Kitabı oxu: «Исповедь»

Предисловие

Среди мемуаров и автобиографий, знаменующих своей многочисленностью конец века, новая книга Анни Безант, известной общественной деятельницы в Англии, обращает на себя особое внимание. Подобно дневникам выдающихся людей, живущих жизнью своего века, автобиография Анни Безант представляет собой красноречивую страницу психологии времени. Будущий историк переживаемой нами эпохи не пройдет мимо этой правдивой исповеди, так просто рисующей духовную жизнь выдающейся по уму и душевной силе женщины. Психологический интерес этого «document humain» может сравниться только с другой женской автобиографией, дневником Марии Башкирцевой, так сильно волновавшим умы несколько лет тому назад.

Мария Башкирцева и Анни Безант представительницы различных течений одного и того же времени, они с одинаковой полнотой и искренностью отражают различные стороны современности, одинаково полны сознания своей силы и веры исключительно в голос собственной души. Мария Башкирцева одна из первых отразила новые настроения, совмещающие крайний скептицизм с идеалистическими и отчасти мистическими порывами; её дневник был исходным пунктом тех сложных литературных и эстетических движений, которым присвоена условная, ничего не объясняющая кличка декадентства. Та же психологическая подкладка чувствуется во всей деятельности Анни Безант и отражается в её автобиографии. Борьба противоречивых стремлений, контрасты веры и безверия перенесены у неё из области чисто психологической, в интеллектуальную; ее занимают не нюансы настроений, а истина тех или других убеждений, она полна не культом самой себя, а какой-то стихийной любовью к человечеству, жаждой подвигов самопожертвования. Но перипетии её духовной борьбы, тревожное искание новых форм, соответствующих глубине её порывов – все это роднит, сильную личность английской проповедницы и агитаторши с артистическим темпераментом Башкирцевой. Обе они сильно и глубоко отразили характер нашей переходной эпохи – жажду веры и потребность любви с одной стороны, и с другой – неспособность согласовать свои душевные порывы ни с одной из существующих религиозных или философских форм, неспособность к цельной, не знающей колебаний, деятельности.

Анни Безант сильно занимает собой внимание английского общества за последние двадцать лет и имя её связано с столь противоположными явлениями общественной жизни, что, казалось бы, участие в одном исключает возможность связи с другим. Будучи женой англиканского пастора, за которого она вышла замуж из симпатии к его священнической миссии, она через несколько лет открыто порвала всякие связи с церковью и примкнула к атеистическому движению, во главе которого стоял знаменитый Брэдлоу. Навлекая на себя всеобщее негодование и жертвуя не только положением в обществе, но своими материнскими чувствами, Анни Безант выказала последовательность своей натуры и не остановилась перед практическими последствиями своих новых убеждений. Верная помощница Брэдлоу в тяжелые дни его политической карьеры, она была руководительницей массовых движений, связанных с пропагандой материализма и обнаружила нравственное мужество, близкое к геройству, в своих столкновениях с обществом. Но в самый разгар деятельности Брэдлоу, Анни Безант внезапно – так это могло по крайней мере показаться публике и даже друзьям пламенной атеистки – сняла с обложки журнала Брэдлоу свою подпись и в следующем номере журнала печатно заявила о новой перемене своих убеждений, о своем несогласии с учением материалистов. Очень скоро после этого она сделалась деятельным членом социалистических ассоциаций, примкнула к «фабианскому обществу» (Fabian Society) и вся ушла в практическую деятельность, руководясь при этом определенными экономическими теориями. Этот фазис её жизни был столь же преисполнен любви к людям и готовностью служить им, как предыдущие ступени её духовного развития, и её сильная, талантливая личность положила глубокий отпечаток на социалистическую пропаганду в период её участия в ней.

Но социализм был у Анни Безант такой же переходной ступенью как и атеизм. В 1889 г., в Париже, она познакомилась с временно жившей там Е. П. Блаватской; увлеченная сначала её личным обаянием, она ближе познакомилась с её учением и нашла в теософии разрешение тех душевных сомнений, на которые не находила ответа ни в англиканстве, ни в учениях материалистов и экономистов. Теософия – последнее учение, в которое уверовала Анни Безант и которому остается верна до сих пор. Прежняя проповедница радикальных политических теорий, громившая перед собраниями в много тысяч людей эксплуатацию капиталистического строя, призывавшая к открытому возмущению, продолжает и теперь выступать перед тысячной толпой; её выдающийся ораторский талант, искренность и убедительность её речей до сих пор привлекают толпу слушателей на устраиваемые ею чтения и собрания. Но общий тон её проповедей изменился вместе с изменившимся содержанием; не в экономических теориях видит она спасение человечества, а в углублении человека в самого себя. Восторженная любовь к свободе сменилась верой в неумолимую «карму», и Анни Безант ездит по всем странам, где господствует английская речь, проповедуя аскетическое отношение к жизни и излагая основы учения махатм. Усердная сподвижница Блаватской при жизни последней, преданная делу до фанатизма, Анни Безант сделалась преемницей Блаватской после её смерти. В настоящее время она состоит председательницей лондонской ветви теософического общества (Blayatsky Lodge), заведует филантропическими делами общества и сосредоточивает все духовные силы на пропаганде теософии пером и словом, в особенности словом, которым она владеет в таком совершенстве.

Достигла ли Анни Безант конечного фазиса своей душевной жизни в теософии, этого, конечно, предвидеть нельзя, несмотря на убежденность, с которой она говорит теперь о найденном ею пути к истине. Нельзя усумниться в искренности теософических воззрений Анни Безант, но можно надеяться, что они уступят место иному миросозерцанию, идеализм которого не нуждается в таких подтверждениях, как падающие с потолка письма, явления астральных тел и т. п. Эту надежду ценителей и доброжелателей Анни Безант разделяет Гладстон, посвятивший большую статью разбору её автобиографии. «Будем надеяться, говорит он, «ради неё самой, что м-сс Безант совершит полный круг верований и закончит где-нибудь вблизи пункта, из которого вышла»».

Автобиография Анни Безант дает внутренную историю поразительных метаморфоз, пестрящих её жизнь. У поверхностных наблюдателей человеческих поступков, эти частые и странные переходы вызывали лишь недоверие к силе характера Анни Безант, снисходительное пренебрежение к её женской слабости и податливости; высказывались даже мнения о том, что лишенная инициативы проповедница увлекалась прежде всего людьми, стоящими во главе того или другого движения, и следуя за ними, делалась послушным орудием в их руках. Конечно, мысль о пассивности Анни Безант исчезает при первом знакомстве с ходом её жизни – не женская слабость, а героическая стойкость в искании истины нужна была для того, чтобы так бесстрашно идти против общественного мнения в вопросах веры и нравственности, как это делала женщина, начавшая свою оппозиционную деятельность с двадцати-пяти лет. Не под чужими влияниями складывалась её умственная жизнь – это ясно видно из того, что первые и решительные сомнения в истинности церковных учений возникли у неё среди пиэтистической обстановки её семейного очага; только пройдя наедине с самой собой тяжкий путь колебаний и сомнений и утратив окончательно веру, она стала искать людей, которые разделяли её изменившиеся взгляды. То же самое происходило и в позднейшие моменты разочарований и переходов, от которых она сама страдала больше всего, не считая себя, однако, в праве поступиться истиной, ради внешнего покоя. Нечто более глубокое, чем внешние влияния или поверхностное шатание незрелого ума, лежит в основе жизни Анни Безант. Она ярко и полно отразила в себе контрасты, уживающиеся в современной душе и вносящие тревогу не только в душевную, но и в умственную жизнь.

Автобиография Анни Безант освещает шаг за шагом все трудности пройденного ею пути, и в её простом и искреннем изложении, история её сомнений и исканий становится близкой и понятной современному читателю. Много людей с чуткой душой проходили через пережитые ею фазисы духовной жизни, но редко кто имел мужество согласовать свою жизнь с внушениями души и, прислушиваясь только к голосу собственной совести, неуклонно следовать по пути познанной истины, как бы к этому ни относились окружающие.

Книга Анни Безант встречена была английской критикой теми разноречивыми отзывами, которыми в большинстве случаев встречаются произведения, носящие отпечаток сильной индивидуальности. Одни поняли её современный характер и приветствовали искреннее отражение близких каждому настроений и мыслей; другие оставались слепыми к внутренним мотивам, раскрытым автором, и имея в виду только факты, называли бесхарактерностью и умственной слабостью то, что в сущности составляет доказательство героической силы характера. К критикам Анни Безант присоединился несколько месяцев тому назад Гладстон, написавший в «Nineteenth Century» статью по поводу её автобиографии¹. Статья эта решила судьбу книги, сделавшейся сразу знаменитой, как все, о чем обмолвится хоть одним словом Гладстон. Характерно, что при всей цельности и положительности своего миросозерцания, Гладстон поднимает свой авторитетный голос в защиту книг, весьма далеких, казалось бы, от его душевного мира. Он ввел в моду, если можно так выразиться, дневник Башкирцевой в Англии; теперь он выступил со статьей о м-сс Безант. Есть значит нечто стихийное в течениях времени, если отражение их проникает даже в сознание людей, далеко стоящих от самых течений, но чутких к явлениям окружающей жизни.

Статья Гладстона носит совершенно специальный характер. Автор восстает против взгляда Анни Безант на учение англиканской церкви об искуплении Иисусом Христом грехов человечества. Он доказывает неосновательность её критики учения церкви и вдается в рассуждения чисто догматического характера. Все его доказательства направлены на защиту одного пункта, смущавшего Анни Безант и приведшего ее к разрыву с церковью. Но прежде чем войти в подробности догматического характера, Гладстон дает в нескольких словах общую характеристику автобиографии: «Книга эта», говорит он, «представляет большой интерес. Она внушает симпатию к автору, не только как к человеку высоко одаренному, но как к искателю правды, хотя, к сожалению, в одном пункте рассказа рассуждения её вызывают неприятное впечатление». Последние слова относятся к спорному вопросу о согласовании невинных страданий Христа с представлением о справедливости Бога.

Зин. Венгерова

Предисловие автора

Трудно передать историю чьей бы то ни было жизни, но это становится еще гораздо более трудным, когда дело идет о собственном жизнеописании. Даже в лучшем случае рассказ будет носить отпечаток тщеславия. Единственным оправданием для такого рода описаний служит то, что жизнь человека среднего уровня отражает в себе много других жизней и в столь тревожное время, как наше, может представить собой опыт не одного, а нескольких жизнеописаний. Таким образом, пишущий автобиографию, делает это для того, чтобы ценой известного страдания пролить свет на некоторые из задач, беспокоящих современников; быть может, ему удастся тем самым протянуть руку помощи брату, борющемуся в темноте, и ободрить его в момент упадка духа. Все мы, мужчины и женщины, беспокойного и чуткого поколения, окружены силами, которые смутно сознаем, но не понимаем, недовольны старыми идеями и несколько боимся новых, жадно набрасываемся на материальные результаты знаний и науки, но вопросительно глядим на её отношение к душе, чуждаемся суеверий, но еще более чуждаемся атеизма, отворачиваемся от пустых оболочек, пережитых верований, но чувствуем непреодолимое стремление к духовным идеалам. Все мы испытываем ту же тревогу, те же страдания, так же полны смутных надежд и страстной жажды знания. Поэтому возможно, что опыт одной из нас может послужить на пользу другим; возможно, что история души, которая вышла в путь одна, среди мрака, и пришла к свету, преодолела бурю и пришла к миру, сможет внести проблеск света и успокоения в мрак и бурю других жизней.

Глава I
«Из вечного в преходящее»

1-го октября 1847 г., как мне достоверно известно, я впервые открыла глаза и узрела свет лондонского дня в 5 ч. 39 м. пополудни.

