Kitabı oxu: «Дневник Анны Франк. Впервые в России полная версия и рассказы»
Иллюстрация на обложке ParaCosm
Перевод с английского И. Н. Мизининой
© Мизинина И.Н., перевод с англ., 2024
© ParaCosm (художник), 2024
© Яуза-пресс, 2024
От издательства
Дневник Анны Франк – одна из самых знаменитых и читаемых книг в мире. Переведенный на 70 языков и напечатанный тиражом в 30 миллионов экземпляров, он стал символом несокрушимой силы человеческого духа.
Сама Анна Франк, родившаяся 12 июня 1929 года, прожила всего лишь не более пятнадцати лет и семи месяцев. Эпидемия тифа, которая в начале 1945 года вспыхнула в концентрационном лагере Берген-Бельзен, унесла жизни почти половины из 125 тысяч узников. Подавляющее большинство из них умерло в последние месяцы перед освобождением и в первые недели после него. Историкам Холокоста известны свидетельства узниц Берген-Бельзена, переживших войну и знавших Анну и Марго Франк еще в Амстердаме или во время заключения в лагере смерти Аушвиц-Биркенау (Освенцим II). По словам очевидцев их последних дней, обе сестры заболели тифом. Марго, вероятно, заболела первой. Истощенный от недостатка пищи организм не смог сопротивляться болезни. Даты смерти сестер Франк точно неизвестны, но исследователи предполагают, что они умерли в конце февраля – начале марта 1945 года, за несколько недель до освобождения концлагеря. Когда 15 апреля солдаты 21-й армейской группы союзников (объединенное англо-канадское соединение) вошли в Берген-Бельзен, где свирепствовали брюшной тиф и пятнистая лихорадка, то обнаружили около шестидесяти тысяч истощенных, чудом выживших узников и горы трупов, для которых пришлось рыть братские могилы…
История дневника Анны Франк начинается в день ее тринадцатилетия, 12 июня 1942 года, когда родители подарили ей чистый блокнот с обложкой в красно-белую клетку. Первые несколько недель Анна делала записи в своей комнате в родительской квартире, расположенной на площади Мерведеплейн в Амстердаме. Это был новый район, где большинство домов возвели между 1920 и 1933 годами. «Все они оборудованы центральным отоплением и горячей водой», – с гордостью сообщала компания по продаже недвижимости. Каким образом там оказалась семья Анны Франк?
Вскоре после того, как Гитлер и нацисты пришли к власти в Германии в январе 1933 года, Отто и Эдит решили покинуть свой дом во Франкфурте-на-Майне и поселиться в Нидерландах. На их решение повлиял рост антисемитизма и плохие экономические перспективы семейного бизнеса – банка. Тогда Анне было четыре года. В Амстердаме Отто Франк стал управляющим директором нового голландского подразделения британской компании Opekta, занимавшейся производством пищевых добавок и специй. Марго и Анна без труда выучили новый язык. Еще в 1935 году Эдит писала: «Оба ребенка хорошо говорят по-голландски и имеют хороших друзей». Родители Анны беспокоились о членах семьи, оставшихся в Третьем рейхе. В 1938 году, после Хрустальной ночи, грандиозного еврейского погрома, прокатившегося по всей Германии, братьям Эдит удалось бежать в США.
10 мая 1940 года вермахт вторгся в Нидерланды. Район, где жили Франки, проснулся рано утром от грохота бомб, обрушившихся на аэропорт Схипхол. После оккупации некоторые из их соседей-евреев почувствовали такое крайнее отчаяние, что покончили с собой. Другие пытались бежать в Великобританию. В октябре 1940-го голландским евреям было приказано зарегистрировать свой бизнес. Отто ожидал, что в конечном итоге им больше не будет разрешено владеть компаниями. С помощью своих сотрудников и друзей-неевреев ему удалось уберечь «Опекту» от рук нацистов. Однако это означало, что он больше не был директором фирмы и проводил больше времени дома.
Ситуация для евреев в Нидерландах становилась все более опасной. В феврале 1941 года в центре Амстердама было арестовано 427 мужчин-евреев. 11 июня 1941 года произошел еще один рейд возле площади Мерведеплейн. Более 300 мужчин-евреев были арестованы и отправлены в концентрационные лагеря, среди них были и друзья семьи Франк. Отто и Эдит приложили все усилия, чтобы сбежать в Соединенные Штаты. Однако их заявка увязла в бюрократических проволочках, и когда 11 декабря 1941 года Третий рейх объявил войну США, шанс был упущен.
Антиеврейские меры следовали одна за другой. Так, с октября 1941 года еврейские дети могли посещать только еврейские школы. Для Марго и Анны это был еврейский лицей. Анне там очень понравилось. В апреле 1942 года она писала бабушке в Швейцарию: «В лицее довольно весело, в моем классе 12 девочек и 18 мальчиков. Поначалу мы часто гуляли с мальчиками, но сейчас, к счастью, немного остыли, потому что они стали нас очень раздражать».
12 июня 1942 года Анне исполнилось тринадцать лет и ей подарили то, о чем она давно очень мечтала, – дневник. На первой странице своего дневника Анна сразу написала:
«Надеюсь, я смогу тебе все доверить, как не доверяла еще никому, и надеюсь, что ты будешь для меня большой поддержкой».
5 июля 1942 года в дверях квартиры Франков появился полицейский с повесткой из Центрального управления по делам еврейской эмиграции в Амстердаме. Марго отправляли в трудовой лагерь в нацистской Германии, и она должна была явиться на следующий день, иначе вся семья Франк будет арестована. Она оказалась в первой группе евреев Амстердама, получивших подобное направление. Отто Франк понял, что необходимо немедленно бежать от нацистов. Тем более что он уже заранее подготовил место для тайного убежища в задней части здания своей фирмы «Опекта» по адресу: Prinsengracht‑263. Старый неприметный дом на набережной был типичным для этого района Амстердама. Трехэтажная пристройка к этому зданию общей площадью около 42 квадратных метров на два года и один месяц стала убежищем для семьи Франк и еще четырех евреев. На первом этаже «Секретной пристройки» находились две небольшие комнаты с ванной и туалетом, над ними – большая и маленькая комнаты; из последней лестница вела на чердак. Дверь в тайное убежище соединялась крутой лестницей с конторой «Опекты» и была спрятана за книжным шкафом.
Отто заплатил арендную плату за их дом на Мерведеплейн за год вперед, надеясь, что они скоро смогут вернуться. Как оказалось, это было началом массовой депортации евреев из Нидерландов в концентрационные лагеря и лагеря смерти.
Еще до того как укрыться в «Секретной пристройке», Отто Франк обратился за помощью к своей секретарше Мип Гиз, имевшей австрийское происхождение. Хотя она и предполагала, что в случае обнаружения укрытых ею людей будет наказана как Judenhelfer (человек, помогавший евреям), но взяла на себя эту нелегкую обязанность. Вместе со своим мужем Яном Гизом, коллегами – управляющим Виктором Кюглером, бухгалтером Йоханнесом Клейманом и машинисткой Элизабет (Беп) Воскуйл она будет оберегать обитателей «Секретной пристройки» от нацистов, обеспечивать их едой, рассказывать последние новости. Мип Гиз скончалась в 2010 году всего за месяц до своего 101-го дня рождения.
6 июля 1942 года семья Франк начала новую жизнь – жизнь в подполье. Для того чтобы сбить нацистов со следа, они в беспорядке бросили квартиру на площади Мерведеплейн и оставили записку, инсценировав свой побег в Швейцарию. Через неделю в «Секретной пристройке» к ним присоединилась состоявшая из трех человек семья ван Пельс из Оснабрюка, а в ноябре – общий знакомый двух семейств дантист Фриц Пфеффер, бежавший из Берлина от нацистов в Амстердам в 1938 году (в дневнике Анны Франк он выведен под псевдонимом Альберт Дюссель).
Сначала Анна вела записи только для себя, но 28 марта 1944 года обитатели «Секретной пристройки» прослушали радиопередачу, в которой голландское правительство в изгнании призывало простых граждан сохранять личные документы, чтобы их потомки могли понять, что пережили голландцы во время войны. Тогда Анна вернулась к первым страницам дневника и начала их перерабатывать, чтобы дополнить и уточнить рассказ о повседневной жизни в «Секретной пристройке». И самое главное – Анна прибегла к литературному приему, оформив записи в виде писем своей воображаемой подруге Китти, что позволило будущим читателям дневника почувствовать более личную связь с автором. Теперь Анна Франк быстро делала записи плавным курсивом, а не прежним детским почерком. К моменту ареста из-под ее пера выходило до одиннадцати страниц в день.
Однако запись от 1 августа 1944 года оказалась последней в ее дневнике. Спустя три дня – утром в пятницу, 4 августа, между десятью и половиной одиннадцатого, перед домом номер 263 на набережной Принсенграхт остановился автомобиль. Из него вышел обершарфюрер СС Карл Йозеф Зильбербауэр, в эсэсовской форме, вместе с как минимум двумя подручными из голландской полиции. В 1963 году Зильбербауэра нашел знаменитый «охотник за нацистами» Симон Визенталь. Бывший сотрудник амстердамского гестапо признался ему в своей роли в аресте семьи Франк и опознал Анну по фотографии как одну из арестованных. Он подробно рассказал о событиях того дня и вспомнил, как высыпал на пол «Секретной пристройки» пакет, наполненный бумагами. По словам Зильбербауэра, Анна «выглядела как на иллюстрациях в книгах, только немного старше и красивее». «У вас прекрасная дочь», – сказал гестаповец Отто Франку.
Мип Гиз, избежавшая ареста нацистами, спасла первую тетрадь дневника Анны Франк в красной клетчатой обложке, а также несколько других тетрадей, спрятав их, чтобы вернуть Анне или ее семье после войны. Во время допроса она указала Зильбербауэру на свое австрийское происхождение:
«Офицер изучал меня взглядом и, казалось, думал: «Вот, друг против друга стоят два человека, родившиеся в одной и той же стране, одном и том же городе. Один карает евреев, другой помогает им».
По свидетельству Зильбербауэра, на людей, скрывавшихся в «Секретной пристройке», был совершен донос. Хотя Зильбербауэр и рассказал о том, что ему было известно, он не смог предоставить никакой информации, которая могла бы помочь в поисках голландского коллаборациониста, давшего гестаповцам наводку. Донос поступил непосредственно его командиру, оберштурмфюреру СС Юлиусу Деттманну, который отметил лишь, что эта информация из «надежного источника». Сам Деттманн покончил жизнь самоубийством в ожидании суда в 1945 году. На сегодняшний день существует несколько версий о том, кто мог быть этим «надежным источником». Однако до сих пор имя этого лица так с уверенностью и не установлено историками.
Во время облавы нацистов Элизабет (Беп) Воскуйл удалось скрыться, и она пряталась в течение недели. Затем вернулась в офис на Принсенграхт, где спасла часть дневниковых записей Анны, которые были разбросаны гестаповцами на полу убежища.
Отто Франк стал единственным из обитателей «Секретной пристройки», кому удалось выжить. Эдит Франк погибла в Освенциме. Он надеялся, что Анна и Марго выжили, но в июле 1945 года две бывшие узницы Берген-Бельзена подтвердили смерть сестер. Мип Гиз была рядом с Отто Франком, когда он получил письмо, сообщающее, что обе его дочери не пережили депортацию. Она передала дневник убитому горем Отто Франку. Дневник был опубликован им в 1947 году.
Отто Франка часто критиковали за чрезмерное редактирование произведений дочери. Кроме того, для публикации он объединил оригинальный дневник Анны и ее рукопись не всегда литературными способами. Лорин Нуссбаум, подруга Анны Франк, почетный профессор иностранных языков и литературы Портлендского университета, так сказала об этом:
«Если придерживаться версии, которую Анна планировала опубликовать, – не появившуюся сборную солянку, а ее собственный выбор, который она специально адресовала широкой публике, – дневник можно квалифицировать, как выдающееся литературное произведение. Он показывает поразительную наблюдательность Анны, ее чувство юмора и необыкновенный стиль».
Хотя Нуссбаум с Отто Франком связывала давняя и тесная дружба, по ее мнению, отец Анны фактически скрыл от общественности литературное дарование своей дочери. С Нуссбаум согласен и директор берлинского издательства Secession Verlag, известный издатель Йоахим фон Цепелин:
«С точки зрения литературы эта версия дневника Анны Франк является бриллиантом, она лучшая из всех. Это то, что должно быть опубликовано, потому что это именно то, что хотела опубликовать сама Анна Франк».
Чтобы убедиться в том, что это именно тот вариант дневника, который хотела опубликовать сама Анна Франк, достаточно прочитать запись, сделанную за месяц до ее пятнадцатилетия, 11 мая 1944 года:
«Мое самое большое желание – стать когда-нибудь журналистом, а потом известным писателем. Посмотрим, реализуется ли когда-либо это стремление к величию (безумие!), но у меня определенно есть в голове сюжеты. В любом случае я хочу после войны опубликовать книгу под названием het Achterhuis [ «В задней части дома», «В убежище» (нидерл.)], добьюсь ли я успеха или нет, сказать не могу, но мой дневник будет большим подспорьем».
Скрываясь от нацистов в «Секретной пристройке» старого конторского здания в Амстердаме, помимо дневника она написала тридцать эссе и личных воспоминаний, известных как «Рассказы из тайного убежища», и не успела закончить роман. Поздние ее рассказы, написанные в 1944 году, отличает серьезный характер. К тому времени Анна из сообщений «Радио Оранже», голландской радиопрограммы, траслировавшейся Европейской службой BBC на оккупированные Нидерланды, и других источников уже знала об уничтожении евреев газом в Польше. Также она знала, что большинство ее друзей уже схвачено нацистами, и жила в постоянном страхе перед налетом на «Секретную пристройку». В незаконченном романе «Жизнь Кэди» Анна описала это ужасное состояние, с точки зрения героини – девушки по имени Кэди, которая была свидетельницей трагедии своей подруги Мэри, вынужденной, как еврейка, скрываться от нацистов:
«Кэди больше не могла ни говорить, ни думать. Никакими словами не описать те страдания, которые так ясно стояли перед ее глазами. В ушах снова и снова звучало хлопанье двери, она слышала детский плач и видела отряд жестоких вооруженных мужчин вроде тех, один из которых швырнул ее в грязь, и посреди всего этого была одинокая и беспомощная Мэри…»
Дневник Анны Франк был впервые опубликован на русском языке еще в 1960 году издательством «Иностранная литература». Выдающийся писатель и публицист, один из самых ярких журналистов Великой Отечественной войны Илья Эренбург так охарактеризовал его в своем предисловии к этому изданию:
«За шесть миллионов говорит один голос – не мудреца, не поэта – обыкновенной девочки. Детская жизнь по воле взрослых быстро стала недетской. Дневник девочки превратился и в человеческий документ большой значимости, и в обвинительный акт… Один голос из шести миллионов дошел до нас… Но в нем большая сила – искренности, человечности, да и таланта. Не каждый писатель сумел бы так описать и обитателей «убежища», и свои переживания, как это удалось маленькой Анне».
На протяжении более семидесяти лет читатели знали дневник голландской школьницы лишь в виде изданий, составленных редакторами из его различных версий. В этой книге впервые на русском языке представлена окончательная авторская версия дневника, вышедшая на Западе лишь в 2019 году. Это именно тот текст, который в книжных магазинах хотела увидеть сама Анна Франк.
Ниже приведены имена людей, скрывавшихся в «Секретной пристройке» дома на набережной Принсенграхт, 263, с 6 июля 1942 по 4 августа 1944 года:
– Семейство Франк из Амстердама: Отто (1889–1980), Эдит (1900–1945), Марго (1926–1945) и Анна (1929–1945).
– Семья ван Пельс из Оснабрюка: Герман (1889–1944), Августа (1890–1944), Петер (1929–1944). Анна Франк назвала их в своих рассказах Германом, Петронеллой и Петером ван Даан.
– Фриц Пфеффер из Амстердама (1889–1944), в дневнике Анны он назван Альбертом Дюсселем.
После рейда полиции на «Секретную пристройку» 4 августа 1944 года все восемь евреев, которые скрывались там, были отправлены в транзитный концлагерь Вестерборк. 3 сентября семьи Франк и ван Пельс депортировали последним поездом из Нидерландов в лагерь смерти Аушвиц-Биркенау. Дорога заняла три дня, в течение которых Анна и более тысячи других узников ехали в вагонах для перевозки скота. На платформе Биркенау мужчин и женщин разделили. Около 350 человек из транспорта Анны были немедленно отправлены в газовые камеры. Анну, Марго и их мать отправили в трудовой лагерь для женщин. После Аушвица они оказались в концлагере Берген-Бельзен, где условия содержания были поистине ужасными.
Фриц Пфеффер скончался в Нойенгамме – крупнейшем концлагере на северо-западе Германии, находившемся в одноименном районе Гамбурга. Эдит Франк умерла в Аушвице в январе 1945 года. Из всех обитателей «Секретной пристройки» Холокост пережил только Отто Франк и вместе с другими чудом выжившими узниками Аушвица (Освенцима) был освобожден частями Красной Армии 27 января 1945 года. Он весил всего 52 килограмма.
Во время Холокоста погибли три четверти голландских евреев. В других западноевропейских странах, таких как Бельгия и Франция, эти цифры были намного ниже.
Дневник Анны Франк
Странно, что кто-то вроде меня решил вести дневник – и не только потому, что я никогда не делала этого раньше, а потому, что мне кажется, что ни мне самой, ни кому-либо еще не интересны откровения тринадцатилетней школьницы. Впрочем, какое это имеет значение? Я просто хочу написать, но больше всего я хочу поднять на поверхность все то, что глубоко погребено в моем сердце. Говорят, что «бумага все стерпит»; и я вспомнила эту поговорку в один из тех слегка меланхоличных дней, когда я сидела, подперев рукой подбородок, скучала и чувствовала себя слишком вялой даже для того, чтобы решить, выйти из дома или остаться здесь. Да, можно не сомневаться, что бумага терпелива и что я никому не покажу этот блокнот в картонной обложке, носящий гордое название «дневник», если не найду настоящего друга, мальчика или девочку, потому что до него скорее всего никому нет дела.
А теперь объясню, почему я завела дневник: просто у меня нет настоящего друга.
Нужно выразиться яснее, потому что никто не поверит, будто тринадцатилетняя девочка чувствует себя совершенно одинокой в мире, это не так. У меня есть мои горячо любимые родители и сестра шестнадцати лет. Я знаю примерно тридцать человек, которых можно назвать друзьями, у меня есть друзья-мальчики, желающие хоть мельком увидеть меня и которые, если это не получается, подглядывают за мной в классе с помощью зеркала. У меня есть родственники, милые тетушки и хороший дом, нет, кажется, у меня все есть, кроме «этого самого» друга. А со всеми моими друзьями просто весело и можно шутить, не более того. Я никогда не могу заставить себя говорить о чем-либо вне общего круга, или мы, похоже, не в состоянии сблизиться, вот в чем беда. Возможно, мне не хватает уверенности, но в любом случае вот он, упрямый факт, и я, похоже, ничего не могу с этим поделать. Значит, остается дневник. Мне хочется мысленно представлять образ друга, которого я так долго ждала, я не хочу записывать в дневник просто голые факты, как это делает большинство людей, я хочу, чтобы сам этот дневник был моим другом, и я буду звать моего друга Китти.
Никто не поймет, о чем я говорю, если я начну свои письма к Китти с белого листа, так что мне придется сделать краткий набросок истории моей жизни.
Моему отцу, самому лучшему из отцов, какие только бывают, было тридцать шесть, когда он женился на моей матери, которой тогда было двадцать пять. Моя сестра Марго родилась в 1926 году во Франкфурте-на-Майне в Германии. Я вслед за ней, 12 июня 1929 года, и поскольку мы – евреи, то в 1933 году эмигрировали в Голландию, где отца назначили управляющим в нидерландской компании «Опекта», производящей джемы. Остальные члены нашей семьи, оставшиеся в Германии, ощутили на себе всю тяжесть гитлеровских антиеврейских законов, поэтому жизнь их была наполнена тревогой. В 1938 году после погромов два моих дяди (братья моей матери) бежали в Северную Америку, к нам приехала моя старенькая бабушка, ей было тогда семьдесят три года. После мая 1940 года хорошие времена быстро закончились, сначала война, потом капитуляция, затем немецкое вторжение, когда и начались наши настоящие еврейские страдания. Антиеврейские декреты быстро сменяли друг друга, и наша свобода оказалась сильно ограниченной. Но все еще было терпимо, несмотря на звезду1, отдельные школы, комендантский час и т. д. и т. п.
Бабушка умерла в январе 1942 года, а еще в октябре 1941-го нас с Марго перевели в еврейскую среднюю школу: ее в четвертый, а меня в первый класс. Пока у нас четверых все в порядке, и вот я подхожу к сегодняшнему дню и к торжественному началу моего дневника.
Анна Франк, Амстердам, 20 июня 1942 года
Суббота, 20 июня 1942 года
Дорогая Китти!
Начну сразу. Сейчас у нас так спокойно, мамы и папы нет дома, а Марго пошла к своей подруге Трисе поиграть в пинг-понг с молодыми людьми. Я сама так много играю в пинг-понг в последнее время, что мы, пять девочек, открыли клуб. Клуб называется «Медвежонок минус два»; очень глупое имя, но оно получилось по ошибке. Мы хотели назвать наш клуб как-то особенно и сравнить наших пять участников клуба со звездами. Мы все думали, что у большого медведя семь звезд, а у медвежонка пять, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что у обоих по семь. Отсюда минус два. У Ильзы Вагнер есть все необходимое для пинг-понга, и большая столовая Вагнеров всегда в нашем распоряжении, Сюзанна Ледерманн – наш президент, Жаклин ван Маарсен – секретарь, Элизабет Гослар, Ильза и я – остальные члены клуба. Мы, пять игроков в пинг-понг, очень неравнодушны к мороженому, особенно летом, когда разогреваемся во время игры, поэтому мы обычно все заканчиваем посещением ближайшего кафе-мороженого, «Оазиса» или «Дельфи», куда пускают евреев. Мы совсем перестали просить дополнительные карманные деньги. «Оазис» обычно полон людей, и среди нашего большого круга друзей нам всегда удается найти добросердечного господина или нашего поклонника, который покупает нам больше мороженого, чем мы можем съесть за неделю.
Думаю, ты весьма удивлена тем, что мне в моем возрасте (самому молодому члену клуба) приходится говорить о друзьях-мальчиках. Увы, а в некоторых случаях и не увы, в нашей школе этого просто не избежать. Как только мальчик спрашивает, может ли он поехать со мной домой на велосипеде и мы начинаем разговор, в девяти из десяти раз я могу быть уверена, что он сразу влюбится по уши и не даст мне проходу. Через какое-то время он, конечно, остывает, особенно потому что я не особо обращаю внимания на его горячие взгляды и спокойно кручу педали.
Если дело доходит до того, что он начинает спрашивать об отце, я слегка поворачиваю руль велосипеда, моя сумка падает, парень обязательно слезет, поднимет ее и отдаст мне, а к тому времени я завожу разговор на другую тему. Это самые невинные типы; но есть и те, которые посылают воздушные поцелуи или пытаются подержать тебя за руку, но эти определенно стучат не в ту дверь. Я слезаю с велосипеда и отказываюсь дальше ехать в их компании, или я притворяюсь оскорбленной и недвусмысленно прошу их убраться подальше.
Ну вот, фундамент нашей дружбы заложен, до завтра.
Твоя Анна
Воскресенье, 21 июня 1942 года
Дорогая Китти!
