Kitabı oxu: «Психологическое рождение человеческого младенца. Симбиоз и индивидуация»

О детском мышлении Маргарет Малер

Существуют две противоположные точки зрения на раннее детское развитие. В чем-то они даже антагонистичны. На одном полюсе находится Маргарет Малер, на другом Дэниэл Стерн.

Самой большой ценностью и общепризнанным открытием Маргарет Малер является определение доэдиповых стадий развития ребенка. И хотя существует критические высказывания по поводу ее теории, это напоминает неоднозначное принятие в свое время идей Фрейда: в обоих случаях критика не столько отрицает, сколько развивает плодотворные идеи.

Обращает на себя внимание «детскость» логики Малер в противовес «взрослости» («взрослообразию») логики большинства аналитиков. В книге «Психика и ее лечение: психоаналитический подход» (М., 2001) В. Тэхкэ пишет о необходимости «осознания повсеместного распространения взрослообразных наклонностей и формулировок в психоаналитических теориях раннего развития. Взрослообразие здесь относится к объяснению психических процессов и поведения в терминах способностей, характерных черт и структур, которые, очевидно или вероятно, еще не сформировались на этой стадии развития. Взрослообразие проявляется как неправильное словоупотребление, так что ранние эволюционные феномены описываются словами, которыми обычно характеризуются феномены, относящиеся к значительно более поздним стадиям развития». «Детскость» логики – умение понимать, что чувствует младенец, в противовес «взрослообразию» с бесчувствием к младенцу и проецированием на него взрослых чувств.

Например, такой авторитетный детский аналитик и известный критик теории Малер как Дэниэл Стерн в своей книге «Межличностный мир ребенка» (СПб., 2006) пишет: «Матери прекрасно знают, что младенец может утвердить свою независимость и сказать решительное „НЕТ!“ в четыре месяца тем, как он отводит взгляд, в семь месяцев жестами и интонациями голоса, а в два года словами. Основная клиническая тема автономии или независимости проявляется во всех видах социального поведения, которые регулируют количество и качество вовлеченности». Стерн пытается доказать существование автономии и независимости у младенца практически с рождения, противопоставляя свой взгляд взглядам Малер о наличии аутической и симбиотической стадий развития, а также полемизируя с ней в целом о том, что, на его взгляд, многие функции у младенца появляются гораздо раньше, чем она считает. Возможно, он не замечает, что вступает в противоречие даже с общеизвестным положением Фрейда о том, что изначально в бессознательном нет слова нет, с которым связана автономия и независимость. Но его взгляды соответствуют позиции Мелани Клайн, согласно которой дети – это изначально «монстры», жаждущие пожрать материнскую грудь из зависти и мести, хотя он критикует Мелани Клайн не меньше, чем Маргарет Малер.

Интересно, что Д. Стерн и М. Клайн вступают в противоеречие даже с Библией: изначально Адам и Ева жили в Раю = «в добре» = в рамках понятия да. Только съев яблоко, они познали «зло» = понятие нет, которого они не знали с момента создания.

Рене Шпиц в своих книгах «Первый год жизни» (М., 2000), «„НЕТ“ и „ДА“» (М., 2001) наглядно показал, как понятие нет появляется и развивается в конце первого – начале второго года жизни. В книге «Первый год жизни» Р. Шпиц назвал главу 11 «Происхождение и начало человеческой коммуникации…». Книга М. Малер называется «Психологическое рождение человеческого младенца». В обоих случаях я выделил слово человеческий.

Позиция М. Малер сходна с позицией Р. Шпица и противоположна позиции Д. Стерна. Младенец в 7 месяцев, говоря нет интонациями, сохраняет любовную привязанность к материнскому объекту, а тоддлер (ползунок) в 2 года, говоря нет словами, сохраняет агрессивную привязанность к материнскому объекту. При этом в обоих случаях их внутренний мир и их собственное Я сохраняются. А младенец 4 месяцев, отворачивая голову, испытывает глобальную катастрофу своего Я, которое фрагментированно и только-только начинает соединяться во что-то целостное. Он психологически умирает (= его ментализация исчезает), и для него больше не существует ни он сам, ни материнский объект. Остается только физиологическая = животная коммуникация с матерью или няней. Мы все знаем о сильной грусти и последующей анаклитической депрессии, развивающейся у младенцев в этом возрасте в результате отворачивания лица матери. Д. Стерн не объясняет неэмпатичности матери, от которой младенец отводит лицо в 4 месяца. Для взрослообразно мыслящих людей будет понятней, если перевод взгляда сравнить с таким выворачиванием ребенком тела, когда его головка выпадает из рук взрослого. Но мы же понимаем, что не должны допустить этого, как бы младенец ни выворачивался. Это не признак его взрослости, а признак его регресса в физиологическую активность. Или понятнее будет сравнение со взрослым психотиком, впадающим в острый бред и галлюциноз с отрывом от реальности. Мать в этом возрасте не персональная, а сравнима с целым миром, для младенца она – контакт с реальностью, мать-обстановка. В 4 месяца (период нормального симбиоза) младенец совсем не переносит фрустрации, он просто умирает ментально и возвращается на физиологический способ существования, как это было в периоде нормального аутизма (с рождения до 2 месяцев). В 7 месяцев персонификация матери появляется, но еще не устойчивая, легко разрушаемая, пока ребенок не прошел через испытание «страхом чужака 8-месячных». А в 2 года мать уже устойчиво персональная.

Другой пример Д. Стерна – младенец до 2 месяцев распознает мать по запаху и по тактильным ощущениям, и это якобы свидетельствует о психологической коммуникации его с матерью – так же противоположен логике М. Малер. Со времен исследований Дж. Боулби мы все знаем об импринтинге, который не имеет никакого отношения к ментализации. Так же общеизвестно, что у младенцев, как и у всех животных, есть врожденные физиологические инстинкты. Детеныш любого млекопитающего отличает запах молока своей матери, но это никак не свидетельствует о человеческой, ментальной коммуникации.

«Детскость» и «человечность» взглядов М. Малер – отличительные особенности ее мышления, подхода, теории. Именно ее чувствительность к эмоциям младенца помогла ей внести еще один очень важный вклад в развитие детского (и не только детского) психоанализа: определение нормы развития. Известно определение «достаточно хорошей матери» Д. Винникотта. М. Малер и ее сотрудники многократно вели киносъемку для фиксации разнообразных младенческих феноменов развития и коммуникации с матерями, а также с другими взрослыми и детьми. Чтобы составить часовой фильм о таких «достаточно нормальных» младенцах с «достаточно хорошими матерями», понадобилось сделать выборку из материалов более чем 10 лет видеозаписей!

Критерии «нормальности» устанавливались интуитивно, исходя из личной чувствительности авторов и исполнителей наблюдений и съемок. Данная книга М. Малер написана, в частности, благодаря таким съемкам и их последующему анализу. Чувствительность к «норме» является очень важной в исследованиях людей вообще, а младенцев и тоддлеров (ползунков) особенно. Очень важно выделить те пары матерей – младенцев, а также то время суток и такие ситуации, которые вовсе не отмечены властным материнским давлением (отыгрыванием матерью своих проблем) на младенца или которые содержат это давление в минимальной степени. Это давление часто бывает таким неявным, подспудным, что взрослые привыкли его не замечать. Все мы знаем плачевные результаты такого давления по своим взрослым и детским пациентам, когда они приходят к нам на терапию. Каково же младенцу с его в сотни раз большей чувствительностью! Результатом этого часто бывает общеизвестный симптом защитного прогресса, как и симптом защитного регресса. Защитный прогресс может восприниматься нечувствительными детскими исследователями как более раннее «нормальное» развитие, чем описывает Малер, и давать повод для критики ее теории. Думаю, что это тоже может вводить в заблуждение многих детских исследователей, если они не чувствуют, насколько младенец свободен для проявления своих возможностей, чтобы наблюдать его собственные реакции, а не реакции вынужденного поведения. Это я называю «чувствительностью к норме», которая свойственна исследованиям М. Малер. В этом смысле понятно выбранные М. Малер часы наблюдений – дневное время после завтрака и всех утренних дел, когда большинство матерей ведет или везет своих малышей на прогулку в парк. Они оказываются в окружении знакомых матерей с младенцами, живущих по соседству, относящихся к такому же среднему классу. И время дня, и окружение, и обстановка благоприятствуют максимальной свободе от актуального внешнего давления, что минимизирует провокации внутренних давлений и отыгрываний. Создается свободное (переходное) пространство для коммуницирования в режиме, аналогичном свободному ассоциированию в ходе анализа. Далеко не все детские исследователи учитывают влияние окружающей обстановки в клинике, когда исследуют младенцев и тоддлеров.

Думаю, книгу М. Малер оценят, в первую очередь, те, кто понимает разницу между естественным нормальным развитием младенца и насильственно (травматически) гиперстимулированным развитием. Уже много написано о скрытом домашнем насилии, но в основном о более старших детях. О младенческом скрытом насилии мы еще очень мало знаем и, думаю, пока еще очень боимся узнать.

Когда Хайнц Кохут пытался объяснить скрытое насилие аналитиков над пациентами, он имел в виду именно этот младенческий уровень коммуникации, недоступный обычному аналитическому взгляду. Классический аналитик в своей нейтрально-абстинентной технике ведет себя так, как если бы в пациенте не было младенческих частей личности. Большинство аналитиков, современников Х. Кохута, к сожалению, его не поняли. Но со временем число понимающих явно возрастает, и это радует. Растет также число аналитиков, понимающих М. Малер. Это частое явление в истории, когда гениев начинают понимать только потомки.

Выработать взгляд на период нормального симбиоза не как на «адгезивную идентификацию» (по Эстер Бик), не как на «пожирание младенцем груди-матери» (по Мелани Клайн), но как на нормальный процесс развития – в этом одна из важных заслуг Маргарет Малер. Когда мы читаем какого-то автора, важно не только понять, что и как он видит, но и «с какой колокольни он смотрит», почему ему видится именно это.

Позиция М. Малер позволяет нам видеть «развивающегося ребенка» и вести с ним диалог, что намного терапевтичнее, чем борьба с «трансферентным ребенком», поскольку диалог и сотрудничество с последним невозможны (Тэхкэ В. «Психика и ее лечение: психоаналитический подход»). Два понятия В. Тэхкэ («развивающийся» и «трансферентный ребенок») являются хорошей метафорой более давних понятий фиксации и искажений развития. Чтобы возобновить остановленное развитие, надо войти в контакт с той зоной роста личности, которая не была искажена последующей травматизацией или гиперстимуляцией. Надо войти в контакт с ребенком «за 5 минут до войны» («развивающимся»). Для этого надо преодолеть сопротивление «инвалида войны» («трансферентного ребенка»). Первый младше и слабее второго, поэтому контакт с ним так затруднен, а контакт со вторым так соблазнителен. Второй способен только на псевдоконтакт или на перверзный контакт, что часто остается нераспознанным, и псевдоанализ с ним может длиться до бесконечности.

М. Ромашкевич

действительный член Московского психоаналитического общества, тренинг-терапевт Общества психоаналитической психотерапии, профессор Института практической психологии и психоанализа

Введение и исторический обзор

Уже в 1949 г. М. С. Малер впервые в общих чертах отметила, что синдромы шизофреноподобных ранних детских психозов имеют аутистическую или симбиотическую природу или сочетают оба этих типа¹. В 1955 г. совместно с Гослинер она представила свою гипотезу универсальности симбиотических источников определенных состояний человека и высказала предположение об обязательности процесса сепарации-индивидуации в ходе нормального развития².

Эти гипотезы привели к созданию исследовательского проекта под названием «Естественная история детского симбиотического психоза», выполненного в Детском центре Мастерса в Нью-Йорке под руководством Малер и д-ра Мануэля Фюрера (ведущие исследователи). Проект спонсировался Национальным институтом психического здоровья (USPHS). Он был задуман с целью изучения внутрипсихического процесса сепарации-индивидуации и тяжелых отклонений на симбиотической фазе развития. Результаты данного исследования описаны в книге «О симбиозе и сложностях индивидуации в человеческом развитии: Том 1, Ранние детские психозы» (On Human Symbiosis and the Vicissitudes of lndividuation: V. I, Infantile Psychosis)³.

На начальных этапах исследование было ограничено изучением детей с симбиотическими психозами и их матерей. Тем не менее необходимость дальнейшей валидизации вышеуказанных гипотез относительно нормального развития человека становилась все более и более очевидной для обоих ведущих исследователей проекта. Сравнение с нормальными детьми и их матерями было необходимо, чтобы подтвердить универсальность гипотез. И начиная с 1959 г. в Детском центре Мастерса стало проводиться исследование контрольной группы «среднестатистических матерей и их нормальных детей». Пилотное исследование «Развитие самоидентичности и ее нарушения» стало возможным благодаря грантам фондов Филд и Таконик. Целью исследования было изучение того, как здоровые дети приобретают чувство собственного «индивидуального существования» и идентичности. Вместе с Малер и Фюрером в нем приняли участие Анни Бергман и впоследствии Эдит Аткин.

Когда в самом начале 1960-х годов Национальная ассоциация психического здоровья проявила интерес к сравнительному исследованию в рамках нашего проекта «Развитие интеллекта у детей, страдающих шизофренией, и у нормальных тоддлеров», взаимодополняемость этих двух исследовательских проектов стала очевидной. К нашей исследовательской группе присоединился д-р Дэвид Л. Майер, и с тех пор к изучению нормативного развития подключилось множество сотрудников, до этого занимавшихся исключительно симбиотическими психозами. В нашем проекте они стали работать в качестве психиатров-исследователей или наблюдателей.

Взаимодополняемость двух исследовательских проектов потребовала усовершенствованной, инновационной методологии, разработкой которой в 1961 г. занялся д-р Фред Пайн. (Работа, выполненная Пайном и Фюрером в 1963 г. – «Изучение фазы сепарации-индивидуации: методологический обзор», – обобщает данный этап всей нашей работы⁴.)

По мере развития методологии, позволявшей проводить более систематические психоаналитически ориентированные наблюдения, совместные усилия Малер, Фюрера, Пайна, Бергман и многих других сотрудников привели к разработке новых положений: были сформулированы дополнительные гипотезы о четырех субфазах нормального или околонормального развития⁵. Стало очевидным, что валидность этих дополнительных гипотез должна быть проверена повторным и расширенным изучением другой группы среднестатистических матерей и их нормальных детей.

В феврале 1963 г. Малер обратилась в Национальный институт психического здоровья с просьбой о гранте на исследование. В своей заявке она сообщила: ей вместе с коллегами удалось обнаружить, что корни детского психоза следует искать во второй половине первого года и на втором году жизни. Данный временной период в развитии надо считать «фазой сепарации-индивидуации». Малер указала, что целью предполагаемого исследования было верифицировать последовательность четырех субфаз в процессе сепарации-индивидуации при помощи лонгитюдного изучения другой группы диад «мать–дитя» и выделить варианты материнско-детского взаимодействия, типичного для каждой субфазы, а также соответствующие паттерны развития ребенка. Предполагалось, что приобретение дополнительного знания об этом малоисследованном периоде развития могло бы оказаться полезным для предотвращения тяжелых эмоциональных нарушений. Национальный институт психического здоровья выдал для этого исследования грант (MH08238) на пять лет (впоследствии продленный). Результаты исследования представлены в данной книге.

Д-р Джон Б. Макдевитт стал нашим партнером в 1965 г. Он внес бесценный вклад в систематизацию нашей работы и повысил ее точность. Впрочем, большую часть своего времени он предпочитал посвящать не написанию данной книги, а тем важным аспектам исследования, которые представляли для него особый интерес и имели отношение к последующему продолжению работы.

Книга «Психологическое рождение человеческого младенца: Симбиоз и индивидуация» делится на четыре части. Авторы решили вначале представить основные предпосылки, исходя из которых можно подойти к рассмотрению формулировок, используемых в частях II и III. Поэтому в части I, главе 1 (написанной Пайном и Малер), мы обобщаем богатую россыпь идей, содержащихся в двадцати или более тематических работах Малер и ее нынешних и бывших сотрудников. На эту вводную главу во многом оказали влияние наши совместные дискуссии. (В этой и других главах книги используются фрагменты стенограмм собраний нашего небольшого коллектива.)

Часть I, глава 2, как и приложение (написанное Пайном), описывают функционирование и усовершенствование сеттинга исследования с методологической точки зрения. Связь между работой Пайна и работой Малер и Бергман становится очевидной в частях II и III.

В части II, в главах 3–6, Бергман и Малер описывают свое клиническое исследование первых трех субфаз процесса сепарации-индивидуации и приводят клинические иллюстрации. В главе 7 речь идет о четвертой субфазе и о константности объекта в его психоаналитическом (эмоциональном) значении.

В части III, составленной Малер и Бергман, приводятся показательные «истории субфаз» из развития пяти детей, которых мы наблюдали во взаимодействии с их матерями. Таким образом, в данном разделе мы пытаемся обосновать предположения о широком среднем диапазоне «вариативности нормальности», содержащиеся в части II. Представленные случаи могут служить ярким подтверждением концепции Макдевитта и Пайна, на которую в основном опирается глава 7.

В заключительной части IV Малер подводит итоги исследовательских наблюдений и предлагает некоторые обобщения и изменения акцентов в прежде принятых метапсихологических концепциях. Она также указывает на некоторые (но не на все) специфические области, которые, по ее мнению и мнению ее сотрудников, требуют дальнейшего психоаналитического исследования.

Маргарет С. Малер

Фред Пайн

Анни Бергман

Часть I
Сепарация-индивидуация в перспективе

Глава 1
Обзор

Биологическое рождение человеческого младенца и психологическое рождение индивидуума не совпадают во времени. Первое – это яркое, наблюдаемое и имеющее четкие границы событие, а второе – медленно разворачивающийся внутрипсихический процесс.

Для более или менее нормального взрослого переживание как своей полной погруженности в окружающий мир, так и своей полной отделенности от мира принимается как должное, как сама жизнь. Осознание своего Я и поглощенность чем-либо без самоосознания являются двумя полярностями, между которыми он движется с разной степенью легкости. Но это также является результатом медленно разворачивающегося процесса.