Мне всегда неприятно вспоминать, что я родилась в Лондоне, между тем как три четверти моей крови и все мое сердце принадлежат Ирландии. Мать моя была чистокровная ирландка, отец же был ирландцем по матери, а по отцу принадлежал к Девонширской семье Вудов. Вуды принадлежали к коренному типу английских фермеров, и заведовали своей землей честным и независимым образом. В позднейшее время они начали тяготеть к интеллектуальным занятиям, особенно с тех пор, как Матвей Вуд избран был лондонским мэром и сражался на стороне королевы Каролины против её благочестивого и милостивого царственного супруга; он же оказал существенную помощь герцогу Кентскому и возведен был за свои услуги в баронство царственной дочерью, герцога Кентского. С тех пор род Вудов дал Англии лорда канцлера в лице благородного и чистого душой лорда Гэтерлэ, и многие другие члены семьи отличались на разных путях служения отечеству. Но я все-таки не могу преодолеть некоторой досады на них за то, что они внесли английскую кровь в жилы моего отца, имевшего мать ирландку, родившегося на севере Ирландии и воспитавшегося в Дублинском Trinity College. Ирландский язык звучит особой гармонией для моих ушей, ирландская природа особенно близка моему сердцу. Только в Ирландии случается, что истомленная, одетая в лохмотья женщина ответит вам ласково на вопрос как пройти к какому-нибудь старому памятнику: «Вот, родная», скажет она, «поднимись только на пригорок и заверни за угол, а там тебе всякий укажет дорогу. И там ты увидишь место, где блаженный святой Патрик ступил на нашу землю, и да благословит он тебя». В других странах, старые женщины, при такой нищете, не бывают такими веселыми, приветливыми и разговорчивыми. И где, кроме Ирландии, увидите вы население целого города, высыпавшее на вокзал, чтобы попрощаться с полудюжиной переселенцев, и образующее сплошную массу мужчин и женщин, которые снуют взад и вперед и налезают один на другого, ради последнего поцелуя отъезжающих; все одновременно и плачут и смеются, стараясь ободрить друзей, и в воздухе чувствуется такое волнение, что вы начинаете ощущать стеснение в горле и слезы навертываются на ваши глаза в момент отхода поезда. Где, кроме Ирландии, случится вам трястись по улицам на плохой таратайке, рядом с каким-нибудь молчаливым Джерви, который, узнавши вдруг, что за вами следят шпионы из «замка», делается разговорчивым и приветливым и начинает показывать вам по пути все, что может представить какой-нибудь интерес? Да будут благословенны словоохотливость и теплые сердца этого народа, которым так легко руководить, но так трудно помыкать! Да будет благословенна древняя страна, некогда обитаемая могущественными мудрецами и превратившаяся в позднейшее время в остров святых! он еще превратится опять в остров мудрецов, когда колесо судьбы опишет полный круг.

Мой дедушка со стороны матери был типичный ирландец. В детстве я чувствовала к нему большое почтение и некоторый страх. Он принадлежал к захудалому ирландскому роду Морисов и в молодости очень весело прокутил вместе с своей красавицей женой, столь же легкомысленной как он сам, все оставшееся у него состояние. В старости, несмотря на белизну своих длинных и густых волос, он при малейшем поводе обнаруживал горячность ирландской крови, был вспыльчив до бешенства, но очень легко успокаивался. Мать моя была второй дочерью в многочисленной семье, все более и более увеличивающейся в то время, как денежные средства все более оскудевали. Моя мать взята была на воспитание своей незамужней теткой, память о которой перешла через детство моей матери в мое собственное и оказала влияние на склад характера обеих нас. Тетка эта, как большинство потомков захудалых родов в Ирландии, очень гордилась своим генеалогическим деревом, основание которого коренилось в неизбежных «королях». Специальные короли тетки были «Семь королей Франции», «Милезские короли», и дерево, показывавшее это происхождение, раскинулось во всем своем величии на пергаменте, который украшал камин скромной гостиной. Этот уродливый документ был предметом глубокого благоговения для маленькой Эмилии, благоговения совершенно незаслуженного, как я осмеливаюсь думать, недостойными королями, с которыми она, к счастью, была в самом отдаленном родстве. Изгнанные из Франции вероятно не без достаточного основания, они отправились морем в Ирландию и там продолжали вести свой беспутный, грабительский образ жизни. Но так удивительно изменяет все течение времени, что эти порочные и жестокие выходцы сделались чем-то в роде нравственного термометра в доме добродушной ирландской дамы первой половины нашего века. Мать моя рассказывала, что когда в детстве она совершала какой-нибудь проступок, тетка её поднимала глаза над очками и, окидывая строгим взглядом провинившуюся, говорила: «Эмилия, твое поведение недостойно происхождения от семи королей Франции». И Эмилия с своими серыми ирландскими глазами и густыми черными локонами принималась плакать от раскаяния и стыда за свое ничтожество; у неё шевелилось смутное сознание, что эти царственные, несомненные для неё, предки презирали бы ее, миниатюрную, милую девочку, столь недостойную их мнимого величия.

Эти фантастические тени прошлого имели сильное влияние на нее в детстве и заставляли ее бежать всего недостойного и мелочного. Она готова была ценой всяких страданий спастись от малейшей тени бесчестья и привила мне, своей единственной дочери, тот же гордый и страстный ужас перед позором или заслуженным осуждением. Мне внушалось, что нужно всегда ходить с поднятой головой перед людьми и сохранять незапятнанное имя, потому что страдание можно перенести, но бесчестие никогда. Женщина хорошего круга должна предпочитать голодную смерть долгам; если у неё сердце разрывается от боли, она должна сохранять улыбку на лице. Я часто думала о том, что эти уроки замкнутости и горделивого чувства чести были странной подготовкой к моей бурной жизни, принесшей с собой столько осуждений и клевет; несомненно, что эта привитая мне с детства чувствительность к суждениям о мой личной чистоте и личной чести увеличивала мои страдания при столкновениях с возмущением общества; остроту этих страданий поймет только тот, кто прошел через такую же школу самоуважения, как я. И все-таки, быть может, мое воспитание привело еще к одному результату, перевешивающему по своему значению усиление страдания в жизни; во мне образовался настойчивый внутренний голос, поднимавшийся и внутренно устанавливающий чистоту моих намерений, когда меня касалась низкая ложь; он побуждал меня с презрением глядеть на врагов, не снисходить до оправданий или защиты своих действий, и говорить самой себе, когда наиболее громко раздавались осуждения: «я не такая, какой вы меня считаете, и ваш приговор не может изменить моей натуры. Вы не можете сделать меня низкой, что бы вы обо мне ни думали, и я никогда не стану в своих собственных глазах такой, как я вам теперь кажусь». Таким образом, гордость послужила мне щитом от нравственного унижения, потому что хотя я и потеряла уважение общества, я не могла бы стерпеть пятна на себе в собственных глазах – а это вещь не бесполезная для женщины, отрезанной, как я была одно время, от дома, друзей и общества. Поэтому мир праху старой тетушки и её бессмысленных королей, которым я все-таки кое-чем обязана. С благодарностью отношусь я к памяти этой никогда не виданной мною женщины за её заботы о воспитании моей матери, самой любящей и нежной, гордой и чистой из женщин. Как хорошо, если можно оглянуться на образ матери, как на идеал всего самого дорогого и высокого в детстве и первой юности, когда лицо её составляло красоту дома, а любовь её была и солнцем и щитом. Никакое позднейшее чувство в жизни не может загладить отсутствие идеальной привязанности между матерью и ребенком. У нас эта привязанность никогда не уменьшалась и не ослабевала. Хотя моя перемена веры и общественный остракизм, навлеченный этим, причинили ей большие страдания и ускорили даже её смерть, в наши сердечные отношения это не внесло ни малейшей тени; хотя против её просьб было труднее всего устоять в позднейшие годы и я терпела страшные муки в борьбе с нею, даже это не образовало пропасти между нами, не вносило холода в наши взаимные отношения. И я думаю о ней сегодня с той же любовью и благодарностью, с какой относилась к ней при жизни. Я никогда не видела женщины более самоотверженно преданной тем, кого она любила, более страстно ненавидящей все мелкое и низкое, более чувствительной в вопросах чести, более твердой и вместе с тем более нежной. Она сделала мое детство светлым, как сказочный мир, она охраняла меня до самого моего замужества от всякого страдания, которое могла отстранить или перенести вместо меня и страдала больше чем я сама во все тяжелые минуты моей позднейшей жизни. Умерла она в мае 1874 года в маленьком домике, который я наняла для нас в Норвуде; горе, бедность и болезнь надорвали её силы до наступления старости.

Самые ранние мои воспоминания связаны с домом и садом в Гров-Роде Ст. Джонс Вуд, где мы жили, когда мне было три и четыре года, Я вспоминаю мать, хлопочущую около обеденного стола, чтобы придать всему уютный и приветливый вид к приходу мужа; мой брат, который на два года старше меня, и я – ждем папу; мы знаем, что он радостно поздоровается с нами, и что до обеда взрослых нам еще удастся поиграть и пошалить с ним. Я помню, как 1-го октября 1851 года я выскочила рано утром из моей маленькой кроватки и торжествующим голосом провозгласила: «папа! мама! мне четыре года». В тот же день мой брат, понявший, что я сделалась в самом деле старше, спросил с значительным видом за обедом: «нельзя ли дать Анни сегодня нож, так-как ей исполнилось четыре года?»

В том же 1851 г. я испытала большое огорчение, когда меня не повели на выставку, находя, что я еще слишком мала; смутно помню, как брат, чтобы утешить меня, принес мне разноцветную складывающуюся картинку, изображавшую все прелести выставки, так что мое любопытство еще сильнее разгорелось. Какие все это отдаленные, бедные, ничего не значащие воспоминания. Какая жалость, что ребенок не может подмечать и наблюдать, не может запоминать и таким образом пролить свет на то, как зарождаются впечатления внешнего мира в человеческом сознании. Если бы только мы могли вспомнить вид предметов, когда они впервые отпечатлелись на нашей сетчатой оболочке; если бы вспомнить, что мы чувствовали, когда впервые стали относиться сознательно к внешнему миру, когда лица отца и матери начали выделяться из окружающего хаоса и делаться знакомыми предметами, появление которых вызывает улыбку, а исчезновение – плач; если бы только память не облекалась туманом, когда в позднейшие годы мы хотим вернуться мыслью назад, в темную пору детства, сколько бы мы вынесли уроков на пользу бродящей теперь в потемках психологии, как много вопросов могли бы быть разрешены, ответов на которые мы напрасно добиваемся на западе.

Следующая сцена, ясно выступающая в моей памяти на фоне прошлого, относится ко времени смерти отца. События, послужившие причиной его смерти, известны мне из рассказов матери. Отец мой всю свою жизнь продолжал любить профессию, к которой готовился в юности; имея много знакомых среди медиков, он иногда ходил с ними по больницам или работал в анатомическом театре. Случилось раз, что, вскрывая труп человека, умершего от скоротечной чахотки, отец мой порезал себе палец о край грудной кости. Рана залечивалась с большим трудом, палец распух и был сильно воспален. «Я бы на вашем месте, Вуд, дал себе ампутировать палец», сказал один знакомый хирург, осмотревший палец через несколько дней. Но другие стали смеяться над его советом, и отец мой, хотевший было согласиться на ампутацию, решил предоставить дело природе.

Около половины августа 1852 г. он промок, ехавши в дождь на империале омнибуса, и схватил сильную простуду, легшую ему на грудь. Призван был один из знаменитых тогдашних докторов, столь же искусный в своем деле, как грубый в обращении. Он внимательно осмотрел отца, выслушал грудь и вышел из комнаты в сопровождении матери. «Что же с ним такое?» спросила она, без особенного волнения ожидая ответа и думая только, что мужу будет неприятно просидеть несколько времени дома без дела. «Не падайте духом», последовал неосторожный ответ доктора. «У него скоротечная чахотка и он не проживет более шести недель». Мать моя подалась назад при этих словах и упала наземь, как камень. Но любовь одержала верх над горем, и через полчаса она опять была у постели мужа, не отступая уже от него ни днем, ни ночью до самой его смерти.