Весь наш класс дрожит от страха, причина, конечно, в том, что скоро должно быть собрание учителей. Есть много предположений о том, кто перейдет, а кто останется, Г. З., мою соседку, и меня очень забавляют К. Н. и Жак Кокернут, два мальчика позади нас. У них и флорина не останется на праздники, все уйдет на пари. «Ты перейдешь», «не перейдешь», «перейдешь», – с утра до ночи. Их не успокаивают даже мольбы Г. о молчании и мои вспышки гнева. Как по мне, так четверть класса должна остаться; у нас есть абсолютные дураки, а учителя самые большие фрики на свете, так что, возможно, на этот раз они будут фриками в полном смысле.
Я не боюсь за своих подружек и за себя, каких-то заданий на каникулы и переэкзаменовок, мы как-нибудь протиснемся, хотя я не слишком уверена в математике. Что мы еще можем, кроме как терпеливо ждать. А пока мы подбадриваем друг друга.
Я хорошо лажу со всеми учителями, всего девять человек, семь учителей и две учительницы. Господин Кеесинг, старик, преподающий математику, очень долго на меня раздражался, потому что я очень много болтаю, и мне даже пришлось написать сочинение на тему «болтун». Болтун, что о нем можно написать? Однако решив, что разберусь с этим позже, я записала тему в тетрадь и постаралась молчать.
В тот вечер, закончив другую домашнюю работу, я вдруг посмотрела на заголовок в тетради. И, жуя кончик авторучки, я подумала, что всякий может нацарапать какую-нибудь ерунду крупными буквами и аккуратно расположенными словами, трудность в том, чтобы найти несомненное доказательство необходимости говорить. Я думала-думала, а потом мне внезапно пришли в голову мысли, я заполнила три отведенные страницы и почувствовала себя полностью удовлетворенной. Мои аргументы заключались в том, что разговорчивость – это женская характеристика и что я сделаю все возможное, чтобы держать ее под контролем, но я никогда от нее не вылечусь, потому что моя мама говорит столько же, сколько я, а может, и больше, а что делать с унаследованными качествами?
Господину Кеесингу пришлось посмеяться над моими доводами, но когда я продолжала говорить на следующем уроке, последовала еще одна тема сочинения. На этот раз – «Неисправимый болтун», я сдала его, и Кеесинг не предъявлял претензий целых два урока. Но на третьем уроке он снова вышел из себя. «Анна Франк в наказание за болтовню напишет сочинение под названием «“Кря-кря-кря”, – сказала юффрау Утка!»2. В классе раздался смех. Мне тоже пришлось рассмеяться, хотя я чувствовала, что моя изобретательность в этом вопросе исчерпана. Мне нужно было придумать что-то другое, что-то совершенно оригинальное. Мне повезло, так как моя подруга Сюзанна пишет хорошие стихи и предложила помощь в написании сочинения от начала до конца в стихах. Я прыгала от радости. Кеесинг хотел надо мной посмеяться этой нелепой темой, а я могла отыграться и сделать его посмешищем. Стихотворение было закончено и вышло прекрасно! Речь шла об утке-матери и лебеде-отце, у которых трое маленьких утят. Отец заклевал насмерть маленьких утят за то, что они слишком много крякали. К счастью, Кеесинг понял шутку, он прочитал стихотворение вслух классу с комментариями, а также прочитал его и в других классах. С тех пор мне разрешают говорить и не дают дополнительные задания, на самом деле Кеесинг всегда шутит по этому поводу.
Твоя Анна
Среда, 24 июня 1942 года
Дорогая Китти!
Стоит страшная жара, мы все прямо таем, и в эту жару мне приходится везде ходить пешком. Сейчас я могу в полной мере оценить достоинства трамвая, но это запретная роскошь для евреев. Пони Шанкса достаточно хорош для нас. Вчера в обеденный перерыв мне пришлось пойти к зубному врачу на улице Ян-Люкенстраат, довольно далеко от нашей школы на Стадстиммертюнен, я чуть не заснула в школе в тот день. К счастью, ассистент дантиста была очень любезна и дала мне попить – она молодец. Нам разрешено ездить на пароме, вот и все, есть небольшая лодка у Йозеф-Израэльскаде, и человек взял нас сразу же, как только мы попросили его. Голландцы не виноваты, что мы живем в такое несчастное время. Я бы очень хотела не ходить в школу, так как мой велосипед украли во время пасхальных каникул, а мамочкин папа отдал на хранение знакомым христианам. Но, слава богу, каникулы почти наступили, еще одна неделя – и мучения закончились. Вчера произошло кое-что забавное, я проходила мимо стоянки для велосипедов, когда кто-то окликнул меня. Я огляделась, и там был симпатичный мальчик, которого я видела накануне вечером в доме Вилмы. Он робко подошел ко мне и представился как Хелло Сильберберг. Я очень удивилась и подумала, что ему нужно, но мне не пришлось долго ждать, он спросил, позволю ли я ему проводить меня в школу. «Раз ты все равно идешь в ту же сторону, то пожалуйста», – ответила я, и мы пошли вместе. Хелло шестнадцать, и он умеет рассказывать всякие забавные истории, он снова ждал меня этим утром, и я думаю, что он будет ждать и дальше.
Анна
Среда, 1 июля 1942 года
Дорогая Китти!
У меня не было времени написать тебе до сегодняшнего дня. Весь четверг я провела у друзей. А в пятницу у нас были гости, и так продолжалось до сегодняшнего дня.
Мы с Хелло хорошо узнали друг друга за неделю, и он рассказал мне много о своей жизни, он родом из немецкого Гельзенкирхена, приехал в Голландию один и живет с бабушкой и дедушкой. Его родители в Бельгии, но у него нет шансов попасть туда самому. Хелло встречался с Урсулой, я ее тоже знаю, очень тихое, унылое существо, теперь, встретив меня, он понимает, что просто дремал в присутствии Урсулы. Похоже, я действую как стимулятор и не даю ему уснуть, понимаешь, все мы имеем свое предназначение, а иногда и странное!
В понедельник вечером Хелло приходил к нам познакомиться с папой и мамой, я купила кремовый торт, сладости, чай и печенье – много всего, но ни Хелло, ни мне не хотелось долго и чопорно сидеть рядом, поэтому мы пошли гулять, и было уже десять минут девятого, когда он привел меня домой. Папа очень рассердился и сказал, что мне нельзя возвращаться домой так поздно, и мне пришлось пообещать на будущее быть без десяти 8. В следующую субботу меня пригласили к нему домой. Моя подруга Жак дразнит меня все время из-за Хелло; если честно, я не влюблена, о нет, у меня же могут быть друзья-парни, никто ничего такого не думает.
Папа в последнее время часто бывает дома, так как ему нечего делать на работе, наверняка для него тухло чувствовать себя таким лишним. Господин Клейман купил «Опекту», а господин Кюглер – «Гиз и Ко», которая занимается суррогатными специями и была основана только в 1941 году. Когда несколько дней назад мы вместе шли по нашей маленькой площади, папа начал говорить о том, что мы будем прятаться и что он очень беспокоится, как трудно нам придется жить полностью отрезанными от мира. Я спросила его, с какой стати он начал говорить об этом. «Ну, Анна, – сказал он, – ты же знаешь, что мы уже больше года отдаем пищу, одежду, мебель другим людям, мы же не хотим, чтобы немцы захватили наши вещи, и мы уж точно не хотим сами попасть им в лапы. Поэтому мы исчезнем по собственному желанию и не будем ждать, пока они придут и заберут нас».
– Но, папа, когда же это будет?
Он говорил так серьезно, что я очень заволновалась.
– Не беспокойтесь об этом, мы все устроим. Получай максимум удовольствия от беззаботной молодости, пока можешь.
Вот и все. О, пусть эти мрачные слова еще не скоро исполнятся.
Твоя Анна
Воскресенье, утро 5 июля 1942 года
Дорогая Китти!
Результаты нашего экзамена объявили в прошлую пятницу в Еврейском театре, я и не могла надеяться на лучшее, мои оценки совсем не плохи, у меня одна неудовлетворительная, пять по алгебре, а остальные все семерки, две восьмерки и две шестерки. Дома, конечно, все были довольны, хотя в вопросе об оценках мои родители сильно отличаются от большинства других, им все равно, хорошие у меня оценки или нет, если я здорова и счастлива и если я не слишком наглею, а остальное придет само собой. А у меня другое отношение. Я не хочу плохих оценок; на самом деле я должна была остаться в седьмом классе в школе Монтессори, а меня приняли в еврейскую среднюю школу, но хотя все еврейские дети должны были пойти в еврейские школы, господин Эльте после небольших уговоров взял нас с Леж Гослар. Леж тоже перешла в следующий класс, но после жесткой переэкзаменовки по геометрии. Бедняжка Леж, она никогда не может нормально заниматься дома; ее младшая сестра играет в крошечной комнате весь день, избалованный ребенок почти двух лет. Если Габи не добивается своего, она начинает орать, а если Леж не обращает внимания на нее, то госпожа Гослар начинает орать. Леж не может нормально заниматься, и даже если ей дадут сотню дополнительных заданий, это не принесет ей много пользы.
А вот что представляет собой дом у Госларов: из пяти комнат на Зёйдер-Амстеллаан одна сдается в аренду, родители госпожи Гослар живут в пристройке рядом с ними, но питаются с семьей, потом у них есть служанка, малышка, всегда рассеянный и отсутствующий господин Гослар и всегда нервная и раздражительная госпожа Гослар, которая снова ждет ребенка. Для Леж с ее двумя левыми руками жить там – все равно что заблудиться на базаре.
У моей сестры Марго тоже пришли результаты, как всегда, блестящие. Она могла бы получить переходный аттестат с отличием, если бы такой был в школе, она такая умная! Звонят в дверь, пришел Хелло, ставлю точку.
Твоя Анна
Среда, 8 июля 1942 года
Дорогая Китти!
Кажется, прошли годы между воскресеньем и сегодняшним днем, столько всего произошло, как будто весь мир перевернулся, а я еще жива, Китти, и это главное, как говорит папа.
Да, я действительно еще жива, но не спрашивай, где и как. Ты не поймешь ни слова, так что я начну с рассказа о том, что произошло в воскресенье днем.
В три часа (Хелло только что ушел, но вернется позже) кто-то позвонил в переднюю дверь, я лежала и лениво читала книгу на веранде на солнышке, так что не слышала. Немного позже в дверях кухни появилась Марго, очень взволнованная. «Из СС прислали повестку, вызывают папу, – прошептала она. – Мама уже поехала к господину ван Пельсу»3.
Для меня это стало большим потрясением, знаком; всем известно, что это значит, я сразу представила себе концентрационные лагеря и одиночные камеры – разве мы можем обречь его на это? «Конечно, он не пойдет, – говорила Марго, пока мы вместе с ней ждали. – Мама пошла к В. П., чтобы спросить, не следует ли нам уже завтра переехать в наш тайник. С нами идет В. П., всего нас будет семеро». Тишина. Мы не могли больше говорить, мы думали о папе, который, мало зная о том, что происходит, поехал в «Джудси Инвалид» 4; ожидание мамы, жара и тревога – все это очень пугало нас, и мы молчали.
Вдруг снова раздался звонок. «Это Хелло», – сказала я. «Не открывай дверь», – удержала меня Марго, но в этом не было необходимости, так как мы услышали, что мама и господин В. П. внизу разговаривают с Хелло, потом они вошли и закрыли за собой дверь. Каждый раз, когда звонили, Марго или мне приходилось тихонько ползти вниз, чтобы посмотреть, не папа ли это, и не открыть дверь кому-то другому.
Нас с Марго отправили из комнаты, В. П. хотел поговорить с мамой наедине. (В. П. – знакомый и партнер папы по бизнесу.) Когда мы остались вдвоем в нашей спальне, Марго сказала мне, что вызов касался не папы, а ее. Я очень сильно испугалась и начала плакать. Марго 16, неужели девочек такого возраста одних забирают? Но, слава богу, она не пойдет, мама сама так сказала, это, должно быть, имел в виду папа, когда говорил о том, что мы поедем в укрытие.
А это укрытие, куда мы спрячемся, оно в городе или деревне, это дом или коттедж, когда, как, где?.. Было много вопросов, которые я не могла задавать, но не могла выкинуть из головы. Мы с Марго начали упаковывать некоторые из наших самых важных вещей в школьный ранец, первое, что я положила, этот дневник, затем бигуди, носовые платки, учебники, расческу, старые письма, я брала с собой самые безумные вещи, если учесть то, что мы будем скрываться, но мне не жаль, воспоминания значат для меня больше, чем платья.
В пять часов наконец приехал папа, и мы позвонили господину Клейману, чтобы спросить, может ли он прийти вечером. В. П. ушел и привел Мип. Мип пришла и взяла туфли, платья, пальто, нижнее белье и чулки, убрала все в сумку, пообещав, что вернется вечером. Затем дом погрузился в тишину; никому из нас не хотелось ничего есть, было еще жарко, и все было очень странно. Мы сдавали большую комнату наверху некоему господину Гольдшмидту, разведенному мужчине лет тридцати, которому, казалось, нечего было делать в этот вечер, мы просто не могли от него избавиться, иначе пришлось бы грубить, он торчал до десяти часов. В одиннадцать часов прибыли Мип и Ян Гиз. Мип работает с папой с 1933 года и стала его близким другом, как и ее новый муж Ян. Туфли, чулки, книги и нижнее белье снова исчезли в сумке Мип и в глубоких карманах Яна; а в одиннадцать тридцать и сами они тоже исчезли.
Я устала как собака, и хотя я знала, что это моя последняя ночь в собственной постели, я сразу же заснула и не просыпалась, пока мама не разбудила меня на следующий день в 5:30 утра. К счастью, было не так жарко, как в воскресенье; весь день не прекращался теплый дождь. Мы надели кучу одежды, будто собирались на Северный полюс, а как еще мы могли бы взять с собой одежду. Ни один еврей в нашем положении и не мечтал бы выйти с чемоданом, полным одежды. На мне было две жилетки, три пары штанов, платье, сверх того юбка, жакет, летнее пальто, две пары чулок, туфли на шнурках, шерстяная шапка, шарф и многое другое. Я чуть не задохнулась, прежде чем мы отправились, но это никого не интересовало. Марго набила ранец учебниками, взяла велосипед и поехала за Мип в неизвестность, как мне представлялось. Понимаешь, я все еще не знала, где наше тайное убежище.
В 7:30 дверь за нами закрылась, Муртье, моя кошечка, была единственным существом, с которым я попрощалась. Ей будет хорошо у соседей. Все это было написано в письме, адресованном господину Гольдшмидту. Незаправленные кровати, разложенные на столе продукты для завтрака, фунт мяса в кухне для кошки – все производило впечатление, что мы срочно уехали. Но нам было все равно по поводу впечатления, мы только хотели уйти, только убежать и благополучно добраться до места, больше ничего.
Продолжу завтра. Твоя Анна
Четверг, 9 июля 1942 года
Дорогая Китти!
Итак, мы шли под проливным дождем, папа, мама и я, у каждого школьная сумка и сумка для покупок, набитая до краев всевозможными вещами, которые мы собрали. Люди, идущие на работу, с сочувствием смотрели на нас. По их лицам было видно, как они жалеют, что не могут нас подвезти: кричащая желтая звезда говорила сама за себя.
Только сейчас, в пути, мама с папой начали кое-что рассказывать мне о своем плане. В течение нескольких месяцев мы старались продать или отправить как можно больше наших вещей, и движимого имущества, и предметов первой необходимости, и все было вполне готово для того, чтобы 16 июля мы могли скрыться по собственному желанию. План пришлось ускорить на 10 дней из-за пришедшей повестки, потому в нашем убежище все было еще не очень хорошо организовано, но мы должны были сделать все возможное.
Сам тайник находился в том же здании, где у папы был офис. Посторонним трудно понять, как это возможно, но позже я объясню. У папы было немного подчиненных: господин Кюглер, Клейман и Мип, а также Беп Воскуйл, двадцатитрехлетняя машинистка, которые знали о нашем приходе. Господин Воскуйл, отец Беп, которому ничего не сказали, и еще двое мужчин, работающих на складе.
Я опишу здание; на первом этаже находится большой склад, который используется как производственная площадь и который делится на разные маленькие отсеки, такие как размольное отделение, где измельчают корицу, гвоздику и заменитель перца, кладовая и веранда; входная дверь в дом находится рядом с дверью склада, а внутри входной двери есть второй дверной проем, который ведет к лестнице. Наверху лестницы есть еще одна дверь с окном из матового стекла, на которой черными буквами написано: «Офис». Это и есть главный офис, очень большой, очень светлый и заставленный. Беп, Мип и господин Клейман работают там днем; маленькая темная комната с сейфом, гардеробом и большим стенным шкафом ведет в маленький, душный, темный кабинет директора. Раньше тут сидели господин Кюглер и господин В. П., а теперь только господин Кюглер. В кабинет Кюглера можно попасть из коридора, но только через стеклянную дверь, которая открывается изнутри, но ее нелегко открыть снаружи. Длинный коридор идет от кабинета Кюглера мимо угольного склада, поднимается на четыре ступеньки и ведет к парадному залу всего здания, к личному кабинету. Темная, солидная мебель, линолеум и ковры на полу, красивая лампа, все первоклассное, рядом вместительная кухня, где есть кран с горячей водой и газовая плита, а рядом – туалет. Это первый этаж. Деревянная лестница идет вверх, на следующий этаж. Наверху есть небольшая площадка. Есть двери справа и слева от лестничной площадки, левая ведет к передней части дома, где расположена комната для специй, затем через коридор в переднюю и на чердак. Одна из этих по-настоящему крутых голландских лестниц идет вбок и к другой двери, которая выходит на улицу.
Справа от лестничной площадки находится наша «Секретная пристройка». Никто никогда не догадается, что за простой дверью, крашенной в серый цвет, скрывается столько комнат. Один коротенький шаг за дверь – и вы уже внутри. Прямо напротив входа находится крутая лестница. Крошечный проход слева приведет вас в комнату, эта комната должна была стать спальней-гостиной семьи Франк; по соседству расположена комната поменьше, кабинет и спальня для двух молодых леди этой семьи. Справа небольшая комната без окон, в которой есть умывальник и небольшой туалет, а также еще одна дверь, ведущая в нашу с Марго комнату. Если поднимешься на следующий лестничный пролет и откроешь двери, то просто диву даешься, что в таком старом доме у канала есть большая светлая комната. В этой комнате находятся печка (благодаря тому, что раньше она использовалась как лаборатория Кюглера) и раковина, теперь это кухня, а также спальня для супругов В. П., а еще гостиная, столовая и буфетная. Крошечная коридорная комнатка станет квартирой В. П. Затем здесь так же, как на нижней площадке, есть большой чердак. Итак, добро пожаловать, я познакомила тебя со всей нашей прекрасной «Секретной пристройкой»!
Твоя Анна
Пятница, 10 июля 1942 года
Дорогая Китти!
Думаю, что изрядно утомила тебя своими многословными описаниями нашего жилища. Но все же я считаю, ты должна знать, где я оказалась; то, как я устроилась, ты сможешь хорошо понять только из следующих писем.
Но сначала продолжу свой рассказ – видишь ли, я его еще не закончила – когда мы дошли до дома 263 на Принсенграхт, Мип быстро провела нас по длинному коридору вверх по деревянной лестнице прямо к «Секретной пристройке». Она закрыла за нами дверь, и мы остались одни. Марго уже ждала нас, так как на велосипеде она добралась гораздо быстрее. Наша гостиная и все остальные комнаты были битком набиты всяким хламом – просто неописуемо: картонные коробки, отправленные в офис в предыдущие месяцы, лежали грудами на полу и на кроватях; маленькая комната до потолка была заполнена постельным бельем.
Если мы хотим провести эту ночь в приличных постелях, нам следует немедленно начать уборку. Мама и Марго были не в состоянии принять в ней участие; они устали и легли на свои неразобранные постели, они чувствовали себя несчастными и все такое, но два «уборщика» в нашей семье, мы с папой, решили сразу же взяться за дело.
Целый день мы распаковывали коробки, набивали шкафы, стучали и убирали, пока не свалились замертво. В ту ночь мы спали на расстеленных кроватях. Весь день мы не ели ничего горячего, но нам было все равно, мама и Марго слишком устали и волновались, чтобы есть, а мы с папой были слишком заняты. Во вторник утром мы продолжили с того места, где остановились накануне, Беп и Мип собрали нам поесть, папа исправил плохое затемнение, мы вымыли пол на кухне и снова были целый день на ногах. У меня до среды не было времени подумать о большой перемене в моей жизни; только тогда мне представилась возможность, впервые с момента нашего приезда, рассказать тебе обо всем и в то же время попытаться понять, что случилось со мной и что еще случится.
Твоя Анна
Суббота, 11 июля 1942 года
Дорогая Китти!
Папа, мама и Марго еще не могут привыкнуть к звуку вестерторенских часов, которые бьют каждые четверть часа. А я привыкла. Мне он понравился с самого начала, особенно ночью это верный друг. Думаю, что тебе будет интересно узнать, каково это – прятаться; ну, все, что я могу сказать, это то, что я пока не понимаю свое состояние. Я не думаю, что когда-нибудь буду чувствовать себя здесь как дома, но это не значит, что я ненавижу это место, все больше похоже на отпуск в очень своеобразном пансионате. Возможно, безумие смотреть так на то, что мы прячемся, но именно это меня и поражает. «Секретная пристройка» – идеальное укрытие, и пусть в нем покосились стены и сыро, такого удобного тайника больше во всем Амстердаме не найти, может быть, даже во всей Голландии. Наша маленькая комната сначала выглядела очень голой, на стенах ничего не было; но спасибо папе, который еще раньше принес сюда мои открытки с картинками и коллекцию кинозвезд, и с помощью клейстера и кисти я превратила стены в одну гигантскую картину. Это придало комнате более жизнерадостный вид, и когда сюда придет семейство В. П., мы возьмем немного дров на чердаке, сделаем несколько стенных шкафчиков и другие мелочи, чтобы здесь стало поживее. Марго и мамочке сейчас немного лучше, вчера в первый раз мама чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы сварить суп, но потом забыла о нем, и, пока она разговаривала внизу, горох сгорел дотла и наотрез отказался отлипать от кастрюли. Господин Клейман принес мне «ежегодник для молодежи». Вчера вечером мы вчетвером пошли в личный кабинет и включили радио, я так ужасно испугалась, что кто-нибудь услышит нас, я просто умоляла папу подняться со мной наверх; мама поняла, что я чувствую, и тоже пришла. Мы очень нервничаем и по поводу других вещей, что соседи могут услышать нас или увидеть, что здесь что-то происходит. Мы сразу же, в первый день, сделали шторы, на самом деле их с трудом можно назвать шторами, это всего лишь широкие, колыхающиеся на сквозняке полоски ткани, все разной формы, качества и узора, которые мы с папой сшили как могли; эти произведения искусства фиксируются в нужном положении канцелярскими кнопками, чтобы они не сползли вниз, пока мы не выберемся отсюда. Справа от нас местное отделение компании «Кег» из Заандама, а слева мебельная мастерская, так что там нет людей в нерабочее время, но даже в этом случае звуки могли проникать сквозь стены. Мы запретили Марго кашлять по ночам, хотя у нее сильный насморк, и заставили ее глотать большие дозы кодеина.
Я с нетерпением жду вторника, когда прибудут В. П.; будет гораздо веселее и не так тихо. Эта тишина так пугает меня по вечерам и по ночам. Я хочу, как и все, чтобы хоть кто-то из наших защитников ночевал здесь.
Вчера у нас было много работы, нам пришлось вытаскивать косточки из двух корзин вишен для производства, господин Кюглер хочет их законсервировать. Коробки от вишен мы превратили в маленькие книжные полки. Днем нам приходится говорить шепотом и ходить очень тихо, иначе люди на складе могут нас услышать.