Мы рассматриваем психологическое рождение индивидуума как процесс сепарации-индивидуации: установление чувства собственной отдельности и формирование отношений с реальным миром, особенно в аспекте опыта, связанного с собственным телом и с главным представителем окружающего мира – первичным объектом любви. Как любой внутрипсихический процесс, сепарация-индивидуация оказывает влияние на весь жизненный цикл целиком. Она никогда не заканчивается, и в новых жизненных фазах можно увидеть действующие отголоски самых ранних процессов. Но принципиальные психологические достижения данного процесса происходят в период от четырех или пяти месяцев до 30-го или 36-го месяца – в период, который мы называем фазой сепарации-индивидуации. Нормальный процесс сепарации-индивидуации, следуя сразу за нормальным, с точки зрения развития, симбиотическим периодом, подразумевает достижение ребенком отдельного функционирования в присутствии и при условии эмоциональной доступности матери (Mahler, 1963). Ребенок постоянно сталкивается с минимальными угрозами потери объекта (которые, видимо, сопровождают каждый шаг процесса созревания). Однако, в отличие от ситуации травматической сепарации, нормальный процесс сепарации-индивидуации протекает в ситуации возрастной готовности к независимому функционированию и сопровождается удовольствием от этого состояния.

Сепарация и индивидуация представляют собой два комплементарных процесса развития: сепарация включает выход ребенка из симбиотического слияния с матерью (Mahler, 1952), а индивидуация состоит из тех детских достижений, которые убеждают ребенка в наличии у него его собственных индивидуальных характеристик. Это два взаимосвязанных, но не идентичных процесса, они могут протекать с разной скоростью, запаздывая друг относительно друга или опережая один другой. Так, преждевременное локомоторное развитие, позволяющее ребенку отделиться от матери физически, может привести его к осознанию своей отдельности еще до того, как будут сформированы внутренние механизмы регуляции (ср.: Schur, 1966), компоненты индивидуации, позволяющие справляться с подобным осознанием. Напротив, вездесущая инфантилизирующая мать, которая препятствует внутреннему стремлению ребенка к индивидуации, обычно выражающемуся в автономном локомоторном функционировании его Эго, может задерживать развитие у ребенка способности разделять Я и Другого, несмотря на прогрессивное или даже опережающее возраст развитие его когнитивных, перцептивных и аффективных функций.

Беря истоки в первоначальном детском примитивном когнитивно-аффективном состоянии, характеризующемся отсутствием дифференциации Я–Другой, основная внутри-психическая и поведенческая жизнь начинает организовываться вокруг проблем сепарации и индивидуации. Период, в котором подобная организация занимает центральное место, мы определяем как фазу сепарации-индивидуации. В части II мы опишем этапы данного процесса (субфазы), начиная с самых ранних признаков дифференциации, прослеживая затем период детской поглощенности собственным автономным функционированием при практически полной исключенности матери, потом не менее важный период воссоединения («рапрошман»), когда ребенок, очевидно, по причине более ясного восприятия своей отдельности от матери, срочно перенаправляет основное внимание обратно на мать и в конечном итоге приходит к примитивному чувству своего Я, своего существования и индивидуальной идентичности, а также «движение к константности либидинального объекта и Я».

Мы хотели бы подчеркнуть, что в фокусе нашей работы находится раннее детство. Мы не намерены, как это часто бывает, делать широких допущений, подразумевая, что каждый шаг в сторону видоизменения или расширения чувства «Я» в любом возрасте является частью процесса сепарации-индивидуации. Нам кажется, это сделало бы понятие выхолощенным и ошибочно увело бы в сторону от того, что мы видим его сердцевиной – раннее внутрипсихическое достижение чувства отдельности. Прошлые, частично нерешенные проблемы с самоидентичностью и телесными границами или конфликты, связанные с сепарацией и переживанием отдельности, могут оживать (или могут оставаться периферически или даже центрально активными) на любом или на всех жизненных этапах; но истоки этого процесса лежат в детстве и связаны с событиями и ситуациями, возникающими отнюдь не заново. На них мы и должны направить свое внимание.

Что касается места нашей работы в психоаналитической теории в целом, то мы считаем, что она имеет непосредственное отношение к двум основным вопросам: адаптации и объектным отношениям.

Адаптация

С точки зрения истории развития психоанализа адаптацию начали изучать довольно поздно. Основоположником рассмотрения адаптации с психоаналитических позиций стал Хартманн (Hartmann, 1939). Возможно, это связано с тем, что в клиническом психоанализе взрослых столь многое исходит от самого пациента – от его имеющих давнюю историю черт характера и доминирующих фантазий. Но в работе с младенцами и детьми адаптационный процесс поражает наблюдателя своей силой. Изначально развитие ребенка протекает в матрице материнско-младенческого диадического союза. Какую бы приспособленность к ребенку ни демонстрировала мать, и вне зависимости от того, насколько она чутка и эмпатична, мы твердо убеждены в том, что свежая и пластичная способность ребенка к адаптации и его потребность в ней (в стремлении получить удовлетворение) значительно сильнее, чем у его матери, чья личность со всеми ее характерными паттернами и защитами уже жестко и часто ригидно организована (Mahler, 1963). Формирование ребенка связано с попытками подстроиться под стиль и образ действий матери, – неважно, представляет ли она здоровый или патологический объект для такой адаптации. Метапсихологически, фокус динамической точки зрения – конфликт между импульсом и защитой – в ранние месяцы жизни гораздо менее важен, чем он станет впоследствии, когда структуризация личности вызовет к жизни интра- и интерсистемные конфликты первостепенной важности. Напряжение, травматическая тревога, биологический голод, эго-аппарат и гомеостаз являются околобиологическими понятиями, которые соответствуют самым ранним месяцам жизни и являются предшественниками соответственно психической тревоги, сигнальной тревоги, оральных или других импульсов, эго-функций и внутренних механизмов регуляции (защит и черт характера). Адаптивный подход в большей степени соответствует ранним стадиям развития, поскольку, когда ребенок рождается, необходимость адаптации максимально велика. К счастью, ребенок готов к адаптации благодаря пластичности и несформированности своей личности, которая развивается под влиянием окружающей среды и необходимости приспособиться к ней. Адаптационные способности имеются у ребенка уже в раннем младенчестве.

Объектные отношения

Мы полагаем, что наша работа внесла немалый вклад в психоаналитическое изучение объектных отношений. Ранние работы по психоанализу показали, что развитие объектных отношений зависит от влечений (Freud S., 1905; Abraham, 1921, 1924; Fenichel, 1945). Такие понятия, как нарциссизм (первичный и вторичный), амбивалентность, садомазохизм, оральный или анальный характер и эдипов треугольник, одновременно относятся как к проблемам влечений, так и к объектным отношениям (ср.: Mahler, 1960). Наша работа должна рассматриваться как дополняющая вышеуказанные в том, что касается формирования объектных отношений на базе нарциссизма параллельно раннему развитию Эго, которое образуется в контексте одновременного либидинального развития. Наша работа посвящена достижению когнитивно-аффективного осознания отдельности как предварительному условию настоящих объектных отношений, роли эго-аппарата (таких функций, как моторика, память, восприятие) и более сложных эго-функций (таких, как тестирование реальности), дающих толчок такому осознанию. Мы собираемся показать, как объектные отношения развиваются из младенческого симбиоза или первичного нарциссизма и видоизменяются параллельно достижению сепарации и индивидуации и как, в свою очередь, эго-функционирование и вторичный нарциссизм развиваются на базе нарциссического и позднее объектного отношения к матери.

Что касается клинических психопатологических феноменов, мы считаем, что наша работа направлена на изучение того, что Анна Фрейд (Freud A., 1965b) назвала нарушениями в развитии, которые благодаря постоянным изменениям энергии могут сгладиться на более поздних этапах и которые при определенных обстоятельствах могут быть предшественниками детских неврозов и патологии среднего уровня. В редких случаях, когда развитие на субфазах протекало крайне неудачно или было очень тяжело нарушено, мы обнаружили, что в результате этого может возникнуть пограничная феноменология, или пограничное состояние, или даже психоз. Наши данные подтверждаются работами Фриджилинг-Шредера (Frijling-Schreuder, 1969), Кернберга (Kernberg, 1967), а также Г. и Р. Бланк (G. and R. Blanck, 1974).

В данной книге, в отличие от работы, посвященной изучению ранних детских психозов (Mahler, 1968), в основном описывается среднестатистическое развитие и делается попытка лучше понять патологию преимущественно среднего уровня.

Во время изучения ранних детских психозов с преобладанием как аутистического (Kanner, 1949), так и симбиотического синдромов (Mahler, 1952; ср.: Mahler, Furer, Settlage, 1959) дети, находящиеся под наблюдением, казалось, были не способны преодолеть порог галлюцинаторного сумеречного состояния, пребывая на общей симбиотической орбите мать– дитя (Mahler, Furer, 1960; ср.: Mahler, 1968b). Эти дети могут никогда не демонстрировать реакцию или способность адаптации к стимулам, исходящим от материнской фигуры. Иначе говоря, эти дети не способны использовать «основное материнское отношение» (Mahler, Furer, 1966). При этом они могут впадать в панику при любом намеке на реальную отделенность. Даже тренировка автономных функций (например, моторики или речи) может привести к отрицанию или искажениям в целях сохранения иллюзии безусловно всемогущего симбиотического союза (ср.: Ferenczi, 1913).

Что бы ни случилось, у этих детей имеется явный дефицит способности использовать мать как сигнальную систему для ориентации в мире реальности. В результате детская личность терпит крах в попытке самоорганизации вокруг отношений с матерью как с внешним объектом любви. Эго-аппарат, который обычно формируется на базе отношений с «достаточно хорошей» матерью (см.: Winnicott, 1962), не может благополучно развиваться. В терминах Гловера (Glower, 1956), ядро Эго не интегрируется, а вторично распадается. Ребенок с превалирующими аутистическими защитами, кажется, обращается с «матерью во плоти» (Bowlby, Robertson, Rosenbluth, 1952) как с неживой; только в случае, если его аутистическому панцирю угрожает насильственное проникновение со стороны человека, он реагирует яростью и/или паникой. С другой стороны, ребенок с превалирующей симбиотической организацией обращается с матерью, как будто она является частью его самого, слита с ним (Mahler, 1968). Такие дети не способны интегрировать в себя образ матери как отдельного и полностью внешнего объекта; вместо этого они поддерживают расщепление между хорошими и плохими частичными объектами, поочередно желая инкорпорировать хороший и исключить плохой. В связи с тем, что подобные решения чередуются, адаптация к окружающему миру (наиболее конкретно представленная в развитии объектного отношения к матери [или отцу]) и индивидуация, связанная с формированием уникальной личности ребенка, не могут развиваться гладко, начиная уже с самых ранних этапов. Таким образом, базовые человеческие характеристики не находят своего выражения и искажаются уже в своей рудиментарной основе или распадаются в дальнейшем.

Изучение периода нормального симбиоза и нормальной сепарации и индивидуации помогает сделать более понятными нарушения развития у психотичных детей.

Некоторые определения

Во время дискуссий и докладов на протяжении последних лет мы выяснили, что три наших базовых понятий часто трактуются неверно и требуют дополнительного прояснения. Прежде всего, мы используем термин сепарация, или отделенность, для обозначения интрапсихического достижения чувства отделенности от матери и посредством этого от всего мира как такового. (Это то самое чувство отдельности, которого не может достичь психотичный ребенок.) Такое чувство отдельности постепенно приводит к ясным интрапсихическим репрезентациям себя как отличного от репрезентаций объектного мира (Jacobson, 1964). В случае нормального развития действительное физическое отделение (происходящее в повседневной жизни) является важным вкладом в ощущение ребенком себя как отдельного человека, но это именно чувство существования в качестве отдельного индивида, а не факт ощущения себя физически отделенным от кого-то, который мы будем обсуждать. (На самом деле, при некоторых отклоняющихся от нормы условиях факт физической сепарации может привести даже к большему, сопровождающемуся приступами паники отрицанию факта отделения и к галлюцинаторному симбиотическому союзу.)

Во-вторых, аналогичным образом мы используем термин симбиоз (Mahler, Furer, 1966) для обозначения скорее интрапсихических, а не поведенческих феноменов. Можно сказать, что симбиоз – это скорее предполагаемое состояние. Мы имеем в виду не столько прилипчивое поведение, сколько часть примитивной когнитивно-аффективной жизни, в рамках которой дифференциация между собой и матерью не происходит совсем или стирается в результате регрессии. На самом деле, для этого необязательно требуется физическое присутствие матери, такое состояние может базироваться на примитивных представлениях о единстве и/или скотомизации или отрицании противоречащих восприятий (см. также: Mahler, 1960).

В-третьих, Малер (Mahler, 1958a, b) еще ранее рассматривала ранний детский аутизм и симбиотические психозы в качестве двух тяжелейших нарушений идентичности. Мы используем термин идентичность для описания самого раннего осознания чувства собственного бытия, существования – ощущения, которое, как мы полагаем, частично включает в себя катектирование тела либидинальной энергией. Это не чувство «кем я являюсь», но «что я существую»; это самый ранний шаг в процессе развития индивидуальности.

Симбиотический психоз и нормальная сепарация-индивидуация: обзор

Так сложилось, что, начав с наблюдения нормального развития, мы постепенно переключились на изучение патологических феноменов, включая детские психозы. Конечно, проблемы нормального развития не остались совсем без внимания. Несмотря на то, что данная работа непосредственно основана на исследовании симбиотического психоза в раннем детстве, мы бы хотели проследить, каким образом из этого исследования естественно вытекает пересмотр нами некоторых соображений по поводу нормального развития.

Гипотеза о нормальной фазе сепарации-индивидуации

В нашем предыдущем исследовании естественной истории симбиотического детского психоза (совместно с Фюрером) мы достигли предела понимания, когда пытались выяснить, почему такие дети-пациенты были не способны развиваться дальше за пределы искаженной симбиотической фазы, почему им приходится даже возвращаться назад к причудливым механизмам поддержания жизни, имеющим вторичную аутистическую природу (Mahler, Furer, 1960; Mahler, 1968b). Чтобы понять это, нам показалось необходимым узнать больше о последовательности этапов, ведущих к нормальной индивидуации, и в особенности о сенестетическом, довербальном и раннем границеобразующем опыте, превалирующем на первых двух годах жизни.

Мы задавались разнообразными вопросами. В чем состоит «обычный способ» стать отдельным индивидуумом, который был недоступен этим психотичным детям? На что похож «процесс вылупления» у нормального ребенка? Как понять все аспекты влияния матери на эти процессы? Почему подавляющее большинство детей оказываются способны достичь этого протекающего постепенно переживания второго психологического рождения, которое, беря начало в симбиотической фазе, продолжается в процессе сепарации-индивидуации? И каковы генетические и структурные характеристики, не позволяющие препсихотическому ребенку пережить опыт второго рождения, вылупления из симбиотической «общей границы» мать–дитя?

К 1955 г. мы (Mahler, Gosliner) смогли сформулировать концепцию нормальной фазы сепарации-индивидуации.

Позвольте из соображений лаконичности назвать [этот] период… фазой сепарации-индивидуации в личностном развитии. Мы отстаиваем ту точку зрения, что данная фаза сепарации-индивидуации является ключевой по отношению к Эго и развитию объектных отношений. Также мы убеждены, что характерным страхом данного периода является сепарационная тревога. Данная сепарационная тревога не является синонимом страха аннигиляции в связи с ощущением покинутости. Эта тревога является менее резко затопляющей, чем тревога предыдущей фазы. Она является, тем не менее, более сложносоставной, и в дальнейшем мы надеемся детально исследовать эту сложность. Также необходимо изучить мощную побудительную силу, которая дает импульс к сепарации⁶ вкупе со страхом сепарации, если мы желаем понять тяжелую психопатологию детства, которая так часто начинается неявно или проявляется резко, начиная со второй половины второго года жизни.

Данная фаза сепарации-индивидуации является как бы опытом второго рождения, который описывается как «вылупление из симбиотической материнско-детской общей мембраны». Такое вылупление является таким же неизбежным, как и биологическое рождение (Mahler, Gosliner, 1955, р. 196).

И далее:

С целью понимания нашей точки зрения, мы предлагаем сфокусироваться на защитной позиции ребенка в возрасте от 18 до 36 месяцев, желающего защищать свой находящийся в становлении, приносящий удовольствие и ревностно охраняемый образ себя от посягательств матери и других важных фигур. Это клинически важный и бросающийся в глаза феномен в период фазы сепарации-индивидуации. Как указала Анна Фрейд (Freud A., 1951b), в возрасте двух и трех лет у тоддлеров можно наблюдать квазинормальную фазу негативизма. Это является характерной поведенческой реакцией, отмечающей процесс освобождения от материнско-детского симбиоза. Чем менее удовлетворительной или более паразитической была симбиотическая фаза, тем более заметной и преувеличенной будет такая негативистическая реакция. Угроза репоглощения вызывает страх, и необходимо защитить недавнюю и едва начавшуюся индивидуальную дифференциацию. По достижении возраста 15–18 месяцев первичный этап объединения и идентификации с матерью перестает быть конструктивным для эволюции Эго и объектного мира (Mahler, Gosliner, 1955, р. 200).

В настоящее время мы считаем, что начало сепарации-индивидуации происходит гораздо раньше, и готовы значительно расширить эти ранние формулировки.

Гипотеза о возникновении тревоги в связи с осознанием отдельности

Была выдвинута гипотеза (Mahler, 1952), что у некоторых тоддлеров созревание двигательной и других автономных эго-функций сопровождается отставанием в эмоциональной готовности функционировать отдельно от матери. Это приводит к панике во всем организме, психическое содержание которой пока что не может быть определено, поскольку ребенок (все еще на довербальной стадии) не может об этом сообщить (ср. также: S. Harrison, 1971). Такая паника никогда не проявляется в виде сигнальной тревоги, но сохраняет свой характер острого дистресса на фоне неспособности ребенка использовать Другого как внешний стабилизатор или вспомогательное Эго. В дальнейшем это препятствует структурализации Эго. Дело в том, что процесс созревания продолжается, в то время как психологического развития не происходит⁷, что приводит к чрезвычайной хрупкости рудиментарного Эго. За этим может последовать дедифференциация и фрагментация, что в результате приводит к хорошо известной клинической картине ранних детских психозов (Mahler, 1960).