Меня подняли к нему на кровать, «чтобы попрощаться с дорогим папой», за день до его смерти, и я помню, как я испугалась его широко раскрытых глаз и странного голоса, которым он брал с меня обещание слушаться и любить маму, потому что папы уже больше не будет. Помню, как я настаивала на том, чтобы папа поцеловал Шерри, куклу, которую я получила от него в подарок за несколько дней до того, и как я стала плакать и сопротивляться, когда меня хотели увести из комнаты. Отец умер на следующий день, 30 октября; меня с братом отправили к дедушке, отцу матери, и мы вернулись домой только чрез день после похорон. Когда наступил момент смерти, силы оставили мою мать и ее вынесли без чувств из комнаты. Мне рассказывали потом, что, придя в себя, она стала настойчиво требовать, чтобы ее оставили одну, и заперлась в своей комнате на ночь; на следующее утро мать её, убедивши наконец дочь впустить ее к себе в комнату, отшатнулась при взгляде на нее и крикнула: «Боже, Эмилия, да ведь ты совсем седая!» Так оно и было; черная, блестящая масса её волос, придававших особую прелесть её лицу своим контрастом с большими серыми глазами, поседела от страданий этой ночи; в моих воспоминаниях лицо матери представляется всегда в рамке серебристых, гладко зачесанных волос, белых как только что выпавший снег.

Я слыхала от других, что взаимная любовь моих родителей была чем-то истинно прекрасным, и несомненно, что это отразилось на характере матери во всю её дальнейшую жизнь. Отец был человеком в высшей степени интеллигентным и блестяще образованным; математик и вместе с тем знаток классических языков, он владел в совершенстве французским, немецким, итальянским, испанским и португальским, знал немного древне-еврейский и древне-ирландский, и увлекался изучением древних и новых литератур. Он больше всего любил сидеть с женой, читая ей вслух в то время как она работала, то переводя какого-нибудь иностранного поэта, то мелодично передавая звучные строфы «Queen Mab». Много занимаясь философией, он проникся глубоким скептицизмом; мне рассказывал один очень религиозный родственник, что матери моей приходилось часто выходить из комнаты, чтобы не слушать его легкомысленных насмешек над догматами христианской церкви.

Его мать и сестра были строгими католичками и когда он умирал ввели священника в его комнату; последнему однако пришлось сейчас же удалиться, в виду гнева умирающего и настойчивости жены, решившей не допускать к мужу вестника ненавистной ему религии, чтобы не омрачать его последних минут.

Очень начитанный в области философских знаний, отец мой был выше ортодоксальной религии своего времени; а его жена, безграничная любовь которой исключала всякую критику, старалась согласовать свою религиозность с его скептицизмом, говоря, что «женщина должна быть набожной», а мужчина имеет право все читать и думать что угодно, лишь бы он оставался при этом честным и порядочным человеком. Но результатом его свободных взглядов на религию было постепенное изменение её верований и некоторые уступки рационализму. В позднейшие годы она с удовольствием читала произведения таких людей, как Джоуэт, Колензо, Стэнли. Последний из них казался ей идеалом джентльменства в христианстве, мягкости, широты взглядов и красивого благочестия. Нагота обычного евангелического богослужения оскорбляла её вкус так же, как бездоказательность евангелических принципов возмущала её рассудок. Она любила сознавать свое христианство в возвышающей и художественной обстановке, принимать участие в богослужении среди торжественной музыки и в художественно построенных храмах.

Вестминстерское аббатство было её любимой церковью, благодаря царящему в нем полумраку и торжественности; резные кресла, в которых размещается хор и откуда раздается мерное пение, красота разноцветных окон, выступающих арок, сплоченных в отдельные группы колонн, богатая гармония органных звуков, прах великих людей прошлого вокруг, память о прошлом, составляющая как бы часть самого строения – все это придавало в её глазах особую величавость религии, возвышало её душу.

Мне, относившейся к религии более страстно, такая элегантная и утонченная набожность казалась опасной для истинной веры; ее же неприятно поражала горячность моей веры и проявления её в жизни; ей это казалось крайностью, несоответствующей изящному равновесию, которым должна обладать благородная женщина. Она была человеком старых понятий, я же по природе принадлежала к фанатическим натурам. Я часто думаю, возвращаясь в мыслях к прошлому, что у неё нередко просилась наружу не высказываемая никогда фраза, которая вырвалась наконец пред самой смертью: «дорогая моя», сказала она, «ты не огорчала меня никогда ничем кроме твоих собственных страданий; ты всегда была слишком полна мыслью о религии». И после того, она прошептала как бы про себя: «Да, в этом несчастье Анни; она слишком религиозна». Мне кажется, что голос умирающей матери сказал истину, и умирающие глаза обнаружили глубокую проницательность. Хотя в тот момент, когда я стояла на коленях пред её кроватью, я была еретичкой, от которой отшатнулось общество. Сердце мое полно было веры, сказавшейся в страстности моего отрицания религии и революционном протесте против догматов, унижающих разум и не удовлетворяющих душу. Я ушла одна в мрак не потому, что религия была мне недоступна, а потому, что она была недостаточна для меня; она была слишком ничтожна, банальна, слишком малого требовала для себя, слишком много сообразовалась с земными интересами, была слишком расчетлива в своих компромиссах с общественными условиями. Римско-католическая церковь, если бы она овладела мною, как это чуть-чуть не случилось, поручила бы мне какую-нибудь опасную и требующую жертв миссию и сделала бы из меня мученицу; церковь, установленная законом, превратила меня в неверующую и в врага религии.

Ребенком я была склонна к мистицизму и мое воображение было сильно развито в религиозном направлении; я даже обладала в некоторой степени способностью видеть видения и необыкновенные сны. Эта способность присуща всем кельтическим расам и делает их «суеверными» в глазах более нормальных народов. Так, в день похорон моего отца, мать моя сидела с широко открытыми, глядящими в одну точку глазами и с напряженным бледным лицом – этот образ до сих пор не изгладился из моей памяти, до того сильно он подействовал на детское воображение – она мысленно следила за погребальным шествием шаг-за-шагом, и вдруг с громким криком «теперь все кончено» упала без чувств. Она потом рассказывала, что следовала за гробом, присутствовала при панихиде и проводила гроб до могилы. Достоверен, во всяком случае, следующий факт: несколько недель спустя, она отправилась на кладбище в Кенсэль-Грине, где похоронен был её муж, и ее сопровождал один родственник; он не смог найти могилы, и в то время как другой кто-то пошел справиться у сторожа, мать моя сказала: «Если вы только можете привести меня к часовне, где происходила первая часть службы, я найду сама могилу». Эта мысль показалась, конечно, нелепой её провожатому, но он не хотел спорить с удрученной своим горем вдовой и привел ее в часовню. Она оглянулась вокруг себя, вышла из дверей часовни и пошла по дороге, по которой несли гроб, и дошла таким образом до самой могилы, где ее застал её знакомый, пришедший указать место. Могила была на некотором расстоянии от часовни и не находилась на одной из главных аллей; она была обозначена только небольшим деревянным шестом с номером на нем, но на расстоянии это не могло облегчить поисков, потому что все могилы обозначены одинаково и шестов не видно издали. Как она отыскала могилу, осталось неразгаданной тайной в семье, потому что, конечно, никто не поверил её чистосердечному рассказу о том, что она присутствовала на похоронах. Для моих теперешних знаний это объясняется очень просто, я теперь знаю, что сознание может покидать тело, принимать участие в событиях, происходящих на расстоянии, и при возвращении передавать физическому сознанию свои впечатления. То обстоятельство, что она просила провести ее в часовню, имеет большое значение, доказывая что в ней пробуждалось воспоминание о том, что она прежде уже шла с этого места к могиле; она могла найти могилу только в том случае, если выйдет из того же места, из которого выходила раньше. Другое проявление этой превышающей физические законы способности было несколько месяцев спустя, когда мой маленький братишка, тосковавший и плакавший до изнеможения «о папе», заснул у неё на руках. На следующее утро она сказала своей сестре: ««Альфа» скоро умрет». У ребенка не было никакой определенной болезни, но он заметно таял и ее старались утешить надеждой на то, что с наступлением весны к нему вернется утраченное за зиму здоровье. «Нет», отвечала она. «Ребенок спал около меня в прошлую ночь, и я видела Вильяма (т. е. её мужа), который сказал мне, что хочет иметь Альфа около себя, но что двое других могут остаться со мной». Напрасно ее уверяли, что это ей приснилось, что совершенно естественно видеть ей во сне мужа, о котором она постоянно думает, и что её тревога о ребенке объясняет содержание сна. Ничто не могло разубедить ее в том, что она видела мужа, и что сказанное им должно исполниться. Она поэтому не была поражена когда в ближайшем марте в колыбельке ребенка лежала безжизненная восковая фигурка.

Мне с братом позволили взглянуть на умершего ребенка прежде чем его положили в гроб; я вижу его до сих пор, бледного и прекрасного, с черным пятном посредине белого воскового лба, и я помню мертвенный холод охвативший меня, когда я поцеловала маленького брата. Я в первый раз коснулась смерти. Черное пятно произвело на меня странное впечатление, и только много времени спустя я узнала отчего оно произошло. Мне рассказали, что как только ребенок умер, мать страстно поцеловала его в лоб. Какая страшная мысль, что прощальный поцелуй матери отпечатлелся первым признаком разложения на лице ребенка!

Я упоминаю об этих детских впечатлениях не потому что считаю их замечательными или необыкновенными; они только показывают, что восприимчивость к впечатлениям нефизического свойства, была одной из характерных черт моего детства, и существовала также в других членах моей семьи. Мы получаем в наследство от родителей свою физическую природу, а восприимчивость к психическим ощущениям составляет одно из свойств физической природы; в нашей семье, как почти во всех ирландских семьях, все верили в «духов»; мать моя рассказывала мне, как она слышала жалобный плач домашней феи пред смертью кого-то из членов семьи. Для меня в детстве всякие эльфы и феи были реальными существами и мои куклы казались мне такими же детьми, как я сама. Марионетки были для меня живыми созданиями и трагедии, которые они разыгрывали, стоили мне много слез; до сих пор помню, как я раз убежала при виде приближающегося кукольного театра, и зарылась в подушки у себя в комнате, чтобы не слышать как будут бить угнетенного ребенка в представляемой драме и как он будет плакать. Все предметы, окружающие меня, казались мне живыми, я целовала цветы с тем же чувством, как ласкала котят, и чудесно проводила время, переживая всевозможные выдуманные сказки среди моих игрушек, только считавшихся неодушевленными. Но в этой жизни среди созданий фантазии сказалась серьезная сторона, когда в нее вмешался элемент религии.

Глава II

Для матери моей началось теперь время борьбы и забот. До того, со времени своего замужества, она не знала денежных забот, потому что её муж зарабатывал вполне достаточно для своей семьи; он казался на вид очень здоровым и сильным и никакая забота не омрачала их мыслей о будущем. Умирая он был уверен, что оставляет жену и детей обеспеченными, по крайней мере, от денежных затруднений. В этом он ошибся. Я не знаю никаких подробностей, но знаю, что когда все выяснилось, вдове и детям ничего не осталось, кроме незначительной суммы наличных денег. Решение, к которому мать моя пришла в виду этих обстоятельств, очень характерно. Два родственника её мужа, Вестерн и сэр Вильям Вуд, предлагали ей воспитать её сына на свой счет, отдать его в хорошую городскую школу, а потом помочь ему сделаться коммерсантом, содействуя ему своим влиянием в лондонских деловых сферах. Но отец и мать мальчика рисовали себе совершенно иным будущее старшего сына; его готовили к поступлению в одну из специальных школ, а затем в университет; он должен был избрать одну из «ученых профессий», – сделаться пастором, как этого желала мать, или юристом, как надеялся отец. Чувствуя близость смерти, отец мой ни на чем так не настаивал, как на том, чтобы Гэрри получил как можно лучшее воспитание, и вдова его твердо решила исполнить это последнее желание. В её глазах городская школа не была «самым лучшим воспитанием», и ирландская гордость возмущалась при мысли, что сын её не будет «университетским человеком». На голову молодой вдовы посыпалось множество попреков за её «глупую гордость»; особенно усердствовали женские члены семьи Вудов, и её непоколебимость в следовании своему решению послужила предметом сильного взаимного охлаждения между ними и ею. Но Вестерн и Вильям, хотя тоже осуждали ее до некоторой степени, все таки остались её друзьями и оказывали ей помощь на первых порах её тяжелой борьбы. После долгих размышлений, она решила, что сын её будет воспитываться в Гарроу, где плата сравнительно недорога для приходящих учеников, и что потом он отправится в Кембридж или в Оксфорд, смотря по тому, какое направление примут его интеллектуальные вкусы. Это было смелой программой для вдовы без всяких средств, но она выполнила ее целиком, потому что трудно себе представить более твердую волю в слабом теле, чем у моей матери.