Кто-то зовет меня. Твоя Анна
Пятница, 14 августа 1942 года
Дорогая Китти!
Я бросила тебя на целый месяц, но, честно говоря, у нас так мало новостей, что я просто не могу найти что-то интересное, чтобы писать тебе каждый день. В. П. прибыли 13 июля. Мы думали, что они будут 14-го, но между 13 и 16 июля немцы рассылали повестки направо и налево, что создавало все больше и больше беспорядков, так что они решили, что для безопасности лучше на день раньше, чем днем позже. В девять тридцать утра (мы еще завтракали) пришел Петер, сын В. П., ему нет еще шестнадцати, довольно тихий, застенчивый и неуклюжий молодой человек; трудно многого ожидать от его компании. Господин и госпожа В. П. прибыли через полчаса; и мы повеселились, увидев, что в шляпной коробке у нее был большой ночной горшок. «Я нигде не чувствую себя как дома без своего туалета, – заявила она, так что он стал первой вещью, которая нашла постоянное пристанище под ее тахтой. Господин В. П. своего не принес, но принес под мышкой складной чайный столик. С того дня, как они появились здесь, мы все вместе уютно кушали, а через три дня казалось, будто мы семеро были одной большой семьей. Естественно, В. П. смогли многое рассказать нам о той дополнительной неделе, которую они провели в обитаемом мире. Среди прочего нам было очень интересно узнать, что случилось с нашим домом и с господином Гольдшмидтом. Вот что нам рассказал господин В. П.
«Господин Гольдшмидт позвонил мне в девять часов утра в понедельник по телефону и спросил, могу ли я приехать. Я немедленно отправился к нему и нашел Г. в состоянии сильного волнения. Он дал мне прочитать письмо, оставленное Франками, и собирался отнести кошку к соседям, как говорилось в письме, что меня порадовало. Господин Г. боялся, что в доме будет обыск, поэтому мы прошлись по всем комнатам, немного прибрались и убрали со стола. И вдруг я обнаружил на столе госпожи Франк адресную книжку, где было написано Маастрихт 5. Хотя я знал, что это было сделано нарочно, я притворился, что очень удивлен и потрясен, и попросил господина Г. немедленно разорвать этот злосчастный клочок бумаги. Я все время делал вид, что ничего не знаю о вашем исчезновении, но, когда я увидел бумагу, меня вдруг осенило. «Господин Г., – сказал я, – до меня только что дошло, к чему может относиться этот адрес. Я очень ясно помню, как около полугода назад я видел в офисе высокопоставленного офицера, он, похоже, очень хорошо относился к господину Ф. и предложил ему помощь в случае необходимости. А он действительно жил в Маастрихте. Я думаю, что он, должно быть, сдержал свое слово и каким-то образом сумел забрать с собой господина Ф. в Бельгию, а затем в Швейцарию. Надо рассказать об этом всем друзьям, кто спрашивает, не упоминая, конечно, Маастрихт».
С этими словами я вышел из дома. Большинство ваших друзей уже знают об этом, потому что я слышал это уже несколько раз от разных людей». Нас очень позабавила эта история, и тогда господин В. П. сообщил нам дополнительные подробности и снова посмеялся над тем, как люди могут дать волю своему воображению.
Одна семья с Мерведеплейн 6 видела, как мы вчетвером проезжали на велосипедах очень рано утром, а другая леди совершенно точно знала, что нас забрала военная машина посреди ночи.
Твоя Анна
Пятница, 21 августа 1942 года
Дорогая-предорогая Китти!
Теперь вход в наше убежище надежно замаскирован. Господин Кюглер решил, что лучше поставить шкаф перед нашей дверью (потому что во многих домах ищут спрятанные велосипеды), но, конечно же, это должен быть передвижной шкаф, который может открываться, как дверь.
Господин Воскуйл все это сделал; но сначала стены коридора нужно было оклеить обоями. (Мы уже посвятили господина Воскуйла в нашу тайну, тут уж ничего не поделать.) Если мы хотим спуститься вниз по лестнице, то сначала мы должны наклониться, а затем прыгнуть. Первые 3 дня мы все ходили с шишками на лбу, потому что мы бились о низкий дверной проем. Так вот, Петер сделал его как можно мягче, прибив к верхней части двери ткань, набитую древесными стружками. Что ж, посмотрим, поможет ли это! Я сейчас мало занимаюсь, устроила себе каникулы до сентября. Потом папа собирается давать мне уроки, но сначала нам нужно снова купить все учебники.
Мип и Ян заходили к Г., чтобы принести еще немного нашей одежды, но все платяные шкафы оказались пустыми. Г. сказал, что не может понять, как мы ухитрялись поесть напоследок, так как в доме осталась только одна тарелка и одна чашка. Разве это не ужасно? Черт знает что он сделал с нашими вещами, с его стороны было подло ничего не дать Мип. Нельзя представить, что он боялся передать наши вещи незнакомому человеку, потому что он очень хорошо знает Мип. Мы были очень возмущены, но ничего не могли с этим поделать.
Погода прекрасная, и, несмотря ни на что, мы максимально пользуемся этим, лежа на раскладушке на чердаке.
Петер все равно мне не очень нравится, он такой скучный, что половину времени лениво валяется на кровати, немного столярничает, а затем возвращается, чтобы еще раз вздремнуть. Какой дурак!
Твоя Анна
Среда, 2 сентября 1942 года
Дорогая Китти!
Между господином и госпожой В. П. произошла потрясающая ссора, никогда раньше я не видела ничего подобного. Маме с папой и в голову не придет кричать друг на друга. Причина была настолько незначительной, что все стало пустой тратой времени, но это уж как кому нравится.
Конечно, Петеру очень неприятно, он должен стоять в стороне, ведь его никто не воспринимает всерьез, но он такой ужасно обидчивый и ленивый. Вчера он сильно расстроился, когда обнаружил, что у него язык синий, а не красный; это необычное явление природы исчезло так же быстро, как и появилось. Сегодня он ходит в толстом шарфе, так как у него не гнется шея, к тому же «милорд» жалуется на люмбаго. Боли в сердце, в почках и легких для него тоже не редкость, он настоящий ипохондрик (так называют подобных людей, правда?).
Между мамой и госпожой В. П. не все гладко, причин для неприятностей предостаточно, приведу один пример, расскажу тебе, что госпожа В. П. взяла себе три простыни из общего бельевого шкафа, она считает само собой разумеющимся, что мамины простыни для всех нас. И каково же будет ее удивление, когда она обнаружит, что мама последовала ее хорошему примеру.
Кроме того, она очень волнуется насчет того, что используется ее обеденный сервиз, а не наш. Она всегда пытается узнать, куда мы положили наши тарелки; они в картонной коробке за кучами рекламного хлама «Опекты» на чердаке. Пока мы здесь, с наших тарелок не едят, и это замечательно!
Мне всегда не везет; вчера я разбила одну из суповых тарелок госпожи В. П. на тысячу осколков. «О, – сердито сказала она, – не могла ли ты быть хоть как-то поосторожнее, это единственное, что у меня осталось». Пожалуйста, имей в виду, дорогая Китти, что две здешние леди ужасно говорят по-голландски. (Ничего не смею сказать о джентльменах, потому что они бы очень обиделись.) Если бы ты могла слышать их пререкания, то лопнула бы от смеха; мы уже не обращаем на это внимания, поправлять их тоже бесполезно, когда я буду писать о маме или госпоже В. П., я не буду повторять их настоящие слова, а переведу их на правильный голландский язык. На прошлой неделе у нас был небольшой перерыв в нашей однообразной жизни, это случилось из-за книги о женщинах и Петера. Во-первых, я должна тебе сказать, что Марго и Петеру разрешено читать почти все книги, которые господин Клейман приносит нам, но взрослые придержали эту конкретную книгу о женщинах. И у Петера тут же вспыхнуло любопытство. Что там такого было в этой книге, что им двоим не разрешали ее читать? Он схватил книгу, пока его мать разговаривала внизу, и исчез с ней на чердаке. Все шло хорошо в течение двух дней, его мать знала, что он делает, но никому не говорила, пока это не выяснил господин В. П. Он очень рассердился, отобрал книгу и решил, что дело с концом. Однако он не учел любопытства сына, которое скорее усиливалось, чем угасало из-за отношения отца.
Петер, полный решимости дочитать, придумал, как заполучить эту захватывающую книгу. Тем временем госпожа В. П. спросила маму, что она думает обо всем этом, мама считала, что книга не подходит для Марго, но она не видела ничего плохого в том, чтобы дать ее прочитать ей. «Существует большая разница, госпожа В. П., – сказала мама, – между Марго и Петером. Во-первых, Марго девочка, а девочки всегда взрослее мальчиков, во‑вторых, Марго прочитала довольно много серьезных книг и не отправляется на поиски вещей, которые ей уже не запрещают, и, в‑третьих, Марго намного более развитая и умная, о чем свидетельствует тот факт, что она учится в четвертом классе школы». Госпожа В. П. согласилась, но все же считала принципиально неправильным давать детям читать книги, написанные для взрослых.
Тем временем Петер выбрал время, когда никто не беспокоился ни о нем, ни о книге: семь тридцать вечера – тогда все были в личном кабинете и слушали радио. В этот момент он снова отнес свое сокровище на чердак. Ему следовало снова спуститься вниз к половине восьмого, но книга была настолько захватывающей, что он забыл о времени и только начал спускаться вниз, когда его отец пришел в комнату. Можешь представить последствия – со шлепками и хлопаньем книги о стол, а Петер-то был на чердаке. Вот как обстояли дела, когда мы сели за стол. Петер остался наверху – о нем никто не беспокоился, и ему пришлось лечь спать без ужина. Мы продолжали есть, весело болтая, как вдруг услышали пронзительный свист; мы все перестали есть и, побледнев, начали переглядываться. Затем мы услышали голос Петера, который доносился вниз через дымоход: «Говорю же, я все равно не спущусь».
Господин В. П. вскочил на ноги, салфетка упала на пол, лицо побагровело, и он закричал: «С меня хватит».
Папа взял его под руку, боясь, что что-то может случиться, и они вдвоем пошли на чердак; после большого сопротивления и топания Петер оказался в своей комнате с закрытой дверью, и мы продолжили есть. Госпожа В. П. хотела оставить кусок хлеба для милого мальчика, но его отец твердо стоял на своем: «Если он не извинится в ближайшее время, ему придется спать на чердаке». Раздались громкие протесты со стороны остальных, потому что мы думали, что отсутствие ужина было вполне достаточным наказанием, к тому же Петер мог простудиться, а мы не могли вызвать врача.
Петер не извинился; он опять был на чердаке, В. П. больше ничего не предпринимал по этому поводу, но я заметила на следующее утро, что кровать Петера смята, Петер вернулся на чердак в семь часов, но папе удалось с помощью нескольких дружеских слов уговорить его спуститься еще раз. Кислые лица и упорное молчание в течение трех дней, и все снова пошло гладко.
Твоя Анна
Понедельник, 21 сентября 1942 года
Дорогая Китти!
Сегодня я расскажу тебе наши основные новости. Над моим диваном повесили небольшой светильник с веревочкой, за которую я смогу дернуть, когда начнется стрельба. Сейчас я им не пользуюсь, потому что наше окно всегда слегка приоткрыто.
Мужская часть семьи В. П. сделала очень удобный лакированный шкаф с настоящими москитными сетками. Этот великолепный предмет раньше стоял в комнате Петера, но для лучшей вентиляции его перенесли на чердак. Госпожа В. П. невыносима. Я только и слышу, как она «взрывается» в ответ на мою непрерывную болтовню. Но я не обращаю внимания на то, что она говорит! Время от времени мы получаем новости о других евреях, к сожалению, дела у них идут плохо. Например, девочку, которую я знаю, из моего класса, увезли вместе с семьей. Господин Клейман каждую неделю приносит мне несколько специальных книг, я в восторге от серии «Йооп тер Хойл» 7. Мне очень нравится все у Сисси ван Марксвельдт, и я прочитала «Летнее безумие» (een Zomerzotheid) четыре раза и до сих пор смеюсь над некоторыми нелепыми ситуациями, которые там описаны.
Снова начался семестр, я усердно работаю над своим французским и успеваю учить по пять неправильных глаголов в день, Петер вздыхает и стонет над своим английским. Мы только что достали некоторые школьные учебники, у нас хороший запас тетрадей, карандашей, резинок и наклеек, так как я взяла их с собой. Иногда я слушаю голландские новости из Лондона, недавно слушала принца Бернхарда, он сказал, что они ожидают ребенка примерно в январе следующего года 8. Я думаю, что это прекрасно; другие не понимают, почему я так увлечена королевской семьей.
Меня обсуждали и решили, что я все еще довольно глупенькая, и это заставило меня на следующий день работать очень усердно, я, конечно, не хочу сидеть в первом классе, когда мне будет четырнадцать или пятнадцать.
Также упоминался тот факт, что мне почти не разрешают что-либо читать; мама читает «Джентльмены, слуги и женщины» (Heren, knechten en vrouwen), а мне нельзя (Марго разрешено!). Сначала мне нужно стать более развитой, как моя талантливая сестра. Потом мы говорили о моем невежестве в философии, психологии и физиологии, о которых я, по общему признанию, ничего не знаю, может быть, к следующему году я буду мудрее! (Я быстро отыскала эти трудные слова в «Коэнене» 9!) Я только что проснулась от беспокойства о том, что у меня есть одно платье с длинными рукавами и 3 кардигана на зиму; папа разрешил мне связать джемпер из белой овечьей шерсти, она не очень хорошая, но хотя бы дает тепло, вот и все. У нас есть кое-какая одежда, сданная на хранение друзьям (в том числе Броксам), но, к сожалению, мы увидим их только после войны, если они еще там будут.
Я как раз писала кое-что о госпоже В. П., когда она вошла, хлопок, я закрыла дневник.
– Привет, Анна, можно мне просто посмотреть?
– Боюсь, что нет.
– Ну, только последнюю страницу?
– Нет, извините меня.
Естественно, это вызвало у меня ужасный шок, потому что именно на этой странице содержится нелестное описание ее самой.
Твоя Анна
Пятница, 25 сентября 1942 года
Дорогая Китти!
У папы есть старый знакомый, господин Дреер, мужчина лет семидесяти, очень слабослышащий, больной, бедный, и к тому же у него проблемное приложение – женщина на 27 лет моложе его, тоже бедная, у нее все руки и ноги обвешаны настоящими и искусственными браслетами и кольцами, оставшимися со старых добрых времен. Этот господин Дреер доставлял папе немало хлопот, и я всегда восхищалась папой за ангельское терпение, с которым он разговаривал с этим жалким стариком по телефону. Когда мы еще жили дома, мама велела папе поставить рядом с телефоном патефон, который будет говорить каждые 3 минуты: «Да, господин Дреер… нет, господин Дреер», так как старик в любом случае не понимал длинных папиных ответов. Сегодня господин Дреер позвонил в офис и спросил господина Кюглера, не хочет ли тот приехать и повидаться с ним, господин Кюглер не хотел и сказал, что пришлет Мип. Мип не брала телефон. Затем госпожа Дреер звонила три раза, но, поскольку Мип как бы отсутствовала, ей весь день приходилось говорить голосом Беп по телефону. Внизу (в офисе), как и наверху, все ужасно веселились, и теперь каждый раз, когда звонит телефон, Беп говорит: «Госпожа Дреер!» Мип снова разражается хохотом и очень невежливо хихикает, когда она должна отвечать людям. Знаешь, таких шуток, как у нас, не услышишь больше нигде во всем мире, директора и девушки из офиса получают огромное удовольствие!
По вечерам я иногда захожу к В. П. поболтать. И тогда мы достаем печенье для моли с сиропом (коробка для печенья хранится в шкафу, полном нафталина) и получаем удовольствие. Только что речь шла о Петере. Я сказала им, что Петер часто гладит меня по щеке и что мне это не нравится. Как все обычные родители, они спросили, не могу ли я полюбить Петера, потому что я ему, конечно, очень нравлюсь, я подумала: «О боже», – и сказала: «О нет», – представляешь! Пим (это прозвище папы) хочет брать уроки голландского, и я думаю, что это очень хороший способ отплатить ему за помощь с французским и другими предметами. Но ошибки, которые он делает, просто невероятны, вот одна из них: de kikker klotst met zijn ogen [лягушка плещет глазами] вместо de golven klotsten tegen de pier [волны плескались о мол], то есть чистейшее германство.
Должна сказать, что комитет по убежищу «Секретная пристройка» (его мужская часть) очень изобретателен. Я тебе сейчас скажу, что они сделали, чтобы сообщать о нас господину Броксу, представителю «Опекты» и другу, который тайком спрятал для нас кое-что из наших вещей! Они печатают письмо владельцу магазина в Южной Зеландии, который косвенно ведет дела с «Опектой» таким образом, что ему приходится заполнять прилагаемый ответ и отправлять его обратно в прилагаемом конверте. Папа адресует конверт в офис. Когда этот конверт прибывает из Зеландии, вложенное письмо вынимается и заменяется посланием, написанным папиным почерком – это знак, что он жив. Так Брокс не вызывает подозрений, когда читает записку. Они специально выбрали Зеландию, потому что она очень близко к Бельгии и [письмо] можно легко провезти контрабандой через границу и, кроме того, в Зеландию никого не пускают без специального разрешения. Рядовому представителю вроде Брокса такого разрешения точно не достать.
Твоя Анна
Воскресенье, 27 сентября 1942 года
Дорогая Китти!
Только что поругались с мамой в сотый раз, сейчас мы совершенно не ладим друг с другом, и с Марго мы тоже не очень хорошо ладим. Как правило, серьезных ссор у нас в семье не бывает. Тем не менее все далеко не всегда приятно для меня. Характеры Марго и мамы мне совершенно чужды. Я друзей лучше понимаю, чем свою собственную мать – правда, правда!
Мы часто обсуждаем послевоенные проблемы, например, что не следует говорить пренебрежительно о слугах, но я не нахожу это столь же плохим, как проводить различие между мефрау (mevrouw) и юффрау (juffrouw) у замужних женщин.
Госпожа В. П. в сотый раз закатила очередную истерику, она правда ужасно капризная. Она продолжает прятать свои личные вещи. Маме приходится на каждое «исчезновение» чего-то у В. П. отвечать «исчезновением» вещей у Франков. Как же некоторые люди обожают воспитывать чужих детей, вдобавок к своим собственным, к примеру, В. П. С Марго этого не требуется, она такая паинька, само совершенство, но, кажется, во мне достаточно озорства на нас двоих, вместе взятых. Слышала бы ты нас во время еды – выговоры и дерзкие ответы, летящие туда-сюда. Мама и папа всегда очень сильно меня защищают. Мне пришлось бы сдаться, если бы не они. Хотя они все равно говорят мне, что я не должна так много разговаривать, что надо побольше молчать и не совать свой нос во все, но я, похоже, обречена на провал, и если бы папа не был таким терпеливым, то, боюсь, я стала бы потрясающим разочарованием для родителей, а они довольно снисходительны ко мне.
Если я возьму небольшую порцию какого-нибудь овоща, который ненавижу, и восполню его картошкой, В. П. и его мефрау (mevrouw) 10, в частности, не может смириться с тем, что какой-то ребенок такой избалованный.
– А ну-ка, Анна, возьми еще овощей, – тут же говорит она.
– Нет, спасибо, госпожа В. П., – отвечаю я. – У меня много картошки.
– Овощи полезны, так говорит и твоя мама. Возьми еще, – говорит она, все нажимая и нажимая на меня, пока папа не приходит на помощь.
Затем мы получаем от госпожи В. П.: «Тебе следовало жить у нас дома, мы бы тебя воспитали должным образом. Абсурд какой-то, что Анна так ужасно избалована. Я бы не стала мириться с этим, если бы Анна была моей дочерью».
Это всегда ее первые и последние слова: «Если бы Анна была моей дочерью», слава богу, что нет! Но вернемся к «воспитанию», после того как госпожа В. П. закончила так красноречиво говорить вчера. Тогда папа сказал: «Я думаю, что Анна очень хорошо воспитана; она все же усвоила одну вещь: не отвечать на ваши длинные проповеди. Что касается овощей, то посмотрите на свою тарелку». Итак, госпожу В. П. разбили, ну, по-настоящему разбили, она сама-то взяла крошечную порцию овощей. Но она не испорчена! О нет, слишком много овощей вечером плохо для ее кишечника. С какой стати она не держит рот на замке обо мне, тогда не нужно было бы придумывать эти жалкие оправдания. Великолепно, что госпожа В. П. краснеет, а я нет, и это как раз то, что она ненавидит.
Твоя Анна
Понедельник, 28 сентября 1942 года
Дорогая Китти!
Письмо, которое я написала вчера, было далеко не закончено, когда мне пришлось прерваться, потому я продолжаю и сразу же расскажу еще об одной ссоре.
Понедельник, 28 сентября 1942 года
Дорогая Китти!
Вчера мне пришлось прерваться задолго до конца. Я просто обязана рассказать тебе об очередной ссоре, но прежде чем я начну, вот еще кое-что. Почему взрослые ссорятся так легко, так много и из-за самых идиотских вещей? До сих пор я думала, что ссорятся только дети, и это проходит по мере взросления. Конечно, иногда для ссоры есть реальная причина, но здесь обычная перебранка. Думаю, мне надо привыкнуть к этому. Но я не могу и не думаю, что смогу, пока я являюсь предметом почти каждой дискуссии (вместо ссоры употребляют слово «дискуссия», конечно, совершенно неправильно, но эти немцы лучше не могут!). Ничего из того, что я делаю, ничего не верно; моя внешность, мой характер, мои манеры обсуждаются от А до Я. От меня ожидают (по приказу) просто проглотить все резкие слова и крики молча, а я к такому не привыкла. Я на самом деле не могу! Я не собираюсь молча принимать все эти оскорбления, я покажу им, что Анна Франк не вчера родилась. Вот тогда они удивятся и, возможно, будут держать рот на замке, если я покажу им, что я сама начну их обучение. Как мне принять такое отношение? Обыкновенное варварство! Я просто снова в шоке и снова потрясена их ужасными манерами и особенно… глупостью (госпожа В. П.!), но как только я привыкну к этому и это будет ненадолго, тогда я верну им все обратно и никаких полумер. Тогда они изменят свой тон! Неужели я такая невоспитанная, тщеславная, упрямая, напористая, глупая, ленивая и т. д. и т. п., как все говорят? О, конечно нет. У меня есть недостатки, как и у всех, я знаю какие, но они так сильно все преувеличивают! Китти, если бы ты знала, как я иногда вскипаю от стольких шуточек и насмешек, и я не знаю, как долго я смогу сдерживать свою ярость. Однажды я просто взорвусь.
Впрочем, хватит об этом, я уже достаточно утомила тебя всеми этими ссорами. Но я просто обязана рассказать и еще об одной очень интересной дискуссии за столом: так или иначе мы подошли к теме экстремальной скромности поведения Пима. Даже самые глупые люди не могут не признать эту скромность в отношении папы. Внезапно госпожа В. П. говорит: «У меня тоже непритязательный характер, больше, чем у моего мужа!»
Да неужели! Сама по себе эта фраза ясно показывает, насколько она решительная и напористая! Господин В. П. решил, что должен дать объяснение относительно ссылки на себя: «Я не хочу быть скромнее – по моему опыту, это не окупается». Затем мне: «Послушайся моего совета, Анна, не будь слишком непритязательной, это никуда не приведет»; мама согласилась и с этим.
