблили.

— Кто?

— Не знаю. Пока. — Он поставил чашку и взял из лотка тонкую кисточку. — Вы сказали, что училась на реставратора.

— Я… Откуда вы знаете?

— Вы вчера смотрели на кракелюры так, будто хотели их погладить.

Алиса почувствовала, как краснеет. Максим, кажется, это заметил, но не подал виду.

— Хочу посмотреть, что вы умеете. Вот. — Он поставил перед ней небольшой пейзаж в потемневшей раме, покрытый слоем жёлтого лака. — Эту работу мне принесли на оценку, она в ужасном состоянии. Очистите угол. Размером с ладонь. И покажите.

Это был экзамен. Алиса поняла сразу. Она подвязала волосы, вымыла руки, взяла ватный тампон, пропитала его растворителем и склонилась над холстом. И весь мир, галерея, тревога, насмешливые голубые глаза Артёма в дверях, стёрлись. Остались только лак, краска и тихая, бережная работа, в которой она растворялась без остатка.

Максим наблюдал. Артём, поначалу подтрунивавший, постепенно замолк. Алиса чувствовала на себе их взгляды, но это не мешало. Она сняла жёлтую плёнку, и под ней, как из тумана, проступило небо: неожиданно нежное, голубое, с сиреневыми облаками.

— Достаточно, — сказал Максим через сорок минут. Голос его прозвучал глуше обычного. — У вас есть руки.

— Это комплимент?

— Констатация. — Он на секунду помедлил. — Мне нужен реставратор. Штатный. Артём не справляется с объёмом, а приглашать из столицы дорого и долго. Оплата выше, чем в вашей «Чайке». Если, конечно, вы согласны.

Алиса молчала. Ей хотелось закричать, подпрыгнуть, расцеловать этого холодного человека в обе щеки. Вместо этого она выдохнула:

— А картина?

— Картина останется между нами. Я помогу вам выяснить, чья она. Но для этого вы должны быть здесь. Рядом. — Он замолчал, будто сам удивился тому, как это прозвучало. — В галерее, я имею в виду. С архивами и коллекционерами.

— Я согласна.

Максим кивнул. На секунду их взгляды встретились, и Алисе показалось, что воздух между ними слегка наэлектризован. Потом он отвернулся, и это ощущение растаяло, как дым.

Вечером она ждала Киру у «Звёздной кофейни», так в шутку называла Алиса маленькое заведение с жёлтыми абажурами. Кира выслушала новость и завизжала на всё помещение, так что парочка у окна обернулась.

— Реставратор! В «Раевском»! Ты понимаешь, что это значит?

— Что я наконец смогу заниматься тем, чем хочу.

— Что ты будешь работать с этим… ледяным красавцем!

— Кира.

— Что «Кира»? Я его фото видела. Шрам над бровью, серо-голубые глаза. Он как из фильма про шпионов. — Кира перегнулась через стойку и понизила голос: — А теперь признавайся. Ничего не ёкнуло?

— Ничего, — слишком быстро ответила Алиса.

— Врёшь.

— Он мой начальник. И он странный.

— Все хорошие мужчины странные. — Кира наполнила чашку и протянула подруге. — А тот, второй? Блондин, который ямочками улыбается?

— Артём? Он милый.

— Милый, — задумчиво протянула Кира. — Знаешь, что в таких случаях говорят? «Милый» — это диагноз.

Алиса засмеялась. Ей было легко, тепло и немного страшно, как перед прыжком в воду.

Домой она шла по набережной. Вечерний Приморск зажигал огни: жёлтые в окнах, красные на мачтах, золотые на куполе старого собора. Ветер трепал волосы. А в окнах «Раевского-Арта» всё ещё горел свет, и в одном из них, на втором этаже, маячил силуэт мужчины. Он стоял неподвижно и смотрел на улицу.

Алиса не знала, видит ли он её. Но шаг почему-то сам собой замедлился.