Чрез несколько месяцев мы перебрались в Гарроу, поселились временно в меблированных комнатах над фруктовой лавкой и мать моя принялась подыскивать подходящий для нас домик. Лавочник был человек чрезвычайно напыщенный, любил говорить длинными периодами и очень покровительствовал молодой вдове; мать моя вернулась раз домой и со смехом рассказала, как он ободрял ее, говоря, что он надеется, что ей удастся устроиться, если она будет усердно работать. «Посмотрите на меня!» сказал он, надуваясь от сознания своей важности: – «я был когда-то бедным мальчишкой без гроша денег, а теперь я человек состоятельный и имею приморскую виллу, куда отправляюсь каждый вечер». Эта «приморская вилла» долго потешала нас, когда мы проходили мимо неё, отправляясь гулять. «Вот приморская вилла м-ра X.», скажет кто-нибудь смеясь, и все вторили ему. Я тоже смеялась, чтобы не отстать от старших, хотя разница между пригородной и приморской виллой не была для меня яснее, чем для почтенного лавочника.

Матери моей удалось найти семью, с удовольствием отдавшую на её попечение своего маленького сына для совместного обучения с Гэрри; это дало ей возможность нанять учителя для подготовки обоих мальчиков к школе. У учителя была искусственная нога из пробкового дерева, и это было для меня источником постоянного огорчения, потому что во время утренней молитвы, когда мы все становились на колени, нога эта торчала прямо позади; мне это казалось непочтительным и неприличным и вместе с тем вызывало сильное желание протянуть точно также и свою ногу. Около года спустя мать приискала дом, очень подходящий к задуманному ею предприятию, т. е. к тому, чтобы с позволения д-ра Вогана, тогдашнего директора Гарроуской школы, взять к себе в пансион нескольких мальчиков и обеспечить тем самым средства для воспитания своего сына. Д-р Воган, который вероятно почувствовал симпатию к кроткой и сильной вместе с тем женщине, сделался с этой минуты её искренним другом и помощником; советы и усердное содействие его самого и его жены очень способствовали успеху, завершившему её труды. Он поставил только одно условие, давая ей разрешение о котором она просила, а именно, чтобы у неё в доме жил кто-нибудь из учителей школы, так чтобы мальчики не были лишены домашнего репетитора. Это условие она, конечно, охотно приняла, и дело шло на лад в продолжение целых десяти лет, пока сын её не кончил школы и не отправился в Кембридж.

Дом, который она тогда наняла, к сожалению, снесен теперь, и его заменила отвратительная новомодная постройка из красного кирпича. Дом был старый и причудливо построенный; фасад был обвит розами, сзади вился плющ. Дом стоял на пригорке, на полпути между церковью и школой, и предназначался для приходского священника, но тот должен был переселиться в другое место, потому что отсюда было слишком далеко к той части деревни, где у него было больше всего работы. В гостиную вела старомодная полудверь, полуокно, бывшая для меня источником постоянных огорчений, потому что как только мне надевали новое платье, я непременно рвала его об эту дверь, когда мчалась через нее в сад; наш большой, расположившийся по наклону холма сад был полон чудных старых деревьев, пихт и лавров, шелковичных деревьев, яблонь, грушевых и других деревьев, не говоря уже о бесчисленных кустах смородины и крыжовника и земляничных грядках на солнечной стороне. В саду не было ни одного дерева, на которое я бы не взбиралась, и одно дерево в особенности, португальский лавр, было моей излюбленной летней резиденцией. Там у меня была своя спальня, гостиная, кабинет и кладовая, запасы для кладовой доставляли мне фруктовые деревья, с которыми мне позволялось распоряжаться как мне угодно, а в кабинете я сидела по целым часам с своей любимой книгой, мильтоновским «Потерянным раем», который я всему предпочитала. Как поражались, вероятно, птицы, когда с веток дерева, на котором сидела раскачиваясь маленькая фигурка, раздавались торжественные и звучные строфы Мильтона, передаваемые слабым детским голосом. Я любила изображать Сатану, декламировать величественные речи героического мятежника, и много счастливых часов я провела в мильтоновском раю и аду в обществе Сатаны и Божественного Сына, Гавриила и Абдиэля. В саду была еще терраса, спускавшаяся к кладбищу, сухая в самую, сырую погоду и окруженная старым деревянным барьером, обросшим розами всевозможных оттенков; розы старинного дома были какие-то совершенно особенные. Терраса заканчивалась маленькой беседкой, через раскрытую дверь которой открывалась одна из самых очаровательных панорам в Англии. Холм круто спускался у ног зрителя и затем тянулась длинная полоса лесов до самых башен Виндзорского замка, видневшегося на далеком горизонте. Это был тот вид, на который никогда не уставал глядеть Байрон, лежа на одном из плоских камней кладбища – место это до сих пор носить название могилы Байрона – и который он воспел в своих стихах.

Читатель, если вам придется когда-нибудь быть в Гарроу, попросите позволения пройти в старый сад, и вы испытаете на себе действие этого внезапного откровения красоты, когда откроете маленькую дверцу беседки в конце террасы.

В этот дом мы переселились, когда мне исполнилось восемь лет, и в течение целых одиннадцати лет он был моим родным домом, который я покидала с сожалением и куда возвращалась с радостью.

Вскоре после нашего переезда я в первый раз в жизни уехала от матери. Придя раз в гости к одной семье, жившей по соседству, я застала у них в гостиной незнакомую хромую даму с энергическим лицом, принявшем удивительно мягкое выражение, когда она улыбнулась вбежавшей в комнату девочке. Она сейчас же подозвала меня к себе и усадила к себе на колени; на следующий день знакомая, у которой мы встретились, пришла к моей матери и спросила ее, согласится ли она отдать меня на воспитание её племяннице, при чем я буду приезжать домой на праздники, но воспитание мое будет всецело лежать на ней. Сначала мать моя и слышать об этом не хотела, потому что до того мы с ней ни разу не расставались и моя любовь к ней доходила до культа, её ко мне – до самозабвения. Ее убедили однако, что выгоды сделанного ей предложения совершенно неоценимы для моего воспитания, что жизнь в доме, полном мальчиков, может нехорошо отозваться на моем воспитании – я уже тогда карабкалась на деревья и играла в крикет не хуже любого из них – и что придется послать меня в школу, если мать не предпочтет предложения, представляющего все выгоды школы без её темных сторон. Мать моя, наконец, согласилась и было решено, что мисс Марриат возьмет меня с собой, когда поедет домой.

Мисс Марриат – любимая сестра капитана Марриата, известного романиста – была не замужем и имела большое состояние. Она ухаживала за своим братом во время его болезни, кончившейся смертью, и после того жила вместе с матерью в Вимбльдон-Парке. После смерти матери, она стала искать полезного дела и предложила одному из своих братьев, обремененному большим количеством дочерей, взять одну из них к себе в дом и дать ей хорошее воспитание. Когда она была в Гарроу, я по счастливой случайности попала ей на глаза и понравилась ей; она подумала, что воспитывать двух девочек вместе удобнее, чем одну, и предложила поэтому моей матери взять меня.

Мисс Марриат имела большой талант к преподаванию и занималась им с особым наслаждением. От времени до времени она присоединяла к нам еще какого-нибудь ребенка, иногда мальчика, иногда девочку. Вначале вместе с Эми Марриат и со мной учился еще один маленький мальчик, Вальтер Поупс, сын священника, имевшего большую семью; с ним она занималась несколько лет и потом, великолепно подготовив его, определила в школу.

Она выбирала «своих детей», как она любила называть нас, очень определенным образом; она брала детей из хороших семей, хорошо воспитанных, но поставленных в такие материальные условия, что взявши на себя заботы об их дальнейшем образовании и воспитании, она существенно облегчала положение несостоятельных родителей. Для неё было особым наслаждением прийти с своей помощью тогда, когда стремление дать хорошее воспитание детям наиболее удручает бедных и гордых в то же время людей. Мы все называли ее «тетей», потому что «мисс Марриат» звучало слишком холодно и церемонно. Она учила нас всему, за исключением музыки, для которой был особый учитель; мы писали сочинения, читали вслух по-английски и по-французски, а позже и по-немецки, и получили благодаря ей здоровое, солидное образование. Я не могу выразить словами своей благодарности за все, чем я обязана ей, не только потому, что она меня многому научила, а потому, что вселила в меня любовь к знанию, не покидавшую меня с тех пор никогда в моих трудах.

Её система воспитания может представить интерес для всякого, кто хочет воспитывать детей с наименьшей затратой труда и наиболее приятным образом для самих детей. Во-первых, мы никогда не пользовались учебниками для чтения и писания, и не учили грамматики по книге. Мы писали письма о всем, что видели во время прогулок или пересказывали прочитанные рассказы; эти сочинения мисс Марриат перечитывала с нами, исправляя орфографические и грамматические ошибки, стиль и благозвучность написанного; всякую неуклюжую фразу она произносила вслух, чтобы показать, как некрасиво она звучит, каждую ошибку в передаче виденного она тщательно выставляла на вид. Наши письма заключались в передаче виденного накануне и это пробуждало и воспитывало в нас наблюдательность. «Боже, да о чем же я стану писать!» вырывалось иногда у какого-нибудь ребенка, склонившегося над грифельной доской. «А разве ты не гулял вчера?» – спрашивала тетя в ответ. «Да», вздыхал мальчик, «да о чем же тут рассказывать?» «Как о чем? Ты гулял целый час на полях и ничего не видел, маленький слепуша? Будь уж сегодня повнимательнее во время прогулки». Затем любимым уроком, очень полезным для правописания, был следующий: мы составляли целые списки слов, которые одинаково звучат, но различным образом пишутся, и соперничали друг с другом в том, чей список длиннее. Наши французские уроки – как впоследствии и немецкие – начинались с чтения. Немецкие уроки начались с чтения «Вильгельма Телля» и глаголы, которые задано было списать, были взяты из прочитанного. Мы много учили наизусть, но всегда вещи, которые этого стоили; у нас совершенно не были в ходу сухие вопросы и ответы, которые так по сердцу ленивым преподавателям. Мы знакомились с историей из чтений вслух во время общих занятий рукоделием – мальчиков учили обращаться с иголкой наравне с девочками. «Только девочкам к лицу шитье», сказал раз с возмущением один из мальчиков. «Только маленькому ребенку к лицу бегать за девочкой, если нужно пришить пуговицу», отвечала тетя. Географию мы учили, рисуя географические карты из составных частей и составляя немые карты, для которых каждое государство – для карты целого материка – и каждая провинция или графство для карты отдельных государств вырезывались в настоящем их виде. Я любила большие государства в то время и чувствовала большое удовольствие, когда составивши Россию, видела, какая большая часть карты заполнена ею.