Но госпожа ван Пельс, как всегда, должна была добавить свои соображения по этому поводу. Ее следующее замечание было адресовано маме и папе: «У вас странный взгляд на жизнь. Странно говорить такое Анне; когда я была молодой, все было совсем по-другому, но и сейчас все должно быть таким, в том числе и в вашем современном доме!» Это был прямой удар по тому, как мама воспитывает своих дочерей.
Госпожа В. П. к этому времени раскраснелась. Мама вела себя спокойно и хладнокровно, как удав. Люди, которые краснеют, очень горячатся и волнуются, а это большая помеха в такой ситуации. Мама, все еще совершенно невозмутимая, но желающая поскорее закончить разговор, на секунду задумалась, а затем сказала: «Я тоже нахожу, госпожа В. П., что в жизни лучше живется, если не скромничаешь. Мой муж, и Марго, и Петер исключительно скромны, тогда как ваш муж, Анна, мы обе с вами, хотя и ведем себя не совсем противоположным образом, не позволяем полностью отодвигать нас в сторону». Госпожа В. П.: «Но, госпожа Франк, я не понимаю вас; я такая скромная и молчаливая, как вы можете говорить обо мне иначе?» Мамочка: «Я не сказала бы, что вы всегда идете напролом, но никто не мог бы сказать, что вы отступаете». Госпожа В. П.: «Давайте проясним этот вопрос раз и навсегда. Я хотела бы знать, каким образом я напористая? Я знаю одно, если бы я не следила за собой, я бы скоро умерла с голоду».
Абсурдное замечание в целях самозащиты заставило мамочку расхохотаться. Это возмутило госпожу В. П., которая произнесла еще несколько немецко-голландских и голландско-немецких выражений, но только показала свое полное косноязычие; потом она встала со стула и собиралась уже выйти из комнаты. Внезапно ее взгляд упал на меня. Жаль, что ты не видела ее в тот самый момент, когда она обернулась, я печально покачала головой – не нарочно, а совершенно невольно, потому что я внимательно следила за разговором, госпожа В. П. обернулась и начала нести столько всего жесткого, немецкого, простонародного, такая невоспитанная, совсем как грубая краснолицая рыбачка, – это было дивное зрелище. Если бы я умела рисовать, я бы хотела запечатлеть ее такой – визжащее, глупое ничтожество! Во всяком случае, я теперь понимаю одну вещь. Ты по-настоящему узнаешь людей, только когда хорошенько поссоришься с ними, тогда, и только тогда ты можешь судить об их истинном характере!
Твоя Анна
Вторник, 29 сентября 1942 года
Дорогая Китти!
Какие необычайные вещи происходят с людьми, которые прячутся. Только представь, как у нас нет ванной, мы пользуемся корытом, и так как горячая вода есть только в офисе (под которым я всегда подразумеваю весь нижний этаж), все 7 из нас по очереди пользуются этой великой роскошью. Но поскольку мы все такие разные и одни скромнее других, каждый член семьи нашел себе собственное место для проведения процедуры. Петер пользуется кухней, несмотря на стеклянную дверь. Когда он собирается помыться, он подходит к каждому из нас по очереди и говорит нам, что в течение получаса мы не должны ходить мимо кухни. Наверное, он считает, что этого достаточно. Господин В. П. идет сразу наверх; ему всю дорогу приходится возиться с горячей водой, раз он хочет уединения в собственной комнате. Госпожа В. П. сейчас просто не купается, она ждет, чтобы понять, какое место лучше. Папа моется в личном кабинете, мама за каминной решеткой на кухне, а мы с Марго выбрали для мытья переднюю. Шторы там задернуты по субботам после обеда, так что мы умываемся в полумраке, и ожидающая своей очереди выглядывает в окно через щелочку в занавеске и с удивлением наблюдает за всеми этими забавными людьми снаружи.
Однако мне больше не нравится это место, и с прошлой недели я ищу что-то поудобнее. Петер подал мне идею, и она заключалась в том, чтобы попробовать большой туалет у личного кабинета. Там я могу сесть, включить свет, запереть дверь, лить воду из корыта, и я в безопасности от посторонних глаз. В воскресенье я впервые опробовала свою красивую ванную, и хотя это кажется безумным, я думаю, что это самое лучшее место. В среду внизу работал сантехник, чтобы переместить канализационные и водопроводные трубы от туалета у кабинета к проходу. Такая переделка – мера предосторожности на случай холодной зимы, чтобы трубы не замерзли. Приход сантехника был для нас далеко не приятным, мы не только целый день не могли набрать воды, но и в туалет сходить не могли. Ну, прямо неприлично тебе рассказывать, как мы преодолевали эту проблему, однако я не такая ханжа, чтобы не говорить о таких вещах. В тот день, когда мы прибыли сюда, мы с папой придумали импровизированный горшок; не имея лучшего сосуда, мы пожертвовали для этой цели стеклянной банкой для хранения продуктов. Во время визита сантехника дары природы хранились в этих сосудах в гостиной на протяжении всего дня, и я не думаю, что это было так же плохо, как сидеть на месте и не говорить целый день. Ты не можешь себе представить, каким испытанием это стало для «юффрау Кряк-Кряк». Мне и в обычные дни приходится шептаться; но неспособность говорить или двигаться была в десять раз хуже.
После трех дней непрерывного сидения у меня зад стал совершенно жестким и болел. Помогла зарядка перед сном.
Твоя Анна
Четверг, 1 октября 1942 года
Дорогая Китти!
Вчера я страшно перепугалась. Вдруг в восемь часов раздался громкий звонок; конечно, я подумала, что кто-то пришел, ты догадываешься, кого я имею в виду. Но я немного успокоилась, когда все сказали, что это, должно быть, какие-то мальчишки или, возможно, почтальон.
Дни здесь становятся очень тихими. Левинзон, мелкий еврейский аптекарь и торговец, работает у господина Кюглера на кухне. Он очень хорошо знает весь дом, и поэтому мы всегда боимся, что ему вздумается заглянуть в старую лабораторию. Мы тихие, как мышата. Кто бы мог подумать три месяца назад, что Анне, которая как ртуть, придется часами сидеть неподвижно, а может, и больше?
29-го был день рождения госпожи ван Пельс. Несмотря на то что большого праздника не устраивали, нам удалась небольшая вечеринка в ее честь с особенно вкусной едой, и она получила несколько небольших подарков и цветы. Красные гвоздики от мужа; наверное, семейная традиция.
Чтобы ненадолго остановиться на теме госпожи В. П., я должна тебе сказать, что ее попытки флиртовать с папой – источник постоянного раздражения для меня. Она гладит его по лицу и волосам, задирает юбку и делает так называемые остроумные замечания, пытаясь таким образом привлечь внимание Пима. Пим, слава богу, не находит ее ни привлекательной, ни смешной, и поэтому он не реагирует.
Время от времени Петер выходит из своей скорлупы и бывает довольно забавным. У нас есть одна общая черта, от чего обычно все получают массу удовольствия: мы оба любим наряжаться. Он появился в одном из очень узких платьев госпожи В. П., а я в его костюме, надев еще вдобавок шляпу и кепку. Взрослые покатывались со смеху, и мы веселились не меньше, чем они.
Беп купила новые юбки для меня и Марго у Бийенкорфа. Материал невзрачный, как и мешковина, и стоили они соответственно 24 флорина и 7,75 флорина. Какая разница по сравнению с тем, что было до войны! Еще одна приятная вещь, которую я придержала в рукаве, Беп написала в какую-то секретарскую школу или куда-то еще и заказала заочный курс стенографии для Марго, Петера и меня. Вот подожди и увидишь, какими прекрасными специалистами мы станем к следующему году. В любом случае крайне важно уметь писать кодом.
Чтобы закончить эту мешанину новостей, приведу один остроумный анекдот, рассказанный господином В. П. Кто делает 999 раз тик и один раз так? Многоножка с косолапостью!
До свидания, Твоя Анна
Пятница, 9 октября 1942 года
Дорогая Китти!
Сегодня у меня для тебя только мрачные и удручающие новости. Наших многочисленных еврейских друзей забрали, человек десять. К этим людям в гестапо относятся без малейшего приличия, загружают в вагоны для перевозки скота и отправляют в Вестерборк, большой еврейский лагерь в Дренте. Вестерборк ужасен, всего один умывальник на тысячи человек, один туалет и нет отдельных спальных мест. Мужчины, женщины и дети спят все вповалку. Поэтому говорят об ужасной безнравственности, и многие женщины и даже девушки, которые прожили там какое-то время, уже ждут детей.
Убежать практически невозможно, все люди в лагере заклеймены и своими стрижеными головами, а многие еще и еврейской внешностью. Если в Голландии так плохо, то что же происходит в отдаленных и варварских краях, куда их отправляют? Мы предполагаем, что большинство из них убиты. По английскому радио говорят, что их отравили газом 11. Возможно, это самый быстрый способ умереть.
Я ужасно расстроена. Я не могла оторваться, когда Мип рассказывала эти ужасные истории, и она сама была тоже в страшном возбуждении по этому поводу. Совсем недавно, например, бедная старая калека-еврейка сидела у ее порога, гестаповцы велели ей ждать там, пока они ходят за машиной, чтобы увезти ее. Бедняжка была в ужасе от пушек и стрельбы по английским самолетам над головой и от ярких лучей прожекторов. Но Мип не осмелилась впустить ее, никто бы этого не сделал. Немецкие господа расправляются со всеми без малейшей жалости.
Беп тоже все время молчит, ее друг должен ехать в Германию. И она каждый раз боится, когда самолеты, пролетающие над нашими домами, сбрасывают бомбы, часто весом в один миллион килограммов, что они упадут на голову Бертуса.
Шутки вроде того, что он вряд ли получит весь миллион и для этого нужна всего одна бомба, довольно некрасивы. Бертус, конечно, не единственный, кто должен ехать, ежедневно отправляются поезда с парнями. Если по пути они остановятся на небольшой станции, то, может, некоторым из них удастся тихонько выскользнуть и сбежать, но, наверное, это немногим удастся.
Однако на этом мои плохие новости не заканчиваются. Ты когда-нибудь слышала о заложниках? В последнее время их используют как наказание за саботаж. Можешь себе представить что-нибудь настолько ужасное? Выдающиеся граждане – невиновные люди – брошены в тюрьму в ожидании своей участи. Если диверсанта не находят, Зеленая полиция просто ставит около пяти заложников к стенке. Сообщения об их смерти часто появляются в газетах. Эти безобразия называют «несчастными случаями со смертельным исходом». Немцы – хорошие люди, и было бы приятно думать, что ты на самом деле один из них! Но нет, Гитлер давно отобрал у нас национальность, по факту немцы и евреи – самые злейшие враги в мире.
Твоя Анна
Вторник, 20 октября 1942 года
Дорогая Китти!
У меня рука все еще дрожит, хотя прошло два часа с тех пор, как мы испытали шок. Надо сказать, что в доме есть пять огнетушителей. Они там, внизу, такие гении, что не предупредили нас, когда плотник, или как его называют, пошел их заправлять. В результате мы не делали никаких попыток замолчать, пока не услышали стук снаружи на площадке напротив нашего шкафа-двери. Я сразу подумала о плотнике и предупредила Беп, которая обедала с нами, чтобы она не спускалась вниз. Мы с папой встали у двери, чтобы слышать, когда человек уйдет. Поработав четверть часа, он положил молоток и инструменты на верх нашего шкафа (как мы думали!) и постучал в нашу дверь. Мы абсолютно побелели. Возможно, он все-таки что-то слышал и хотел проверить наше тайное логово. Похоже, что так. Он долго стучал, дергал, толкал и бил. Я чуть сознание не потеряла при мысли о том, что странный незнакомец может обнаружить наше красивое тайное убежище. А еще я думала, что пришел мой последний час, но тут мы услышали голос господина Клеймана, который сказал: «Откройте дверь, это всего лишь я». Мы сразу же открыли ее. Что же произошло? Крючок, на котором держится шкаф, заклинило, поэтому никому не удалось предупредить нас о плотнике, тот уже спустился вниз, и Клейман хотел привести Беп, но снова не смог открыть шкаф. Это было для меня большим облегчением, скажу я тебе. В моем воображении человек, который, как я думала, пытался проникнуть внутрь, рос и рос, пока в конце не стал казаться великаном и величайшим фашистом, когда-либо ходившим по земле. Как хорошо! Как хорошо! К счастью, на этот раз все в порядке. Между тем мы отлично повеселились в понедельник. Мип и Ян остались здесь на ночь. Мы с Марго пошли ночевать в комнату мамы и папы, чтобы Гизы могли занять нашу комнату. Праздничный ужин был божественен на вкус, была только одна небольшая заминка. Для папы? Перегорел предохранитель, и вдруг мы сидим в темноте. Что делать? В доме был какой-то предохранитель, но блок предохранителей находится прямо в задней части темной кладовой – не так уж приятно возиться там после наступления темноты. Тем не менее мужчины отважились пойти туда, и через десять минут мы смогли снова зажечь свет. На следующей неделе Беп приедет переночевать.
Твоя Анна
Четверг, 29 октября 1942 года
Дорогая Китти!
Я ужасно волнуюсь, папа болен. У него высокая температура и красная сыпь, похоже на корь. Подумай только; мы даже не можем вызвать врача! Мама заставляет его хорошенько попотеть. Возможно, это понизит ему температуру. Сегодня утром Мип сказала нам, что из квартиры Ван Даанов на Зёйдер-Амстеллаан вынесли всю мебель. Мы еще не говорили мефрау. Она уже «на нервах», а нам не хочется слушать очередные стоны по поводу прекрасного фарфора и красивых стульев, которые она оставила в доме. Нам пришлось оставить почти все наши хорошие вещи, потому что толку ворчать по этому поводу сейчас? В последнее время мне разрешают читать больше взрослых книг. Сейчас я читаю «Юность Евы» (Eva’s youth) Нико ван Сухтелена, я не вижу большой разницы между этим и любовными историями школьниц. Папа принес из большого книжного шкафа пьесы Гете и Шиллера. Он будет читать мне каждый вечер. Мы начали с «Дона Карлоса».
Следуя хорошему примеру папы, мама вложила мне в руку свой молитвенник. Я прочитала на немецком некоторые молитвы для приличия, они, конечно, красивые, но не произвели на меня большого впечатления. Почему она заставляет меня быть благочестивой, только чтобы угодить ей?
Завтра мы собираемся в первый раз зажечь огонь. Я ожидаю, что мы задохнемся от дыма; дымоход не чистили целую вечность, будем надеяться, что он тянет!
Твоя Анна
Суббота, 30 октября 1943 года
Дорогая Китти!
Мама ужасно раздражительна, и это всегда предвещает мне неприятности. Это просто рок, что папа и мама никогда не упрекают Марго и что они всегда набрасываются на меня за все? Например, вчера вечером: Марго читала книгу с прекрасными рисунками, она встала и пошла наверх, положила книгу, собираясь вернуться к ней позже. Я ничего не делала, поэтому взяла книгу и начала рассматривать картинки. Вернулась Марго, увидела «свою» книгу у меня в руках, наморщила лоб и сердито попросила отдать. Просто из-за того, что я хотела еще немного посмотреть, Марго злилась все больше и больше. Потом присоединилась мама: «Отдай книгу Марго; она ее читает», – сказала она. Папа вошел в комнату. Он даже не знал, что случилось, но увидел обиженное выражение лица Марго и тотчас бросился на меня: «Хотел бы я знать, что бы ты сказала, если бы Марго когда-нибудь начала читать одну из твоих книг!» Я тут же уступила, положила книгу и вышла из комнаты – «обиженная», как они думали. Так получилось, что я не была ни обиженной и ни рассерженной, просто несчастной. Папа не имел права судить, не зная, из-за чего получилась ссора. Я бы и сама отдала книгу Марго, и гораздо быстрее, если бы мама с папой не вмешались и тотчас не встали на сторону Марго, как будто она стала жертвой какой-то великой несправедливости.
Было ясно, что мама заступится за Марго, они с Марго всегда защищают друг друга. Я так к этому привыкла, что совершенно равнодушна и к маминой болтовне, и к настроениям Марго. Я люблю их, но только потому, что они мама и Марго, а как на человеческие существа мне на них наплевать. С папой все иначе, если он ставит Марго в пример, одобряет то, что она делает, хвалит и ласкает ее, то меня потом что-то гложет внутри, потому что я обожаю папу, он тот, на кого я ориентируюсь. Я не люблю никого на свете, кроме него. Он не замечает, что относится к Марго иначе, чем ко мне: сейчас Марго просто самая красивая, милая девушка в мире. Но все же я чувствую, что у меня тоже есть право на то, чтобы меня воспринимали всерьез; я всегда была тупицей, бездельницей в семье, мне всегда приходилось вдвойне расплачиваться за свои поступки; сначала нагоняем, а потом еще раз из-за того, что ранены мои чувства. Теперь меня уже не устраивает этот явный фаворитизм. Я хочу что-то от папы, что он не в состоянии дать.
Я не ревную Марго, никогда не ревновала. Я не завидую ее внешности и красоте. Просто я жажду настоящей папиной любви: не только как к его ребенку, но и ко мне самой – к Анне, я цепляюсь за папу, потому что с каждым днем я смотрю на маму с большим презрением и потому что это только благодаря ему я в состоянии сохранить остатки чувства семьи. Папа не понимает, что мне нужно иногда давать волю своим чувствам к маме. Он не хочет об этом говорить; он просто избегает всего, что может привести к замечаниям о маминых недостатках. Точно так же мне труднее, чем что-либо, выносить маму и ее недостатки. Я не знаю, как самой справиться с этим. Я не могу постоянно обращать внимание на ее неопрятность, ее сарказм и отсутствие милоты, не могу я поверить и в то, что всегда ошибаюсь.
Мы полные противоположности во всем; поэтому, естественно, мы неизбежно сталкиваемся друг с другом. Я не сужу о характере мамы, потому что это то, о чем я не могу судить. Я только смотрю на нее как на мать, а ей никак не удается быть ею для меня. Я должна сама быть себе матерью. Я отделила себя от них всех, я сама себе шкипер, и позже я увижу, где причалить. Все это происходит, в частности, потому, что перед моим мысленным взором возникает образ идеальной матери и жены; и в той, кого я должна называть «мама», я не нахожу и следа этого образа.
Я всегда принимаю решение не замечать дурного у мамы. Я хочу видеть только ее хорошую сторону и искать в себе то, чего я не могу найти в ней. Но это не работает; и самое худшее в этом, что ни папа, ни мама не понимают этой бреши в моей жизни, и я виню их в этом. Интересно, удается ли кому-нибудь сделать своих детей абсолютно довольными? Иногда я думаю, что Бог хочет испытать меня и сейчас, и позже; если я должна стать хорошей благодаря своим собственным усилиям, без примеров и без добрых советов, то потом я буду сильнее? Кто, кроме меня, когда-нибудь прочитает эти письма? От кого, кроме себя, я получу утешение? Поскольку я часто нуждаюсь в утешении, я часто чувствую слабость и неудовлетворенность собой; мои недостатки слишком велики. Я знаю это, и каждый день я снова и снова пытаюсь сделать себя лучше.
Моя работа над собой дает такие разные результаты; однажды Анна становится такой благоразумной, что ей позволено все знать; а на следующий день я слышу, что Анна просто глупая маленькая козочка, которая вообще ничего не знает и воображает, будто она многому научилась из книг! Я не ребенок и не избалованная любимица, более того, надо мной смеются, что бы я ни делала. У меня есть свои взгляды, планы и идеи, хотя я не могу пока их высказать словами.
О, так много всего бурлит во мне, пока я лежу в постели, мне приходится мириться с людьми, которыми я сыта по горло, которые всегда неправильно истолковывают мои намерения. Вот почему в последнее время я постоянно возвращаюсь к своему дневнику. С этого я начинаю и заканчиваю, потому что Китти всегда терпелива, я обещаю ей, что выстою, несмотря ни на что, и найду свой собственный путь через все это, и проглочу свои слезы. Только мне хотелось бы уже видеть результаты или время от времени получать поддержку от кого-то, кто любит меня.
Не осуждай меня; лучше помни, что иногда я тоже могу дойти до предела.
Твоя Анна
Понедельник, 9 ноября 1942 года
Дорогая Китти!
Вчера был день рождения Петера, ему исполнилось шестнадцать. Он получил несколько приятных подарков, например, настольную игру, бритву и зажигалку. Не то чтобы он много курил; на самом деле только напоказ. Самый большой сюрприз сделал господин В. П., когда в час дня он сообщил, что англичане высадились в Тунисе, Алжире, Касабланке и Оране. Это начало конца, говорили все, но Черчилль, премьер-министр Великобритании, который, вероятно, слышал такие же разговоры в Англии, сказал: «Это еще не конец. Это даже не начало конца. Но это, может быть, конец начала» 12. Понимаешь разницу? Есть, конечно, повод для оптимизма, Сталинград, место в России, где русские обороняются уже три месяца, до сих пор не попал в немецкие руки.
Но чтобы вернуться к делам в нашем тайном логове, я должна рассказать тебе кое-что о наших продовольственных запасах. (Как ты уже знаешь, у нас на верхнем этаже есть настоящие прожорливые свиньи!) Мы покупаем хлеб у очень хорошего пекаря, друга Клеймана. Естественно, здесь мы получаем не так много, как раньше. Но этого достаточно. Продовольственные карточки тоже купили нелегально. Их цена все время растет; сейчас она выросла с двадцати семи флоринов до тридцати трех. И все это за небольшой листок бумаги с печатным текстом! Чтобы иметь кое-что в доме, что можно хранить, кроме нашей сотни банок, мы купили 270 фунтов сушеного гороха и фасоли. Это не только для нас, кое-что и для людей в офисе. Они в мешках, которые висят на крючках в нашем маленьком проходе (внутри потайной двери). Из-за веса содержимого несколько швов на мешках разошлись.
Тогда мы решили разместить наши зимние запасы на чердаке, и Петеру поручили все это перетащить наверх. Ему удалось поднять пять из шести мешков наверх неповрежденными, и он как раз был занят подтягиванием шестого, когда нижний шов мешка разошелся и ливень – нет, настоящий бурый град из бобов посыпался вниз и загрохотал по лестнице. В мешке было около пятидесяти фунтов, и шума было достаточно, чтобы разбудить мертвого. Внизу они подумали, что старый дом со всем его содержимым обваливается на них. Это на мгновение испугало Петера, но вскоре он расхохотался, особенно когда увидел, что я стою у подножия лестницы, как маленький остров посреди моря бобов! Я была полностью окружена бобами по щиколотку. Мы быстро начали их собирать. Но бобы такие скользкие и маленькие, что, казалось, скатывались во все возможные и невозможные углы и отверстия. Теперь каждый раз, когда кто-нибудь поднимается наверх, он наклоняется один-два раза, чтобы презентовать госпоже В. П. горсть фасоли. Я чуть не забыла упомянуть, что папе уже значительно лучше.
Твоя Анна
P. S. Только что по радио сообщили, что Алжир пал. Марокко, Касабланка и Оран несколько дней находились в руках англичан. Теперь ждем Тунис.
Твоя Анна
Вторник, 10 ноября 1942 года
Дорогая Китти!
Отличные новости – мы хотим принять 8-го человека.