Такой взгляд на внутрипсихические события остается, конечно, гипотетическим – особенно в свете довербальной природы обсуждаемых феноменов. Тем не менее он кажется вполне соответствующим наблюдаемым клиническим данным, которые не гипотетичны, а описательны, в том, что касается потери уже достигнутой автономности функций и остановки дальнейшего развития. Такая фрагментация может произойти в любое время с конца первого и на протяжении второго года жизни. Она может последовать за болезненной травмой, но чаще происходит в связи с событиями, которые не кажутся значимыми, такими как непродолжительная разлука или незначительная утрата. Это подтолкнуло нас к изучению маскированных «приступов паники» у нормальных младенцев и тоддлеров во время сепарации-индивидуации и способов, при помощи которых мать и ребенок как совместно, так и индивидуально с ними справляются. Наши умножающиеся знания о задачах развития, с которыми сталкивается нормальный младенец и подросший ребенок во время фазы сепарации-индивидуации, о злоключениях и трудностях и временных регрессиях, наблюдаемых в поведении этих детей, обеспечили нас основой для формулирования теоретических рамок нашего понимания как доброкачественных кратковременных нарушений и невротических расстройств, так и редких случаев более тяжелых и длительных реакций, демонстрируемых психотичными детьми в раннем возрасте или позже.

Гипотеза о развитии чувства идентичности

Согласно третьей гипотезе (Mahler, 1958a, b), нормальная сепарация-индивидуация является важнейшим предварительным условием развития и поддержания «чувства идентичности». Интерес к проблеме идентичности возник в связи с наблюдением озадачивающих клинических феноменов – а именно неспособности психотичного ребенка удержать чувство целостности, индивидуального существования, не говоря уже о «чувстве человеческой идентичности». Аутистические и симбиотические ранние детские психозы рассматривались как два в высшей степени тяжелых расстройства чувства «идентичности» (Mahler, 1958а): было ясно, что такие редкие состояния были вызваны тем, что с самого начала что-то пошло не так, в частности, в самых ранних взаимодействиях внутри диады «мать–дитя». Кратко говоря, основная идея центральной гипотезы такова: в случаях первичного аутизма существует замороженная, неодушевленная преграда между субъектом и человеческим объектом, а в симбиотическом психозе имеет место слияние, отсутствие дифференциации между Я и не-Я – полное размывание границ. Эта гипотеза, в конце концов, привела нас к изучению формирования чувства отдельного существования и идентичности в норме (ср.: Mahler, 1960).

О катализирующей функции нормального материнского отношения

Четвертая гипотеза возникла на основе впечатляющего и характерного наблюдения, состоявшего в том, что симбиотические психотичные дети были не способны использовать мать как реальный внешний объект в качестве базы для развития стабильного чувства отдельности от реального мира и связанности с ним. Работа с нормальными диадами «мать–дитя» пробудила наш интерес к модальностям контакта между матерью и ребенком на разных этапах процесса сепарации-индивидуации – к модальностям, в рамках которых поддерживается контакт, даже несмотря на идущий на убыль симбиоз, и к особенной роли матери не только в поддержании чувства отдельности ребенка, но также и в специфическом формировании черт его стремящейся к индивидуации личности посредством взаимодополнения, противопоставления, идентификации и разотождествления (Greenson, 1968).

Так развивались основные идеи работы с симбиотическими психотичными детьми, естественным образом постепенно трансформируясь в идею организации работы с нормальными диадами «мать–дитя».

В конце 1950-х годов в Детском Центре в Нью-Йорке Фюрер и Малер начали систематизированное исследование «Естественная история детского симбиотического психоза»⁸. Это было исследование терапевтического воздействия, в котором мы использовали так называемую трехчастную структуру (мать, ребенок и терапевт), примененную впервые доктором Паулой Элкиш (Elkisch, 1953). Мы пытались установить то, что в своих поздних работах Августа Олперт (Alpert, 1959) назвала бы корректирующими симбиотическими отношениями между матерью и ребенком, при помощи терапевта, исполняющего роль моста между ними. Одновременно с вышеуказанным проектом началась пилотная фаза наблюдения-исследования нормальных пар мать–дитя. Последнее явилось двухфокусным наблюдением-исследованием (т. е. в центре внимания были и мать, и ребенок) более или менее случайно выбранных диад «мать–дитя», в ходе которого детско-материнские пары сравнивались друг с другом и с самими собой по прошествии времени. Эти исследования раннего детского симбиотического психоза и нормальных диад «мать–дитя» проводились параллельно в течение около четырех лет и продолжались по отдельности еще в течение семи лет.

Исследования среднестатистических диад «мать–дитя» велись более систематично и широкомасштабно с 1963 г.⁹ Вопросы, которыми мы изначально задавались, соотносились с двумя основными гипотезами: (1) что существует нормальный и универсальный внутрипсихический процесс сепарации-индивидуации, которому предшествует фаза нормального симбиоза; и (2) что в определенных предрасполагающих к этому, но крайне редких случаях созревание двигательной и других автономных эго-функций в случае одновременного отставания в эмоциональной готовности функционировать отдельно от матери дает толчок к возникновению паники, охватывающей весь организм. Такая паника вызывает фрагментацию Эго, что приводит к формированию клинической картины ранних детских симбиотических психозов (Mahler, 1960).

С тех пор мы выяснили, что существует неисчислимое количество форм и степеней нарушенности процесса сепарации-индивидуации.

Метод изучения процесса нормальной сепарации-индивидуации схож с методом, используемым в исследовании «Естественная история детского симбиотического психоза» (трехчастная структура), и характеризуется длительным присутствием матери, физической обстановкой, специально созданной и в высшей степени подходящей для наблюдения за готовностью маленького ребенка к активному экспериментированию с отделением и воссоединением, а также возможностью наблюдать реакцию ребенка на переживание пассивной сепарации.

Работа по изучению фазы нормальной сепарации-индивидуации, в свою очередь, обеспечила значительную обратную связь для более ранних работ по детскому симбиотическому психозу. Благодаря нашим описаниям субфаз процесса сепарации-индивидуации мы смогли предвосхитить и осмыслить некоторые перемены к лучшему, наблюдаемые у нарушенных детей в течение курса интенсивной терапии (ср.: Bergman, 1971; Furer, 1971; Kupferman, 1971). Даже сами по себе формулировки относительно симбиотического психотического ребенка (приведенные выше) несут на себе след нашего понимания процесса сепарации-индивидуации (Mahler, Furer, 1972; Mahler, 1969b, 1971).

Предварительные комментарии по наблюдениям и выводам

Вопрос о выводах, которые можно сделать, исходя из непосредственных наблюдений, относящихся к довербальному периоду, – один из самых противоречивых. Ребенок не владеет речью, и даже передать полученный материал с помощью вербальных средств ему крайне затруднительно. Проблема психоаналитического реконструирования находит здесь свою параллель с проблемой психоаналитического конструирования, т. е. построения картины внутренней жизни ребенка в довербальный период – задачи, в выполнении которой сенестетическая эмпатия играет, как мы полагаем, ведущую роль. Хотя мы не можем полностью доказать правомерность подобных построений, мы, тем не менее, считаем, что они могут быть полезны и что мы обязаны попытаться их сформулировать.

Аналитики занимают различные позиции, отражающие широкий спектр попыток понимания довербального периода. Одну крайнюю точку зрению отстаивают те, кто верит во врожденный комплекс эдипальных фантазий, – кто вслед за Мелани Кляйн и ее последователями считает, что квазифилогенетическая память, врожденные символические процессы свойственны самым ранним периодам внеутробной психической жизни человека (Mahler, 1969; Furer, цит. по: Glenn, 1966). На другом конце спектра находятся те фрейдистские аналитики, которые относятся с большим одобрением к веским вербальным и реконструктивным доказательствам, сформированным на базе фрейдовских метапсихологических конструктов, – те, кто, по-видимому, полагает, что нет веских причин считать довербальный материал основой для большинства наших гипотез, пусть даже экспериментальных и самых осторожных. Они требуют, чтобы такие гипотезы были также подтверждены реконструкцией, а именно клиническим и, конечно же, по большей степени вербальным материалом. Также существует большая группа аналитиков, занимающих умеренные позиции и готовых с осторожностью рассмотреть тот вклад в теорию, который вносят умозаключения, основанные на наблюдении довербального периода (Mahler, 1971).

В общем, выдвигая догадки относительно довербального периода, построенные на клинических психоаналитических данных, аналитики-теоретики отстаивают свое право всегда задавать вопросы «Почему?», «Что привело к этому?» и отвечать на них, прослеживая все более и более ранние вербализируемые воспоминания и в конце концов связывая эти воспоминания с довербальными (но ясно наблюдаемыми) феноменами раннего детства, которые изоморфны вербализованным клиническим феноменам; например, комментарии Фрейда (Freud S., 1900, р. 271) касательно сновидений о полетах и переживаний маленьких детей, когда их подбрасывают взрослые (ср. также: Anthony, 1961). Таким образом, мы изучаем феномены довербального периода, которые выглядят (со стороны) совпадающими с теми видами переживаний, о которых пациенты лишь гораздо позже смогут сообщить в анализе, т. е. в своих вербализованных воспоминаниях, возникающих во время свободных ассоциаций, и на тот момент без осознания их источников.

Как и в клиническом психоанализе, для нашего метода работы от начала до конца было характерно «свободно плавающее внимание» с целью заметить обычные и ожидаемые, но гораздо в большей степени неожиданные, удивительные и необычные способы поведения и результаты взаимодействий. Как во время анализа ухо функционирует в качестве психоаналитического инструмента (см.: Isakower, 1939), так в психоаналитическом наблюдении за маленькими детьми глаз аналитика свободно следует туда, куда ведет его феноменологическая последовательность (ср.: Freud A., 1951b).

Но независимо от этих основных вариантов психоаналитической установки наблюдающий за маленьким ребенком в довербальный период имеет особую возможность видеть тело в движении. Чтобы объяснить одну из главных причин, почему мы делаем выводы, основываясь на невербальном поведении, позвольте нам вкратце отметить значимость кинестетической и двигательной функций для растущего ребенка. Как было указано в ряде работ в 1940-е годы (Mahler, 1944; Mahler, Luke, Daltroff, 1945; Mahler, Gross, 1945; Mahler, 1949a), наблюдение феноменов, связанных с моторикой, кинестетикой и жестами (аффектомоторикой), относящихся ко всему телу, может обладать большой ценностью. Это позволяет сделать предположение о том, что происходит внутри ребенка; точнее говоря, моторные феномены коррелируют с внутрипсихическими событиями. Это особенно верно для первых лет жизни.

Почему это так? Потому что моторные и кинестетические средства выражения являются основными экспрессивными и защитными способами реагирования, доступными маленькому ребенку (задолго до того, как вербальная коммуникация займет свое место). На их основе мы можем делать выводы о внутреннем состоянии, поскольку они являются его конечной производной. Нельзя с уверенностью судить о внутреннем состоянии, но многократные, повторяемые и проверенные наблюдения и умозаключения могут предохранить от глобальной ошибки в предположениях¹⁰. Более того, в довербальный период, пока речь не взяла на себя главную экспрессивную функцию, задача коммуникации лежит в основном на сферах мимики, моторики и жестов. И наконец, очень маленький ребенок еще не овладел такими средствами телесной экспрессии, как модуляции, сдерживание, притворство и защитные искажения.

Богатое и экспрессивное аффектомоторное (жестовое) поведение маленького ребенка, охватывающее все его тело, а также его передвижения вперед-назад с целью сближения и привлечения внимания или увеличения дистанции между ребенком и его матерью – их частота, амплитуда, длительность и интенсивность, – служили нам важными отправными точками, дававшими представления о связях со многими феноменами, которые мы обнаруживаем посредством вербальной коммуникации в более зрелом возрасте. Мы наблюдали экспрессивную двигательную активность маленького ребенка по мере прогресса от немедленного отреагирования инстинктивного импульса к использованию обходного пути, обеспечиваемого примитивными способностями Эго откладывать, обучаться и предугадывать. Мы наблюдали и оценивали автономное и свободное от конфликтов моторное функционирование ребенка, уделяя особое внимание прогрессивным шагам в процессе его сепарации-индивидуации. Кратко говоря, наблюдение моторно-жестового поведения дало нам важный ключ к пониманию внутрипсихических событий и повлияло на возникновение ныне существующих формулировок, к которым мы скоро обратимся (см.: Homburger, 1923; Mahler, 1944; Mahler, Luke, Daltroff, 1945).

Вместо того, чтобы далее углубляться в основные противоречия, связанные с наблюдением довербальных детей и легитимностью выводов об эволюции внутрипсихических феноменов, мы хотели бы представить историю, методы и предварительные результаты одной предпринятой в данном направлении попытки.

Глава 2
Функционирование и преобразование исследовательского сеттинга

В данной главе мы опишем постепенное развитие нашего способа работы. Вначале наш подход был в максимальной степени клиническим, не отличался систематизированностью и в то же время был необычайно стимулирующим. Впоследствии мы перешли к большей, временами даже чрезмерной систематизации, в том смысле, что наша система сбора данных теряла связь с изначально естественным видом материала, но мы смогли, как нам кажется, восстановить баланс и создать достаточно гибкие способы организации данных. Эти изменения совпали до некоторой степени с изменениями физических аспектов организации исследования и с прогрессом в создании формулировок (мы поговорим об этом позже). В целом, однако, нашей целью было нахождение того способа работы, который позволил бы сохранять баланс между свободным психоаналитическим наблюдением и предварительно заданным экспериментальным планом.

Мы знаем, что наши методы серьезно критикуются представителями обеих крайних точек зрения, и вполне понимаем, чем вызвана эта критика. С особой ясностью мы осознаем проблему подтверждения наших результатов, нахождения им хотя бы косвенных доказательств. Согласно общепринятой в психоанализе позиции, наши наблюдения за детьми-тоддлерами не позволяют нам получить необходимых подтверждений посредством самоотчета о возникновении согласующихся воспоминаний, изменении симптома – тех индикаторов, что подтверждают правильность интерпретации и на которые обычно полагаются в клиническом психоанализе. Но, хотя нам и недостает субъективных отчетов (это касается детей раннего возраста, но не более старших детей или матерей) и, конечно же, мы не выполняем роль «чистого экрана» для наших испытуемых и не вызываем у них невроз переноса, тем не менее, мы ведем наблюдение при помощи «психоаналитического глаза», вооруженного всеми имеющимися познаниями о внутрипсихической жизни, позволяя нашему вниманию следовать туда, куда его ведут явления, разворачивающиеся перед нами. Что касается другого полюса, то с точки зрения строгого эксперимента, при рассмотрении фактов мы, конечно же, не смогли освободиться от пристрастности, гало-эффекта и от оценочных суждений. И хотя наш подход является чисто клиническим и допускает внесение поправок, мы организовали работу таким образом, чтобы повторно наблюдать феномены в ситуациях, стандартизированных насколько возможно, и подвергать их соответствующей валидизации.

Начальная, менее систематизированная фаза нашей работы была, как мы уже сказали, необыкновенно продуктивной и привела к созданию тех формулировок относительно субфаз процесса сепарации-индивидуации, на которые мы уже ссылались и которые мы детально обсудим в следующем разделе. Такая продуктивность, без сомнения, проистекала из новизны нашей работы в то время; перед нами возникало множество наблюдений и идей, многие из которых казались новыми и свежими. Но высокая продуктивность также была, вероятно, связана (как кажется теперь) с нашим мудрым решением позволить матерям и их детям самим показать, каким образом должно проходить наше исследование. Матери сами определяли, насколько они хотели использовать Центр и участвующих наблюдателей, темп работы и пределы, до которых они были готовы быть с нами откровенными, степень ответственности за заботу о своем ребенке в Центре и т. п. Это сделало наши методы менее систематизированными, но отвечающими потребностям субъектов исследования. Аспекты физического сеттинга также помогли. Там, где мы располагались изначально, например, туалет для детей был рядом с детской – по сути, вход в него располагался прямо посередине комнаты (см. рисунки 1 и 2) и был отгорожен от игровой части помещения лишь невысокой ширмой. Позже, когда мы переехали на верхний этаж того же здания и у нас появился шанс получше обустроить ванные комнаты для тоддлеров в конце длинного холла, мы обнаружили, что лишились важной возможности наблюдать поведение детей во время совершения туалета, а именно любопытство тоддлеров и увлекательные игры с водой и содержимым унитаза, их интерес к своему и чужому телу и использование этой привлекательной комнаты собственно по назначению. В дальнейшем мы также лишились шанса наблюдать поведение матерей во время смены подгузников и их реакцию на то, как младенцы и тоддлеры проскальзывают под ширму в туалет и т. д.

По прошествии половины срока исследования нам пришлось переехать (на верхний этаж того же здания), и у нас стало больше места (см. рисунок 3). Но независимо от этого наши попытки сделать изучение данных более четким (как нам теперь кажется) вернуло нас к тому периоду, когда нам нужно было искать оптимальный баланс между клиническим и систематизированным исследованием.

Эта глава описывает физический сеттинг нашего исследования, в особенности возможности, которые он предоставлял для наблюдения явлений, связанных с процессом сепарации-индивидуации. В ней вы также найдете некоторый обзор преобразований первоначальной планировки. Краткое перечисление разнообразных данных, полученных нами, а также обсуждение некоторых связанных с ними вопросов представлено в приложении А. В приложениях также содержится: 1) обсуждение метода, приводятся обоснования нашего подхода к анализу данных; 2) краткий обзор некоторых промежуточных попыток формального сбора данных и количественного анализа, который, способствуя развитию более ясного стиля наших описаний, тем не менее не увенчался успехом, поскольку оказался либо слишком узконаправленным, неспособным охватить процессы развития у детей, либо чрезмерно формализованным, либо и то и другое вместе; и 3) рассмотрение каждого из трех наших более поздних подходов к сбору данных (ориентирующие вопросы, наблюдение по зонам исходя из наших психоаналитически заданных рамок установления взаимосвязей, построение формулировок относительно ранних образований характера как производных процесса сепарации-индивидуации).