Единственная грамматика, которую мы когда либо учили, была латинская и то не ранее того, как посредством письменных работ познакомились с её правилами. Тетя терпеть не могла детей, заучивающих наизусть не понятные им вещи, и воображающих, что знают их. «Что ты хочешь этим сказать, Анни?» спрашивала она меня иногда на уроке. После нескольких слабых попыток объяснения, я отвечала: «право, тетя, я это знаю про себя, но не могу объяснить». «В таком случае, право, Анни, ты этого не знаешь про себя, а то бы ты могла объяснить так, чтобы и я поняла про себя». Таким образом, она прививала нам здоровую привычку ясности мысли и выражения. Латинскую же грамматику она предпочитала другим, как более совершенную и как основу новых языков.

Мисс Марриат поселилась в очень живописном месте, в Ферн-Гиле, в Дорсетшэйре, на берегах Девона и жила там пять лет, составляя центр местной благотворительности. (Она завела воскресную школу, навещала бедных, помогая везде, где видела нужду, посылая больным пищу со своего стола. Характерно, что она никогда не дарила бедным альбомов с картинками, но откладывала часто во время обеда самые аппетитные куски и относила их больным, чтобы возбудить у них аппетит. Денег она почти никогда не давала, но находила поденную работу или старалась приискать постоянные занятия для нуждающихся в помощи. Очень требовательная к самой себе и непреклонная относительно всякой неустойчивости и нечестности в других, она оказывала хорошее влияние и тогда, когда вызывала любовь и когда внушала страх. Она принадлежала к одной из самых строгих евангелических сект. По воскресеньям не допускались чтения никаких книг, кроме Библии или религиозного журнала, но она все-таки старалась разнообразить этот день разными способами: общими прогулками по саду, пением гимнов, всегда привлекательных для детей, рассказами о миссионерских путешествиях Мофата и Ливингстона, столкновения которых с дикарями и с дикими зверьми были так же интересны, как повести Майн-Рида. Мы заучивали тексты из Библии и гимны, и одним из любимых развлечений были «Загадки из Библии», в роде описаний какой-нибудь сцены из Библии, которую нужно было узнать по описанию. Затем мы давали в свою очередь уроки в воскресной школе, потому что тетя говорила нам, что бесполезно учиться, если мы не будем стараться помогать тем, которых никто не учит. Уроки для воскресной школы тщательно приготовлялись по субботам; нам всегда внушали, что труд, отдаваемый бедным, должен стоить какого-нибудь напряжения тому, кто его отдает. Этот принцип, объясняющий для неё слова священного писания; «Отдам ли я Господу своему то, что мне ничего не стоит?» руководил всеми её словами и поступками. Когда во время какого-нибудь общественного бедствия, мы прибегали к ней с вопросом, чем бы мы могли помочь бедным, голодающим детям, она быстро отвечала: «чем бы вы пожертвовали для них?» И она прибавляла, что если бы мы захотели отказаться от сахара, мы бы сэкономили этим каждый по шести пенсов в неделю, которые и могли бы послать нуждающимся. Я не думаю, чтобы можно было преподать детям более здоровый урок, чем это самоотвержение для блага других.

Каждый день, по окончании уроков, мы устраивали всякого рода развлечения, длинные прогулки и катания верхом на маленьком пони, который очень любил детей; конюх учил нас крепко держаться на нем, какие бы капризы лошадка ни проявляла; в шумных пикниках, которые мы устраивали в живописных окрестностях Шармута, тетя была самым веселым товарищем. Трудно себе представить более здоровую обстановку, в физическом и духовном отношении, чем жизнь в этой тихой деревушке. А какую радость приносили с собой праздники! Как приятно было чувствовать гордость матери, имевшей хорошие сведения об успехах своей любимицы, как радостно было возобновлять знакомство с каждым закоулком в старом доме и саде!

Наклонность к мечтательности у ребенка ведет в интеллектуальном отношении к развитию воображения; по отношению же к религиозным чувствам в ней таится зародыш мистицизма, гораздо менее редкого среди детей, чем это многие думают. Но беспощадный материализм наших дней – не философский материализм немногих, а религиозный материализм большинства – вырывает нежные зародыши из детской души и накладывает повязку на глаза, которые без этого могли бы, быть может, видеть. Вначале ребенок не делает различия между тем, что он «видит» и что ему «кажется»; одно столь же реально для него, как и другое, и он играет с созданиями своей фантазии так же весело, как с живыми детьми. Я лично всегда предпочитала в детстве первых и никогда не знала, что такое одиночество. Но приходят взрослые, бесцеремонно врываются в самую средину сада, созданного воображением, топчут в нем цветы, разгоняют детей, населяющих его. и говорят своими громкими, резкими голосами: «не рассказывай таких небылиц, Анни, у меня от них мороз по коже пробегает, мама будет сердиться на тебя». Но это влечение было во мне слишком сильно, чтобы быть подавленным, и я находила себе пищу в волшебных сказках, которые я очень любила, и в религиозных аллегориях, которые казались мне еще более увлекательными. Как и когда я научилась читать – этого я не помню, потому что не вспоминаю времени, когда бы книга не была для меня предметом наслаждения. К пяти годам я уже, вероятно, свободно читала, потому что помню, как меня часто извлекали из под драпировки, в которую я любила завертываться с книжкой в руках, и как меня посылали идти играть, как подобает пятилетнему малышу. Я часто до того углублялась в книгу, что абсолютно не слышала, когда мое имя громко произносилось в комнате, так что меня часто бранили за то, что я намеренно прячусь, между тем как я в это время жила в волшебном мире или лежала, спрятавшись под спасительный капустный лист при приближении великана.

Мне было около восьми лет, когда я впервые натолкнулась на религиозные аллегории, написанные для детей, и вскоре за этим последовали Буньяновское «Шествие Странника» и «Потерянный рай» Мильтона. С этих пор неугомонная фантазия уносила меня постоянно в волшебный мир, где воины-дети захватывают территорию для своего отсутствующего принца и несут знамя, на котором красуется красный крест, где дьяволы в виде драконов окружают странника, но должны отступить после упорной борьбы, где ангелы сходят с небес, разговаривают с маленькими детьми и дают им талисманы, которые предупреждают их об опасности и утрачивают силу, когда обладатели их сходят с истинного пути. Как скучен и однообразен мир, в котором приходится жить, думала я постоянно, когда мне читали наставления о том, как вести себя, не капризничать, быть опрятной и не теребить передника, сидя за обедом. Насколько легче было бы быть христианином, если бы только получить щит с красным крестом и иметь своим противником настоящего дракона, зная, что Божественный принц вознаградит улыбкой за победу. Несомненно, что интереснее сражаться с крылатым драконом, зная, что он хочет причинить зло, чем следить за тем, чтобы оставаться всегда ровной и кроткой. Если бы я была на месте Евы в саду, старая змея не обошла бы меня; но как маленькая девочка могла знать, что ей нельзя сорвать самого румяного, хорошенького яблочка с дерева, если не было бы змеи, сказавшей, что его запрещено трогать? По мере того, как я становилась старше, мои сны и грезы становились менее фантастичными, но все более проникались энтузиазмом. Я читала рассказы о первых христианских мучениках и страстно жалела, что родилась слишком поздно, в эпоху, когда нельзя уже претерпеть муки за свою веру; я проводила целые часы, в грезах наяву, представляя себе, что я стою перед римскими судьями, перед инквизиторами доминиканцами, что меня бросают на съедение львам, пытают, жгут на костре; однажды я увидела себя проповедующей великую новую веру громадной толпе народа, которая внимала мне и, обращенная моими речами, признала меня своим духовным вождем. Но грезы мои кончались печальным возвратом к действительности, где не было места для геройских подвигов, не было львов, против которых приходилось бы выступать, не было суровых инквизиторов, но были постоянные скучные обязанности, которые приходилось исполнять. И я сильно огорчалась, что так поздно родилась на свет, что все великие дела уже сделаны, и не предстояло возможности проповедовать новой религии и пострадать за нее.

С восьмилетнего возраста религиозные задатки моей натуры сильно развились, благодаря воспитанию, которое я получала. Под влиянием Мисс Марриат, мои верования получили сильную евангелическую окраску, но меня всегда приводила в отчаяние мысль, что я не пережила в прошлом момента «обращения». В то время, как другие рассказывали о своих ощущениях, о внезапной перемене, которую они вдруг почувствовали в себе, я с грустью сознавала, что никогда не испытала на себе такой перемены, и что все мои мечтательные порывы ничтожны в сравнении с сильным «сознанием греховности», о котором говорят проповедники, и начинала с грустью сомневаться в том, что я «спасена». Затем у меня было беспокойное сознание, что меня часто хвалили за благочестивость, когда соревнование и тщеславие играли большую роль, чем религиозное чувство; это было, например, когда я выучила наизусть предшествующее английскому переводу Библии посвящение королю Иакову; я это сделала скорее из желания отличиться своей памятью, чем из любви к самому тексту. Звучный ритм некоторых мест в старом и новом Завете ласкал мне слух, и я чувствовала удовольствие от повторения их вслух. Я любила это делать, как любила декламировать для собственного удовольствия сотни стихов Мильтона, раскачиваясь на каком-нибудь древесном суку, или разлегшись в тени ветвей и глядя в бездонную синеву небес до тех пор, пока я впадала в состояние экстаза среди звуков и красок, и говорила на распев мелодичные фразы и населяла синеву туманными образами. Легкость заучивания наизусть и привычка декламировать привела меня к хорошему знакомству с библией и к умению искусно пользоваться текстами. Это мне очень пригодилось на излюбленных методистами молитвенных собраниях, в которых мы все принимали участие. Мы все по очереди должны были читать вслух и это было для меня мучительным испытанием; я ужасно робела, когда внимание присутствующих обращалось на меня, и с трепетом ожидала по этому страшных слов: «теперь, Анни, обратись ты с словом к Господу». Но как только мне удавалось произнести дрожащими губами первое слово, мой страх исчезал и я уносилась в душевном порыве, изливавшемся часто в ритмических фразах; в конце, увы, я часто думала о том, что Бог и тетя заметили, вероятно, как хорошо я молилась – развитие этого чувства тщеславия едва ли имелось в виду при устройстве молитвенных собраний. В общем, кальвинический оттенок преподавания мисс Марриат привил моей душе некоторую болезненность, тем более, что в глубине души я очень тосковала по матери. Я помню, как удивлена была моя мать во время одного из моих приездов домой, когда прочла в отчете мисс Марриат, что во мне заметно отсутствие веселости; дома, напротив, несмотря на свою любовь к одиночеству, я отличалась веселым нравом; но вдали от дома я всегда тосковала, и кроме того суровость евангелического культа накладывала на меня несколько мрачный отпечаток, хотя загробные муки и ад представлялся в моих грезах только в том виде, как он рисуется в «Потерянном Раю». Прочтя эту поэму, я представляла себе дьявола не чудовищем с рогами и лошадиной ступней, а прекрасным, мрачным архангелом, и я всегда надеялась, что Иисус, идеальный принц моих грез, спасет его в конце концов. Но предметами истинного ужаса для меня были неопределенные, туманные существа, близость которых я чувствовала около себя, хотя и не видела их. Они были для меня до того ощутительны, что я отлично знала, в каком месте они стоят в комнате, и особенный ужас, который я чувствовала, заключался в опасении, что я сейчас увижу их. Если мне случайно попадался в руки рассказ о привидениях, я не могла отделаться от впечатления по целым месяцам, и видела пред собой каждый из описываемых призраков; в особенности преследовала меня одна страшная старуха из романов Вальтер-Скотта; она скользила по полу, подходя к моей кровати, вскакивала на нее каким-то не человеческим движением и глядела на меня в упор страшными глазами; я из-за неё целыми неделями боялась ложиться в постель. До сих пор я так живо помню свое ощущение, что чувствую невольный ужас.