Да, действительно, мы всегда думали, что места и еды хватит еще на одного. Мы боялись только доставить Кюглеру и Клейману больше хлопот. Но теперь, когда мы слышим ужасающие истории, что евреям становится еще хуже, папа связался с двумя агентами, которые должны были принять решение, и они посчитали, что это отличный план. Это так же опасно для семи, как и для восьми, говорили они, и это совершенно справедливо. Когда все уладилось, мы пробежались по кругу наших друзей, пытаясь вспомнить хотя бы одного человека, который хорошо бы вписался в нашу «семью». Найти кого-нибудь не составило труда. После того как папа отказал всем членам семьи В. П., мы выбрали дантиста по имени Фриц Пфеффер. Он живет с гораздо моложе его, милой христианкой, на которой он, вероятно, не женат, но это не имеет значения. Известно, что он тихий и культурный, и поскольку мы и господин В. П. могли судить по поверхностному знакомству, обе семьи решили, что он близкий по духу человек. Мип тоже его знает, так что она сможет договориться, чтобы он присоединился к нам. Если он появится, ему придется спать в моей комнате вместо Марго, которая будет спать на раскладушке.
Твоя Анна
Четверг, 12 ноября 1942 года
Дорогая Китти!
Пфеффер спросил Мип, как только она вошла в комнату, не знает ли она, где можно спрятаться. Он очень обрадовался, когда Мип сказала ему, что у нее есть одно местечко для него и что он должен идти туда как можно скорее, желательно в субботу. Он решил, что это вряд ли, так как сначала ему нужно обновить картотеку, повидаться с парой клиентов и рассчитаться по счетам. Мип пришла к нам с этой новостью утром. Мы подумали, что с его стороны неразумно откладывать это на потом. Все эти приготовления стоили нам объяснений ряду людей, которых мы предпочли бы держать в неведении; Мип спросит, не сможет ли он все-таки приехать в субботу. Пфеффер сказал нет, и теперь он собирается прийти в понедельник. Должна сказать, я думаю, что это безумие, что он не ухватился за предложение, каким бы оно ни было, если его заберут, то сможет ли он по-прежнему вести свою картотеку и продолжать осмотр пациентов, зачем тогда медлить? Думаю, с его стороны было бы глупо отказаться. Других новостей нет.
Твоя Анна
Вторник, 17 ноября 1942 года
Дорогая Китти!
Пф. прибыл. Все прошло хорошо: Мип сказала ему, что он должен быть в особом месте перед Почтой в 11 часов утра, где его встретит мужчина. Пф. прибыл на рандеву точно в срок. Господин Клейман подошел к нему и сказал, что упомянутый джентльмен не может прийти, но спросил, может ли он отправиться прямо к Мип в офис. Клейман сел в трамвай и поехал обратно в офис, а Пф. пошел в том же направлении. В 20 минут двенадцатого Пф. постучал в дверь офиса. Мип помогла ему снять пальто так, чтобы не было видно желтой звезды, и отвела его в личный кабинет, где Клейман вел с ним беседу, пока не ушла уборщица. Притворившись, будто надо для чего-то зайти в личный кабинет, она поднялась с Пф. наверх, открыла качающийся шкаф и шагнула внутрь на глазах ошеломленного Пфеффера. Семеро из нас сидели за столиком наверху и за кофе и коньяком ждали вновь прибывшего, чтобы поприветствовать его. Сначала Мип показала ему нашу гостиную. Он сразу узнал нашу мебель и даже не подозревал, что мы были там, над его головой. Когда Мип сказала ему, он чуть не потерял сознание от удивления. Но, к счастью, Мип не дала ему опомниться и пошла с ним прямо наверх. Пф. опустился на стул, потерял дар речи и какое-то время смотрел на всех нас, как будто ему действительно нужно было сначала все обдумать. Через некоторое время он, заикаясь, сказал: «Но… aber, sind you not in Belgiumthen? Ist der Militär nicht come, das Auto, побег sie nicht не удался?13 Мы рассказали ему про побег и что мы сами нарочно распространили историю о солдатах и машине, чтобы людям, а особенно немцам, было трудно выследить нас, если они попытаются нас найти. Пф. опять онемел от такой изобретательности, а когда он исследовал нашу сверхпрактичную изящную маленькую «Секретную пристройку», он весь день только и делал, что смотрел с изумлением. Мы все вместе пообедали. Потом он немного вздремнул и присоединился к нам уже к чаю, немного прибрал свои вещи (Мип их принесла заранее) и начал постепенно чувствовать себя как дома. Особенно когда он получил напечатанные «Правила Секретной пристройки» (продукт В. П.).
Проспект и руководство по «Секретной пристройке». Специальное учреждение как временное место жительства для евреев и тому подобных.
Открыто круглый год. Красивое, тихое, зеленое место, в самом сердце Амстердама. Нет жилых домов. Можно добраться на трамваях 13 и 17, а также на машине или на велосипеде. В особых случаях также пешком, если немецкие власти препятствуют использованию транспорта.
Расстояние от Монетного двора: 5 минут. Расстояние от Южного Амстердама: 45 минут. Всегда в наличии меблированные и немеблированные квартиры и комнаты с питанием или без. Питание и проживание бесплатно. Специальная, обезжиренная диета.
Проточная вода в ванной (увы, без ванны) и по разным внутренним и внешним стенам. Замечательные камины. Вместительный склад для всех видов товаров. Два больших современных сейфа. Собственный радиоцентр.
Прямая связь с Лондоном, Нью-Йорком, Тель-Авивом и многими другими станциями. Прибор предназначен для использования жильцами только после 6 часов вечера. Нет запрещенных станций при понимании того, что немецкие станции слушают только в особых случаях, например, классическую музыку, и т. д. Служба новостей радио работает непрерывно в три смены. Утром в 7 часов, днем в 1 час, вечером в 6 часов. Время отдыха: с 10 часов вечера до 7:30 утра. 10:15 по воскресеньям. Жильцы могут отдыхать в течение дня, если позволяют условия, по указанию директора. В целях общественной безопасности часы отдыха должны строго соблюдаться!!!! Свободное время: проведение вне дома приостановлено до дальнейшего уведомления.
Использование языка: всегда говорить тихо, по очереди! Все цивилизованные языки разрешены, следовательно, не немецкий! Чтение и отдых: запрещается читать немецкие книги, за исключением научных и классических работ, все остальное разрешено. Физические упражнения: ежедневно. Пение: только тихо и после 6 часов вечера.
Фильмы: по договоренности.
Уроки: один письменный урок стенографии в неделю. Английский, французский, математика и история все время. Оплата уроками взамен, например, голландским языком. Категорически запрещено слушать немецкие новостные бюллетени (независимо от того, откуда они передаются) или повторять их.
Мелкие домашние животные – специальный отдел, хорошее обращение (кроме паразитов, для которых требуется разрешение)…
Оплата по договоренности.
Время приема пищи: завтрак, каждый день, кроме воскресенья и праздников, в 9:00. В воскресенье и праздничные дни примерно в 11:30.
Обед, не очень большой.
13:15–13:45
Ужин, холодный и/или горячий, без фиксированного времени (в зависимости от выпуска новостей).
Исправления:
Жильцы просят исправлять их, если кто-то из них допускает ошибки в разговоре или произношении голландского языка; это, безусловно, пойдет на пользу всем жильцам.
Обязанности:
Жильцы всегда должны быть готовы помочь с офисной работой.
Купание: умывальник доступен для всех жителей с девяти утра по воскресеньям. Туалет, кухня, личный кабинет или главный офис доступны по желанию.
Алкогольные напитки только по назначению врача. Конец.
Твоя Анна
Четверг, 19 ноября 1942 года
Дорогая Китти!
Пф. очень приятный человек, как мы все себе и представляли. Конечно, он решил, что будет правильным поселиться в моей маленькой комнате; честно говоря, я не очень хочу, чтобы моими вещами пользовался чужой человек, но надо идти на некоторые жертвы ради благого дела, поэтому и я сделаю свой маленький вклад доброй воли; если мы можем спасти кого-то из наших знакомых, то все остальное второстепенно, говорит папа, и он абсолютно прав. В первый день, когда Пф. был здесь, он сразу же задал мне много вопросов: «Когда приходит уборщица? Когда можно пользоваться ванной? Когда разрешено пользоваться туалетом?» Ты можешь смеяться, но в убежище все не так просто. В течение дня нам нельзя шуметь, чтобы не было слышно внизу, а если там кто-то чужой – например, уборщица, – тогда мы должны быть особенно осторожны. Я все это подробно объяснила Пф. Но вот что меня поразило, так это то, что он с трудом все это понимает. Он все по два раза переспрашивает и до сих пор, кажется, не запомнил.
Возможно, со временем это пройдет, и он просто очень расстроен такой внезапной переменой. Кроме того, все идет хорошо, Пф. много рассказал нам о внешнем мире, которого мы так давно не видим. У него очень печальные новости, бесчисленное количество наших друзей и знакомых закончили очень страшно. Вечер за вечером мимо проезжают серо-зеленые армейские грузовики, и они звонят во все двери, чтобы узнать, есть ли в доме евреи, если есть, то забирают сразу всю семью. Если они ничего не находят, то идут к следующему дому. Ни у кого нет шансов избежать их, если только уйти в подполье. Часто они ходят со списками и звонят только тогда, когда знают, что могут получить хорошую добычу. Иногда отпускают за выкуп – сколько-то за каждого. Похоже на охоту на рабов в старые времена. Но здесь, конечно, не до шуток; слишком трагично для этого, по вечерам, когда темно, я часто вижу, как целыми рядами добрые, ни в чем не повинные люди в сопровождении плачущих детей идут все дальше и дальше в сопровождении пары этих парней, запугивающих и избивающих их до тех пор, пока они не начинают падать. Никого не щадят, старики, дети, младенцы, будущие матери, больные – все двигаются в смертельном марше.
Как нам повезло, что мы здесь, о нас так хорошо заботятся и нас не беспокоят. Мы и не волновались бы обо всех этих несчастьях, если бы мы так не переживали обо всех тех, кто нам дорог, кому мы больше не можем помочь. Мне неприятно спать в теплой постели, в то время как моих самых дорогих друзей бьют или они холодной ночью где-то лежат в канаве.
Я боюсь, когда думаю о близких друзьях, сейчас оказавшихся в руках самых жестоких зверей, которых когда-либо видел мир. А все потому, что они евреи.
Твоя Анна
Пятница, 20 ноября 1942 года
Дорогая Китти!
Никто из нас не знает, как реагировать. Известия о евреях почти не проникали к нам до сих пор, и мы сочли за лучшее стараться радоваться жизни. В тех немногих случаях, когда Мип рассказывает о том, что случилось с подругой, мама и госпожа В. П. всегда начинают плакать, поэтому Мип считает, что лучше нам больше ничего не рассказывать. Но Пф. тут же со всех сторон засыпали вопросами, и истории, которые он нам рассказывал, настолько ужасны и страшны, что их невозможно выбросить из головы. Но мы по-прежнему будем шутить и дразнить друг друга, когда эти ужасы немного поблекнут в нашем сознании; если мы будем такими же мрачными, как в этот момент, это не принесет нам никакой пользы и не поможет тем, кто снаружи, и какой смысл превращать нашу «Секретную пристройку» в «Мрачную секретную пристройку»? Должна ли я всегда продолжать думать об этих других людях, и если я хочу посмеяться над чем-то, следует ли мне это прекратить и испытывать муки совести за то, что мне весело? Должна ли я тогда плакать целый день? Нет, я так не могу, и, кроме того, со временем этот мрак рассеется.
К этому несчастью добавляется другое, но личного характера; хотя оно отходит на второй план по сравнению с только что рассказанными ужасами. И все же не могу не сказать тебе, что в последнее время я чувствую себя одинокой, слишком большая пустота меня окружает. У меня никогда не было такого чувства, развлечения, забавы, мои подруги полностью занимали мои мысли. Теперь же я думаю либо о несчастьях, либо о себе. И вот я поняла, что папа, хотя он и такой милый, уже не может заменить мне мой мирок давно минувших дней. Мама и Марго давно не вызывают во мне чувств. Но зачем я беспокою тебя такими глупостями? Я очень неблагодарная, Китти; я знаю это. Но часто у меня кружится голова, если на меня слишком сильно набрасываются, а потом вдобавок ко всему надо думать обо всех этих других несчастьях!
Твоя Анна
Суббота, 28 ноября 1942 года
Дорогая Китти!
Мы потратили слишком много электричества, больше, чем нам давали, результат: сильная экономия и перспектива быть отрезанными 14 от света в течение двух недель; приятная мысль, но, кто знает, может быть, этого и не будет! Слишком темно, чтобы читать днем после четырех или в половине пятого, мы проводим время всевозможными безумными способами: загадыванием загадок, физическими упражнениями в темноте, разговорами по-английски и по-французски, критикуем книги, но все это под конец начинает надоедать. Вчера вечером обнаружила кое-что новое: разглядываю в мощный бинокль освещенные комнаты домов. Днем мы и на сантиметр не можем шторы приоткрыть, но после наступления темноты никакого вреда в этом нет. Я никогда раньше не знала, что соседи могут быть такими интересными людьми, по крайней мере, наши, я видела одну пару за едой, другая семья снимала домашнее кино, а у дантиста сидела пожилая женщина, которая ужасно боялась.
Про господина Пф. всегда говорили, что он прекрасно ладит с детьми и очень их любит. Теперь он показывает себя в истинном свете; упрямый, старомодный приверженец дисциплины и любитель длинных, затянутых проповедей о манерах. Поскольку мне выпала необыкновенная удача (!) делить комнату, увы, маленькую комнату, с его светлостью и, так как, по мнению трех человек, я обычно веду себя плохо, мне приходится многое терпеть и притворяться глухой, чтобы избежать слишком часто повторяющихся замечаний и предупреждений. Все это было бы не так уж плохо, если бы он не был таким ужасным подлецом и он бы не выбирал маму из всех, чтобы всякий раз с ней поговорить. Сначала я получаю дозу от него, затем мама снова все это перебирает, так что меня начинает штормить, а потом, если мне действительно повезет, меня заставят еще отчитываться перед госпожой В. П., и тогда я попадаю в настоящий ураган!
Честно говоря, не нужно думать, что легко быть «плохо воспитанным» центральным персонажем гиперкритичной семьи, которая скрывается. Когда я лежу ночью в постели и думаю о множестве приписываемых мне грехов и недостатков, я прихожу в такую растерянность от массы того, что надо осмыслить, что начинаю либо смеяться, либо плакать: это зависит от того, в каком я настроении. И тогда я засыпаю с дурацким желанием отличаться от того, кто я есть, или от того, кем я хочу быть; или, возможно, вести себя не так, как я хочу вести себя, но все же, как я веду себя. О господи, теперь я и тебя запутаю. Прости меня, но я не люблю зачеркивать, а в наши дни дефицита бумаги нам нельзя просто так ее изводить. Поэтому я могу только посоветовать тебе не перечитывать вышеприведенную фразу и уж тем более не пытаться понять ее, потому что у тебя все равно не получится!
Твоя Анна
Понедельник, 7 декабря 1942 года
Дорогая Китти!
Ханука 15 и День святого Николая в этом году почти совпали – разница всего в один день. Мы особо не суетились из-за Хануки: мы просто подарили друг другу несколько безделушек, а потом зажгли свечи. Из-за нехватки свечей мы зажгли их всего на десять минут, но ничего страшного, если есть песня 16. Господин В. П. сделал деревянный подсвечник, чтобы все было по правилам. В субботу вечером, в День святого Николая, было намного веселее. Беп и Мип возбудили в нас сильное любопытство, потому что все время шептались с папой, пока мы ели, и так непосредственно, что мы догадались, что что-то происходит. Так оно и было. В восемь часов мы все гуськом спустились по деревянной лестнице через проход в кромешной тьме (было страшновато, и я пожалела, что не нахожусь в безопасности наверху) в небольшую внутреннюю комнату, так как там нет окон, мы смогли включить свет. Когда включили, папа открыл большой шкаф. И мы все воскликнули «Ой! Как мило». В углу стояла большая корзина с бумажным пакетом Санта-Клауса, а сверху лежала маска Черного Питера. Мы быстро забрали корзину к себе наверх. Всем досталось по приятному маленькому подарку с прикрепленным к нему подходящим стихотворением. Ты, наверное, все знаешь о стихах святого Николая, так что я не буду их все переписывать, но самыми подходящими были у мамы и госпожи В. П.:
Жди часа своего смиренно,
Совет простой и несомненный,
Как этот славный стих.
Мысль о венце терновом
Хотя горька, но и не нова.
Терпи в страданиях земных.
Да и не жалуйся на них.
А Санта наградит тебя за это —
И ты получишь до рассвета
Открытку и чудесный календарь,
Храни, как это делали все встарь,
Чтоб госпожа Ф. улыбкой просияла.
Она все время в толкотне и суете,
Готовит что-то ловко на плите.
Быть может, потому она любима,
Ее о нас забота – вот причина?
Она не хвастает успехами своими,
Котлетами, супами, отбивными.
А если вдруг присела отдыхать,
То сразу принимается вязать,
Вязать! Опять вязать! Вязать!
Ах, Санта, дорогой, взгляни в ее лицо,
Будь добр к ней, но не дари кольцо,
Игольницу ей подари скорей,
Чтоб рукоделье было в радость ей.
Продукция Яна Гиза.
У меня есть кукла, у которой юбка – мешок для всякой всячины. У папы – подставка для книг и так далее. В любом случае идея оказалась хорошей, и поскольку никто из нас никогда не праздновал День святого Николая, она стала хорошим способом начать это делать.
Твоя Анна
P. S. Конечно, у нас также было кое-что для нижнего этажа, вещи, оставшиеся от старых добрых дней, и у Мип и Беп всегда есть немного денег. Сегодня мы узнали, что пепельница для В. П., фоторамка для Пф. и подставка для папы – все было сделано самим господином Воскуйлом. Для меня всегда загадка, как люди могут что-то хорошо делать руками!
Твоя Анна
Четверг, 10 декабря 1942 года
Дорогая Китти!
Господин В. П. раньше занимался мясом, колбасой и специями. Именно благодаря знаниям о специях он участвовал в папином бизнесе, но теперь он демонстрирует свои колбасные навыки, против чего мы ни в коем случае не возражаем. Мы заказали много мяса (конечно, из-под прилавка) для консервации на случай, если наступят трудные времена.
Он предложил делать жареные колбаски, колбаски Гелдерланд и колбасный паштет. Было весело наблюдать, как сначала куски мяса проходят через мясорубку, два или три раза, потом все дополнительные ингредиенты смешивались с фаршем, а потом кишку наполняли смесью через отверстие, чтобы получилась колбаса. В тот вечер мы жарили колбасное мясо и ели его с квашеной капустой на ужин, а гелдерландские колбаски, предназначенные для консервации, нужно было сначала тщательно высушить, поэтому мы повесили их на палку, привязанную к потолку веревкой. Все, кто входил в комнату, начинали смеяться, когда замечали выставку колбас; они выглядели ужасно смешно!
В комнате царил восхитительный беспорядок: господин В. П. надел на свое солидное тело один из фартуков жены (он выглядел толще, чем есть на самом деле!) и возился с мясом измазанными кровью руками, с красным лицом и в грязном фартуке он походил на мясника. Госпожа В. П. пыталась делать все сразу: учить голландский по книжке, мешать суп, смотреть, как готовится мясо, вздыхая и жалуясь на травмированное ребро. Вот что бывает с пожилыми леди (!), которые делают идиотские упражнения для уменьшения слишком больших ягодиц!
У Пф. было воспаление одного глаза, и он промывал его ромашковым чаем у камина. Пима, сидевшего на стуле в лучах солнечного света, сияющих из окна, то и дело толкали из стороны в сторону. Кроме того, я думаю, его беспокоил ревматизм, потому что он сидел, сильно сгорбившись, с несчастным выражением лица наблюдая за работавшим господином В. П. Он походил на сморщенного старика из дома престарелых. Петер занимался в комнате акробатикой со своим котом (по имени Муши). Мы с мамой и Марго чистили картошку; и, конечно, мы все делали неправильно, потому что все время отвлекались и смотрели на господина В.П17.
Пф. открыл стоматологическую практику. Я просто обязана ради смеха рассказать тебе о его первом пациенте. Мама гладила, а госпожа В. П., которой первой довелось пройти через испытание, подошла и села на стул посреди комнаты. Пф. начал важно распаковывать чемодан, попросил одеколона в качестве дезинфицирующего средства и вазелина вместо воска. Пф. заглянул в рот госпожи В. П. и обнаружил два зуба, при прикосновении к которым она так съежилась, будто вот-вот потеряет сознание, и все время издавала бессвязные стоны. После продолжительного осмотра (в случае госпожи В. П. длившегося на самом деле не более двух минут) Пф. начал скоблить одну из дырочек, но, не бойся, там ничего страшного – пациентка стала бешено размахивать руками и ногами во все стороны, пока в какой-то момент Пф. не отпустил скребок, который застрял в зубе госпожи В. П. Вот тут действительно подлили масла в огонь! Она плакала (насколько это было возможно, с таким инструментом во рту), пыталась вытащить его изо рта, но только запихнула его еще дальше. Господин Пф. стоял, прижав руки к бокам, спокойно наблюдая за маленькой комедией. Остальные зрители потеряли всякий контроль и катались со смеху; это было отвратительно с нашей стороны, потому что я совершенно уверена, что лично я бы кричала еще громче. После долгих вращений, дерганий, криков и стонов она наконец вытащила инструмент, и господин Пф. продолжал свою работу как ни в чем не бывало! Это сделал все так быстро, что госпожа В. П. не успела исполнить никаких новых трюков. Но ему никогда в жизни так не помогали; два помощника оказались весьма полезны, мы с В. П. хорошо выполняли свои обязанности. Сценка напоминала средневековую картину под названием «шарлатан за работой». Между тем больная не отличалась большой терпеливостью; ей приходилось следить за «своим» супом и «своей» едой. Одно можно сказать наверняка, госпожа В. П. в другой раз не поторопится на лечение!18
Твоя Анна
Воскресенье, 12 декабря 1942 года
Дорогая Китти!
Я уютно сижу в главном кабинете, выглядывая наружу через щель в занавесках. Уже сумерки, но все же достаточно светло, чтобы писать тебе.
Такое странное зрелище эти проходящие мимо люди; кажется, будто они все ужасно спешат и спотыкаются о пальцы собственных ног. За велосипедистами сейчас и вовсе не угнаться. Я даже не вижу, что за человек едет. Люди в этом районе выглядят уже не так привлекательно. Особенно дети, такие грязные, к ним и багром для барж не захочешь коснуться, настоящие сопливые дети из трущоб; я с трудом понимаю, что они говорят. Вчера днем мы с Марго принимали здесь ванну, и я сказала: «А вот представь себе, что мы берем по одному ребенку из детей, проходящих мимо, поднимаем их на удочке, моем и штопаем одежду, а затем снова отпускаем…» Марго ответила: «К завтрашнему дню они будут такими же грязными и оборванными, как раньше». Конечно, я ерунду говорю. И кроме этого есть на что посмотреть: автомобили, лодки и дождь. Мне особенно нравится визг трамваев, когда они проезжают.
В наших мыслях не больше разнообразия, чем в нас самих, все идет кругом и по кругу – от евреев к еде и от еды к политике. Кстати, о евреях, я вчера видела двух евреев через занавеску, глазам своим не поверила; и у меня было такое ужасное чувство, как если бы я предала их и теперь наблюдаю за их страданиями.
Прямо напротив нас есть плавучий дом, где живет лодочник со своей семьей. У него маленькая лающая собака. Мы знаем эту собачку только по ее лаю и хвосту, который мы видим, когда она бегает по палубе. Фу! Начался дождь, и большинство людей спрятались под зонтами. Я не вижу ничего, кроме плащей и иногда задней части чьей-то шляпы. На самом деле мне не нужно видеть большего. Я постепенно стала узнавать всех женщин на улице, лицо, как печеная картошка, одеты в красное или зеленое пальто, на стоптанных каблуках и с сумкой под мышкой, угрюмые или добрые – в зависимости от настроения их мужей.
Твоя Анна
Вторник, 22 декабря 1942 года
Дорогая Китти!