Рис. 1. Комната матерей и маленьких детей. Первоначальный сеттинг

Описывая здесь физические аспекты сеттинга нашей работы и историю его создания, мы надеемся, что наши более поздние подходы к полученным данным будут восприняты именно как попытки эффективно справиться с внушительным количеством данных, не потерявшись при этом в деталях и сохранив в поле зрения основную цель – изучение процесса сепарации-индивидуации.

Обоснование организации сеттинга

Метод, которого мы придерживались в работе, по большей части основывался на описательном клиническом подходе, подразумевающем наблюдения за диадами «мать–дитя» в естественной обстановке. Изначальный сеттинг (на нижнем этаже) был организован таким образом, чтобы обеспечить проявление поведенческих феноменов, изучение которых способствовало бы пониманию процесса сепарации-индивидуации.

Рис. 2. План этажа. Первоначальный сеттинг

Мы хотели бы повторить общее описание базового сеттинга материнско-детской комнаты, которое мы давали несколько лет назад (см.: Pine, Furer, 1963), и дополнить его некоторыми деталями. Работа с нормальными маленькими детьми проходила в игровой комнате, где группа детей была занята играми в большом манеже, на матах или на полу. Дети активно экспериментировали со своим телом и его возрастающими возможностями: усаживались и опрокидывались на спину, тянулись к игрушке, пытаясь ее ухватить, вытягивались, стараясь повернуться в сторону матери, чей голос они могли слышать, когда она не находилась в их поле зрения. Они смотрели на нее из манежа и улыбками и агуканьем приглашали ее подойти и поиграть. Они самостоятельно играли с игрушками, особенно с теми, которые могли бы послужить для создания «увлекательных зрелищ» (Piaget, 1937). Матери были вольны разговаривать друг с другом и взаимодействовать со своими детьми, как им того захочется.

Рис. 3. План этажа. Конечный сеттинг

Мы хотели создать ситуацию, в которой можно было бы наблюдать спонтанные каждодневные взаимоотношения матери и ребенка в естественной обстановке, и нам это удалось. В игровой комнате была небольшая зона, отведенная под гостиную для матерей, где они могли болтать, пить кофе или читать и откуда у них был обзор и полный доступ к детям. Также там была другая, гораздо большая зона, в которой находилось много привлекательных и красочных игрушек, и дети при первой возможности стремились начать свободно перемещаться между зоной игрушек, местом, где обычно находились матери, и другими частями комнаты. Сепарация матери и ребенка не была полной в том, что касается пространственного обустройства комнаты; это не было похоже на ситуацию в школе или детском саду, где мать на некоторое время перекладывает заботу о своем ребенке на плечи воспитателя или учителя. Это больше походило на обстановку на уличной игровой площадке, где дети играют, где им захочется, в то время как матери сидят на скамейках и разговаривают, при этом дети полностью находятся в их поле зрения и имеют возможность обратиться к матери, что бы им ни потребовалось. Рисунок 1 иллюстрирует первоначальный сеттинг материнско-детской комнаты¹¹.

Возможности наблюдать сепарацию

Было ясно с самого начала, что центральный феномен исследования – внутрипсихический процесс сепарации и индивидуации – не доступен прямому наблюдению; но подходы к этому внутрипсихическому процессу можно было бы найти, исходя из наблюдений за взаимодействием диады «мать–дитя», и, таким образом, сделать выводы, основываясь на поведении, которое на самом деле можно наблюдать. В начале нашей работы, когда наши исследования были сосредоточены в основном на детях в возрасте от одного до двух лет, мы считали, что большинство предположений о сути внутрипсихического процесса должно сформироваться благодаря наблюдениям за тем, как обычно переживается сепарация, как активная, так и пассивная, которая происходит ежедневно по инициативе ребенка, матери или наблюдателя. Сначала, когда мы наблюдали за детьми не младше 9–10 месяцев, нашему наблюдению были доступны определенные виды сепарации. Таковые случались и в присутствии матери: ползающий или шагающий по комнате ребенок в какой-то момент не находил лица матери среди присутствующих; мать была невнимательна, возможно, просто разговаривала с кем-то и т. д. С самого раннего времени иногда случалась и сепарация пассивного типа – быть оставленным вместо того, чтобы уйти самому. Мать уходила из комнаты ненадолго, а порой – на полчаса и более, например, на интервью с кем-либо из персонала (время от времени и по мере необходимости ребенок мог отправиться туда вместе с ней). Или в случае, если ребенок был постарше и уже посещал Центр в течение какого-то времени, мать могла уйти на все утро. Через некоторое время мы открыли «комнату тоддлеров», в которую дети могли переходить, когда они становились способны проводить большее количество времени отдельно от матери – с «воспитателем» в обстановке, подобной детскому саду. Таким образом, мы создали ситуацию, которая обеспечивала множество возможностей для наблюдения за разделением и воссоединением диад «мать–дитя».

На более поздней фазе нашего исследования (после марта 1962 г.), когда мы осознали, что переживание внутрипсихического опыта сепарации начинается гораздо раньше, мы раздвинули рамки наших наблюдений, включив в исследование младенцев старше четырех месяцев. Мы наблюдали, как матери заботятся о своих детях и как те подстраиваются под них. Мы видели, как дети то льнут к материнскому телу, то, наоборот, становятся как будто деревянными и отстраняются от него. Эти и другие наблюдения привели нас к пониманию того, как формируются границы у грудных детей внутри симбиотических отношений, задолго до того, как ребенком будут произведены первые попытки приближаться и удаляться в пространстве. После этого мы стали тщательно отслеживать самые ранние признаки дифференциации (см. часть II, главу 4). Маленький ребенок напрягает тело и пытается отстраниться у матери на руках (ср.: Mahler, 1963). Он еще не умеет ползать, но уже поочередно то дистанцируется, то льнет к ней; вот он старается почти слиться с материнским телом, а затем окружающий мир опять притягивает его внимание, до сих пор полностью принадлежавшее матери (катексис смещается с симбиотической орбиты) (см.: Spock, 1963). Как только системы органов ребенка достаточно разовьются, он сможет соскользнуть с материнских коленей, и с этого момента он начинает ползать, затем делает первые шаги и однажды уходит от матери.

Чтобы более подробно описать аспекты сепарации, которые привлекли наше внимание благодаря обоим вариантам сеттинга, позвольте нам упомянуть некоторые вопросы, которые были вызваны тем, что мы наблюдали и в свою очередь привели к новым наблюдениям на разных этапах нашего исследования. Как мать несет своего ребенка: как будто он часть ее самой? Как отдельное человеческое существо? Как неодушевленный объект? Как маленький ребенок реагирует на то, что мать разворачивает его? Оказавшись в комнате, отделяется ли мать от своего ребенка физически и/или эмоционально, или между ними существует «невидимая нить», даже несмотря на физическую дистанцию? Знает ли мать, что происходит с ее ребенком, когда он находится от нее на некотором расстоянии? Как быстро, с какой степенью готовности и насколько подходящим образом она реагирует на его нужды? Держит ли мать своего маленького ребенка постоянно на руках? Обеспечивает ли она постепенный переход ребенка, например, в манеж, медленно помещая его туда и оставаясь с ним, пока ему не станет там комфортно, возможно, предлагая ему игрушку? Или она не может дождаться, когда же наконец от него избавится, и сбрасывает его в манеж практически сразу по прибытии, переключая свое внимание на другие предметы, быть может, газету или беседу, и обращается к ребенку, сверхстимулируя его, только когда это соответствует ее потребностям? Следя за взаимодействием в детской комнате, мы увидели, как проявляются индивидуальные особенности матери и развивается ее материнское отношение. Мы смогли сформулировать характеристики взаимообмена между матерью и ее ребенком-на-руках, ребенком постарше, быстро ползающим или начинающим ходить, между матерью и ребенком, который начинает проявлять интерес к «отличным-от-матери» людям, между матерью и занимающимся активными исследованиями тоддлером и между матерью и ребенком, который начинает говорить и может сообщить о своих нуждах новым способом. Мы смогли изучить то, каким образом мать отделяется от своего маленького ребенка, и ее реакции на сепарацию, инициируемую в дальнейшем ребенком.

Что касается другой части диады, мы также наблюдали, в какой момент своей жизни младенец начинает осознавать существование матери, или, скорее, мы пытались изучить и дать название множеству градаций в ходе развития – шагов то к большему сближению, то к дистанцированию, которые в итоге ведут к осознанию того, что мать является отдельным существом. Мы наблюдали, как ребенок реагирует на «осуществление заботы» именно своей матерью; потом он немного отстраняется от нее, как будто хочет получше разглядеть и исследовать ее (и Другого). Приблизительно с пяти месяцев, как позволили нам предположить некоторые данные, начинается формирование границ, и с этого момента происходит активная сепарация от матери. Пытается ли ребенок, находясь на расстоянии от матери, установить связь с ней визуально, голосом, а позже и при помощи жестов, активно ища ее и требуя ее внимания более дифференцированным образом, согласно своему нынешнему уровню? Кроме этого, в детской комнате мы наблюдали реакцию ребенка на своих сверстников, на других взрослых, которые были ему в разной степени знакомы, и условия, при которых он устанавливает контакт или более или менее энергично отвергает того, кто временно заменяет мать. Актуальное отсутствие матери в материнско-детской комнате, особенно запланированное в связи еженедельными интервью, позволило создать условия для квазиэкспериментального опыта сепарации. Мы изучали реакцию ребенка на уход матери, его поведение во время ее отсутствия в комнате, то, как он воспринимал ее возвращение (феномен воссоединения), – все это во взаимосвязи с прогрессом и регрессом во время процесса сепарации-индивидуации.

Обоснование обустройства комнаты тоддлеров

Уже при организации сеттинга на нижнем этаже мы выделили небольшую часть офиса и превратили ее в игровую комнату для более старших тоддлеров – отчасти потому, что их экспансивные и энергичные занятия угрожали безопасности маленьких детей, находящихся на полу, а также потому, что было очевидно, что им нужна отдельная комната для организации подходящей им игровой деятельности совместно с воспитателем и друг с другом. Мы взяли небольшую смежную комнату – единственно доступную на тот момент, в которую один из включенных наблюдателей (как бы воспитатель) переехал с тоддлерами постарше (в возрасте приблизительно старше двух лет). Это позволило нам проследить развитие реакций на уходы матери от ребенка. Особенно много важного мы узнали от тоддлеров, которые уже владели речью. На этой фазе нашего исследования вид сепарации изменился, поскольку по причине малого размера комнаты тоддлеров и стесненных условий, в которых находились воспитатели, матери и дети, матери стали гораздо чаще покидать здание, чтобы отправиться за покупками, в прачечную или домой.

Особенно мы отметили, что, возможно, по причине маленького размера комнаты на нижнем этаже то один, то другой тоддлер начинал воспринимать ее (пространство) как свою собственность и резко препятствовал любому вторжению, будь то мать другого ребенка или включенные наблюдатели, в том числе и ведущий исследователь. Это чем-то напоминало собственнические претензии на территорию в животном мире. Организуя сеттинг наверху, мы с самого начала тщательно планировали обстановку для тоддлеров. Это была большая, полностью отдельная комната на той же стороне коридора, что и детская, между ними имелся проход. Роль включенного наблюдателя, который находился в комнате тоддлеров в обоих сеттингах, выполнял опытный воспитатель детского сада. Помимо всего прочего, у него было задание отслеживать все чаще возникающие вербальные и другие поведенческие последовательности во время игры, а также взаимодействие тоддлеров с ним и друг с другом.

Включенный наблюдатель по возможности оставался пассивным, насколько позволяла ситуация, однако оказывал помощь тоддлерам в их играх, следил за их нуждами и играл роль связующего звена между детьми и их матерями. (Рисунки 2 и 3 иллюстрируют взаимосвязи между детской комнатой и комнатой тоддлеров в первоначальном и конечном сеттингах соответственно.)

Хотя мы могли наблюдать множество реакций на уход матери и воссоединение с ней даже в нашем импровизированном примитивном сеттинге на нижнем этаже, окончательная организация комнаты тоддлеров, тщательно спланированная с самого начала, и ее новое расположение обеспечило нас большим количеством данных. Как мы указывали ранее и как показано на рисунке, эта комната была больше по размеру, чем детская, и предоставляла возможность ребенку на ранней фазе практикования-ползания исследовать новую обстановку, а нам – наблюдать его реакции на свои открытия.

Большинство маленьких детей открыли для себя существование комнаты тоддлеров еще на субфазе практикования, для которой характерна экспансивная активность. У большинства ползающих или начинающих ходить маленьких детей отмечалась потребность каким-то образом попасть за порог, рискнуть вылезти за пределы детской комнаты так же, как и у себя дома. В нашем экспериментальном пространстве на верхнем этаже они научались выползать в коридор, который соединял две детские комнаты; они шагали через холл в гардеробную и, возможно, случайно могли проползти дальше к двери, которая часто была открыта (на той же стороне коридора, что и их детская), и мельком заглянуть в комнату тоддлеров. Они останавливались у порога и первое время быстро уползали обратно на «домашнюю базу», где находились их матери. Стремясь расширить мир вокруг себя, они могли украдкой заглядывать в комнату тоддлеров, где иногда находились их старшие сиблинги. Но только несколько месяцев спустя, когда «младший тоддлер» впервые чувствовал себя уверенно стоящим на ногах, он оказывался внутри интересующей его игровой комнаты. Через несколько недель он уже активно искал это место, отличающееся таким значительным разнообразием, где происходило взаимодействие воспитателя и старших тоддлеров, и это было таким захватывающим: там можно было поиграть с водой или рисовать пальцами; там были большие двигающиеся игрушки – качели, трехколесный велосипед, конь-качалка, а также уголок с куклами, большие поезда, множество книжек и пазлов, там время от времени воспитатель рассказывал детям истории.

Сначала матери следовали за своими тоддлерами в эту комнату, но однажды после тщательных раздумий ведущие исследователи решили, что создавшаяся ситуация была слишком несбалансирована и допускала слишком много разнообразных взаимодействий со стороны матерей и детей, что делало изучение сепарации-индивидуации менее эффективным. 4 октября 1966 г. мы попросили матерей оставаться в пределах той части детской, где они обычно сидели. В результате выполнения этих условий, посредством наблюдений за перемещениями туда-обратно каждого отдельного ребенка между двумя комнатами, за тем, как они начинали осознавать, что находятся отдельно (непреднамеренно или при помощи своих собственных усилий), и их реакциями, нам удалось получить бесценные данные. То, каким образом они (при помощи действий или слов, или выражения эмоций) пытались установить местонахождение своей матери, дало ключи к пониманию многих аспектов личности ребенка во взаимосвязи с развитием константности объекта, самосознания, общего эмоционального фона и темперамента, толерантности к фрустрации и многих других черт. Мы смогли наблюдать в течение некоторого времени все возрастающую способность более старшего тоддлера выдерживать более длительную сепарацию от матери, а во многих случаях – лучшее функционирование вдали от нее, что (как мы более подробно обсудим в части II, главах 5–7), как нам казалось, зависело от отсутствия конфликта между приближением к матери и дистанцированием от нее. В идеальных случаях происходило принятие воспитателя в качестве замены, и воссоединение с матерью после короткой сепарации происходило легко. Кроме того, даже у нормальных тоддлеров мы наблюдали неожиданно быстрые колебания между прогрессивными и регрессивными тенденциями (относительно процесса сепарации-индивидуации).

Другие возможности для наблюдений

Условия, созданные в детской, дали нам возможность для наблюдений, не имеющих прямого отношения к сепарации как таковой. Поскольку матерям было предоставлено самостоятельно заботиться о своих маленьких детях (иногда двух-трехмесячного возраста), мы смогли тщательно проследить эмоциональную сторону взаимодействия в диаде «мать– дитя». Нас особенно интересовало качество эмоциональной доступности матери для ребенка и способность ребенка использовать ее в процессе сепарации-индивидуации, получать от нее необходимые «ресурсы для контакта» (Mahler, 1963). Беседы матерей между собой, в то время как дети находились в детской, также пролили свет на значение их материнского поведения. С тех пор, как они стали чувствовать себя в Центре как дома, они приходили, чтобы некоторое время поболтать в свободной и комфортной обстановке (это больше отмечалось в первоначальных, стихийно сложившихся, хотя и стесненных условиях, нежели в просторной, тщательно спланированной обстановке наверху).

Использование детьми физических элементов обстановки комнаты предоставило дополнительные возможности для наблюдений. Таким образом, к примеру, большие двигающиеся игрушки, такие как трехколесные велосипеды, оказались интересны не просто с точки зрения моторного развития, но и в связи с возможностями, которые они предоставляли для детской экспрессии, бьющей через край; вне связи с субфазой практикования избыточная энергия связана иногда с фантазиями о всемогуществе (и это одна из причин, по которым мы должны оберегать детей, находящихся в основном на руках или на полу, от избыточной активности тоддлеров). С другой стороны, изучение реакций на использование детьми этих игрушек иногда давало нам ключ к пониманию тенденций к опеке и симбиозу со стороны матери и ребенка. Во время игры с конем-качалкой и большим медвежонком иногда четко возникала картина аутоэротической или контактной стимуляции. Мы обнаружили, что заводные механические игрушки и говорящие куклы могли порой напугать, но игрушки, движения которых ребенок мог контролировать, приносили удовольствие. В детской комнате, как и в игровой, мы установили на уровне пола зеркало, которое очень хорошо подходило для изучения различных реакций маленьких детей на отражение. Нам казалось, что реакции на отражение должны стать средством для изучения развивающегося осознания ребенком своего тела как отличного от окружающей среды. (В последние два или три года сбора данных д-р Джон Макдевитт организовал дополнительное исследование, сфокусированное на развитии реакций на отражение.)