Глава III
Девичество

Весной 1861 г. мисс Марриат объявила о своем намерении поехать заграницу и попросила у моей матери позволения взять меня с собой. У маленького её племянника, которого она усыновила, сделался катаракт глаза, и она хотела повезти его к одному знаменитому окулисту в Дюссельдорфе. Эми Марриат отозвали домой после смерти её матери, которая умерла, родив сына; мисс Марриат усыновила ребенка, назвав его именем своего любимого брата Фредерика (капитана Марриата). Место Эми заняла девочка несколькими месяцами старше меня, Эмма Манн, одна из дочерей священника, женатого на мисс Стэнли, близкой родственнице или даже, если я не ошибаюсь, сестры мисс Мэри Стэнли, знаменитой сестры милосердия во время крымской кампании.

В течение нескольких месяцев мы усердно занимались немецким языком, чтобы знать более или менее хорошо язык страны, в которую собирались ехать; нас приучали также к французскому разговору, в котором мы упражнялись за обедом, так что мы не были совершенно «беспомощными иностранцами», когда двинулись в путь из доков Св. Екатерины и очутились на следующий день в Антверпене среди вавилонского смешения языков, как нам показалось с первого взгляда. Во что здесь превратился наш французский язык, который мы учились так тщательно произносить! Мы совершенно потерялись среди окликов кричащих и спорящих между собой носильщиков и не могли разобрать ни слова. Но мисс Марриат оставалась на высоте положения, будучи уже опытной путешественницей; её французский язык блестяще выдержал испытание и помог нам благополучно добраться до отеля. На следующий день мы отправились через Аахен в Бонн, прелестный городок, расположенный на границах живописной местности, волшебный вход в которую образует Роландеэк. В Бонне наше пребывание обошлось не без приключений. Тетя была пожилой девицей, которая видела во всех молодых людях волков, которых нужно не подпускать к её подрастающим ягнятам. Бонн был университетским городом, и в нем господствовало в то время пристрастие ко всему английскому. Эмма была полной, белокурой девушкой с нежным цветом лица и типичной в английских девушках веселостью и невинной шаловливостью; я же была худенькой, бледной брюнеткой, у которой настроения дикой веселости постоянно чередовались с крайней задумчивостью. В пансионе, где мы жили вначале, в «Chateau du Rhin», прелестном доме, выходящем на широкий голубой Рейн, жили случайно в то же время два сына герцога Гамильтона, маркиз Дуглас и лорд Чарльз с своим гувернером. Они занимали весь бель-этаж, а мы имели гостиную в нижнем этаже и спальни в верхнем. Юноши узнали, что мисс Марриат не любила, чтобы её «дети» разговаривали с кем-нибудь из мужской компании. Это открыло для них неистощимый источник забавы. Они парадировали на лошадях перед нашими окнами, отправлялись кататься верхом как раз тогда, когда мы выходили гулять и при нашем появлении снимали шапки и отвешивали глубокие поклоны; они подкарауливали нас на лестнице и почтительно желали нам доброго утра, ходили в церковь и становились так, чтобы видеть нашу скамью. При этом лорд Чарльз, обладавший способностью шевелить всей кожей черепа, двигал вверх и вниз своими волосами до тех пор, пока мы не могли сдерживать больше смеха. Через месяц все эти проделки заставили тетю покинуть прелестный «Château du Rhin» и поселиться в какой-то женской школе, к великому нашему неудовольствию; но и там она не нашла, покоя. Студенты преследовали нас повсюду, сентиментальные немцы с следами шпаг на лице нашептывали нам комплименты, проходя мимо; все это было невинным детским вздором, но строгая английская леди считала это «неприличным», и после трехмесячного пребывания в Бонне, нас отослали на каникулы домой в знак немилости. Но за эти три месяца мы сделали много прелестных экскурсий, взбирались на горы, катались по быстрому течению Рейна, бродили по живописным долинам. У меня осталась в памяти целая картинная галерея, в которую я могу забраться, когда хочу представить себе что-нибудь прекрасное; я вспоминаю тогда о месяце, серебрящем Рейн у подошвы Драхенфельза, о задернутом туманом острове, где жила красавица, навсегда освященная любовью Роланда.

Несколько месяцев спустя мы приехали к мисс Марриат в Париж, где прожили семь месяцев среди удовольствий и интересных занятий. По средам и субботам мы были свободны от уроков и проводили долгие часы в картинной галерее в Лувре, изучая собранные туда отовсюду образцы искусства. Не было ни одной красивой церкви в Париже, которую бы мы не посетили за эти недели; церковь St. Germain de l'Anxerrois – та, из которой был подан сигнал в Варфоломеевскую ночь – была моей любимой; в ней сохранились самые совершенные по глубине и прозрачности красок цветные стекла. Величественная краса Notre Dame, несколько крикливое великолепие Sainte Chapelle, внушительный мрачный вид St. Roch были изучены нами до подробностей. Кроме того, мы любили смешиваться с веселой толпой, двигающейся по Елисейским полям, по направлению к Булонскому лесу, гулять по Тюльерийскому саду и взбираться на все памятники, откуда открывался вид на Париж. Империя была тогда в самом разгаре своего блеска и мы часто любовались, глядя на блестящий конвой, окружавший императорскую коляску, на их развевающиеся и блестящие на солнце плюмажи; в самой же коляске сидела обаятельно прекрасная императрица рядом с мальчиком, который робко, но с какой-то особенной грацией кланялся приветствующей его толпе.

Весной 1862 г. епископ из Огайо был проездом в Париже, и м-р Форбс, тогдашний английский пастор при церкви в Rue d'Aguesseau, устроил мне конфирмацию у него. Я уже упоминала раньше, что находилась в то время под сильным религиозным влиянием; за исключением небольшого припадка легкомыслия во время путешествия по Германии, я была истинно набожной девушкой. Я считала театры (ни в одном из которых не была ни разу) западней, устроенной дьяволом для заманивания неосторожных душ; на балы я твердо решила никогда не ходить и готовилась «пострадать за веру», если меня будут заставлять поехать на вечер. Я таким образом совершенно готова была исполнить обет, произнесенный от моего имени при крещении, и отрешиться от света, от плоти и от соблазна с решительностью и искренностью, равными только моему глубокому неведению того, от чего я отказывалась с такой готовностью. Конфирмация была для меня событием, полным глубокого значения; старательная подготовка, долгие молитвы, священный трепет при мысли об «увеличенных в семь раз дарах Духа», снисходящих при «возложении рук» – все это сильно возбуждало меня. Я с трудом сдерживала себя опускаясь на колени у подножия алтаря; мягкое прикосновение руки престарелого епископа к моей наклоненной голове показалось мне прикосновением крыла Святого Духа, небесного Голубя, присутствие которого призывалось такими горячими молитвами. Что может быть легче, думается мне при этих воспоминаниях, чем сделать молодую, чуткую душой девушку – глубоко набожной?

Пребывание в Париже пробудило в моем религиозном чувстве одну черту, до тех пор не проявлявшую себя. Я поняла наслаждение, которое доставляют красота красок, благоухание и блеск в богослужении, облекая эстетическое удовольствие покровом благочестия. Картинные галереи Лувра, увешанные мадоннами и святыми, католические церкви с их атмосферой, пропитанной ладаном и полной звуков чудной музыки, – все это внесло новую радость в мою жизнь, более живой колорит в мои мечты. Незаметным образом холодность и трезвость, с которыми я не могла никогда сродниться в протестантском культе, сменились большей теплотой и блеском; идеальный небесный король моего детства получил более трагические очертания бога печали, более глубокую привлекательность страдающего Спасителя человечества. «Christian Year» Кебля сменил «Потерянный Рай», и при переходе из детского возраста в девичий, все более глубокие порывы моей души проявлялись на религиозной почве. Мать моя не позволяла мне читать романов и мои мечты о будущем почти совсем не были окрашены обычными надеждами и опасениями девушек, впервые открывающих глаза на свет, в который они собираются вступить. Я постоянно думала и мечтала о тех днях, когда молодые мученицы удостаивались видеть в блаженных видениях короля мучеников, когда кроткой, святой Агнесе явился её небесный жених и ангелы спускались, чтобы нашептывать небесные звуки на ухо вдохновенной св. Сецилии. «Почему бы это не могло произойти и теперь»? – спрашивала постоянно моя душа и я вся уходила в эти мечты, наиболее счастливая лишь наедине сама с собой.

Лето 1862 года мы провели вместе с мисс Марриат в Сэйтмуте и она с своим обычным умом вела наши занятия так, чтобы подготовить нас к самостоятельной работе без помощи учительницы; она все менее и менее руководила нашим учением я помогала нам только в затруднительных случаях. Помню, что я раз стала с грустью упрекать ее за то, что она «так мало учит меня теперь»; на это она мне ответила, что я уже достаточно взрослая для самостоятельной работы, и что нечего мне «держаться за передник тетеньки» всю жизнь. Я отлично сознаю теперь, что постепенное ослабление надзора и преподавания было одним из самых разумных и хороших поступков этой благородной женщины по отношению к нам. Принято обыкновенно держать девушек в «классной», на попечении гувернанток, до самого момента их вступления в свет; затем, вдруг, их предоставляют самим себе, и, застигнутые врасплох этой неожиданной свободой, они тратят попусту время, которое могло бы иметь неоценимое значение для их интеллектуального развития. В последнее время, открытие университетов женщин устранило эту опасность для более предприимчивых девушек; но в то время, о котором я пишу никто еще не помышлял о переменах, готовившихся в скором будущем в деле высшего женского образования.

Зиму 1862-63 г. мисс Марриат провела в Лондоне и в течение нескольких месяцев я жила там с нею, посещая прекрасные лекции m-r Роша по французскому языку. Весной я вернулась домой в Гэрроу и оттуда ездила каждую неделю на лекции; когда же они кончились, тетя сказала мне, что теперь все уже сделано, что она могла сделать для моей пользы и что пора мне самой попробовать свои силы.

Она с таким успехом выполнила свою задачу в деле моего воспитания, что окончание домашнего обучения сделалось для меня лишь исходным пунктом для еще более усердной работы, при чем занятия мои направлены были теперь на привлекавшие меня сильнее всего вопросы. Я продолжала, кроме того, занятия немецким языком с опытным учителем, и посвящала довольно много времени музыке под талантливым руководством м-ра Джона Фармера, заведующего музыкальным преподаванием в Гэрроуской школе. Моя мать страстно любила музыку и её любимыми композиторами были Бетховен и Бах; я играла в то время почти все сонаты Бетховена и фуги Баха. Мендельсоновские «Lieder ohne Worte» были для меня развлечением от более серьезной музыки и мы с матерью проводили много счастливых вечеров над стройными и торжественными мелодиями слепого титана и сладкой музыкой немецкого оратора без слов. Музыкальные вечера были любимым развлечением в то время у нашего кружка в Гэрроу и моя беглая игра обеспечивала мне радушный прием на каждом из них.