«Секретная пристройка» услышала радостную новость о том, что каждый человек получит дополнительно четверть фунта масла на Рождество. В газетах написано полфунта, но это только для счастливых смертных, которые получают продовольственные книжки от правительства, а не для скрывающихся евреев, которые могут только позволить себе купить четыре нелегальные продовольственные книжки вместо восьми.
Мы все собираемся испечь что-нибудь с нашим маслом, я испекла утром несколько бисквитов и два пирога. Все очень заняты наверху, и мама велела мне не ходить туда работать или читать, пока не окончим домашние дела. Госпожа В. П. лежит в постели с ушибленным ребром, жалуется на все целый день, все время делает себе свежие перевязки и ничем не довольна. Я порадуюсь, когда она снова встанет на свои короткие ножки и уберет свои вещи, потому что я должна о ней сказать, что она исключительно трудолюбива и аккуратна, при этом здорова умом и телом. А еще она веселая. Как будто я не слышу постоянных шш-шш в течение дня из-за того, что «слишком шумлю», мой компаньон по спальне, джентльмен, теперь еще и по ночам все время шикает на меня. По его мнению, мне даже повернуться нельзя; я не обращаю на него ни малейшего внимания и в следующий раз тоже шикну на него в ответ.
С каждым днем он становится все более невыносимым и эгоистичным, после первой недели я не видела ни одного щедро обещанного печенья. Он меня бесит, особенно по воскресеньям, когда рано включает свет и делает свои 10-минутные упражнения.
Кажется, что он часами, пока я, бедное измученное существо, ощупываю стулья, поставленные во главе моей кровати, чтобы удлинить ее, непрерывно скользит взад и вперед над моей сонной головой. Закончив парой яростных упражнений с размахиванием руками, чтобы расслабить мышцы, его светлость начинает туалет. Штаны где-то висят, и вот он ходит туда-сюда, чтобы взять их, галстук валяется на столе, так что он опять толкает и толкает стулья, чтобы достать его. Но не буду больше тебя утомлять описанием стариков, это не улучшит ситуацию, а от всех моих планов мести (например, выключить лампу, закрыть дверь, спрятать одежду) надо отказаться, чтобы сохранить мир, очень жаль. О, я становлюсь такой разумной! Здесь ко всему нужно подходить разумно, учиться слушаться, молчать, помогать, быть хорошей, уступать, и я не знаю, что еще! Боюсь, я слишком быстро израсходую все свои мозги, а их у меня не так уж и много. И когда закончится война, у меня вообще их не останется.
Твоя Анна
Среда, 13 января 1943 года
Дорогая Китти!
У нас новая работа, а именно наполнение пакетов подливкой (в виде порошка). Соус является продуктом «Гиз и Ко»; господин Кюглер не может найти работников, а если мы это сделаем, то цена в любом случае будет намного ниже. Это такая работа, которую делают в тюрьмах, ужасно скучная и вызывает головокружение и смех. Так ужасно, что снаружи день и ночь гонят все больше и больше бедных несчастных людей, не имеющих ничего, кроме рюкзака и немного денег. По дороге их лишают даже этого имущества. Семьи разорваны на части, мужчины, женщины и дети – все разделены. Дети, возвращаясь домой из школы, обнаруживают, что их родители исчезли. Женщины возвращаются из магазина и обнаруживают, что их дома заперты, а семьи нет. Голландцы тоже обеспокоены, их сыновей отправляют в Германию. Все боятся. И каждую ночь сотни самолетов пролетают над Голландией и летят в немецкие города, где земля перепахивается их бомбами, и каждый час в России и в Африке гибнут сотни, даже тысячи людей. Никто не может оставаться в стороне, весь земной шар ведет войну, и хотя дела у союзников пошли лучше, конца еще не видно.
А что касается нас, то нам повезло. Да, нам повезло больше, чем миллионам людей. Здесь тихо и безопасно, вот и живем, так сказать, на капитал. Мы настолько эгоистичны, что говорим о «после войны», радуемся мысли о новой одежде и новых туфлях, тогда как на самом деле нам следует экономить каждую копейку, чтобы помочь другим людям, и спасти то, что останется от обломков после войны. Здесь дети бегают в одних тонких блузках и сабо; ни пальто, ни шапки, ни чулок, и никто не помогает им. У них животики пустые; они жуют старую морковь, чтобы заглушить муки голода, уходят из своих холодных домов на холодную улицу, и когда они попадают в школу, то оказываются в еще более холодном классе. Да, в Голландии стало так плохо, что бесчисленное количество детей останавливает прохожих и выпрашивает кусок хлеба. Я могла бы часами рассказывать обо всех страданиях, которые принесла война, но тогда я бы еще больше расстроилась. Мы ничего не можем сделать, кроме как можно спокойнее ждать, когда закончатся страдания. Евреи и христиане ждут, вся земля ждет; а многие ждут смерти.
Твоя Анна
Суббота, 30 января 1943 года
Дорогая Китти!
Я закипаю от ярости, и все же я не должна показывать этого, как мне хочется топать ногами, кричать, устроить маме хорошую встряску, плакать и не знаю что еще из-за ужасных слов, насмешливых взглядов и обвинений, которые я выслушиваю каждый день, которые выдвигаются против меня и которые достигают своей цели, как стрелы из туго натянутого лука, которые так же трудно вытащить из моего тела. Мне хочется крикнуть маме, Марго, В. П., Пф. – и папе тоже: «Оставьте меня в покое, дайте мне хоть одну ночь не тыкаться ночью в мокрую от слез подушку, у меня глаза горят и голова раскалывается. Отпустите меня, подальше от всего этого, особенно от этого мира!» Но я не могу этого сделать, они не должны знать о моем отчаянии; я не могу позволить им увидеть раны, которые они причинили, я не вынесу их сочувствия и их добросердечных шуток, это только заставит меня кричать еще больше.
Если я что-то говорю, все думают, что я хвастаюсь; когда я молчу, они считают меня смешной; грублю, если я отвечаю, то я хитрая, если мне приходит в голову хорошая идея, то ленивая, если я устала, то эгоистичная, если я съедаю чуть больше, чем должна, то я глупая, трусливая, лукавая и т. д. и т. п. Целыми днями только и слышу, что я невыносимый ребенок, и хотя я смеюсь над этим и делаю вид, что не обращаю внимания, я с этим не согласна. Я хотела бы попросить Бога дать мне другой характер, чтоб я никого не подводила. Но это невозможно. Такой я уродилась от природы, и я уверена, что это не может быть плохо. Я делаю все возможное, чтобы угодить всем, гораздо больше, чем они предполагают. Я пытаюсь отшутиться, потому что не хочу, чтобы они видели мою беду. Не раз после целого ряда незаслуженных упреков я вспыхивала и говорила маме: «Мне все равно, что вы говорите. Оставьте меня в покое: ведь я безнадежный случай». Ну и мне сказали, что я грублю, и фактически игнорировали в течение двух дней; а потом вдруг все забылось, и ко мне снова относились, как ко всем. Я не могу один раз быть сахарной, а в другой плюнуть ядом, я выбираю золотую середину (которая не такая уж и золотая), держу свои мысли при себе, а если бы я попробовала хоть раз отнестись к ним так же пренебрежительно, как они ко мне. О, если бы я только могла.
Твоя Анна
Пятница, 5 февраля 1943 года
Дорогая Китти!
Я давно ничего не писала о наших скандалах, но у нас пока что нет никаких изменений. Разногласие, давно царящее у нас, сначала потрясло господина Пф., как бедствие. Но сейчас он к нему привыкает и старается не думать об этом. Марго и Петер совсем не из тех, кого можно назвать «молодыми», они оба такие уравновешенные и тихие. Я ужасно выступаю против них и всегда слышу: «Ты же не видишь, чтобы Марго и Петер так поступали – почему бы тебе хоть раз не последовать примеру твоей дорогой сестры?» Я это просто ненавижу. Хочу сказать тебе, что я ни в малейшей степени не хочу быть похожей на Марго. На мой взгляд, она слишком мягкая и пассивная и позволяет всем говорить о ней, и уступает во всем. Я хочу иметь более сильный характер! Но я держу такие мысли при себе: как бы меня начали дразнить, если бы я высказала такое мнение. Атмосфера за столом обычно напряженная, хотя, к счастью, ее иногда нарушают едоки супа. Едоки супа – это люди снизу, которые приходят за чашкой супа. Сегодня днем господин В. П. говорил, что Марго снова очень мало ест. «Предполагаю, ты делаешь это, чтобы оставаться стройной», – добавил он, поддразнивая ее. Мама, которая всегда защищает Марго, сказала громко: «Я больше не могу выносить вашу глупую болтовню». Госпожа В. П. побагровела, господин В. П. уставился в пространство прямо перед ним и ничего не сказал. А еще мы часто смеемся над разными вещами, совсем недавно госпожа В. П. выступила с каким-то совершенным бредом. Вспоминала прошлое, как хорошо они с отцом ладили и какая кокетка она была. «А знаете, – продолжала она, – если мужчина становится несколько агрессивным, то, как говорил мой отец, вы должны сказать ему: “Господин такой-то, помните, что я леди!” – и он поймет, что ты имеешь в виду». Мы подумали, что это хорошая шутка, и расхохотались. Петер тоже, хотя обычно такой тихий, иногда он все же дает повод для веселья. У него неудачная страсть к иностранным словам, хотя он не всегда знает их значение. Однажды днем мы не могли пользоваться туалетом, потому что в офисе были посетители; а Петеру нужно было срочно, поэтому он не стал смывать. Но он решил поместить записку на дверь туалета, чтобы предупредить нас о неприятном запахе с надписью «СВП газ». Конечно, он хотел написать: «Осторожно, газы»; но он думал, что так будет более благородно. У него нет ни малейшего представления, что это означает «пожалуйста»19.
Твоя Анна
Суббота, 27 февраля 1943 года
Дорогая Китти!
Пим ожидает вторжения со дня на день. Черчилль перенес пневмонию, но медленно поправляется. Свободолюбивый Ганди из Индии голодает уже в сотый раз 20. Госпожа В. П. настроена фаталистично. И кто больше всего боится, когда стреляют? Никто, кроме Густи 21. Ян принес копию письма епископа к прихожанам, чтобы мы почитали; очень здорово и вдохновляюще. «Не успокаивайся, народ Нидерландов, сражайся своим оружием, чтобы освободить страну, людей и их религию. Помогай, будь великодушен и не бойся!» – вот как призывают с кафедры, вот так 22. Поможет ли это? Людям нашей религии не поможет. Ты никогда не догадаешься, что с нами только что случилось! Владелец помещений продал дом, не сообщив об этом Кюглеру и Клейману 23. Утром новый хозяин приехал с архитектором посмотреть дом; к счастью, господин Клейман оказался на месте и показал джентльменам все, кроме нашей маленькой «Секретной пристройки»; он сказал, что забыл ключ от проходной двери. Новый владелец больше ничего не спрашивал.
Все будет в порядке, пока он не вернется и не захочет посмотреть «Секретную пристройку», тогда ситуация для нас обернется не очень хорошо.
Папа освободил картотеку для нас с Марго и положил в нее карточки, у которых еще осталась одна сторона без надписей. У нас должна быть система книжных карточек; и мы обе записываем, какие книги мы прочитали, о чем они и дату.
Новые порции масла и маргарина за столом. У каждого свой кусочек масла на тарелке. На мой взгляд, деление несправедливо. В. П., которые всегда готовят завтрак, берут в полтора раза больше, чем дают нам. Мои родители слишком боятся ссоры и молчат. Жаль, а я думаю, что с такими людьми надо всегда око за око.
Твоя Анна
Четверг, 4 марта 1943 года
Дорогая Китти!
У госпожи В. П. новое имя, теперь мы зовем ее госпожа Бевербрюк. Ты, наверное, не поймешь, поэтому я объясню: на английском радио часто выступает господин Бевербрюк, жалующийся на нерешительность бомбардировок Германии. Госпожа ван Пельс, которая всегда против всех, даже против Черчилля и новых линий, безоговорочно поддерживает господина Бевербрюка. Поэтому мы решили, что ей было бы неплохо выйти замуж за господина Бевербрюка, и, поскольку это предложение ей польстило, ее теперь чаще всего называют госпожа Бевербрюк.
У нас будет новый кладовщик, старый должен ехать в Германию, жаль, но это намного лучше для нас, потому что новый не знает дома. Мы всегда боялись кладовщиков.
Ганди снова ест. Черный рынок получает огромные прибыли. Мы могли бы есть, пока не лопнем, если бы у нас было достаточно денег, чтобы покупать по таким немыслимым ценам. Бро недавно купил фунт масла в поезде, наш овощевод покупает картошку у немецкой армии и мешками привозит к нам в офис. Он знает, что мы прячемся, и всегда приходит во время обеденного перерыва, когда на складе отсутствует персонал.
Мы дышать не можем, либо все время чихаем и кашляем, столько перца измельчают на мельницах. Все, кто поднимается наверх, приветствуют нас «апчхи», госпожа В. П. заявляет, что она просто не может спускаться вниз, она заболеет, если даже почует запах перца.
Я не думаю, что папин бизнес процветает, ничего, кроме слабительных и перца. Торговец продовольственных товаров должен также иметь какие-то сладости!
Нынче утром на мою голову снова обрушился словесный поток; громы и молния с противными выражениями, от которых у меня в ушах звенело: Анна плохая, В. П. хорошая, дондерветтерветтер 24.
Твоя Анна
Среда, 10 марта 1943 года
Дорогая Китти!
Прошлым вечером у нас было короткое замыкание, и вдобавок все время грохотали пушки. Я все никак не могу преодолеть страх перед всем, что связано со стрельбой и самолетами, и заползаю к папе на кровать почти каждую ночь, чтобы успокоиться. Я знаю, что это очень по-детски, но ты не представляешь, что это такое. Зенитки ревут так громко, что не слышно, когда ты говоришь. Госпожа Бевербрюк, фаталистка, почти заплакала и произнесла очень робким голоском: «О, это так неприятно! О, они так сильно стреляют», что на самом деле означает: «Я так напугана!» Все было бы не так плохо, если бы горели свечи, если бы не темнота; меня знобило, как будто у меня была температура, и я умоляла папу снова зажечь свечу. Он был неумолим, свет оставался выключенным. Внезапно раздалась автоматная очередь, и это в десять раз хуже ружей, мама вскочила с кровати и, к большому неудовольствию Пима, зажгла свечу. Когда он возразил, она ответила твердо: «В конце концов, Анна ведь не солдат-ветеран», на этом все закончилось.
Говорила ли я тебе о других страхах госпожи В. П., нет, не думаю. Если я хочу держать тебя в курсе всего того, что происходит в «Секретной пристройке», то ты должна и об этом знать. Однажды ночью госпожа В. П. услышала грабителей на чердаке, она услышала громкие шаги и так испугалась, что разбудила мужа как раз в тот момент, когда грабители исчезли, и единственные звуки, которые господин В. П. мог слышать, – это биение сердца самой испуганной фаталистки. «О, Путти (прозвище господина В. П.), они наверняка забрали сосиски, и весь наш горох, и фасоль, и Петер, с ним ничего не случилось, он в постели?» – «Никто Петера не украдет. Слушай, не волнуйся, дай мне поспать». Но ничего не вышло, В. П. слишком нервничал, чтобы снова заснуть. Через несколько ночей после этого вся семья В. П. проснулись от пугающих звуков. Петер поднялся на чердак с фонариком и бегал, бегал там, как ты думаешь, от кого он убегал? От стаи огромных крыс!
Когда мы поняли, что у нас за воры, мы пустили Муши спать на чердаке, и незваные гости больше не приходили, по крайней мере… ночью. Петер поднялся на чердак пару вечеров назад (было только полвосьмого, еще светло), чтобы принести старые газеты. Ему нужно было поднять люк, чтобы спуститься по ступенькам, он опустил руку, не глядя… и покатился кувырком по лестнице от внезапного шока и боли. Сам того не зная, он положил руку на большую крысу, и она сильно укусила его. К тому времени, как он добрался до нас, белый как полотно, на трясущихся ногах, у него кровь пропитала пижаму. И неудивительно; весьма неприятно коснуться крупной крысы; и быть укушенным в придачу, действительно ужасно.
Твоя Анна
Пятница, 12 марта 1943 года
Дорогая Китти!
Позволь представить тебе кое-кого: мама Франк, защитница молодежи!
Дополнительная порция масла для молодняка; проблемы современной молодежи; мамочка защищает молодежь во всем и после некоторого количества ссор она всегда добивается своего. Баночка с маринованным языком оказалась испорченной. Торжественный обед для Муши и Боша.
Ты еще не знакома с Бошем, хотя он жил здесь еще до нас. Это складской и офисный кот, он отпугивает крыс в кладовых. Его странное политическое имя требует объяснения. Некоторое время у «Господ Гиз и Ко» было два кота; один на складе и еще один на чердаке. Время от времени случалась встреча двух котов; и результатом всегда был потрясающий бой.
Агрессором всегда выступал складской кот; но побеждал всегда чердачный кот – все как у людей, и вот складского кота назвали Немцем или «Бошем», а чердачного – Англичанином или «Томми».
Позже от Томми избавились; а Бош нас всех развлекает. Мы съели так много бобов и фасоли, что я больше их видеть не могу. Только при одной мысли о них меня уже тошнит.
Хлеб больше по вечерам не дают. Ужасные воздушные налеты на Германию. Господин В. П. в плохом настроении; причина: нехватка сигарет. Обсуждение вопроса о том, следует или не следует нам начать использовать консервированные овощи, закончилось в нашу пользу.
Я больше не могу влезть ни в одну пару обуви, кроме лыжных ботинок, от которых толку дома мало. Пара сандалий из соломки стоимостью 6,50 флорина продержалась у меня всего одну неделю, после чего они вышли из строя. Возможно, Мип удастся купить что-нибудь из-под прилавка.
Мне надо постричь папочкины волосы; Пим утверждает, что после войны у него не будет другого парикмахера, так как я делаю эту работу очень хорошо. Если бы я только не резала ему так часто уши!
Твоя Анна
Четверг, 18 марта 1943 года
Дорогая Китти!
Турция находится в состоянии войны. Большое волнение. В ожидании новостей.
Пятница, 19 марта 1943 года
Дорогая Китти!
Через час радость сменилась разочарованием. Турция пока не воюет. Просто всего лишь один министр сказал, что они скоро откажутся от своего нейтралитета. Продавец газет в Даме кричал: «Турция на стороне Англии!» Газеты вырывали у него из рук. Вот так радостная весть дошла и до нас; банкноты в тысячу гульденов объявлены недействительными 25; это ловушка для контрабандистов и им подобных, а еще больше для людей, у которых есть разные виды «черных» денег и для скрывающихся людей. Если вы хотите сдать банкноту в 1000 гульденов, вы должны быть в состоянии задекларировать ее и доказать, как именно вы ее получили.
Их еще можно использовать для уплаты налогов, но только до следующей недели. Банкноты в 500 гульденов тоже объявили недействительными. «Гиз и Ко» по-прежнему работают с банкнотами в 1000 гульденов на черном рынке, они платят налоги заранее за довольно продолжительное время, так что все выглядит честно. Пф. получил старую ножную бормашину, надеюсь, он скоро меня тщательно проверит.
В остальном Пф. ужасно небрежно относится к соблюдению наших правил, он не только пишет письма своей жене, но также ведет оживленную переписку с другими людьми. Как учителю голландского языка в «Секретной пристройке», Марго приходится исправлять письма, которые он пишет по-голландски. Папа строго запретил ему делать это в дальнейшем, и исправления Марго прекратились, но лично я уверена, что не пройдет много времени, как он снова начнет писать.
Fuhrer aller Germanen 26 разговаривал с ранеными солдатами.
Слушать это было противно. Вопрос и ответ выглядели примерно так:
– Меня зовут Генрих Шеппель.
– Где ранен?
– Под Сталинградом.
– Какая рана?
– Обморожение двух ног и сломанный сустав левой руки.
Именно таким было ужасное кукольное представление по радио. Раненые говорили так, будто гордятся своими ранами – чем больше, тем лучше. Один из них был так тронут тем, что смог обменяться рукопожатием с фюрером (то есть обменялся бы, если бы у него еще была рука!), что с трудом произносил слова.
Я уронила на пол ароматное мыло Пф. Я наступила на него, и большая часть его пришла в негодность. Я попросила папу чем-нибудь компенсировать ему, тем более что Пф. получает только один кусок мыла в месяц.
Твоя Анна
Четверг, 25 марта 1943 года
Дорогая Китти!
Прошлой ночью мы с мамой, папой и Марго очень мило сидели вместе, как вдруг вошел Петер и зашептал папе на ухо, я услышала что-то про «упавшую бочку на складе» и что «кто-то возится у двери». Марго тоже это слышала; но она попыталась немного успокоить меня, потому что я, естественно, стала белой как полотно и очень нервничала.
Мы втроем напряженно ждали; папа тем временем спустился вниз с Петером, и минуту или две спустя госпожа ван Пельс поднялась наверх от радиоприемника, она сказала, что Пим попросил ее выключить радио и тихонько подняться наверх. Но ты же понимаешь, что когда нужно потише, то каждая ступенька старой лестницы скрипит в два раза громче. Пять минут спустя Пим и Петер появились снова, белые до корней волос, и рассказали нам о том, что видели:
Они спрятались под лестницей и ждали, но безуспешно, но вдруг да, я должна тебе сказать, они услышали два громких удара, как будто здесь, в доме, хлопнули две двери; Пим одним прыжком поднялся наверх. Петер сначала предупредил Пф., который наконец добрался наверх с большой суетой и шумом. Потом мы все в чулках поднялись на следующий этаж к семье ван Пельс. Господин В. П. сильно простудился и уже лег спать, так что мы все тесно обступили его кровать и шепотом рассказали ему о наших подозрениях.
Каждый раз, когда господин В. П. громко кашлял, мы с госпожой В. П. так пугались, что казалось, мы сейчас в обморок упадем; так продолжалось до тех пор, пока одной из нас не пришла в голову блестящая идея дать ему немного кодеина, который сразу же успокоил кашель. Мы опять ждали и ждали, но больше ничего не слышали и наконец все пришли к выводу, что воры, услышав в доме шаги, бросились бежать, иначе почему было так тихо.
К сожалению, радио внизу по-прежнему было настроено на Англию, а вокруг него были аккуратно расставлены стулья; если бы двери взломали и наблюдатели за воздушной тревогой что-то заметили и предупредили бы полицию, тогда результаты могли бы оказаться очень неприятными. Итак, господин В. П. встал, надел брюки, пиджак и шляпу и осторожно спустился вслед за папой вниз по лестнице. Петер шел сзади, вооруженный большим молотком на случай непредвиденных обстоятельств. Дамы наверху (включая Марго и меня) напряженно ждали, пока джентльмены не появились через пять минут снова и не сказали нам, что в доме все спокойно. Мы договорились, что не будем пускать воду или спускать в туалете; но так как волнение сказалось на большинстве наших животиков, ты можешь себе представить, что вонь была такой, как если бы каждый сходил туда несколько раз.
Когда что-то такое случается, то пришла беда – отворяй ворота; номером 1 стало то, что часы в Вестерторене, всегда такие надежные, не пробили и что господин Воскуйл уехал накануне вечером раньше, чем обычно, и мы не знали, сумела ли Беп достать ключ и не забыла ли закрыть дверь. Впрочем, прямо сейчас это было не столь важно, потому что еще был вечер, и мы все находились в состоянии неуверенности; хотя нас, конечно, немного успокоил тот факт, что с четверти восьмого, когда грабители встревожили дом, до половины одиннадцатого мы не слышали ни звука. При дальнейшем размышлении нам показалось очень маловероятным, что воры стали бы ломать дверь так рано вечером, когда вокруг на улице еще были люди. Более того, у одного из нас возникла мысль, что охранник компании «Кег», склада по соседству, все еще работал, а от волнения и с нашими тонкими стенами можно легко ошибиться, а еще и воображение может сыграть большую роль в такие критические моменты.