Некоторые из элементов обычной обстановки и вещей, находящихся в детской комнате, также обеспечили возможности для наблюдения явлений, связанных с процессом сепарации-индивидуации лишь косвенно. Мы могли наблюдать, как матери при необходимости меняют детям подгузники или не обращают на них внимания, придерживаются режима в питании или от случая к случаю кормят своих детей печеньем. Имеющийся в комнате манеж использовался для пеленания так же часто, как и для игр. Мы подумывали о наблюдении за периодом сна как частичной сепарацией от матери, это было тесно связано с проблемами со сном в раннем детстве; но, конечно же, у нас не было возможности непосредственно наблюдать расстройства ночного сна, столь характерные для второго года жизни. Особенности нашего сеттинга, предоставляющие матерям и детям возможность проводить время с нами, взаимодействуя естественным образом, открыли для нас широкий спектр возможностей для наблюдения, но было, конечно же, множество такого, чего мы не видели: как ребенок засыпает в своей кроватке, как реагирует на приход отца домой с работы. Как уже отмечалось, в пространстве, организованном на верхнем этаже, мы почти упустили возможности, которые были у нас на нижнем: ежедневные наблюдения за поведением детей в туалете, за их отношением к гениталиям и за реакциями их матерей на все это. Мы старались преодолеть некоторые из таких затруднений посредством визитов домой.

История преобразования сеттинга

Нельзя сказать, что группа и сеттинг были организованы полностью в соответствии первоначальным планом. В самом начале нашего проекта два основных практических вопроса касались того, как связаться с матерями детей в возрасте около двух лет (поскольку в то время мы предполагали, что фаза сепарации-индивидуации начинается именно на втором году жизни) и как вызвать и поддерживать у них интерес к участию.

У первых матерей, с которыми мы связались, старшие дети посещали обычную детсадовскую группу в Детском Центре. В качестве мотивирующего стимула для участия мы предложили уменьшение оплаты за детский сад для старших детей с обещанием такого же уменьшения для младшего ребенка по достижении им соответствующего возраста. На таких условиях к проекту подключились первые три матери. Вышло так, что вслед за ними другие пришли благодаря уже распространившейся информации, они сами связались с нами, так что наши изначальные опасения, что нам понадобится специальный план по привлечению участников, оказались преувеличенными. Каждая женщина, присоединявшаяся к проекту в последующие годы, узнавала о нем от тех, кто уже имел опыт участия, это заинтересовывало ее, и после первоначального отбора она присоединялась к группе. Таким образом, за некоторым исключением, эти матери оказывались отобранными сами по себе, и мы не искали репрезентативного представителя какой-либо конкретной группы. Мы, однако, осуществляли соответствующий основной цели отбор, стремясь работать с более или менее нормальными матерями. Мы отсеивали тех женщин, которые при первоначальном общении демонстрировали психологические нарушения, отбирали только сохранные семьи (состоящие из матери, отца и ребенка) и старались избегать подключения к работе матерей в случае, если нам казалось, что их участие может быть нерегулярным (например, если они жили слишком далеко и оттуда нельзя было добраться пешком).

Поскольку вначале мы были весьма обеспокоены, сможем ли мы набрать достаточно участников для осуществления проекта, тот факт, что это удалось сделать без особых проблем, вызывает особый интерес. Как это произошло? Прежде всего, Центр был уже хорошо известен в округе (как детский сад, даже еще до нашей работы в нем). К тому же множество молодых, социально активных и достаточно хорошо образованных пар жило по соседству, и именно из этой группы происходили наши семьи. В них матери не работали, поскольку в этом не было финансовой необходимости, а кроме того, они были весьма заинтересованы и достаточно хорошо осознавали проблемы и радости воспитания, чтобы желать быть рядом со своими маленькими детьми. Таким образом, у них имелось время для участия; мы, конечно же, настаивали на присутствии и доступности матерей. Возможно, что менее интеллектуальные и менее образованные женщины доставили бы нам больше хлопот. Как бы то ни было, все эти матери с одобрением относились к концепции исследования и признавали ее ценность, в особенности потому, что исследование затрагивало основные проблемы их нынешней жизни. Многие из матерей выражали активную интеллектуальную заинтересованность в развитии ребенка; другие выказывали более личную мотивацию, связанную с надеждой узнать больше о своих детях. Немаловажным был и тот факт, что матери очень маленького ребенка может временами быть довольно одиноко. Социальные контакты вынужденно ограничены, особенно днем и во время длительного сезона холодов. С самого начала мы предоставили им подходящее место – привлекательное, чистое и безопасное, – чтобы они могли позволить своим маленьким, еще не достигшим детсадовского возраста детям участвовать в активной игре. Мы стали игровой площадкой в помещении для матерей, которые в противном случае находились бы в застенках маленьких квартир (маленьких по причине высокой арендной платы в этом районе) вместе со своими детьми. Центр, а в большей степени атмосфера, созданная персоналом, также обеспечили женщинам комфортное пребывание в компании, состав которой подбирался с учетом их интересов и возраста. Матери также могли почувствовать себя здесь авторитетами в том, что касается воспитания детей, без необходимости принимать или усваивать чьи-либо директивные указания; их оставляли в покое по первой же просьбе. Это собрание женщин стало стихийно восприниматься персоналом как «Клуб матерей».

Таким образом, вопреки нашим изначальным ожиданиям, мы не столкнулись с проблемой создания мотивации для участия в проекте. Однажды мы собрали группу матерей для обсуждения вопроса, какой порядок работы подойдет им наилучшим образом. Два момента здесь были весьма существенными: (1) необходимость поддерживать заинтересованность матерей и способствовать их участию и (2) нужды, связанные с исследованием. Как в любом новом начинании, сведения, от которых нам приходилось отталкиваться, были весьма ограниченными. Нашей основной целью было создание ситуации, в которой мы могли бы наблюдать взаимодействия мать – дитя в максимально естественном сеттинге. Но возникло множество вопросов: наблюдать ли матерей индивидуально, по двое, трое или более; что делать с трансферентным отношением к включенным наблюдателям; в какой степени этим наблюдателям следует иметь дело с ребенком или участвовать во взаимодействии мать–ребенок.

Когда матери по большей части почувствовали себя свободно в сложившейся ситуации, мы начали работу. Первое время дела шли очень медленно, поскольку мы встречались и разговаривали с ними индивидуально. После этих первоначальных контактов, на которые ушла пара недель, стало очевидно, что некоторые молодые женщины опасались столь пристального и слишком концентрированного внимания к себе и своим детям. В связи с этим мы достаточно быстро приняли решение, что матери и дети будут собираться в группы, а не находиться поодиночке, по крайней мере, до тех пор, пока мы с ними не познакомимся поближе. Благодаря этому решению образовался групповой сеттинг, который сохранялся в более или менее постоянном виде на протяжении многих лет. Некоторые из матерей также выразили сомнения по поводу количества времени, которое им следует проводить в Центре. В связи с этим еще в начале нашего исследования мы выделили для них четыре утра в неделю, из которых они могли выбрать хотя бы два для посещения Центра. Таким образом, мы позволили матерям дать нам неявно понять, какая ситуация и отношение к нам являются для них наиболее комфортными; мы позволили им продемонстрировать нам наиболее оптимальную и предпочитаемую степень близости или удаленности от нас и нашего сеттинга. В течение одного года мы даже обеспечивали условия для матерей, которым было необходимо посещать старших сиблингов, организуя возможность повидать их в середине дня, стремясь поддержать непрерывность нашей работы. Проявляя подобную гибкость, мы пытались обеспечить участникам нашего исследования возможность использовать Центр по собственному усмотрению; по этой причине мы избегали создания более структурированной ситуации, где к ним предъявлялись бы определенные требования. Такой подход казался в высшей степени оправданным, если учесть, что это были нормальные, здоровые семьи, которые, предположительно, не были мотивированы находиться с нами по терапевтическим соображениям.

Как только группа начала регулярно встречаться, возникли более конкретные вопросы. Два из них являлись особенно важными. Прежде всего, возник вопрос, насколько активным должен быть каждый из включенных наблюдателей (изначально их было только двое) по отношению к детям, т. е. как часто ему следует помогать ребенку, останавливать ссору, предлагать игрушку? Поскольку главное требование исследования состояло в том, чтобы наблюдать матерей и детей в максимально естественной обстановке, мы вначале решили не вмешиваться вообще. Все виды заботы о детях были оставлены на матерей. Мы с самого начала сказали матерям, что именно они, а не включенные наблюдатели будут заниматься детьми; мы не определяли наблюдателей как воспитателей. Тем не менее, несмотря на это, у матерей оставались вопросы относительно предъявляемых им ожиданий. Проблема осложнялась тем, что материнская комната была изначально отделена от игровой перегородкой высотой до потолка и между комнатами существовал лишь широкий проход. Это означало, что женщины часто не могли видеть своих детей, и как только ребенок оказывался вне поля зрения, тут же возникал соблазн оставить обязанности присмотра за ним включенным наблюдателям. Через пару месяцев старший сотрудник решила, что эту перегородку следует снести и вместо нее поставить новую, высотою по пояс. Новая перегородка была не сплошной, а состояла из медных прутьев с промежутками между ними. При таких условиях мать могла видеть даже ползающего ребенка, а тот мог видеть ее. Нашлось несколько матерей, которые по каким-то внутренним соображениям начали протестовать, восклицая: «Зачем эти траты, вы же просто поставили снова такую же перегородку!» Когда была установлена перегородка высотою по пояс, состоящая из перекладин, матерям были объяснены причины этого, и мы еще раз сделали явный акцент на нашем пожелании, чтобы они сами заботились о своих детях. Они восприняли это с готовностью и стали заниматься детьми более активно. (Некоторые, конечно же, не стали; но такое отсутствие заботы могло рассматриваться как соответствующая характеристика конкретной матери, как аспект ее уникального материнского поведения.) Как только образовался паттерн материнского отношения, сотрудники смогли отступать от позиции «невмешательства», иногда играя с детьми, чтобы получить более четкие представления об их реактивности, толерантности к посторонним, объеме внимания и т. п.

Второй вопрос также был связан с допустимостью участия наблюдателя во взаимодействии мать–ребенок, но в несколько ином аспекте. Вскоре после того, как группа начала работу, некоторые из матерей стали просить совета и задавать вопросы по поводу воспитания детей. Мы опять приняли решение в пользу наименьшего вмешательства. К каждому вопросу мы старались подойти с наиболее общих позиций и без личной заинтересованности, не вызывая раздражения или отрицательного отношения со стороны матерей. В нескольких случаях было принято обоюдное решение, что возникшая конкретная проблема (например, как преподнести рождение нового сиблинга), была достаточно важной, чтобы привлечь к себе больше внимания. В этих случаях один из сотрудников советовал матери обсудить проблему с одним из ведущих исследователей или со своим интервьюером, и часто матери использовали такую возможность. Это стало одной из причин того, что мы решили приписать каждую диаду «мать–дитя» одному из ведущих исследователей или старших сотрудников.

Наше решение ограничить вмешательство имело и другие причины, не связанные с нашим желанием наблюдать взаимодействия «мать–дитя» в максимально естественной обстановке. Наш прежний опыт работы с группой ясно указывал на то, что эти матери будут чувствовать себя удобно в свободной и недирективной атмосфере. Кроме того, мы предполагали, что развитие сильных трансферентных чувств к любому из сотрудников стало бы разрушительным как для естественного функционирования матери и ребенка, так и, возможно, для группы в целом. Со временем произошли некоторые перемены. Мы пришли к осознанию неизбежности возникновения переноса со стороны матери на интервьюера и на Центр как символ – возможно, отчасти именно по причине наших попыток нейтрального отношения. При разумном подходе и должном обращении это могло бы дополнительно усилить мотивацию матери на участие, а также послужить почвой для предоставления полезных комментариев в случае необходимости.

Как мы говорили ранее, матери сами давали нам понять, какая дистанция была бы для них желательна. Они редко напрямую просили совета, и это совпадало с пожеланиями персонала. Они воспринимали атмосферу Центра с удовольствием и благодарностью, но, исключив вариант «терапии», отвергали непосредственные советы, проявления официоза или даже профессионализма, если это проскальзывало в поведении персонала. По большей части они держались так, что их отношения с персоналом не распространялись за пределы Центра и его деятельности.

Нужно также отметить еще один важный момент в нашей истории. Начиная с третьего года исследования мы отбирали для изучения только маленьких детей. Для пилотного исследования мы взяли группу детей в возрасте от 9 до 20 месяцев. По мере продвижения нашей работы мы все больше и больше склонялись к тому, что к последней четверти первого и на протяжении второго года жизни эти дети находились с точки зрения сепарации-индивидуации на продвинутом этапе данного процесса, уже давно оставив позади гипотетическую первичную стадию развития, а именно нормальную симбиотическую фазу (Mahler, Furer, 1963b). Это означало, что мы не могли непосредственно наблюдать начало процесса сепарации-индивидуации, когда младенец выходит из предыдущей симбиотической фазы. Мы пересмотрели постулаты относительно временного промежутка, который занимает нормальный процесс сепарации-индивидуации, и пришли к выводу, что он начинается с пятого месяца и длится на протяжении второго и третьего года жизни. Такой пересмотр нашей теории случился на третьем году исследования; начиная с марта 1962 г. мы стали отбирать для работы только детей значительно младше по возрасту, чем те, кого мы наблюдали в первые два года исследования (см. таблицу 1).

Некоторые комментарии по «клинической» стандартизации и достоверности наблюдений

Постепенная эволюция подхода, который отвечал бы как нуждам исследования, так и потребностям диад «мать– дитя», привела к построению основного формата нашей работы. Оглядываясь назад, можно сказать, что выбранные нами методы и постоянство пространственной и физической обстановки, предоставленной Центром, обеспечили нам ситуацию наблюдения, которая была гораздо лучше стандартизирована, чем мы смели надеяться вначале. В результате мы получили множество данных наблюдений за нашими диадами, сделанных в течение весьма продолжительного времени. Начиная с пятого месяца и до завершения третьего года жизни наблюдения, осуществлялись приблизительно дважды в неделю, раз в месяц – интервью и дважды в месяц – визиты домой. В результате мы получили богатые данные, а частота наблюдений и их продолжительность значительно превысили таковые в большинстве опубликованных исследований схожей тематики. Как мы теперь полагаем, нам удалось избежать множества проблем, связанных с нерегулярностью и высокой избирательностью описаний и оценок диад «мать–дитя» в определенных специфических ситуациях, где очевидно влияние ситуативной изменчивости. Мы также избежали проблемы ценных, но трудносопоставимых и трудностандартизируемых наблюдений, полученных при помощи наблюдений в абсолютно естественных условиях (например, полностью основанных на визитах домой, наблюдениях на игровой площадке и т. п.). Пока что мы не зашли так далеко, чтобы построить специальный дом, в который семьи могли бы переехать, но, тем не менее, мы сделали Центр практически продолжением дома для наших участников. Нас поразило то, с какой легкостью и непринужденностью участники использовали созданную нами обстановку и как естественно вели себя в ней, особенно если сравнить поведение диад «мать–дитя» в нашем проекте с поведением матерей в других, единовременных экспериментальных ситуациях наблюдения.

Мы также не упустили возможности воспользоваться ситуацией, которая была стандартизированной по стольким параметрам: элементы обстановки были одинаковыми для всех диад «мать–дитя», включая условия, оборудование и до некоторой степени участвующих наблюдателей. Таким образом, тестовая ситуация не была жестко структурирована, и в то же время нам не приходилось бороться с большим разнообразием элементов домашней обстановки, разницей во временных договоренностях и т. п. То, что мы предлагали со своей стороны, было без исключения идентично для каждой матери и ребенка; и они могли пользоваться этим, как им было угодно. Мы обнаружили, безусловно, некоторые вариации в том внимании, которое мать оказывала ребенку в присутствии конкретного наблюдателя или во многом в зависимости от присутствия некоторых других матерей; тем не менее по большей части эти изменения было легко распознать, и они стали частью данных для изучения. Некоторые матери проявляли меньше внимания к своим детям, потому что считали, что в Центре есть кому помочь им присмотреть за их отпрысками (несмотря на указания, что мать сама ответственна за заботу о своем ребенке во время нахождения в Центре), или потому что они чувствовали себя спокойнее и менее тревожно в нашей безопасной обстановке. С другой стороны, некоторые матери стремились представить в выгодном свете себя или своего ребенка и, пользуясь свободой от других обязательств во время нахождения в Центре, уделяли своим детям больше внимания и стимулировали их больше, чем обычно, или усиливали подобную стимуляцию в тех случаях, когда кто-то обращал на них особое внимание. Периодически можно было заметить, что мать работает на камеру или, наоборот, ощущает себя скованно; но у нас была возможность сравнить такие моменты со многими другими, которые не снимались на камеру, и мы обнаружили, что в целом поведение матерей было вполне однородным.

Другой факт, заслуживающий рассмотрения, состоит в том, что даже без всякого намерения с нашей стороны или явного воздействия (как раз наоборот, мы старались в основном избегать любого влияния и руководства) сам по себе факт посещения Центра, безусловно, имел некоторое влияние на установки и чувства матерей. Вероятно, понимание своей причастности к исследовательской ситуации, престижность которой ясно осознавалась некоторыми из них, стало для них большой поддержкой, как и интерес, который они испытывали в себе и своим детям со стороны сотрудников. Такое активное участие, возможно, помогло им избежать основных рисков раннего материнства, например, чувства беспомощности, социальной изоляции и ощущения непомерной зависимости и ответственности за малыша. (И напротив, в редких случаях было верно обратное: например, мать могла вступить в соревнование за то, чтобы казаться лучше других матерей, или продемонстрировать всем, как хорошо все получается у ее отпрыска, несмотря или даже благодаря ее требовательной, амбициозной и конкурентной установке.) Мы, однако, без всяких сомнений можем утверждать, что даже если посещение Центра и могло смягчить, усилить или замаскировать эти и другие стрессовые моменты, оно не могло бы стать им весомой альтернативой или полностью их исключить. Мы обнаружили, что матери реагировали по-разному, индивидуально присущими им способами на все эти стрессы, с которыми обычно сталкивается среднестатистическая мать на фазе сепарации-индивидуации.