Освобожденная от классных занятий в шестнадцать с половиной лет и будучи единственной дочерью в доме, я могла распоряжаться своим временем как хотела, за исключением нескольких часов в день, посвящаемых музыке в угоду матери. С этого времени и до того, как я сделалась невестой в 19 лет, жизнь моя текла плавно, при чем одно течение, видимое всем, блестело в солнечном свете, а другое таилось в глубине, глубокое и сильное. Что касается моей внешней жизни, то трудно себе представить девушку в более светлой и счастливой обстановке; утром и днем я занималась, руководствуясь только своим желанием в выборе занятий, а остальную часть дня проводила в физических упражнениях, прогулках, катаниях верхом, и иногда на вечерах, на которых всегда отличалась своей веселостью. Я с увлечением занималась стрельбой из лука и получила на одном турнире приз в виде золотого кольца; крокет был тоже одной из любимых моих игр. Моя мать несомненно баловала меня во всем, что касалось мелких шероховатостей жизни. Она никогда не допускала, чтобы меня касалось какое либо огорчение, и старалась, чтобы все заботы выпадали на её долю, все радости на мою. Я тогда и не подозревала, а узнала только гораздо позже, что жизнь её была полна постоянных забот. Тяжесть содержания моего брата сначала в школьные, потом в университетские годы давила ее беспрестанно, и она часто бывала в серьезных денежных затруднениях. Адвокат, которому она вполне доверяла, систематически обкрадывал ее, удерживая для себя взносы, которые она делала для уплаты по разным обязательствам и таким образом постоянно выманивал у неё деньги. Но, несмотря на это, все, что нужно было для меня, своевременно доставлялось. Собиралась ли я на вечер, мне никогда не приходилось думать о том, что я надену до минуты, когда пора было одеваться; тогда я находила в своей комнате все, что нужно было до самых мелочей. Она сама всегда причесывала мои волосы, падавшие, когда их расплетали, густыми кудрями до колен; она не допускала, чтобы чья либо рука помимо неё надевала мне платье и прикрепляла цветы; когда же иногда я просила ее позволить мне помочь ей пришивать кружева или сделать какую-нибудь другую мелочь, она целовала меня и отсылала играть или читать, говоря, что её единственная радость в жизни заботы о её «сокровище». Увы! как легкомысленно принимается самопожертвование, делающее жизнь столь гладкой, прежде чем опыт показывает, что значит жизнь без ограждающего крыла матери. Мое детство и юность были так ограждены от всякой тени заботы или печали, которую могла бы предотвратить любовь, что только вид нищего возбуждал во мне представление о тяжелых сторонах жизни. Всю радость тех счастливых лет я принимала не то чтобы с неблагодарностью, а с таким же бессознательным отношением к счастью, как к солнечному свету, озаряющему меня. Я страстно любила мою мать, но не знала, скольким я ей обязана, до тех пор пока не вышла из под её нежного попечения, оставив родной дом. Благоразумно ли подобное воспитание? Право не знаю. Оно придает самым обыкновенным жизненным затруднениям характер непреодолимых преград, когда начинается самостоятельная жизнь, так что возникает вопрос, не лучше ли знакомить с суровой действительностью в самые молодые годы. И все таки как хорошо иметь за собой отрадную юность; по крайней мере сохраняется в памяти сокровище, которого никто не может отнять во время тяжелой борьбы позднейшей жизни. «Солнечным лучом» звали меня в эти светлые дни веселых игр и серьезных занятий. Занятия же эти указывали на направление моих мыслей и были в связи с скрытой жизнью моей души. Главным моим чтением сделались теперь отцы церкви; я изучала послания Поликарпа, Барнабу, Игнатия и Климентия, комментарии Хризостома, исповедь св. Августина. На ряду с этим я читала произведения Пусэя, Лиддона Кебля и других не столь великих светочей, и восхищалась величием католической церкви, существующей веками, построенной на вере апостолов и мучеников, простирающейся от времени Христа до наших дней – «Единый Спаситель, единая Вера, единое Крещение» – и я сама дочь той же святой церкви. Скрытая жизнь все более крепла во мне, питаемая подобным чтением; еженедельное причастие сделалось центром моей религиозной жизни с её мечтами, доходящими до экстаза, с увеличивающимся сознанием непосредственного единения с Богом. Я постилась, соблюдая предписания церкви, и иногда бичевала себя, чтобы убедиться, вынесу ли я физическую боль, если обрету великое блаженство следования по следам святых мучеников, и всегда Христос был центром, около которого группировались все мои надежды и стремления; мне казалось иногда, что страстность моего преклонения должна заставить его снизойти с своего небесного престола и явиться мне в том виде, в котором я чувствовала его невидимое присутствие в душе. Служить Ему путем служения Его церкви – таков был рисовавшийся мне идеал жизни, и мысли мои начинали останавливаться на разных формах «жизни для Бога», в которой я могла бы доказать свою любовь жертвами и обратить мое страстное обожание в активную деятельность.

Оглядываясь теперь на свою прошлую жизнь, я вижу, что основным её мотивом среди всех ошибок, слепых заблуждений и призрачных увлечений, была жажда принести себя в жертву чему-нибудь более высокому, чем собственное я; это чувство было таким сильным и настойчивым, что я вижу в нем теперь стремление, принесенное из предыдущего существования и властвующее над настоящим. Доказательством этого служит тот факт, что следование влечению не являлось результатом сознательного акта воли, принуждающей себя к смирению и к горестному отречению от чего-нибудь дорогого сердцу, а радостным следованием по легчайшему пути; приношение жертвы казалось привлекательнее всего другого и не принести её было равносильно отрешению от самых глубоких стремлений души, чувству оскверненности, бесчестия. И в этом заключается заблуждение многих великодушных голосов, раздававшихся в последнее время с такой убедительностью в мою защиту. Старания служить другим не были для меня трудными подвигами самоотречения, а, напротив, были следованием непреодолимым влечениям. Мы не превозносим мать, которую сила любви заставляет кормить плачущего ребенка и согревать его у своей груди; скорее мы готовы были бы осудить ее, если бы ее отвлекла от плача ребенка какая-нибудь пустая забава. И то же самое можно сказать про всякого, кто не закрывает ушей, чтобы не слышать плачущих людей; их меньше можно превозносить за то, что они стараются помочь, чем порицать, если бы они отстраняли себя от чужих страданий. Я знаю теперь, что именно этот плач страдающих и возбуждал деятельность моей души в течение всей жизни и что я родилась с готовностью узнать о людских страданиях от тех, которые до меня приносили жизнь на служение людям. Эти жизни прежних служителей человечества вызывали передо мною в детстве картины мученичества, они же преисполнили благочестия подрастающую девушку, заставили взрослую женщину идти навстречу насмешкам и ненависти, и привели ее, наконец, к теософии.

Пасха 1866 г. была знаменательной эпохой в моей жизни. Я познакомилась с пастором, за которого вышла потом замуж, и победила первое возникшее у меня религиозное сомнение. За год до того, на Рождестве, открыта была маленькая миссионерская церковь в очень бедном квартале Лондона; она находилась недалеко от дома моего дедушки в Альберт-сквере, и я вместе с одной из моих теток посвящали довольно много времени заботам о маленькой церкви. К Пасхе мы украсили ее весенними цветами, росистыми подснежниками, душистыми фиалками и желтыми цветками лесных нарциссов, доставив этим громадное удовольствие теснящемуся в церкви бедному люду и лондонским детям, из которых многие никогда не видели цветка в своей жизни. Там я познакомилась с пастором Франком Безантом, молодым человеком, который только что кончил университет в Кембридже, вступил в духовное звание и сделался настоятелем маленькой миссионерской церкви. Странно, что я в одно и то же время встретила впервые человека, за которого должна была выйти замуж, и испытала первые проявления религиозных сомнений, которым суждено было впоследствии расторгнуть мой брак.

Сомнение мелькнуло у меня как внезапно взвившаяся пред моими глазами шипящая змея… Я поборола его в одну минуту, потому что сомнение было для меня грехом, и сомнение в самый канун Пасхи еще более тяжким преступлением. Я поспешила убедить себя, что эти кажущиеся противоречия необходимы как испытания силы веры и я заставляла себя повторять знаменитое Тертулиановское «Credo quia impossible» до тех пор, пока из машинального повторения оно не превратилось, наконец, в торжествующую уверенность. Я напомнила себе слова св. Петра, говорившего, что в посланиях Павла есть много непонятного для невежественных и непостоянных, идущих к своей собственной погибели. Я с ужасом решила, что мое невежество и непостоянство должно быть безгранично, и я наложила на себя лишний пост в наказание за свое невежество и отсутствие твердости веры. Я вспоминала о том, как апостол Иоанн бежал из города при въезде в него Керинта, боясь, чтобы кровли не обрушились на еретика и не задавили кого-нибудь, стоящего вблизи него, и я глядела на еретиков с священным трепетом. Чтение Пусэя внушило мне глубокую ненависть к ересям и мне хотелось успокоиться вместе с ним на вере, которая должна быть старой, потому что она вечная, и должна быть неизменной, потому что она истинна. Я даже не хотела читать сочинений любимца моей матери, Стэнли, потому что он не был непоколебимым и потому что Пусэй осуждал его «неопределенность выражений, уничтожающую всякую определенность смысла». Можно себе представить в виду всего этого, какой болью отозвалось во мне мое первое сомнение, и как я поспешила сразить, похоронит его и уравнять землю над его могилой. Но оно прошло над моей душой и оставило в ней след.

Глава IV
Замужняя жизнь

Последний год моей девической свободы приближался к концу. Как объяснить мне здравомыслящим читателям, каким образом я сделалась невестой прежде чем мне минуло девятнадцать лет, и почему я была замужней женщиной-ребенком, когда мне исполнилось двадцать лет? Оглядываясь назад на то, что происходило двадцать-пять лет тому назад, я чувствую глубокую жалость к девушке, переживавшей тогда критический момент жизни с таким беспомощным непониманием брака, полной таких неисполнимых грез и совершенно не подходящей к роли жены. Я уже говорила, что в мечтаниях моей юности любви уделялось мало места, отчасти вследствие того, что мне не приводилось читать романов, отчасти потому что я преисполнена была мистических порывов.

Все девушки носят в себе зародыш страсти и развитие её зависит от характера, приносимого ими в жизнь, и от влияний окружающей обстановки. У меня в детстве и юности были два идеальных образа, на которые обращены были нежные всходы страсти – моя мать и Христос. Я знаю, что это сопоставление покажется странным, но я стараюсь восстановить факты моей жизни такими, как они были, а не придавая им условного освещения. У меня были друзья среди мужчин, но не было ухаживателей, – по крайней мере, насколько я тогда знала; впоследствии я слыхала, что у моей матери несколько раз просили моей руки, но она каждый раз отклоняла предложения в виду моей крайней молодости; я имела друзей, с которыми охотно беседовала, потому что они знали гораздо больше чем я, но им не было уделено места в моих грезах. Все мои мысли направлены были на идеал божественного совершенства во Христе, и я мечтала сделаться сестрой в какой-нибудь общине, чтобы посвятить всю свою жизнь культу Христа и служению Его бедным. Я знала, что мать будет противиться осуществлению этой мечты, но мысль об избавлении от суетности обыденной жизни какой-нибудь великой жертвой неудержимо влекла меня.

Одним из результатов подобного взгляда на религию является идеализация священника, посланника и избранного служителя Божия. Выше всякого титула, дарованного земными монархами, кажется это отличие, пожалованное как бы самим «Королем над королями»; с ним на простого смертного нисходит божественное величие и венчает голову священнослужителя венцом тех, кто входит в число «королей и священников Божиих». При подобном понимании священнического сана, положение жены пастора, уступающее только идеалу монашеской жизни, казалось в высшей степени привлекательным, самая же личность избираемого пастора играла при этом второстепенную роль: «священный сан», близость к «святым вещам», благословение Божие, которое, казалось, простирается и на жену – все это придает пасторской жизни обаяние в глазах тех, которые склонны к самопожертвованию и имеют сильно развитое воображение. Обаяние это особенно сильно действует на живые умы, чистые сердца и души, отзывчивые на всякий благородный порыв, на всякий призыв к личному самопожертвованию. Когда впоследствии эти чуткие души достигают тех высших ощущений, тени которых манили их, когда они доходят до подвигов самопожертвования, о которых в юности до них доходили только слабые отзвуки, тогда покрывало ложного пророка падает и обнажает скудость его духовных сил; жизнь оказывается загубленной или же среди непогоды и бушующих волн она теряет мачты и паруса, но достигает, наконец, спасительной гавани, обретая более высокую веру.