Итак, мы все легли спать; но никто из нас не мог заснуть, как папа с мамой, так и господин Пф. бодрствовали, и без особого преувеличения могу сказать, что и я почти не сомкнула глаз. Утром мужчины спустились вниз, чтобы посмотреть, закрыта ли наружная дверь, и все было в полном порядке!
Об этом событии, далеко не приятном, естественно, во всех подробностях рассказали всему офису, потому что потом над такими вещами легко смеяться, и Беп была единственной, кто воспринял ситуацию серьезно27.
Твоя Анна
P. S. Сегодня утром туалет ужасно засорился, и папе пришлось вылавливать все рецепты клубничного джема (наша нынешняя туалетная бумага) и несколько какашек длинной деревянной палкой. Палку потом сожгли.
Твоя Анна
Суббота, 27 марта 1943 года
Дорогая Китти!
Мы закончили курс стенографии; теперь мы начинаем практиковаться на скорость, разве мы не набрались ума? Я должна побольше рассказать тебе об убивающих время предметах (я называю их так, потому что нам ничего не остается, как заниматься ими, чтобы дни проходили как можно быстрее и чтобы наше пребывание здесь быстрее закончилось). Я без ума от мифологии и особенно от богов Греции и Рима. Они тут думают, что это просто мимолетное увлечение, они никогда не слышали, чтобы подросток моего возраста увлекался мифологией. Ну, тогда я буду первой!
Господин В. П. простудился или, вернее, у него першит в горле. И он так суетится вокруг этого. Полоскание горла ромашковым чаем, смазывание горла настойкой мирры, растирание эвкалиптом груди, носа, зубов и языка; а потом вдобавок ко всему дурное настроение!
Раутер, один из немецких крупных шишек, выступил с речью: «Все евреи должны покинуть оккупированные Германией территории к 1 июля. В период с 1 апреля по 1 мая, с 1 марта по июнь провинция Утрехт должна быть вычищена (как если бы евреи были тараканами), в период с 1 мая по 1 июня – провинции Северной и Южной Голландии» 28. Измученных людей отправляют в грязные скотобойни, как стадо несчастного, больного, заброшенного скота. Но я не буду об этом говорить, у меня потом кошмары от таких мыслей! А вот одна хорошая новость заключается в том, что диверсанты подожгли немецкий отдел Биржи труда. Через несколько дней то же самое случилось и с Регистрационным отделом. Мужчины в немецкой полицейской форме заткнули рот охранникам и сумели уничтожить важные бумаги 29.
Твоя Анна
Четверг, 1 апреля 1943 года
Дорогая Китти!
Сегодня мне совсем не до первоапрельских шуток (см. дату), наоборот; сегодня я легко могу процитировать поговорку: «Беда никогда не приходит одна». Началось с того, что у господина Клеймана, одного из тех, кто помогает нам, открылось желудочное кровотечение, и ему пришлось пролежать в постели не менее трех недель. Ты должна знать, что господин Клейман сильно страдает от желудочных кровотечений, и, по-видимому, лекарства от этого нет. Во-вторых, у Беп грипп. В-третьих, господин Воскуйл собирается в больницу на следующей неделе. У него, наверное, язва желудка. И, в‑четвертых, директора «Помосин», работающего из Франкфурта, приехали обсудить новые поставки «Опекты»; папа обговорил все детали конференции с Клейманом, но сейчас нет времени все досконально объяснять господину Кюглеру.
Джентльмены из Франкфурта прибыли, как и было намечено; еще до их приезда папа дрожал от беспокойства по поводу того, как пойдут переговоры. «Если бы я только мог быть там, если бы я был внизу», – восклицал он. «Почему бы тебе не лечь, прижавшись одним ухом к полу, тогда ты сможешь все слышать». У папы лицо прояснилось, и вчера в половине одиннадцатого утра Марго (два уха лучше одного!) и Пим заняли места на полу. Утром переговоры не закончились, а к полудню папа был уже не в том состоянии, чтобы продолжать прослушивание, он был наполовину парализован от пребывания в таком необычном и неудобном положении. Я заняла его место в половине третьего, как только мы услышали голоса в коридоре. Марго составила мне компанию; разговор временами был таким многословным и скучным, что совершенно неожиданно я заснула на холодном жестком линолеуме. Марго не осмелилась ко мне прикоснуться из страха, что нас могут услышать, а о разговорах не могло быть и речи. Я крепко проспала полчаса и проснулась от потрясения, забыв совершенно все из важного разговора. К счастью, Марго уделила ему больше внимания.
Пятница, 2 апреля 1943 года
Дорогая Китти!
Боже мой, я получила еще одну ужасную черную метку. Вчера вечером я лежала в постели и ждала, когда папа придет помолиться вместе со мной и пожелать мне спокойной ночи, но тут в мою комнату зашла мама, села на мою кровать и очень вежливо спросила: «Анна, папа пока не может прийти. Хочешь, сегодня я помолюсь с тобой?» – «Нет, мамочка», – ответила я. Мама встала, остановилась у моей кровати на мгновение и медленно направилась к двери. Вдруг она обернулась и с перекошенным лицом произнесла: «Я не хочу на тебя сердиться; нельзя заставить любить!» В ее глазах стояли слезы, когда она выходила из комнаты. Я неподвижно лежала в постели и сразу же поняла, как ужасно я поступила с ней, как грубо. Но я также знала, что не могла ответить по-другому. Это просто не помогло бы. Я почувствовала жалость к мамочке, очень, очень сильную жалость, потому что она впервые в жизни столкнулась с моей холодностью. Я видела выражение печали на ее лице, когда она говорила о любви, к которой нельзя принудить. Правду говорить трудно, а между тем это правда: она сама оттолкнула меня, ее бестактные замечания и ее грубые шутки, которые я совсем не нахожу смешными, сделали меня нечувствительной к проявлению любой любви с ее стороны. Как я содрогалась от ее резких слов, так же сжалось и ее сердце, когда она поняла, что любовь между нами исчезла. Она проплакала полночи и почти не спала. Папа не смотрит на меня, и если он вдруг на секунду бросает взгляд, я читаю в его глазах слова: «Как ты можешь быть такой недоброй, как ты можешь причинять матери столько горя!»
Все ждут от меня извинений; но я не могу извиниться, потому что я сказала правду, и мама все равно рано или поздно узнала бы об этом. Я кажусь равнодушной и к маминым слезам, и к взглядам папы, потому что впервые они оба осознают что-то из того, что я всегда чувствовала. Я могу только пожалеть маму, которая теперь должна понять, что я приняла ее собственное отношение ко мне. Сама же я остаюсь молчаливой и отчужденной; я больше не буду уклоняться от правды, потому что чем дольше откладывать, тем труднее им будет, когда они ее услышат!
Твоя Анна
Вторник, 27 апреля 1943 года
Дорогая Китти!
Такие ссоры, что весь дом гремит! Мама и я, В. П. и папа, мама и госпожа В. П., все злятся на всех. Приятная атмосфера, не правда ли? Снова вспомнили обычный список грехов Анны и полностью перетрясли его. В прошлую субботу прибыли с очередным визитом иностранные джентльмены. Они пробыли до шести часов, мы все сидели наверху и не решались пошевелиться. Если никто не работает в здании или по соседству, слышен каждый шаг в приемной. У меня опять сидельная лихорадка, сидеть тихо, как мышка, так долго, конечно, мне трудно. Господин Воскуйл уже находится в больнице Биннен-Гастуйс. Господин Клейман снова в офисе, кровотечение остановилось быстрей, чем обычно. Он сообщил нам, что Регистрационный отдел получил дополнительный урон от пожарной службы, которая вместо того, чтобы потушить пламя, залила все водой. Я рада!
Отель «Карлтон» разбит вдребезги. Два британских самолета с зажигательными бомбами упали прямо на крышу Offizierenheim 30. Весь угол Видзелграат-Сингель сожжен 31. Воздушные налеты на немецкие города усиливаются день ото дня. Нет ни одной спокойной ночи. У меня темные круги под глазами от недосыпа.
Наша еда ужасно скудная. Сухой хлеб и заменитель кофе на завтрак. На ужин шпинат или салат в течение 14 дней подряд. Картофель двадцать сантиметров в длину, сладкий и гнилой на вкус. Тому, кто бы хотел похудеть, надо поселиться в «Секретной пристройке»! Наверху горько жалуются, но мы не считаем это такой уж трагедией.
Всех мужчин, которые воевали в 1940 году или были мобилизованы, призвали работать на «дер фюрера» как военнопленных. Возможно, они делают это в качестве меры предосторожности против вторжения.
Твоя Анна
Суббота, 1 мая 1943 года
Дорогая Китти!
У Пф. был день рождения. Сначала он сделал вид, что ему все равно, но когда появилась Мип с большой сумкой для покупок, битком набитой маленькими пакетами, он разволновался, как маленький ребенок. Его Лоти прислал ему яйца, масло, печенье, лимонад, хлеб, коньяк, пряники, цветы, апельсины, шоколад, книги и писчую бумагу. Он уставил стол подарками на день рождения, которые ему очень понравились, и оставил их на всеобщее обозрение на три дня, глупый старый дурак!
Не думай, что он тоже голодает, мы обнаружили в его буфете хлеб, сыр, джем и яйца. Какой совершеннейший позор, что тот, кого мы так гостеприимно приняли, чтобы на самом деле спасти ему жизнь, теперь что-то делает за нашими спинами и придерживает все это для себя. Ведь мы делимся с ним всем! Что еще хуже, так это то, что он такой же подлый по отношению к Клейману, Воскуйлу и Беп, он вообще ничего им не дает. По мнению Пф., апельсины, которые так нужны Клейману для больного желудка, принесут гораздо больше пользы его собственному желудку.
Прошлой ночью так бомбили, что я четыре раза собирала свои пожитки. Сегодня я собрала чемодан с самыми необходимыми вещами для побега. Но мама вполне правильно говорит: «Куда бежать?» Вся Голландия наказана за многочисленные забастовки рабочих. Поэтому объявлено осадное положение, и каждый получает на один купон масла меньше 32. Какие непослушные детишки.
Сегодня вечером я помыла маме волосы, что в наше время сделать не так-то просто. Нам приходится мыть их липким зеленым мылом, потому что шампунь закончился, а во‑вторых, мама не может нормально расчесать волосы, потому что у нашей семейной расчески всего 10 зубьев.
Твоя Анна
Вторник, 18 мая 43 года
Дорогая Китти!
Я была свидетелем грандиозного воздушного боя между немецкими и британскими самолетами. К сожалению, паре союзников пришлось прыгать со своей горящей машины. Наш молочник, живущий в Халфвеге, видел четырех канадцев, сидящих у дороги, один из них бегло говорил по-голландски. Он попросил молочника дать ему прикурить сигарету и сообщил ему, что бригада состояла из шести человек. Пилот сгорел, и их пятый где-то спрятался. Приехала немецкая полиция и забрала четверых идеально крепких мужчин. Интересно, как им удавалось сохранять присутствие духа после ужасающего полета с парашютом!
Хотя уже довольно тепло, нам приходится через день разжигать камин, чтобы сжечь овощные очистки и отходы. Мы не можем ничего выбрасывать в мусорные ведра, потому что мы всегда должны помнить о кладовщиках. Только прояви небольшую неосторожность, и тебя выдадут!
Все студенты, желающие либо получить диплом в этом году, либо продолжить обучение, должны подписаться под тем, что они согласны со всем, что делают немцы и что они одобряют Новый порядок. 80 % отказались идти против своей совести. Естественно, их ожидали последствия. Все неподписавшиеся студенты должны отправиться в трудовой лагерь в Германию. Что останется от молодежи страны, если все вынуждены выполнять каторжные работы в Германии?
Мама закрыла окно прошлой ночью из-за стука; я лежала в постели Пима. Внезапно госпожа В. П. вскочила с кровати прямо над нами, как будто ее Муши укусил. Сразу же последовал громкий хлопок. Казалось, будто рядом с моей кроватью упала зажигательная бомба. Я закричала, свет, свет. Пим включил лампу. Я ожидала никак не меньше, чем через несколько минут увидеть комнату в огне. Ничего не случилось. Мы все поспешили наверх, чтобы посмотреть, что происходит. Господин и госпожа В. П. увидели в открытое окно красный свет, и он подумал, что по соседству пожар, а она подумала, что наш дом загорелся. Когда раздался хлопок, маленькая мефрау В. П. уже вскочила на ноги с дрожащими коленками. Пф. остался наверху курить сигарету, остальные пошли спать. Прошло четверть часа, стрельба возобновилась. Мефрау В. П. тотчас же села, а затем спустилась в комнату Пф., ища там того покоя, которого не могла найти с супругом. Пф. встретил ее словами: «Иди ко мне в постель, дитя мое!»
Это вызвало у нас приступ неудержимого смеха. Стрельба нас больше не беспокоила, наша страх улетучился.
Твоя Анна
Воскресенье, 13 июня 1943 года
Дорогая Китти!
Мое стихотворение на день рождения от папы слишком хорошее, чтобы скрывать от тебя. Поскольку Пим обычно пишет стихи на немецком языке, Марго вызвалась его перевести. Посуди сама, разве Марго не блестяще это сделала. Вот что идет после обычного подведения итогов года:
Пусть здесь ты младше всех, но ты уж не мала,
И все до одного, раз жизнь сейчас так тяжела,
Хотят тебя учить, оберегать и наставлять:
«У нас есть опыт, и совет пора тебе принять».
«Мы сами это все прошли давным-давно»
«Ты слушай старших, не гляди сейчас в окно».
От веку повелось: чем старше, тем мудрей!
К тому ж критиковать других легко, поверь,
Свои изъяны незначительны на взгляд,
Бревна в своем глазу никак не разглядят.
Тебя родители ругают не со зла,
Хотим, чтоб просто лучше ты была,
Стараемся судить как можно справедливей,
Чтобы душой ты выросла и доброй, и красивой.
Порой советы наши, словно горькая таблетка,
Смирившись, проглотить их нужно, как конфетку;
Пусть против воли, со слезами, неохотой и досадой,
Но все же сделай это, если так для мира надо.
Со временем твои страданья прекратятся,
Совсем не стоит, право, их сейчас бояться.
Читая книги, занимаясь целый день,
Ты поднимаешься на новую ступень,
И радость в нашу жизнь неся,
Ты только стонешь про себя:
«Что мне надеть? Малы даже трусы,
А мой жилет уже повязка для красы!»
«Хочу обуться – надо резать пальцы на ногах,
О боже, вся одежда просто страх!
А если стану выше дюйма на четыре,
То не в чем будет мне ходить в квартире».
Был еще отрывок о еде, но Марго не смогла перевести его в рифму, так что я его опускаю. Правда же, стихотворение к моему дню рождения хорошее? Меня вообще всячески баловали и подарили много приятных вещей. Между прочим, и толстую книгу на мою любимую тему – мифологию Греции и Рима. На нехватку сладостей тоже пожаловаться не могу – все опустошили свои последние запасы. Как Бенджамин из фильма «Семья в подполье», я получила больше, чем заслуживаю.
Твоя Анна
Вторник, 15 июня 1943 года
Дорогая Китти!
Много чего случилось, но я часто думаю, что вся моя неинтересная болтовня тебе очень надоела и что ты рада, что не получаешь слишком много писем.
Итак, я расскажу тебе новости вкратце.
Господину Воскуйлу не стали делать операцию на желудке: когда он был на операционном столе, врачи, вскрыв его, увидели, что у него смертельный рак, слишком запущенный для операции. Так что они просто снова зашили его, продержали в постели три недели и хорошо кормили, а потом в итоге отправили домой. Но они также допустили непростительную оплошность, то есть сказали бедняге, что именно с ним случилось. Он больше не может работать, сидит дома в окружении своих восьми детей и размышляет о приближающейся смерти. Мне его ужасно жаль, и я думаю, как это тухло, что мы не можем выйти, а то я бы непременно часто навещала его, чтобы подбодрить. Для нас просто катастрофа, что старина Воскуйл не сможет держать нас в курсе всего, что происходит, и всего, что он слышит на складе. Он был нашим лучшим помощником и советником по безопасности; мы очень по нему скучаем.
В следующем месяце придет наш черед отказаться от радио 33. У Клеймана дома есть секретный маленький приемник, который он даст нам вместо нашего большого «Филипса». Конечно, жалко отказаться от нашего любимого радио, но в доме, где прячутся люди, нельзя ни при каких обстоятельствах необдуманно рисковать и тем самым привлекать внимание властей. У нас, конечно, будет маленькое радио наверху. К скрывающимся евреям, тайным деньгам и тайным покупкам мы можем добавить тайное радио.
Все пытаются заполучить старый приемник и поставить его вместо своего «источника храбрости». Правда, что по мере того, как новости извне становятся все хуже, радио с его чудесным голосом помогает нам поддерживать боевой дух и снова говорить: «Поднимите голову, держитесь, лучшие времена придут!»
Твоя Анна
Воскресенье, 11 июля 1943 года
Дорогая Китти!
Возвращаясь на время к теме «воспитания», я должна сказать тебе, что я действительно пытаюсь быть полезной, дружелюбной и доброй и сделать все, что в моих силах, чтобы ливень упреков превратился в легкий летний дождик. Очень трудно вести себя так с людьми, которых ты терпеть не можешь, особенно когда ты имеешь в виду совсем другое. Но я действительно вижу, что мне становится лучше, если я немного притворяюсь, а не придерживаюсь своей старой привычки говорить всем именно то, что я думаю (хотя никто никогда не спрашивает моего мнения и не придает ему ни малейшего значения) и, естественно, я часто теряю хладнокровие и просто не могу проглотить свою ярость в ответ на какую-нибудь несправедливость, потому что в течение четырех долгих недель мы не слышали ничего, кроме вечной болтовни о самой невоспитанной и бессовестной девушке на земле. Ты же не думаешь, что иногда я сама даю повод для жалоб? Хорошо, что я не ворчунья, а то могла бы разозлиться и выйти из себя. В основном я отношусь к этим проповедям с юмором, но легче это делать, когда они направлены на кого-то другого, чем когда я сама являюсь жертвой.
Я решила (это потребовало долгих размышлений) немного приостановить свои занятия стенографией, во‑первых, это даст мне больше времени для других предметов и, во‑вторых, из-за моих глаз. Я так несчастна и подавлена, потому что я стала очень близорукой и мне уже давно пора носить очки (ой, я в них похожа на сову), но, знаешь, конечно, в убежище это невозможно.
Вчера все говорили только о зрении Анны, потому что мама предложила послать меня к окулисту с госпожой Клейман. Я даже вздрогнула от этого заявления, потому что это не просто маленькое дельце. Выйти на улицу, только представь себе. На улицу! Об этом даже не стоит думать! Я сначала окаменела, потом обрадовалась. Все было не так легко, поскольку с людьми, которые должны были одобрить такой шаг, не удавалось быстро договориться. Сначала нужно было тщательно взвесить все трудности и риски, хотя Мип сразу же согласилась пойти со мной. Тем временем я вытащила из шкафа свое серое пальто, но оно оказалось такое маленькое, что, казалось, принадлежало моей младшей сестре. Подол отпустили, но застегнуть пальто уже было нельзя.
Мне очень любопытно узнать, что из всего этого выйдет, но я не думаю, что план осуществится, потому что англичане уже высадились на Сицилии и папа снова ждет «быстрого финиша».
Беп дает нам с Марго много офисной работы; и это заставляет нас обеих чувствовать себя очень важными, а еще так здорово помогать ей. Подшивать корреспонденцию и писать в книге продаж может любой, но мы берем специальные задания.
Мип как вьючный мул, она все время таскает тяжелые сумки. Почти каждый день ей удается раздобыть для нас овощи и привезти все в пакетах на своем велосипеде. Она также приносит нам 5 библиотечных книг каждую субботу. Мы всегда с нетерпением ждем по субботам, когда принесут наши книги, просто, как маленькие дети, получающие подарок. Обычные люди не знают, что книги значат для нас, запертых здесь. Чтение, обучение и радио – наши единственные развлечения.
Твоя Анна
Пятница, 16 июля 1943 года
Дорогая Китти!
Снова грабители, но на этот раз настоящие! Сегодня утром Петер, как обычно, в семь часов, пошел на склад и сразу заметил, что и дверь склада, и дверь, выходящая на улицу, приоткрыты. Он сразу сказал об этом Пиму, который в личном кабинете настроил радио на Германию и запер дверь; потом они вместе поднялись наверх. В это время соблюдался обычный регламент: никакого умывания, тишина, все нужно закончить к восьми часам и никакого туалета. Мы все были очень рады, что мы хорошо спали и ничего не слышали. Мы немного повозмущались, что за все утро никто не пришел наверх и что господин Клейман заставил нас ждать до половины одиннадцатого. Он сказал нам, что грабитель открыл наружную дверь ломом и взломал дверь склада. Однако украсть там было нечего, поэтому он попытал счастья наверху. Он украл две кассы с 40 флоринами, почтовые переводы и чековые книжки, а затем, что хуже всего, все наши купоны на сахар, не менее чем на 150 флоринов.
Мы немедленно проинформировали Продовольственный совет, так что, возможно, получим несколько новых купонов, но это будет непросто. Господин Кюглер считает, что этот грабитель из той же банды, что и те, кто взломал все три двери (один склад и две двери дома) шесть недель назад, но у того тогда ничего не вышло. Это вызвало больше ажиотажа в здании, но, похоже, в «Секретной пристройке» подобному уже не удивились. Мы, конечно, очень обрадовались, что пишущие машинки и деньги в целости и сохранности лежат в нашем гардеробе.
Твоя Анна
P. S. Высадка на Сицилии. Еще на шаг ближе!..
Понедельник, 19 июля 1943 года
Дорогая Китти!
В воскресенье Северный Амстердам подвергся очень сильным бомбардировкам. Разрушения кажутся страшными, целые улицы лежат в руинах, и пройдет много времени, пока откопают всех людей. Пока что известно о двухстах убитых и бесчисленном количестве раненых; госпитали переполнены. Ты слышала о детях, потерянных в дымящихся руинах и ищущих своих родителей. Я содрогаюсь, когда вспоминаю глухой, гудящий гул на расстоянии, который означал для нас приближающуюся гибель.
Пятница, 23 июля 1943 года
Только сейчас Беп снова удалось достать тетради, особенно журналы и гроссбухи, полезные для моей сестры-бухгалтера! Можно купить тетради, но кто знает, какие они и на какие даты. На данный момент все тетради имеют пометку: «Доступно без купонов!» Вот и все. Ерунда, как и все остальное, что вы получаете «без купонов».
Такая тетрадь состоит из 12 листов серой бумаги, разлинованных узкими наклонными линиями по всей странице. Марго думает о возможности пройти курс каллиграфии у тех же людей, которые прислали нам уроки стенографии; я настоятельно советую ей, это обязательно улучшит почерк. Мама ни в коем случае не позволит мне заниматься из-за моих глаз, что я считаю чепухой. Занимаюсь ли я этим или что-то еще, все сводится к одному и тому же.