Кратко говоря, притом что созданная нами ситуация была значительно более гибкой и менее структурированной, чем многие другие, она отличалась также определенной методологической последовательностью. С момента, когда матери в нашем проекте получили свободу приходить, когда им захочется, посещаемость ими Центра варьировала по частоте и длительности каждого посещения. Тем не менее неизменным оставался тот факт, что, какой бы ни была частота и длительность посещения, это целиком зависело от желания матери прийти и ее ощущения комфорта в этой ситуации. Безусловно, каждая мать воспринимала сотрудников и реагировала на их присутствие в соответствии со своими потребностями: для некоторых это означало необходимость усилить заботу о своем ребенке (или получить материнскую заботу для себя), а для некоторых это означало позволение проявлять меньше заботы, но в любом случае основные характеристики установок, связанных с материнством, казались неизменными. Хотя, без сомнений, на поведение тех матерей, которые осознавали, что они являются частью исследовательского проекта, такое осознание должно было оказать влияние, тем не менее мы постоянно поражались тому огромному разнообразию индивидуальных и кажущихся вполне естественными поведенческих стилей, которые мы могли наблюдать. На самом деле, если учесть, что наблюдение за матерями и детьми велось по утрам от двух до четырех раз в неделю на протяжении нескольких лет и часто включало и второго (и даже третьего) ребенка, то вряд ли возможно предположить, что все, что они делали, было напоказ и являлось нерепрезентативным образцом их поведения по отношению к своим детям в течение всего этого длительного периода.

Часть II
О человеческом симбиозе и субфазах процесса сепарации-индивидуации

Введение

В этой части книги мы представим последовательное описание процесса сепарации-индивидуации и его предшественников – нормальной аутистической и нормальной симбиотической фаз.

Глава 3 посвящена первым двум фазам психического развития. Мы сознаем, что в ней не содержится столь же много информации о поведенческих характеристиках, как в последующих главах. Когда мы занимались изучением формирования ранних паттернов на симбиотической фазе, мы сосредоточили свои усилия на взаимодействии в диаде «мать–дитя» и развитии маленького ребенка начиная приблизительно с четырех-пяти месяцев. Уже в 1954–1955 гг. (в сотрудничестве с д-ром Бертрамом Гослинером и по предложению д-ра Аннемари Вайль¹²) Малер назвала данный период фазой сепарации-индивидуации. Основной целью данной книги является изложение всего того, что мы узнали о сепарации-индивидуации. Всестороннее и глубокое изучение новорожденных, нормальной аутистической фазы и первых симбиотических месяцев жизни мы оставили другим авторам, которые и выполнили подобное исследование с большой аккуратностью, мастерством и технической и методологической точностью.

На самом деле, концепции первых двух фаз находятся на более высоком уровне метапсихологической абстракции, чем последующие субфазы. Они получены путем психоаналитической реконструкции и являются синтезом наших исследований психотичных и пограничных детей и взрослых, а также наблюдений других психоаналитиков.

Напротив, в главах 4, 5 и 6 в сжатом виде представлено огромное количество первоначальных поведенческих данных и их краткое обсуждение. В ходе нашего весьма несистематичного пилотного исследования (в конце 1950-х годов) мы не могли не заметить определенные переменные, связанные со специфическими поворотными моментами процесса индивидуации. Это привело нас к однозначным выводам, что было бы полезно категоризировать собираемые нами данные по внутрипсихическому процессу сепарации-индивидуации в соответствии с неоднократно наблюдаемыми поведенческими маркерами данного процесса. Мы разделили этот процесс на четыре субфазы: дифференциация, практикование, воссоединение («рапрошман»), и «движение к константности либидинального объекта» (консолидация объектов). Каждая из глав 4–7 посвящена описанию одной из субфаз.

Тем не менее глава 7, в которой описывается четвертая субфаза, во многом отличается от первых трех. Мы не смогли дать этой субфазе простое название, состоящее из одного слова, и это не случайно. Без сомнений, достижение индивидуальной константности и константности объекта – центральные моменты этой субфазы процесса сепарации-индивидуации; тем не менее, в связи с их природой невозможно сказать, когда начинается и когда происходит достижение такой константности. Оно является частью непрекращающегося процесса развития. В связи с этим мы предпочитаем говорить о «начале консолидации» индивидуальности (самоидентичности или Я-константности, ср.: G. and R. Blanck, 1974), и мы предпочитаем говорить о достижении той или иной степени объектной константности (что и является движением к объектной константности).

К тому же начиная с данной субфазы становится гораздо труднее проследить начало формирования и приобретение внутрипсихических репрезентаций, и они значительно варьируют в зависимости от ребенка. Внутрипсихические процессы опосредуются теперь вербальными и иными формами символической экспрессии, и гипотезы о них должны строиться на этой основе – во многом как в клиническом детском психоанализе. Хотя мы и старались проследить данные процессы при помощи «игровых сессий», это не являлось основным фокусом наших исследовательских усилий. По этим причинам глава 7 должна рассматриваться как более умозрительная и гипотетическая, чем главы 4, 5 и 6.

Глава 3
Предшественники процесса сепарации-индивидуации

Фаза нормального аутизма

В недели, предшествующие развитию симбиоза, сноподобные состояния новорожденного и очень маленького ребенка доминируют над его активными состояниями. Это напоминает ту первичную форму распределения либидо, которая превалировала во внутриутробной жизни, и соответствует модели закрытой монадической системы, самодостаточной в своем галлюцинаторном исполнении желаний.

Вспоминается образ птичьего яйца как модели закрытой психологической системы, использованный Фрейдом (Freud S., 1911): «Прекрасный пример закрытой от раздражений внешнего мира психической системы, которая способна сама аутистически <…> удовлетворять свои потребности в пище, – представляет собой птенец, заключенный вместе с запасом корма в скорлупу, забота матери о котором ограничивается лишь согреванием» (Freud S., 1911, с. 220. Курсив наш. – Авт.).

Фаза нормального аутизма характеризуется относительным отсутствием катектирования внешних (особенно дистантно воспринимаемых) стимулов. Это период, когда стимульный барьер (Freud S., 1895, 1920) – врожденное отсутствие реактивности маленького ребенка на внешние стимулы – является наиболее высоким. Маленький ребенок проводит большую часть дня в полуспящем-полубодрствующем состоянии: он просыпается, в основном когда голод или другие потребности (возможно, то, что Дэвид М. Леви (Levy, 1937) имел в виду под концепцией голода-аффекта) вызывают его плач, и погружается или впадает в сон снова, когда наступает удовлетворение, т. е. избавление от избыточных напряжений. Доминируют скорее физиологические, нежели психологические процессы, и функционирование в данный период лучше рассматривать в физиологических терминах. Маленький ребенок защищен от переизбытка стимуляции, находясь в состоянии, приближенном к пренатальному, что облегчает задачу физиологического роста.

Определяя состояние, в котором находится чувственная сфера, метафорически, мы применяем по отношению к первым неделям жизни термин нормальный аутизм, поскольку на данном этапе кажется, что маленький ребенок пребывает в состоянии примитивной галлюцинаторной дезориентации, при которой удовлетворение нужд происходит на его собственной «безусловной», всемогущей, аутистической орбите (ср.: Ferenczi, 1913).

Как показал Риббл (Ribble, 1943), именно посредством материнской заботы идет на убыль врожденная тенденция к вегетативной, висцеральной регрессии у маленького ребенка, и усиливаются процессы чувственного восприятия и общения с окружающим миром. В терминах энергии или либидинального катексиса это означает, что должно произойти прогрессирующее смещение либидо с внутренних частей тела (особенно с органов брюшной полости) к его периферии (Greenacre, 1945; Mahler, 1952).

В этом смысле мы бы предложили различать две стадии внутри фазы первичного нарциссизма (фрейдистское понятие, которое мы считаем полезным и которого будем далее придерживаться). В течение первых нескольких недель внеутробной жизни превалирует стадия абсолютного первичного нарциссизма, характеризующаяся практически полным отсутствием реакции на человека, осуществляющего материнские функции. Это стадия, которую мы определили как нормальный аутизм. За ней следует стадия, на которой возникает смутное ощущение, что удовлетворение потребностей не может происходить само по себе, а обеспечивается откуда-то извне, из-за пределов собственного тела (первичный нарциссизм в начале симбиотической фазы), – стадия абсолютного или безусловного галлюцинаторного всемогущества, по Ференци (Ferenczi, 1913). Перефразируя Ференци, мы можем определить эту стадию первичного нарциссизма как условное галлюцинаторное всемогущество.

Нормальный новорожденный появляется на свет, обладая сосательным, поисковым, хватательным рефлексами, а также рефлексом Робинзона (цепляние) (см.: Hermann, 1936), связанным с рефлексом Моро и, вероятно, дополняющим его. Однако реакция, которую Фрейд (Freud S., 1895) выделил как наиболее примечательную – поворот головы в сторону груди в стремлении получить желаемое удовольствие, которое переживалось во время предыдущих встреч с соском (производное поискового рефлекса), – является реакцией особого сорта. Это квазисенестетически приобретенный паттерн восприятия, обслуживающий важную «мотивацию удовольствия».

Таким образом, по Фрейду (Freud S., 1895), восприятие (рецепция в терминах Шпитца) на службе мотивации получения удовольствия обладает способностью соотносить «перцептивную идентичность» внешнего стимула с соответствующими приятными воспоминаниями¹³. Поворачивание головы в сторону груди (или соска) является примерно таким же видом примитивной сенестетической трансакции с «тем, кто выполняет материнские функции», как и прослеживание взглядом. Визуальное прослеживание, так же как и поворачивание в сторону груди, указывает на прогресс в развитии, в то время как первичные сосательный, поисковый, хватательный рефлексы и рефлекс Моро неуклонно идут на спад и в итоге совсем исчезают.

Задачей аутистической фазы является достижение гомеостатического равновесия организма в условиях внешнего мира при помощи в основном соматопсихических (Spitz), физиологических механизмов.

Новорожденный попадает во внешний мир, обладая первичной автономией (Hartmann, 1939). На нормальной аутистической фазе системы органов, обеспечивающие эту первичную автономию, подчиняются правилам сенестетической организации центральной нервной системы: реакция на любой стимул, превышающий порог восприятия в период пребывания в нормальном аутизме, является глобальной, диффузной, синкретической, напоминая о внутриутробной жизни. (Это значит, что существует лишь минимальная степень дифференциации и что различные организмические функции взаимозаменяемы.)

Хотя аутистическая фаза характеризуется относительным отсутствием катектирования внешних стимулов, это не значит, что восприимчивость к внешней стимуляции полностью отсутствует. Вольф (Wolff, 1959) и Фантц (Frantz, 1961) ясно продемонстрировали такую восприимчивость у новорожденных, а Вольф дополнительно описал временное состояние «инактивности сигналов тревоги», на фоне которого такая восприимчивость чаще всего имеет место. Подобная преходящая восприимчивость обеспечивает последовательную смену нормальной аутистической фазы последующими фазами.

Начало симбиотической фазы

Состояние бодрствования новорожденного сосредоточено вокруг попыток достичь гомеостаза. Результаты материнских усилий по облегчению мук голода не воспринимаются изолированно: маленький ребенок не может отделить их от собственных попыток ослабления напряжения, таких как мочеиспускание, дефекация, кашляние, чихание, плевание, срыгивание, рвота – всех способов, которыми ребенок старается сам избавиться от неприятных ощущений. Действенность таких выталкивающих реакций, так же как и удовольствие, получаемое в результате материнских усилий, помогают маленькому ребенку со временем проводить различие между «приятными»/«хорошими» и «болезненными»/«плохими» характеристиками опыта (Mahler, Gosliner, 1955). (Мы полагаем, что это является первой квазионтогенетической основой более позднего механизма расщепления.) При помощи врожденной автономной способности примитивного Эго к перцепции следы памяти о двух первичных характеристиках стимуляции сохраняются внутри первоначальной недифференцированной матрицы, которую Джейкобсон называет первичным психофизиологическим Я (в том же значении понятие используется и Фенихелем, а также Хартманном, Крисом и Левенштайном). Мы можем далее предположить, что они катектируются первичной недифференцированной энергией импульсов (Mahler, Gosliner, 1955).

Начиная со второго месяца смутное восприятие удовлетворяющего нужды объекта отмечает начало фазы нормального симбиоза, на которой ребенок ведет себя и функционирует, как будто он и его мать составляют всемогущую систему – диадическое единство внутри одной общей границы. Вероятно, именно это обсуждалось в диалоге Фрейда и Ромена Роллана как понятие безграничного океанического чувства (Freud S., 1930).

В это время квазисплошной стимульный барьер (негативный, поскольку он не катектирован) – эта аутистическая скорлупа, которая предохраняла от внешней стимуляции, – начинает трескаться¹⁴. Благодаря вышеупомянутому смещению катексиса на сенсорно-перцептивную периферию, защитный, но в то же время способный к восприятию и к избирательности позитивно катектированный стимульный панцирь начинает формировать и окружать симбиотическую орбиту диадического единства мать–дитя (Mahler, 1967a, 1968b).

Очевидно, что в то время, как маленький ребенок абсолютно зависим от симбиотического партнера во время симбиотической фазы, для взрослого партнера по диадическому единству симбиоз имеет несколько иное значение. Потребность маленького ребенка в матери абсолютна; потребность матери в маленьком ребенке относительна.

Слово симбиоз в данном контексте является метафорой. В отличие от биологической концепции симбиоза, данный психологический термин описывает не взаимовыгодные отношения между двумя отдельными индивидами со своими различными особенностями, а то состояние недифференцированности, или слияния, с матерью, в котором Я пока что не отделяется от не-Я и в котором только начинают ощущаться различия между внешним и внутренним. Любые неприятные впечатления, полученные извне или изнутри, проецируются за пределы общей границы симбиотической внутренней микросреды (ср. с концепцией Фрейда о «чистом удовольствии Я» – Freud S., 1925b), которая включает гештальт партнера, выполняющего материнские функции во время осуществления ухода. Лишь кратковременно – когда состояние сенсорной сферы обусловлено инактивностью сигналов тревоги (ср.: Wolff, 1959) – маленький ребенок может воспринимать стимулы, поступающие извне симбиотической микросреды. Первичный резервуар энергии, которая инвестируется в недифференцированное «Эго-Ид», видимо, содержит недифференцированную смесь либидо и агрессии. Либидинальный катексис, вкладываемый в симбиотическую орбиту, замещает врожденный инстинктивный стимульный барьер и защищает рудиментарное Эго от преждевременной неспецифичной для фазы деформации, от стрессовой травматизации (ср.: E. Kris, 1955; Khan, 1963, 1964).

Основной отличительной чертой симбиоза является галлюцинаторное или иллюзорное соматопсихическое всемогущее слияние с материнской репрезентацией, и в особенности иллюзия общей границы у двух физически отдельных индивидов. Это тот механизм, к которому регрессирует Эго в наиболее тяжелых случаях нарушений индивидуации и психотической дезорганизации, которые Малер (Mahler, 1952; Mahler, Gosliner, 1955) описала как «симбиотические детские психозы».

У человеческого вида практически не сохранилась функция самосохранения и средства для нее. Рудиментарное (пока что нефункциональное) Эго новорожденного и маленького ребенка должно подпитываться эмоциональным отношением в контексте кормления и материнской заботы, видом социального симбиоза. Именно на основе этой матрицы физиологической и социобиологической зависимости от матери происходит структурная дифференциация, которая ведет к организации индивида, необходимой для адаптации, т. е. к функционирующему Эго.

Знание о том, как на втором и третьем месяце жизни сенсорное восприятие чувственного по своей природе контакта должным образом обеспечивает переход маленького ребенка на симбиотическую стадию, мы получили благодаря гениальной прозорливости Шпитца. К высказанным Шпитцем соображениям мы хотим добавить, что в дополнение к кинестетическому чувству в симбиозе также играет важную роль переживание чувственного контакта всем телом, особенно глубокая чувствительность всей поверхности тела (сила материнского объятия). Достаточно вспомнить, что у многих относительно нормальных взрослых сохраняется сильное стремление обнимать и прижимать к себе кого-то и потребность, чтобы их также обнимали и прижимали к себе (Hollander, 1970). Помимо первичных полостных ощущений Шпитца (Spitz, 1955), эти последние модальности играют решающую роль в процессе ознакомления еще очень маленького ребенка с его партнером по симбиозу, адаптивного поведения и его разновидностей. И все это протекает в сфере глобального сенестетического опыта.

Шпитц (Spitz, 1965) описал, как рот–рука–лабиринт уха–кожное «единообразное ситуативное переживание» сливается с первым визуальным образом – материнским лицом. Мы обнаружили, что при прочих равных условиях симбиоз является оптимальным, когда мать естественным образом позволяет ребенку видеть ее лицо, т. е. обеспечивает глазной контакт, что особенно важно во время кормления ребенка грудью (или из бутылочки), а также во время общения с ним, будь то песни или нежный разговор.

Фрейд (Freud S., 1895) писал, что сначала ребенок воспринимает лишь «массы в движении»; теперь мы знаем, что человеческое лицо («анфас») в движении является первым значимым объектом восприятия и той энграммой памяти, что вызывает неспецифическую, так называемую социальную улыбку. Нам только осталось заменить фрейдовские «массы в движении» вертикально перемещающимся человеческим лицом, даже скрытым маской или символом лица (Spitz, 1946), и мы получим самую современную концепцию начала перцептивной эмоциональной «социальной» активности человеческого существа.

Встреча глаза-в-глаза с лицом, даже закрытым маской, двигающимся в вертикальной плоскости, является триггером неспецифической реакции социальной улыбки. Эта неспецифическая реакция улыбки означает переход на стадию удовлетворяющих потребности объектных отношений. Существует временный катексис, направленный на мать и/или ее заботу посредством воздействия «потребности». Это соответствует вступлению в тот период, который мы назвали симбиотической фазой. Несмотря на то, что у ребенка по-прежнему преобладает первичный нарциссизм, на симбиотической фазе он не столь абсолютный, каким был на аутистической (в первые несколько недель жизни). Маленький ребенок лишь смутно начинает воспринимать удовлетворение нужд как идущее от какого-то частичного объекта, хотя все еще с позиции внутри орбиты всемогущего симбиотического диадического единства, – и он обращается либидинально в сторону источника или агента материнской заботы (Spitz, 1955; Mahler, 1969). Потребность постепенно становится желанием (ср.: Schur, 1966), а затем – специфическим «связанным-с-объектом» аффектом или сильным стремлением (Mahler, 1961, 1963, 1971).