Мы спрашиваем себя, что мы сделаем в первую очередь, если когда-нибудь снова станем обычными людьми. Марго хочет наполнить ванну до краев, мама хочет прежде всего пойти в кондитерскую, папа – навестить господина Воскуйла, а я думаю, что все это было бы так великолепно, что я не знаю, что делать! Но больше всего я мечтаю о нашем собственном доме, чтобы иметь возможность свободно передвигаться и, наконец, снова получать некоторую помощь в моей работе, другими словами – снова в школу! Беп предложила принести нам фруктов. Они почти ничего не стоят – виноград 5 ф. за килограмм, крыжовник 0,70 ф. за фунт, 0,50 ф. за 1 персик, 1 килограмм дыни 1,50 ф. Теперь каждый вечер мы видим в газетах жирным шрифтом: «Играйте честно и снижайте цены!»
Понедельник, 26 июля 1943 года
Дорогая-предорогая Китти!
Ничего, кроме шума и гама вчера, мы до сих пор очень взволнованы всем этим. Ты могла бы спросить, а бывает ли у нас день без волнений? Вчера у нас была первая предупредительная сирена, когда мы завтракали, но нам на это наплевать, это только означает, что самолеты пересекают побережье. После завтрака я пошла и часик полежала, так как у меня сильно болела голова, а потом спустилась в офис. Было около двух часов. Марго закончила работу в офисе в половине третьего: она стала собирать вещи, когда завыли сирены, поэтому снова наверх я пошла с ней. Давно пора было, потому что мы не пробыли наверху и пяти минут, когда началась нешуточная стрельба, да так, что мы пошли и встали в проходе. И да, дом грохотал и трясся, и падали бомбы. Я прижала к себе свою «спасательную сумку» больше потому, что мне хотелось держаться за что-то, кроме мысли о побеге, потому что нам некуда идти, и в худшем случае улица была бы так же опасна, как воздушный налет. Этот стих через полчаса, и активность в доме усилилась. Петер спустился со своего наблюдательного пункта на чердаке, Пф. был в главном офисе, госпожа В. П. чувствовала себя в безопасности в личном кабинете, господин В. П. наблюдал сверху, и мы стояли на маленькой лестничной площадке, а потом тоже ушли, чтобы посмотреть на столбы дыма, поднимающиеся над гаванью. Вскоре запахло гарью, а снаружи, казалось, везде висит густой туман. Хотя такой большой пожар – зрелище не из приятных, к счастью, для нас все закончилось, и мы занялись своими делами. В тот же вечер за ужином: еще одна воздушная тревога! Еда была хорошей, но мой голод исчез, просто как будто по звуку будильника. Ничего не произошло, и через три четверти часа прозвучал отбой. Посуда была сложена, готовая к употреблению: воздушная тревога, ответный огонь, ужасно много самолетов. «Да уж, ребята, два раза в день, это уж слишком», – подумали мы все, но это совершенно не помогло; по словам британцев, бомбы падали на этот раз с другой стороны, на Схипхол. Самолеты нырнули и поднялись, мы слышали гул двигателей, и это было просто ужасно, каждую минуту я думала: «Сейчас упадет. Вот».
Уверяю тебя, что когда я в девять часов ложилась спать, у меня ноги ходуном ходили. Я проснулась от удара в двенадцать: самолеты. Пф. раздевался. Меня это не смутило, и при первом же ударе я, проснувшись, выпрыгнула из постели. В соседнюю комнату до часа, в постель в половине второго, обратно к папе в два, а их становилось все больше. Стрелять перестали, и я смогла вернуться к себе. Я заснула в половине третьего.
Семь часов. Сначала я села в постели. Господин В. П. был с папой. Моя первая мысль была о грабителях. Я услышала, как господин В. П. сказал: «Все», – я подумала, что все украдено. Но нет, на этот раз это были замечательные новости, каких мы не слышали уже несколько месяцев, а может быть, и за все военные годы. Муссолини ушел, король Италии принял правительство. Мы прыгали от радости. После ужасного вчерашнего дня 34 наконец-то снова что-то хорошее и – надежда. Надежда на то, что это закончится, надежда на мир. Зашел Кюглер и сказал, что «Фоккеров» сильно потрепали. Тем временем у нас случилась еще одна воздушная тревога с самолетами, летящими над головой, и с еще одной сиреной. Я чуть не задохнулась от тревоги, очень устала и совсем не хотела работать, но теперь нам не дает спать тревога об Италии и надежда, что к концу года…
Твоя Анна
Четверг, 29 июля 1943 года
Дорогая Китти!
Госпожа В. П., Пф. и я мыли посуду, и я была необычайно тихой, что редко бывает, так что они, конечно, заметят. Чтобы избежать вопросов, я быстро нашла достаточно нейтральную тему и подумала, что мне поможет «Генри с другой стороны». Но я допустила ошибку; если госпожа В. П. не набрасывается на меня, то господин Пф. набрасывается. Вот до чего дошло: господин Пф. специально порекомендовал нам эту книгу как превосходную. Мы с Марго решили, что она что угодно, только не превосходная; характер героя, конечно, хорошо прорисован, а вот остальное – лучше бы я приукрасила свое мнение. Пока мы мыли посуду, я сказала что-то в этом роде, но это принесло мне множество бед:
«Разве ты можешь понять психологию мужчины. Ребенка не так сложно (!). Ты слишком маленькая для такой книги; откуда, даже двадцатилетний парень не смог бы понять это». (Зачем тогда он специально рекомендовал эту книгу нам с Марго?) И вот Пф. и госпожа В. П. запели вместе: «Ты слишком много знаешь о вещах, которые не для тебя, ты совершенно неправильно воспитана. Потом, когда станешь постарше и ни от чего не будешь получать удовольствия, скажешь: я читала эти книги двадцать лет назад. Тебе придется поторопиться, если ты хочешь выйти замуж или влюбиться – или все обязательно станет для тебя разочарованием. Ты уже владеешь теорией, тебе только все еще практики не хватает!»
Представляешь мою ситуацию? Я, сама себе удивляясь, спокойно ответила: «Вы можете думать, что я дурно воспитана, но вряд ли кто с вами согласится!»
Я полагаю, что хорошее воспитание заключается в том, чтобы постоянно пытаться настроить меня против родителей, потому что именно этим они чаще всего и занимаются, а еще говорить девушке моего возраста об определенных вещах – это просто замечательно. Я вижу слишком ясно продемонстрированные результаты такого воспитания.
Я могла бы дать им обоим пощечины, когда они стояли и высмеивали меня. Я была вне себя от ярости, и я просто считаю дни (если бы я только знала, когда это прекратится), когда я избавлюсь от «этих» людей.
Госпожа В. П. хорошая! Она подает прекрасный пример… она, безусловно, подает пример – плохой. Всем известно, что госпожа В. П. очень напористая, эгоистичная, хитрая, расчетливая и никогда ничем не довольная. А еще я могу добавить к списку тщеславие и кокетство. В этом нет сомнений: она невыразимо неприятный человек. Я могла бы написать целые главы об этой мадам, и кто знает, может быть, когда-нибудь я это сделаю. Любой способен нанести тонкий слой лака снаружи. Госпожа В. П. дружелюбна с незнакомыми людьми, особенно с мужчинами, поэтому, если знаешь ее недолго, то легко ошибиться. Мама думает, что она слишком глупа, чтобы тратить на нее слова, Марго тоже нет до нее дела, Пим считает ее уродливой (в прямом и переносном смысле!). Я после долгих наблюдений – поскольку с самого начала никаких предубеждений у меня не было – пришла к заключению, что она все эти три вещи сразу и многое другое! У нее столько дурных качеств, зачем мне вообще даже начинать разговор об одном из них?
Твоя Анна
Вторник, 3 августа 1943 года
Дорогая Китти!
Политические новости отличные. В Италии запретили фашистскую партию. Народ борется с фашистами во многих местах – на самом деле даже армия принимает участие в сражении. Может ли такая страна вести войну против Англии? Наше прекрасное радио унесли на прошлой неделе, Пф. очень рассердился, что Кюглер отдал его в назначенный день. Пф. продолжает падать в моих глазах, сейчас он примерно ниже нуля. Все, что он говорит о политике, истории, географии и прочем, такая ерунда, что я вряд ли осмелюсь это повторить. История забудет Гитлера. Порт Роттердама больше, чем порт Гамбурга. Британцы идиоты, потому что они прямо сейчас не разбомбят Италию вдребезги и т. д. и т. п.
У нас только что был третий воздушный налет; я стиснула зубы для храбрости. Госпожа В. П., которая всегда говорила: «пусть они придут», «ужасный конец лучше, чем никакого», – сейчас величайший трус из всех нас. Сегодня утром она тряслась как лист и даже расплакалась. Когда муж, с которым она только что помирилась после недельной ссоры, начал утешать ее, одно только выражение ее лица почти заставило меня почувствовать себя сентиментальной.
Муши доказал, что у содержания кошек есть не только преимущества, но и недостатки. Весь дом полон блох, и зараза распространяется с каждым днем. Г-н Клейман насыпал желтого порошка в каждый закоулок и угол, но блохи, кажется, ничуть не возражают против него. Мы все из-за этого нервничаем; мы постоянно представляем себе зуд на руках, на ногах и различных частях тела, отчего довольно много занимаемся гимнастикой, чтобы, встав, иметь возможность осмотреть заднюю часть шеи или ноги. Теперь мы расплачиваемся за то, что потеряли гибкость – мы так плохо гнемся, что даже не можем правильно повернуть голову. Мы давно отказались от настоящей гимнастики.
Твоя Анна
Среда, 4 августа 1943 года
Дорогая Китти!
Сейчас, когда мы находимся в «Секретной пристройке» уже больше года, ты кое-что знаешь о нашей жизни, но некоторые вещи совершенно неописуемы; так много нужно рассказывать, все очень отличается от обычной жизни и от жизни простых людей. Но все же, чтобы дать тебе возможность немного ближе взглянуть на нашу жизнь, я сейчас хочу снова описать тебе наш привычный день. Сегодня я начну с вечера и ночи:
Девять часов вечера. Перед сном в «Секретной пристройке» начинается суета, это всегда целое дело. Стулья передвигаются, кровати сдвигаются, одеяла разворачиваются, и ничто не остается там, где оно находится в течение дня. Я сплю на маленьком диванчике, который не больше полутора метров в длину. Значит, для увеличения его надо использовать стулья; одеяло, простыни, подушки, покрывало – все приносится с постели Пф., где они находятся в течение дня. Слышен страшный скрип в соседней комнате: выдвигают кровать-гармошку для Марго; опять диван, одеяла и подушки – все для того, чтобы сделать деревянные рейки более удобными. Наверху звуки грома, но это всего лишь кровать госпожи В. П. Ее сдвигают ближе к окну, видите ли, для того, чтобы обеспечить Ее Величеству в розовой пижаме свежий воздух, чтобы пощекотать ее изящные ноздри!
Девять часов: после того как Петер закончил, я вхожу в ванную, где тщательно умываюсь и привожу себя в порядок; довольно часто (только в жаркие месяцы, недели или дни) бывает, что малюсенькая мушка плавает в воде. Потом чистка зубов, завивка волос, маникюр и ватные тампоны с перекисью водорода (для обесцвечивания черных волосков усиков) – все это менее чем за полчаса.
Половина десятого: быстро надеваю халат, с мылом в одной руке, горшком, шпильками, штанами, бигуди и ватой в другой спешу из ванной; но обычно меня зовут зайти еще раз из-за некоторого количества волос, украшающих умывальник изящными локонами: следующему это не нравится.
Десять часов: поднимаю темные шторы. Спокойной ночи! Не менее четверти часа слышен скрип кроватей и вздохи сломанных пружин, а бывает и все тихо, по крайней мере тогда, когда наши соседи наверху не ссорятся в постели.
Половина одиннадцатого: скрипит дверь в ванную. В комнату проникает узкая полоска света. Скрип башмаков, большое пальто – даже крупнее человека в нем: это Пф. возвращается с ночной работы в офисе Кюглера. Шарканье по полу в течение десяти минут, шуршание бумаги, это еда, которую нужно убрать, и вот приготовлена кровать. Затем фигура снова исчезает, и время от времени слышны только подозрительные шорохи из туалета.
Примерно три часа: мне нужно встать и кое-что сделать в металлический горшок под моей кроватью; он стоит на резиновом коврике на случай протечки. Делая это, я всегда задерживаю дыхание; в жестяной банке стучит, будто ручеек льется с горы. Затем горшок возвращается на место, а фигурка в белой ночной рубашке, которая каждый вечер вызывает у Марго один и тот же крик: «Ох уж эта неприличная ночнушка», – снова ложится в постель. Затем этот человек лежит без сна около четверти часа, прислушиваясь к звукам ночи. Сначала опасаясь грабителя внизу, затем интересуясь различными кроватями наверху, и по соседству, и в моей комнате, откуда обычно видно, как спят различные члены семьи или как они проводят ночь в бодрствовании. Последнее, конечно, неприятно, особенно когда касается члена семьи по имени доктор Пф.
Сначала я слышу звук, похожий на задыхающуюся рыбу, это повторяется раз девять-десять, затем доносится шум, который чередуется с легким причмокиванием, потому что губы увлажняются, а потом длительные переворачивания в постели и перекладывание подушек. Пять минут совершенного покоя, а затем та же последовательность событий разворачивается как минимум еще три раза, после чего доктор успокаивается и снова ненадолго засыпает.
А случается, что ночью, между часом и четырьмя, немного стреляют. Обычно я этого не осознаю до тех пор, пока по привычке не вскакиваю с постели. Иногда я так занята своими мыслями, что думаю о французских неправильных глаголах или о ссоре наверху. Проходит некоторое время, прежде чем я начинаю понимать, что стреляют, а я все еще в комнате. Но обычно бывает так, как я описала выше. Я быстро хватаю подушку и платок, надеваю халат и тапочки и бегу к папе, как Марго написала в стихотворении ко дню рождения: «Первый выстрел глухой ночью, тише, смотри сюда! Дверь со скрипом распахнулась, и ты видишь маленькую девочку, прижимающую к боку подушку».
После приземления в большую кровать худшее уже позади, за исключением тех случаев, когда стрельба очень сильная.
Без четверти семь: тррррррр – будильник может повысить голос (когда кто-то завел его, а иногда и когда нет) в любое время дня. Щелчок – пинг – госпожа В. П. выключает его. Скрип – встает господин В. П. Пьет и летит в ванную.
Четверть седьмого. Снова скрипит дверь. Теперь Пф., можно пойти в ванную. Я опускаю темные шторы – и начался новый день в «Секретной пристройке»35.
Твоя Анна
Четверг, 5 августа 1943 года
Дорогая Китти!
Сегодня я опишу дневное время:
Половина первого. Вся разношерстная толпа снова дышит. Ван Маарен, человек с темным прошлым, и де Кок наконец ушли домой. Наверху слышен шум пылесоса госпожи В. П. на ее прекрасном, единственном и неповторимом «коврике»; Марго идет с несколькими книгами под мышкой на урок «к детям, у которых нет прогресса», потому что такова позиция Пф.
Пим забивается в угол со своим неразлучным Диккенсом, чтобы попытаться хоть в чем-то обрести покой. Мама спешит наверх, чтобы помочь трудолюбивой хозяйке, а я иду в ванную, чтобы немного прибраться и заодно немного привести себя в порядок.
Без четверти час. Помещение заполняется. Сначала господин Гиз, затем Клейман или Кюглер, Беп и иногда еще и Мип.
1:00. Мы все слушаем Би-би-си, сидя вокруг маленького детского радиоприемника; это тот единственный момент, когда члены «Секретной пристройки» не перебивают друг друга, потому что здесь говорит кто-то, кого даже господину В. П. нельзя прерывать.
Четверть первого. Великая раздача. Все внизу получают по чашке супа, а иногда даже еще и пудинг. Господин Гиз счастлив и садится на диван или прислоняется к письменному столу. Газета, чашка и обычно кошка рядом с ним. Если чего-то из этих трех компонентов нет, он обязательно устроит акцию протеста. Клейман сообщает нам последние новости из города; он, безусловно, отличный источник информации. Кюглер суматошно поднимается наверх – короткий, уверенный стук в дверь, и он входит, потирая руки в зависимости от настроения – хорошего и разговорчивого настроения или плохого и молчаливого.
Без четверти два. Все встают из-за стола и идут по своим делам. Марго и мама к тарелкам, господин и госпожа В. П. на диван, Петер на чердак, папа на диван, Пф. тоже, и Анна к своей работе. Затем следует самый мирный час; все спят, никого не беспокоят. Пф. мечтает о прекрасной еде – его выдает выражение лица, но я долго не смотрю на него, потому что время идет очень быстро, и в четыре часа педантичный доктор уже стоит с часами в руке, потому что я на одну минуту опоздала с уборкой стола для него.
Твоя Анна
Суббота, 7 августа 1943 года
Дорогая Китти!
Прерываю свои зарисовки жизни в «Секретной пристройке». Несколько недель назад я начала писать одну историю, нечто полностью выдуманное и доставляющее мне такое удовольствие, что мои письменные детища начинают накапливаться.
Поскольку я обещала давать тебе правдивый и неприукрашенный отчет обо всех своих переживаниях, я позволю тебе судить, смогут ли маленькие дети получить удовольствие от моих рассказов.
Китти36
Китти – девочка, живущая по соседству. В хорошую погоду я могу через наше окно наблюдать, как она играет во дворе. У Китти винно-красное бархатное платье по воскресеньям и из хлопка на каждый день; у нее очень светлые волосы, заплетенные в крошечные косички, и ясные голубые глаза. У Китти есть милая мама, но отец ее мертв. Мама прачка; иногда она уезжает днем, чтобы убирать чужие дома, а ночью стирает для клиентов. В одиннадцать часов она все еще вытряхивает ковры и развешивает белье на веревке.
У Китти шесть братьев и сестер. Самый маленький много кричит и цепляется за юбку своей одиннадцатилетней сестры, когда мать зовет его спать!
У Китти есть маленький котик, такой черный, будто мавр. Она хорошо заботится о котенке, и каждый вечер перед сном можно услышать, как она зовет: «Китти, китти, китти!» Так и станем звать ее Китти, может быть, это вовсе и не ее имя, но все же похоже, что ее. У Китти также есть два кролика, белый и коричневый, которые прыгают взад-вперед по траве под лесенкой, ведущей к дому Китти. Иногда Китти капризничает, как другие дети. В основном это происходит, когда она ссорится со своими братьями. Вот это зрелище, когда Китти дерется с ними: бьет, пинает и даже кусает их, а маленькие мальчики уважают свою сильную сестренку.
«Китти, для тебя есть поручения!» – кричит мама. Китти быстро засовывает пальцы в уши, так что она сможет честно сказать, что не слышала мать. Китти ненавидит бегать по поручениям, но она не стала бы лгать, чтобы избежать их; Китти не лжет; стоит только взглянуть в ее голубые глаза, чтобы понять это. Одному из братьев Китти шестнадцать лет, он работает посыльным в офисе. Этот брат иногда командует другими детьми, как если бы он был их отцом; даже Китти не смеет возражать Петеру, потому что знает по опыту, что он скор на расправу с кулаками, но что он может угостить вкусным, если его слушаются. Китти любит сладкое, как и ее сестры.
По воскресеньям, когда звонит колокольчик, динь-дон, динь-дон, мама Китти и все дети идут в церковь. Китти молится за своего дорогого отца, который на небесах, а также за свою мать, чтобы та жила долго-предолго. После церкви они с мамой идут гулять. Китти это очень нравится, они прогуливаются по парку, а иногда идут в зоопарк. Но для походов в зоопарк ей придется ждать еще два месяца, потому что они ходят только в сентябре, когда билет снова стоит всего четверть, или когда у Китти день рождения и она может попросить поездку в зоопарк в качестве подарка на этот праздник. Другие подарки ее мать не может себе позволить.
Часто Китти утешает маму, которая после тяжелого дня плачет по ночам. Затем Китти обещает ей все то, что она сама хотела бы иметь, когда вырастет. Китти так сильно хочет быть взрослой, зарабатывать деньги, покупать красивую одежду и угощать своих сестер сладостями, как это делает Петер.
Но сначала Китти еще предстоит многому научиться и долго ходить в школу. Мать хочет, чтобы она пошла в школу домоводства, но Китти эта идея совершенно не нравится. Она не хочет работать на какую-нибудь леди, ей хочется работать на фабрике, как те веселые девушки, которых она видит каждый день. На фабрике ты никогда не остаешься одна и можно приятно посплетничать, а Китти любит посплетничать!
В школе ей иногда приходится стоять в углу, потому что она слишком много болтает, но в остальном она хорошая ученица. Китти любит свою учительницу, которая обычно мила и ужасно умна. «Как сильно мне придется потрудиться, прежде чем я смогу быть такой умной! – думает Кити. – А ведь можно обойтись и меньшим. Мама всегда говорит, что если я перестараюсь, то не найду себе мужа, и это будет ужасно». Китти хотела бы потом иметь детей, но не таких, как ее братья и сестры. Дети Китти будут намного милее, а также намного красивее. У них будут прекрасные вьющиеся каштановые волосы вместо этого льна, и у них не будет веснушек, которых у Китти сотни. Китти не хочет иметь столько же детей, как ее мать, двух или трех – вполне достаточно. Но, о, это еще так долго, по меньшей мере вдвое дольше, чем она прожила. «Китти, – зовет мать, иди сюда, где ты была, непослушная девчонка? Быстро в постель, ты, должно быть, снова сидишь и мечтаешь!»
Китти вздыхает, ведь все это время она строила такие прекрасные планы на будущее.
Твоя Анна
Понедельник, 9 августа 1943 года
Дорогая Китти!
Продолжаю ежедневное расписание «Секретной пристройки». Теперь я опишу ужин.
Господин В. П. начинает. Его обслуживают первым, он берет много всего, если есть то, что ему нравится. Обычно он одновременно с этим говорит, всегда высказывая свое мнение как единственное, к которому стоит прислушаться, и однажды он сказал, что это бесповоротно, потому что если кто посмеет подвергнуть его слова сомнению, то он тотчас же свирепеет. Ой, он может фыркать, как кошка – скажу я тебе, что лучше не буду спорить, – раз попробовала – больше не буду. У него самое верное мнение, он знает обо всем больше всех. Ладно, мозги у него есть, но самодовольство у этого джентльмена достигло очень высокого уровня.
Мадам. Вот тут правда мне нужно промолчать. В некоторые дни, особенно если находит плохое настроение, я просто не могу видеть ее. При ближайшем рассмотрении оказывается, что во всех спорах виновата она. Но об этом не говорят! О нет, все предпочитают не вмешиваться, хотя именно ее, пожалуй, следует назвать инициатором. Ей нравится разжигать скандалы. Разжигать скандалы против госпожи Франк и Анны; с Марго и господином В. П. так легко это сделать не получится.
Теперь о еде. Госпожа В. П. себя не ограничивает, хотя временами ей кажется, что это не так. Самый мелкий картофель, самый сладкий глоток, самое нежное из того, что есть, выбирает она. Остальные пусть получают все в свою очередь, а я беру лучшее. (Именно так она думает об Анне Франк.) Во-вторых, разговоры; лишь бы кто-то ее слушал, неважно, интересно ему или нет, мне кажется, она думает: «Всем интересно, что госпожа В. П. говорит». Она кокетливо улыбается, делая вид, что одна знает все, каждому дает совет, всех ободряет, ведь это, несомненно, произведет хорошее впечатление. Но чем дольше смотришь, тем быстрее улетучивается хорошее. Раз, она трудолюбивая, два – веселая, три кокетка – и порой симпатичная; это же Густи ван Пельс. Третий компаньон за столом. Его почти и не слышно. Молодой господин В. П. обычно молчит и не привлекает к себе особого внимания. Что касается аппетита, то это данаидский сосуд, который никогда не наполняется, и после очень сытной трапезы он совершенно спокойно заявляет, что мог бы съесть вдвое больше.
Pulsuz fraqment bitdi.