Наряду с этим и в соответствии с циклами «удовольствие–боль», происходит установление границ репрезентаций телесного Эго внутри симбиотической матрицы. Эти репрезентации вносят вклад в формирование «образа тела» (Schilder, 1923; Mahler, Furer, 1966). Начиная с этого момента телесные репрезентации, которые содержатся в рудиментарном Эго, служат связующим звеном между восприятием того, что идет изнутри, и того, что находится снаружи. Это перекликается с концепцией Фрейда (Freud S., 1923) о том, что Эго формируется под влиянием реальности, с одной стороны, и инстинктивных импульсов – с другой. Телесное Эго содержит два вида саморепрезентаций: внутреннее ядро образа тела с границей, которая обращена внутрь тела и отделяет его от Эго, и внешнего слоя из сенсорно-перцептивных энграмм, которые являются частью границ «телесного Я» (ср.: Bergmann, 1963, обсуждение концептов Федерна).

Если брать за исходную точку образ тела, то сдвиг преимущественно проприоцептивно-энтероцептивного катектирования в сторону сенсорно-перцептивного катектирования периферии является главным шагом в развитии¹⁵. Мы не осознавали важность этого сдвига, пока не было проведено психоаналитическое исследование ранних детских психозов. Теперь нам известно, что этот главный сдвиг катексиса является базовой характеристикой процесса формирования телесного Эго. Другим параллельным шагом является выброс за пределы границ телесного Я деструктивной, агрессивной энергии, которая не была нейтрализована (ср.: Hoffer, 1950b). Это происходит при помощи защитных образований, таких как проекция.

Внутренние ощущения младенца формируют ядро его самости. Они, видимо, остаются центральной точкой кристаллизации «чувства Я», вокруг которого будет формироваться «чувство идентичности» (Greenacre, 1958; Mahler, 1958b; Rose, 1964, 1966). Сенсорно-перцептивный орган – «периферическая кора Эго», как его называл Фрейд, вносит основной вклад в отмежевание Я от объектного мира. Два вида внутрипсихических структур совместно образуют точку отсчета для самоориентации (Spiegel, 1959).

Внутри общей симбиотической орбиты два партнера, или полюса, диады могут расцениваться как поляризующие процессы структурирования и организации. Структуры, являющиеся производными этих двойных рамок взаимосвязей, представляют собой ту точку отсчета, с которой будет соотноситься весь опыт до того, как в Эго появятся ясные и целостные репрезентации Я и объектного мира (Jacobson, 1964). Шпитц (Spitz, 1965) называет мать вспомогательным Эго младенца. Аналогично мы полагаем, что проявление заботы со стороны партнера, осуществляющего материнские функции, его «первичная материнская поглощенность» в том смысле, который вкладывал в это выражение Винникотт (Winnicott, 1958), является симбиотическим организатором – повивальной бабкой индивидуации и психологического рождения.

Что касается последней части симбиотической стадии, мы полагаем в целом, что первичный нарциссизм идет на спад и постепенно уступает дорогу нарциссизму вторичному. Маленький ребенок воспринимает свое тело, так же как и тело матери, в качестве объекта вторичного нарциссизма. Однако концепция нарциссизма все еще остается довольно неясной, – как в психоаналитической теории, так и в практике, – если мы не уделим внимания превращениям агрессивных влечений.

В ходе нормального развития защитные системы предохраняют тело маленького ребенка от давления орально-садистических импульсов, которое начинает представлять потенциальную угрозу его телесной интегрированности начиная с четвертого месяца (Hoffer, 1950а). Болевой барьер является одним из таких приспособлений. К тому же Хоффер (Hoffer, 1950b) делает особенный акцент на том, что адекватная либидинальная загрузка тела в контексте отношений мать – дитя является важной для развития образа тела.

Только когда тело становится объектом вторичного нарциссизма младенца через материнскую любящую заботу, внешний объект оказывается пригодным для идентификации. Цитируя Хоффера (Hoffer, 1950а, с. 159), начиная с возраста трех–четырех месяцев «первичный нарциссизм уже видоизменяется, но мир объектов, возможно, еще не принял четких очертаний».

Нормальный аутизм и нормальный симбиоз являются предварительными условиями начала нормального процесса сепарации-индивидуации (Mahler, 1967а; Mahler, Furer, 1963а). Ни фаза нормального аутизма или нормального симбиоза, ни какая-либо из субфаз сепарации-индивидуации не может быть полностью замещена последующей фазой. С описательной точки зрения между ними можно усмотреть сходство: они могут быть концептуально отделены друг от друга на основании различий в поведении, но они значительно перекрывают друг друга. Тем не менее с точки зрения развития мы рассматриваем каждую фазу как промежуток времени, в который происходит качественный скачок в психологическом росте индивида. Нормальная аутистическая фаза способствует постнатальной консолидации внеутробного психологического развития. Она содействует постэмбриональному гомеостазу. Нормальная симбиотическая фаза обозначает крайне важную филогенетическую способность человеческого существа взаимодействовать с матерью внутри диффузного диадического образования, создаюшего первичную почву, на базе которой формируются все последующие человеческие взаимоотношения. Фаза сепарации-индивидуации характеризуется постоянным повышением осознания отдельности Я и Другого, которое совпадает в то же время с формированием основ чувства Я, подлинных объектных отношений и с осознанием реальности окружающего мира.

Нормальный аутизм и нормальный симбиоз являются двумя самыми ранними стадиями недифференцированности: первую можно считать безобъектной, а вторую – предобъектной (Spitz, 1965). Эти две стадии имеют место до дифференциации недифференцированной матрицы (Hartmann, E. Kris, Loewenstein, 1949; Spitz, 1965), а именно до того, как произойдет сепарация и индивидуация и зарождение рудиментарного Эго как функциональной структуры (Mahler, Furer, 1963; ср. также: Glover, 1956).

То, что Шпитц называл «предобъектной стадией», мы обозначили как симбиотическую фазу – название, указывающее на уникальное качество, присущее человеческому существованию. Отголоски этой фазы остаются с нами на протяжении всего жизненного цикла.

Фаза нормального симбиоза

Фаза нормального симбиоза характеризуется возрастающим перцептивным и аффективным инвестированием младенца в стимулы, которые мы (взрослые наблюдатели) расцениваем как поступающие из внешнего мира, но которые (как мы утверждаем) младенец не опознает в качестве имеющих четкий внешний источник. На этой фазе начинается формирование «островов памяти» (Mahler, Gosliner, 1955), но все еще нет дифференциации внешнего и внутреннего, Себя и Другого. Мир становится все более катектированным, особенно личность матери, но как единый диадический союз, где Эго все еще неясно выделено, отграничено и переживаемо. Катектирование матери является принципиальным психологическим достижением на этой фазе. Но здесь также существует взаимосвязь с тем, что произойдет позже. Мы знаем, что младенец может уже по-разному реагировать на внешние и внутренние стимулы. (Свет, например, переживается не так, как приступы голода.) Но если не постулировать наличия врожденных представлений, кажется наиболее разумным предположить, что ребенок не имеет ни образа, ни схемы Я или Другого, которым можно приписать и через это ассимилировать разные стимулы. Мы утверждаем, что переживание внутреннего и внешнего является все еще смутным; самый высококатектированный объект, мать, в то же время по-прежнему остается «частичным объектом».

Малер (Mahler, Gosliner, 1955) выдвинула гипотезу, что образы объектов любви, так же как образы телесного и позже психологического Я, возникают на основе увеличивающегося количества следов воспоминаний о приятных («хороших») и неприятных («плохих») инстинктивных, эмоциональных ощущений и перцепций, с которыми они начинают ассоциироваться.

Даже самая примитивная дифференциация, как бы то ни было, может иметь место, только лишь если достигнуто психофизиологическое равновесие (Sander, 1962а, b). Это зависит, в первую очередь, от определенного совпадения паттернов разрядки матери и маленького ребенка и в дальнейшем от их паттернов взаимодействия, на уровне поведения проявляющихся во взаимных сигналах, так же как и в самом раннем адаптивном формировании паттернов маленького ребенка и в его способности воспринимать то, как симбиотическая мать держит его на руках (Winnicott, 1956).

Паттерны поведения матери, держащей ребенка на руках

Описание различных видов держания ребенка на руках сделает более понятным, почему мы называем их симбиотическими организаторами психологического рождения. Мы наблюдали множество разновидностей осуществления заботы во время симбиотического периода. Кормление грудью, несмотря на его важность, не всегда в результате приводило к оптимальной близости матери и ее младенца. Одна мать, например, с гордостью вскармливала грудью своих детей, но лишь потому, что это было удобно (ей не приходилось стерилизовать бутылочки); и это позволяло ей оставаться довольной собой и удовлетворенной. Во время кормления грудью она клала ребенка на колени так, чтобы грудь доставала до его рта. Она не держала его на руках и не укачивала, потому что хотела, чтобы ее руки оставались свободными, и она могла заниматься, чем ей захочется, вне зависимости от процесса кормления. Этот ребенок долго не улыбался. Когда же он начал улыбаться, это была неспецифическая реакция улыбки на-все-что-угодно. Эта неспецифическая реакция продолжалась на протяжении неопределенного периода и появлялась в ситуациях, когда в сходных обстоятельствах другие дети уже должны были демонстрировать какое-то понимание или, по крайней мере, умеренное любопытство. Другая мать кормила грудью свою маленькую девочку, но ее пуританское воспитание не позволяло ей чувствовать себя комфортно во время этого процесса, и она не любила, когда ее видели кормящей.

С другой стороны, мы наблюдали мать, которая получала большое удовольствие от общения со своими детьми, но не кормила их грудью. Во время кормления она прижимала их поближе к себе, надежно поддерживая. Она улыбалась и говорила с ними, и даже когда ее ребенок лежал на столике для пеленания, ее руки всегда были под ним, чтобы поддерживать его и укачивать. Эта женщина была особенно хорошей матерью для своих детей в период, пока они находились на руках. Ее маленький сын был не только счастливым и довольным ребенком, но и очень рано стал демонстрировать сначала неспецифическую, а затем и специфическую реакцию улыбки.

У одной из матерей с ребенком и его развитием были связаны необычайно высокие амбиции, причем во всех областях функционирования. Ее любимым словом было «успех». Ее дочь, Джуни, будучи неизменным объектом таких вложений, вынуждена была справляться со стрессами, вызванными нарциссически окрашенным симбиотическим отношением со стороны матери.

Характерное взаимодействие матери с ее маленьким ребенком казалось опосредованным ее гордостью за раннее появление у той признаков скелетно-мышечного созревания. Джуни могла напряженно поддерживать позицию стоя на коленях у матери, а мать начинала хлопать ее ладошками, как будто та уже была в возрасте игры в ладушки. Сохраняя стоячее положение на ее коленях, Джуни не имела возможности высвободить руки, чтобы погладить или изучить свою мать; она, безусловно, занялась бы этим, если бы была предоставлена самой себе. Этот паттерн Джуни – стоять выпрямившись¹⁶, – которым ее мать безудержно гордилась, стал, конечно же, в высшей степени либидинизирован и предпочитаем маленьким ребенком. Впоследствии, в начале периода практикования, импульс подняться казался самым ярким паттерном в локомоторном репертуаре Джуни, длительное время конкурируя с более зрелым моторным паттерном перемещения себя в сторону цели (который доминирует в последующем моторном поведении большинства маленьких детей). Желание Джуни находиться в стоячем положении мешало развитию ее способности двигать руками и ногами в сторону чего-либо, координировать их работу, чтобы добраться до матери или ползти в какую-либо сторону. А ползание было одним из достижений в моторике, которое мать Джуни нетерпеливо поощряла и ожидала от своего ребенка.

Наблюдая за тем, как избранные паттерны, связанные с материнским отношением, перенимаются ребенком (см.: Tolpin, 1972), мы заметили, что наиболее ярко это проявлялось, видимо, в случае, если паттерн означал какую-либо фрустрацию или некое особенное вознаграждение. Например, когда после счастливого периода кормления грудью мать Карла отняла ребенка от груди, ей пришлось отклонять шумные требования ребенка, его попытки порвать блузку и пробраться под нее, чтобы получить грудь. Она успокаивала его, побрасывая вверх-вниз на коленях. Маленький мальчик в дальнейшем перенял этот паттерн подбрасывания вверх-вниз и со временем превратил его в игру в «ку-ку» (см.: Kleeman, 1967). В этом случае материнский «паттерн подбрасывания» был в дальнейшем использован мальчиком в игре, которая была связана с его матерью, и впоследствии он искал социальных контактов со своими родителями и гостями, разыгрывая этот милый паттерн игры в «ку-ку» в собственной интерпретации, который стал признаком его социализирующего поведения субфазы воссоединения. Таким образом, в случае Карла паттерн послужил целям развития, конструктивным и адаптивным¹⁷.

Другая маленькая девочка активно переняла у своей матери паттерн качания. Мать была незрелой, в высшей степени нарциссической женщиной, и ее паттерны материнской заботы были довольно механистичными. Она напряженно качала ребенка на коленях, не выражая никаких чувств. Качание использовалось в данном случае для самоуспокоения и аутоэротической самостимуляции, как будто бы ребенок выступал матерью самой себе. Во время субфазы дифференциации эта маленькая девочка старалась приумножить удовольствие от раскачки себя качанием перед зеркалом, тем самым к кинестетическому удовольствию добавляя визуальную обратную связь. В отличие от случая Карла, паттерн, перенятый этой маленькой девочкой, не служил адаптивным целям и развитию, а лишь усиливал ее нарциссизм.

Глава 4
Первая субфаза: дифференциация и формирование образа тела

Примерно в возрасте четырех–пяти месяцев, на пике симбиоза, особенности поведения ребенка указывают на начало первой субфазы сепарации-индивидуации, называемой дифференциацией. На протяжении месяцев симбиоза с помощью той деятельности пред-Эго, которую Шпитц описал как сенестетическую чувствительность, младенец знакомится с осуществляющей материнские функции частью симбиотического Я, на что указывает неспецифическая социальная улыбка. Эта улыбка постепенно переходит в специфическую (предпочтительную) реакцию улыбки на мать, что является ключевым показателем возникновения специфической связи между младенцем и его матерью (Bowlby, 1958). Фрейд подчеркивал, что внутренние восприятия более фундаментальны и проще устроены по сравнению с внешними. (Маленький ребенок в основном реагирует на внутренние восприятия, что отмечено в книге Спока о детях.) Это реакции тела на самого себя и на сигналы от внутренних органов. Гринакр (Greenacre, 1960) придерживается того взгляда, что сменяющие друг друга состояния напряжения и расслабления, «по-видимому <…> формируют вид центрального ядра смутного восприятия тела» (Greenacre, 1960, р. 207). Она поясняет: «Я пришла к мысли, что процесс рождения сам по себе является первым связующим звеном огромной важности в подготовке к восприятию сепарации; что это происходит посредством значительного влияния давления и стимуляции поверхности тела ребенка во время рождения, и особенно благодаря сильному изменению давления и температурных условий, в которые попадает ребенок после своего перехода из внутриутробной во внеутробную жизнь».

Во время наших исследований-наблюдений мы ясно видели формирование паттернов взаимодействия мать–дитя, но о внутренних паттернах, участвующих в построении «ядра» примитивного образа тела, мы могли лишь догадываться (ср. также: Kafka, 1971).

Согласно мнению Гринакр, закладывание паттернов «сердцевины» недоступно исследованию при помощи наблюдения, но виды поведения, которые посредством механизма взаимного отражения способствуют отмежеванию Я от Другого, пронаблюдать возможно. Якобсон отмечает, что способность к различению объектов развивается быстрее, чем способность отделять Я от объектов. Мы можем наблюдать, как ребенок льнет к материнскому телу и дистанцируется от него всем своим корпусом; мы видим, как он чувствует свое и материнское тело, как обращается с переходными объектами. Хоффер подчеркивал важность прикосновения (Hoffer, 1949, 1950а, 1950b) в процессе формирования границ, а также важность либидинальной загрузки тела маленького ребенка его матерью. Гринакр делала акцент на «приближении к чувству целостности при помощи ощущения воздействий теплого тела матери или няни, [которое] представляет относительно малую степень разницы в температуре, текстуре, запахе, упругости, т. е. «тургоре» (ср. также: Bak, 1941). Вероятно, эта относительно малая разница уже может усваиваться врожденными сенсорно-моторными механизмами маленького ребенка (как понимал это Пиаже).

Можно было бы ожидать, что внутреннее удовольствие в связи с безопасным укоренением внутри симбиотической орбиты (которая в основном энтероцептивно-проприоцептивная и контактно-перцептивная) будет продолжаться, а удовольствие от созревающего в ходе развития внешнего сенсорного восприятия (зрение или видение и, возможно, слух и прислушивание к происходящему вовне) будет стимулировать внешне направленный катексис внимания; эти две формы катексиса внимания могут свободно чередоваться (Spiegel, 1959; Rose, 1964). Результатом должно быть оптимальное симбиотическое состояние, из которого постепенно начнется дифференциация и экспансия за пределы симбиотической орбиты.

Вылупление

«Процесс вылупления», как мы полагаем, представляет собой постепенную онтогенетическую эволюцию чувствительного центра (системы чувственного восприятия), приводящую в итоге к постоянному возбуждению чувствительного центра ребенка, когда он бодрствует (ср.: Wolff, 1959).

Другими словами, внимание ребенка, которое в первые месяцы симбиоза было по большей части направлено внутрь или сенестетически сфокусировано на происходящем внутри симбиотической орбиты, постепенно расширяется, становясь внешне направленной перцептивной активностью в периоды его бодрствования, которые все увеличиваются. Разница заключается, скорее, не в типе, а в степени, поскольку и во время симбиотической стадии ребенок, безусловно, был крайне внимателен к материнской фигуре. Но постепенно такое внимание начинает сочетаться с все возрастающим объемом воспоминаний об уходах и появлениях матери, о «хороших» и «плохих» частях опыта; избавление от последних не может быть достигнуто самостоятельно, но ребенок может «с уверенностью ожидать» избавления от них через материнскую заботу.

Наблюдая детей в созданной нами обстановке, мы пришли к пониманию того, что в определенный момент на субфазе дифференциации бодрствование, устойчивость состояний и направленность на цель приобретают новые формы. Мы сочли это поведенческим проявлением «вылупления» и постановили считать, что ребенок, у которого наблюдаются такие изменения, «вылупился». Этот новый гештальт безошибочно распознавался нашими сотрудниками, но выделить его специфические критерии достаточно сложно. Наилучшим образом это, вероятно, описывается в терминах состояний (ср.: Wolff, 1959). Кажется, что ребенок перестает дрейфовать между состояниями включенности и выключенности, и реактивность его чувствительного центра становится более стабильной, когда он бодрствует.

Примерно в шесть месяцев начинается пробное экспериментирование с сепарацией-индивидуацией. Это можно наблюдать в таких поведенческих проявлениях со стороны ребенка как хватание матери за волосы, уши или нос, попытки запихнуть еду ей в рот и отстранения от нее всем телом с целью получше разглядеть ее и то, что находится вокруг. Это не похоже на прежнюю манеру ребенка прижиматься к матери, когда та держит его на руках (ср.: Spock, 1963). Существуют определенные признаки того, что ребенок начинает отличать свое тело от материнского. На шесть–семь месяцев приходится пик мануального, тактильного и визуального исследования материнского лица, так же как и закрытых (покрытых одеждой) и непокрытых частей ее тела; на протяжении нескольких недель ребенок завороженно исследует брошь, очки или кулон, который носит мать. Его можно заинтересовать игрой в «ку-ку», в которой он все еще играет пассивную роль (Kleeman, 1967). Эти исследовательские паттерны позже превратятся в когнитивную функцию сверки незнакомого с уже известным.

Переходные объекты и переходные ситуации

Гринакр (Greenacre, 1960) утверждает:

Переходный объект, описанный Винникоттом (Winnicott, 1953), является напоминанием о потребности в контакте с материнским телом, что трогательно выражается в настоятельных предпочтениях ребенком объекта прочного, мягкого, податливого, теплого на ощупь, но главным требованием все-таки остаются свойственные ему запахи тела¹⁸. Тот факт, что объект обычно прижимается к лицу, поближе к носу, вероятно, указывает на то, как хорошо он замещает материнскую грудь или мягкую шею (Greenacre, 1960, р. 208).

Мы наблюдали, что предпочитаемые матерью успокаивающие или стимулирующие паттерны перенимаются ребенком, усваиваются им в своей собственной манере и, таким образом, становятся переходными паттернами. Примерами таких паттернов могут служить поглаживание лица или определенные повторяющиеся движения, описанные в предыдущей главе.

Гринакр (Greenacre, 1960) полагает, что «зрение не просто способствует развитию ознакомления с поверхностью своего тела и достижению разграничения Я–не-Я, но представляет собой совершенно необходимую для этого функцию. „Прикосновение“ и „ощупывание“ различных частей тела глазами (зрением) помогает соединить тело воедино, в центральный образ, на уровне, отличном от просто непосредственного сенсорного восприятия» (Greenacre, 1960, р. 208). Исследования-наблюдения при помощи нашей методологии не были так сфокусированы на деталях структурализации, как исследования по переходному объекту, но мы получили весьма много материала, который, возможно, пойдет на пользу будущим исследованиям, например, в наших последующих проектах.

Одно из главных отличий нормально развивающегося ребенка от ребенка, имеющего тяжелые психотические нарушения, а также, возможно, более позднюю пограничную патологию, видимо, представляет собой тот же самый критерий, при помощи которого Винникотт (Winnicott, 1953) оценивал нормальность или патологию переходного объекта (ср. также: Furer, 1964; Kestenberg, 1968; Roiphe, Galenson, 1973; Bak, 1974).

Как бы то ни было, именно во время первой субфазы сепарации-индивидуации все нормальные дети предпринимают первые пробные шаги к тому, чтобы высвободиться из прежде полностью пассивного младенчества-на-руках – стадии диадического единства с матерью. Мы можем наблюдать индивидуальные различия склонностей и паттернов, так же как и общие характеристики стадии дифференциации как таковой. Все дети стараются улизнуть из материнских объятий и побыть хотя бы немного вдали от нее; как только им позволяет моторное развитие, они жаждут соскользнуть с коленей матери, но в то же время стремятся оставаться или приползать обратно и играть как можно ближе к ее ногам.

Паттерн перепроверки

Начиная с возраста семи-восьми месяцев мы обнаружили у детей визуальный паттерн «перепроверки на матери», который – по крайней мере, в нашем сеттинге – является самым значимым и относительно стабильным признаком начала соматопсихической дифференциации. По сути, он является самым важным паттерном нормального когнитивного и эмоционального развития.

Ребенок начинает сравнительное рассматривание (см.: Pacella, 1972). Он проявляет интерес к «матери» и как будто сравнивает ее с «другим», незнакомое – со знакомым, черта за чертой. Он как будто знакомится более тщательно, чем раньше, с тем, что есть мать, что ощущается, имеет вкус, запах, выглядит похожим и имеет «отзвук» матери. По мере того, как он изучает «мать как мать» (Brody, Axelrad, 1966), он также выясняет, что относится и что не относится к материнскому телу – брошка, очки и т. п. Он начинает проводить различия между матерью и другими людьми и предметами, которые выглядят, ощущаются, двигаются отлично или похоже на то, как это делает мать.

Реакции на посторонних людей и вызванная этим тревога

Мы полагаем, что в психоаналитической литературе по развитию ребенка группа поведенческих феноменов, указывающих на изучение ребенком «отличных-от-матери» объектов, описана однобоко и неполно как «тревожная реакция на незнакомых людей». Но уже в классическом фильме Шпитца и Вольфа, посвященном боязни незнакомцев, мы могли наблюдать одну из самых примечательных особенностей маленьких детей – их любопытство, их стремление узнать что-нибудь о «постороннем», как только незнакомец отводит взгляд.

Наши глубинные познания, основывающиеся на продолжительных и подробных исследованиях, показали, что существуют индивидуальные различия, многочисленные вариации во времени, количестве и качестве того, что называется «тревогой восьми месяцев», и того, что отдельно рассматривается как «тревога, вызванная незнакомцами» (то, что Джон Бенджамин начал более подробно изучать в своих поздних исследованиях).

Чтобы проиллюстрировать это, давайте кросс-секционно сравним двух детей одной и той же матери, когда они были примерно в одном и том же возрасте: Линда и ее брат Питер, шестнадцатью месяцами ее старше.

Мы видели, как Линда спокойно и вдумчиво исследовала как визуально, так и тактильно лица включенных наблюдателей, которые были ей относительно незнакомы. При этом она не выказывала ни малейшего страха. Ее обычно радостное настроение сохранялось в течение нескольких секунд после того, как посторонний вынимал ее из кроватки. Затем она спокойно осознавала, что это «не мать», и начинала то, что Сильвия Броди (Brody, Axelrad, 1970) называет «таможенный досмотр» – термин для обозначения тщательной визуальной и тактильной исследовательской активности ребенка, который находится на стадии дифференциации (см.: Mahler, McDevitt, 1968).

Когда в таких случаях мать брала Линду на руки, мы видели, что у Линды не было более нужды проверять знакомое лицо матери; вместо этого она возбужденно тянулась к ней и «крепко повисала» на ее шее.

Радостное настроение Линды и ее уверенность изначально основывались на ее близости и доставляющем удовольствие взаимодействии с матерью.

По контрасту с «базовым доверием» Линды и отсутствием у нее какой-либо выраженной тревоги, вызванной посторонними, ни в том возрасте, ни в дальнейшем, у ее брата Питера мы наблюдали выраженную тревожную реакцию на незнакомцев в семь и восемь месяцев. По прошествии латентного периода длиной в одну или две минуты, во время которого он воспринимал мягкие и осторожные попытки «незнакомца» завязать контакт и явно испытывал удивление и любопытство, опасения Питера по поводу постороннего человека как будто начинали его переполнять. Даже несмотря на то, что он стоял около матери, на том же плетеном кресле, где сидела она, и мог прижаться к ней, если бы захотел, он разражался слезами, глядя на незнакомца, приблизительно в тот же момент, когда мать начинала гладить его по голове¹⁹.

Такие сравнительные наблюдения продемонстрировали, к каким различным результатам могут приводить разные стили взаимодействия матери и ребенка. Если с Питером взаимодействие было полно напряжения и непредсказуемости, то с Линдой «климат» был значительно более благоприятным и гармоничным – как на стадии симбиоза, так и после «вылупления».

Мы пытались понять эти отличия, принимая во внимание разные природные способности сиблингов и превалирующий эмоциональный климат в отношениях мать–дитя, наблюдая за их взаимодействием (и на основе наших интервью с матерью). Благодаря этому и многим другим подобным наблюдениям мы пришли к рассмотрению развития реакций на посторонних в более широком контексте: как только ребенок становится достаточно индивидуированным, чтобы узнавать лицо матери – визуально и тактильно и, возможно, другими способами, и как только он знакомится с общим эмоциональным фоном и «чувством» своего партнера по симбиотической диаде, он переходит к продолжительному визуальному и тактильному исследованию и изучению лиц и образов других, делая это с большей или меньшей заинтересованностью. Он изучает их издалека и вблизи. Он явно наблюдает и сверяет черты лица незнакомца с лицом матери, а также с любым внутренним образом его матери, который может у него иметься (необязательно визуальный и даже по большей части не визуальный). Кажется, что он также проводит сверку с материнским внутренним образом, особенно с ее лицом, в отношении других интересных новых переживаний.

У детей, пребывание которых в фазе симбиоза было благоприятным и у которых превалировали «доверительные ожидания» (Benedek, 1938), при исследовании посторонних в ходе перепроверки преобладают любопытство и заинтересованность. У детей, чье базовое доверие было ниже оптимального уровня, напротив, может случиться внезапный переход к острой тревоге и страху перед незнакомым человеком; или может быть продолжительный период сглаженной реакции на незнакомца, который временами может сменяться доставляющим удовольствие исследовательским поведением. Эти феномены и факторы, влияющие на их изменчивость, составляют, как мы полагаем, важный аспект оценки нами либидинального объекта, социализации и первого шага в сторону эмоциональной объектной константности. Нужно уделить особое внимание и в дальнейшем верифицировать эту взаимозависимость между базовым доверием и тревожной реакцией на незнакомцев (см.: Mahler, McDevitt, 1968).

Отсроченное и преждевременное вылупление

В случаях, когда симбиотический процесс, т. е. создание общей «панцирной» мембраны диадического единства, произошел с задержкой или был нарушен, дифференциация, видимо, начинается с опозданием или преждевременно. Мы описывали в предыдущей главе девочку, мать которой обычно просто механически укачивала ее на коленях, без проявления теплоты и интереса. На симбиотической фазе эта маленькая девочка была как будто обмякшей, не пыталась прильнуть к матери и стать ее квазичастью. Ее улыбка была не избирательной реакцией и не была направлена на мать как на особенного человека. В возрасте, когда другие дети начинают осуществлять более активное приближение к матери или дистанцирование от нее, она обратилась к своему телу, чтобы через него получать аутоэротическую стимуляцию. Девочка предпочитала большую часть времени предаваться раскачиванию и не экспериментировала с активным дистанцированием и приближением.

В другом случае симбиотические отношения были неудовлетворительны по ряду причин. Мать мальчика во время его младенчества находилась в депрессии. Это был ее третий ребенок, и она была перегружена делами и заботами; семья жила в скромных условиях и перенаселенном месте. Вскоре после рождения этого ребенка умер отец матери, с которым у той были очень близкие отношения. Более того, когда младшему ребенку было всего лишь несколько месяцев, со старшим произошел серьезный несчастный случай. Из-за стечения всех этих обстоятельств мать непреднамеренно игнорировала малыша. Его кормили из бутылочки и часто спиной к матери. В целом она избегала глазного контакта с ним. В то же время мать вовсе не была безразлична к нему и заботилась о нем, как и об остальных своих детях. Как и вышеупомянутая маленькая девочка, этот мальчик поздно начал воспринимать свою мать как особого человека. Специфическая реакция улыбки появилась с опозданием. Он также поздно начал использовать визуальную модальность, которая является первым инструментом, позволяющим активно дистанцироваться, одновременно давая возможность ребенку построить мост через пространство, т. е. сохранить визуально-перцептивный контакт. Хотя он и запаздывал в своем развитии, в его поведении никогда не проявлялись механистичность и тряпичность, как это было у вышеописанной девочки в период симбиоза и дифференциации.

Мы также наблюдали детей, у которых стадия симбиоза протекала неблагоприятно по причине высокой амбивалентности их матерей по отношению к ним и к своему материнству. У этих детей нарушения симбиоза были вызваны не безразличием или депрессией со стороны матери, но ее непредсказуемостью. Они как бы компенсаторно начинали узнавать своих матерей достаточно рано; их отношения улучшались, когда большая дистанция делала их более комфортными и когда им становились доступны источники удовольствия, связанные с их возрастающей автономией и с окружающим миром. В таких случаях, видимо, проявляется очень ранняя способность ребенка к адаптации.

Мы полагаем, что дифференциация маленькой девочки, мать которой была нарциссичной и не давала ей тепла, произошла поздно, потому что она не могла положиться на мать как на симбиотического партнера, и ей пришлось слишком много «работы» выполнять самой; т. е. она вынуждена была стать матерью самой себе. Таким образом, когда она дифференцировалась, у нее могли проявляться некоторые признаки развития «ложного Я» (ср.: James, 1960). Это, видимо, был случай максимального использования собственных ресурсов. Позднее мы узнали, что поистине материнское отношение ее отца с самого раннего возраста удержало ее от того, чтобы начать избегать весь мир. Маленький мальчик, который по разным причинам не получал удовлетворительной поддержки во время симбиоза, явно продлевал этот период, как будто с целью дать себе и матери возможность наверстать упущенное. Он сошел с симбиотической орбиты, когда он и, возможно, также его мать были готовы.

Младенец Питер был одним из тех детей, у которых были интенсивные, но дискомфортные симбиотические отношения. Он начал «вылупляться» рано и быстро перешел на фазу дифференциации, высвобождая себя из дискомфортного симбиоза. У Питера была выраженная реакция на незнакомцев и сопутствующая этому тревога. Видимо, это стало одним из его ранних защитных паттернов. Гораздо позднее, когда он уже преодолел изначальные реакции на посторонних, они могли повторяться, хотя и в весьма приглушенном виде, когда Питер проходил период какого-либо кризиса. Казалось, будто неудовлетворительная симбиотическая фаза не позволила Питеру аккумулировать достаточный резервуар базового доверия – того нормального нарциссизма, который обеспечивает твердую опору для уверенного выхода в «отличный-от-матери» мир. Более того, начав дифференцироваться, т. е. отделяться, достаточно рано, Питер легко впадал в тревогу и плохо справлялся с дистрессом, потому что способности его автономно развивающегося Эго были скороспелыми и вследствие этого хрупкими. Мы обнаруживали раз за разом, что дети, которые, видимо, весьма тяжело переживали время сепарации от матери, необычно рано начинали выделять мать среди других заботящихся о них взрослых.

Похоже, что эти ранние паттерны дифференциации вполне объяснимы рационально как в терминах отношений матери и ребенка, так и с учетом особенностей каждого конкретного малыша. Более того, есть основания считать, что они запускают паттерны личностной организации, которые остаются неизменными на последующей стадии сепарации-индивидуации, а возможно, и дольше. Рождение ребенка как индивида происходит, когда в ответ на материнскую избирательную реакцию на его гуление он постепенно изменяет свое поведение. «Это та специфическая бессознательная потребность матери, которая активизирует из бесконечного потенциала возможностей маленького ребенка те особенные, что создают для каждой матери «вот этого ребенка», отражающего ее собственные уникальные и индивидуальные потребности. Этот процесс происходит, конечно же, в рамках врожденных способностей ребенка» (Mahler, 1963; см. также: Lichtenstein, 1964).

Мы обнаружили, что те дети, чьи матери получали удовольствие от симбиотической фазы, не переживая особых конфликтов, те дети, которые во время этого важного периода единства с матерью были сыты, но не перекормлены, в некоторый момент начинали активно стремиться к дифференциации посредством постепенного дистанцирования от материнского тела. С другой стороны, в случае если имел место паразитизм, навязчивость, «душащее отношение» со стороны матери, наблюдались разнообразные нарушения дифференциации. В некоторых случаях, когда мать действовала исходя исключительно из своих симбиотически-паразитарных потребностей, не принимая во внимания нужды ребенка, дифференциация протекала особенно бурно. Такое произошло в случае маленького мальчика в возрасте от четырех до пяти месяцев, потому что его мать была симбиотически слишком обволакивающей. На протяжении определенного периода времени этот ребенок явно предпочитал, чтобы его держала на руках не мать, а другие взрослые – те, кто мог предоставить ему большую возможность визуально исследовать окружающий мир. Казалось, он отталкивал свою мать физически в защитных целях, сопротивляясь материнскому телу, упираясь в него ручками и ножками (иногда даже изгибаясь назад дугой несколько судорожным образом). В его случае это служило двойной цели: (1) это способствовало, как и для других, «более среднестатистических» младенцев на симбиотической орбите, его нахождению в позиции, с которой он мог бы лучше исследовать «отличный-от-матери» окружающий мир, по-новому взглянуть на мать, установить с ней визуальную связь с большей дистанции; и (2) это преследовало цель сократить контакт поверхности тела с матерью. Что удивило нас больше всего, так это то, что для таких окруженных (симбиотически) обволакивающим отношением детей этот активный процесс дистанцирования начинается раньше, чем мы ожидали. Другой ребенок той же матери также стремился избегать тесного физического контакта.