Летом 1866 г. я сделалась невестой молодого пастора, которого встречала весной в миссионерской церкви, при чем наше знакомство было очень поверхностным. Мы провели неделю в обществе друг друга и были единственными молодыми членами небольшого общества, проводящего вместе летние праздники. Во всех прогулках, катаниях верхом и в экипажах мы естественным образом составляли неразлучную пару. За несколько часов до своего отъезда он сделал мне предложение, считая мое согласие несомненным в виду того, что я допускала его постоянное сообщество в течение недели. Относительно других девушек такое предположение было бы совершенно справедливым, но оно было ошибочно в применении ко мне, занятой совершенно иными мыслями. Я была поражена его предложением и моя чуткая гордость была задета тем, что при строгости моих принципов могло казаться обвинением в кокетстве; не решаясь последовать внушению первой минуты и ответить отказом, я уклонилась от всякого ответа. М-ру Безанту нужно было спешить на поезд и он успел только взять с меня слово держать все происшедшее в тайне до тех пор, пока он сам не переговорит с моей матерью. Он авторитетно заявил, что было бы неблагородно с моей стороны выдать его тайну, и уехал, оставив меня в полном отчаянии. Последовавшие затем две недели принесли мне первые нравственные страдания в жизни – у меня была тайна от матери и, несмотря на все мое страстное желание рассказать ей все, я не решалась сделать этого из опасения совершить нечестный поступок. Встретившись с пастором Безантом по возвращении в Лондон, я решительно отказалась от дальнейшего соблюдения тайны, и затем из какой-то непонятной слабости и опасения причинить страдания, я очутилась невестой человека, к которому не чувствовала и не выказывала никакой любви. Несколько месяцев прошло прежде чем мать моя согласилась на официальное обручение; она говорила, что я слишком еще ребенок, чтобы связывать себя словом. Мое внутреннее сопротивление при мысли о замужестве бледнело перед возникающей перспективой стать женой священника и трудиться на пользу церкви и неимущих. У меня не было случая утолить возрастающую жажду полезного труда пока я жила в мирной и счастливой домашней обстановке; религиозный энтузиазм изгонялся моей матерью как все резкое и неуравновешенное. Все что было истинно глубокого и правдивого в моем характере возмущалось против беспечности и бесполезности моего образа жизни; я жаждала труда, стремилась всей душой посвятить себя, как это делали святые, служению церкви и неимущим, борьбе против греха и нищеты. Какими ничего не говорящими словами были для меня тогда грех и нищета! «Положение жены пастора дает больше возможности приносить пользу, чем всякое другое» – этим доводом меня можно было убедить легче всего.

Осенью состоялось официальное обручение и четырнадцать месяцев спустя я вышла замуж. Во время промежутка между обручением и свадьбой я раз попыталась порвать с женихом, но когда я заикнулась об этом матери, вся её гордость возмутилась против моих слов. Неужели я, её дочь, смогу не сдержать слова и запятнать себя обманом по отношению к человеку, которому дала слово стать его женой? Моя кроткая мать умела быть настойчивой, когда дело шло о вопросе чести, и я уступила её желанию, привыкши видеть закон в каждом взгляде или слове её, если только это не касалось религии. Таким образом я вышла замуж зимой 1867 г., не имея более ясного представления о браке, чем четырехлетний ребенок. Моя жизнь протекала до тех пор в мире фантазий, в которые не проникало никакое представление о зле; я была ограждена от всяких страданий и забот, была в полном неведении относительно брачной жизни, не была подготовлена к ней и очутилась вполне беззащитной, когда у меня внезапно открылись глаза на действительность. Вспоминая об ощущениях того времени, я настойчиво утверждаю, что не может быть более рокового заблуждения, чем воспитание девушек в неведении обязанностей и трудностей предстоящей им в замужестве жизни; тем труднее приходится им, когда жизненный опыт застигает их вдали от привычной обстановки, от старых друзей, от прежнего убежища на груди матери. Эта «безграничная невинность», быть может, красива и привлекательна, но обладание ею крайне опасно, и Ева должна познать добро и зло прежде чем она покидает эдем материнской любви. Много несчастных браков происходит от впечатлений первой поры совместной жизни, от сотрясения, испытываемого чуткой душой чистой, невинной девушки, от её беспомощного возмущения и охватывающего ее ужаса. Мужчины, воспитанные в гимназиях и университетах, и познавшие жизнь в сношениях с окружающим миром, едва ли в состоянии допустить возможность истинно детского неведения во многих девушках. Тем не менее такое неведение существует, у некоторых девушек по крайней мере, а матери должны бы были уберегать своих дочерей от слепого подчинения супружескому игу.

Прежде чем покончить с спокойной порой девичества и начать повествование о бурном жизненном пути, я должна упомянуть об одном происшествии, отмечающем пробуждение во мне интереса к внешнему миру политической борьбы. Осенью 1867 г. мать моя вместе со мной гостила у наших близких друзей Робертсов в Пендльтоне, близ Манчестера. Робертс был «адвокатом бедного люда», как его с любовью называла не одна сотня людей. Он был близким другом Эрнеста Джонса и всегда был готов отстоять бедного человека совершенно безвозмездно. Он принимал деятельное участие в агитации против работы женщин в рудниках. Часто рассказывал он мне, как он сам видел женщин, работающих не по силам, обнаженных до пояса и в юбках, едва доходящих до колен; грубые, говорящие площадным языком, они утратили всякое представление о женской скромности и грации. Видел он также работающих там же маленьких детей, трех и четырех лет, поставленных караулить двери; они иногда засыпали от изнеможения и тогда их будили руганью и пинками, заставляя вновь приниматься за непосильный труд. Глаза старого адвоката блистали и голос его громче звучал, когда он говорил об этих ужасах, но затем лицо его просветлялось, когда он прибавлял, что после того, как все было кончено и рабству положен был предел, ему приходилось бывать в каменноугольных местностях, и женщины, стоя у дверей, брали на руки детей, показывая им адвоката Робертса и посылая ему вслед приветствия и благословения за то, что он сделал. Этот милый старик был моим первым наставником в общественных вопросах и я была понятливой ученицей. Я не интересовалась политикой, но бессознательно проникалась взглядами окружавших меня людей. Я смотрела на рабочий класс, как на людей, которых нужно обучать, о которых нужно заботиться и всегда обращалась с ними с большой вежливостью, зная, что мне, как леди, следует относиться с одинаковой учтивостью ко всякому человеку, будь он богат или беден. Но для м-ра Робертса «бедные» были рабочими пчелами, производителями богатства, имевшими право на самоуправление, а не на то, чтобы о них заботились, на справедливое к ним отношение, а не на благотворительность, и он проповедовал мне эти идеи при всяком удобном и неудобном случае. Я была его любимицей и часто отвозила его по утрам в контору, очень гордясь тем, что мне доверяли править лошадью по многолюдным улицам Манчестера. «Какого вы мнения о Джоне Брайте?» вдруг спросил он меня однажды, пристально глядя на меня из под нависших бровей. «Я никогда не задумывалась о нем», был мой небрежный ответ. «Это, кажется, невоспитанный господин, постоянно затевающий скандалы?» «Ну да, я так и знал», накинулся он на меня. «Я всегда это говорил. Все вы, благовоспитанные девицы, не дошли бы в рай, если бы там пришлось соприкоснуться с Джоном Брайтом, самым благородным борцом за народное дело».

Таков был этот вспыльчивый и милый «демагог», как его называли, в доме которого мы гостили, когда полковник Келли и капитан Дизи, два фенианских вождя, были арестованы в Манчестере и преданы суду. Все ирландское население пришло в волнение; 18-го сентября полицейский возок, в котором их везли в сальфордскую тюрьму, должен был остановиться под железнодорожным мостом в Бельвю, потому что внезапно упала одна из лошадей, подстреленная кем-то по дороге. Чрез минуту возок был окружен и пущены в ход отмычки, чтобы открыть дверцу воска. Она сопротивлялась; целый отряд полицейских приближался на помощь осажденным и необходимо было открыть дверцу, чтобы дать узникам время скрыться. Нападающие крикнули конвойному Бретту, сидящему внутри, чтобы он передал ключи. Он не соглашался и кто-то крикнул: «прострелить замок!» Чрез минуту дуло револьвера было приставлено к замку и он отлетел; но Бретт, который нагнулся, чтобы посмотреть через скважину замка, получил пулю в голову и упал замертво в тот момент, когда дверь открылась. В одну минуту Эллен, семнадцатилетний юноша, выломал дверцы отделений, занятых Келли и Дизи и вытащил их оттуда; в то время, как двое или трое помогали им добраться до верного убежища, остальные бросились промеж беглецов и полиции, и с револьверами в руках отстояли безопасность их побега. Когда фенианские вожди благополучно скрылись, остальные стали расходиться и молодой Виллиам Эллен, который думал только о своих вождях, выстрелил из своего револьвера на воздух, не желая проливать крови для своей собственной защиты. Обезоруженный по своей собственной вине, он попался в руки полиции, которая повалила его, избила и отвела его ослабевшего и покрытого кровью в тюрьму, где он встретил нескольких товарищей совершенно в таком же положении, как он сам. Тогда Манчестер совершенно сошел с ума, и расовая ненависть вспыхнула ярким пламенем; ирландскому рабочему опасно было очутиться в толпе англичан, англичанину рискованно было попасть в ирландский квартал. Друзья заключенных осаждали дом «адвоката Робертса», прося его заступиться за них, и он отдался со всей своей страстностью защите их дела. Человек, который по чистой случайности убил конвойного, успел благополучно скрыться и никто из других не причинил серьезных увечий людям. Назначена была специальная комиссия под председательством судьи Блэкборна – «вешателя», как с возмущением называл его м-р Робертс, и вскоре она прибыла в Манчестер, несмотря на все старания м-ра Робертса изменить место разбирательства; он знал, что в Манчестере трудно было рассчитывать на справедливый разбор дела. 25 октября заключенные предстали пред своими судьями, закованные в кандалы, и м-р Эрнест Джонс, их защитник, напрасно протестовавший против этого нового оскорбления, отказался от защиты и вышел из залы заседания. Следствие шло с такой быстротой, что 29 октября Эллен, Ларкин, Гульд (О'Брайн), Магир и Кондон сидели на скамье подсудимых, обвиненные в убийстве.

Первый раз мне привелось увидеть разъяренную толпу в тот день, когда мы поехали в суд; на улицах были баррикады, солдаты стояли с оружием в руках, вход в здание суда охранялся военными отрядами. Внезапно нашу коляску, едущую шагом, остановила ирландская часть толпы, и по окнам раздались удары могучих кулаков и ругательства по адресу «проклятых англичан, отправляющихся смотреть, как будут убивать молодцов». Положение становилось критическим, потому что в карете нас сидело три пожилые женщины и две молодые девушки; тогда меня осенила мысль, что толпа просто не знает, кто мы, и дотронувшись до одной из угрожающих нам рук, я сказала тихим голосом: «Друзья, это жена и дочери м-ра Робертса». «Робертса! адвоката Робертса! Да благословит его Господь! Пропустите его карету!» И все угрожающие лица осветились приветливой улыбкой, проклятия сменились благословениями и дорога к суду была мгновенно очищена для нашей коляски.

Увы! если за оградой здания суда толпа была возбуждена сочувствием к заключенным, то в зале заседания общее настроение было против них и при самом открытии разбирательства обнаружилось враждебное отношение прокурора и членов суда. Защитниками назначены были Дигби Сэймур и Эрнест Джонс и м-ру Робертсу казалось, что они недостаточно пользуются своим правом отвода присяжных заседателей; он знал, как и мы все, что многие из назначенных присяжными громогласно заявили о своей ненависти к ирландцам, и м-р Робертс настаивал на их отводе в противоположность к пассивному отношению защитника. Тщетно судья Блэкборн грозил арестовать мятежного адвоката. «Дело идет о жизни этих людей, милорд», с возмущением ответил он. «Выведите этого человека!» приказал взбешенный судья, но когда судебные пристава приблизились медленным шагом – они разделяли общую всему бедному люду любовь и уважение к этому неустрашимому борцу, – судья вдруг отменил свое распоряжение и позволил ему остаться в зале.

Несмотря на все старания м-ра Робертса, в составе присяжных оказался один человек, объявивший, «что ему безразлично, что бы ни доказало следствие и что он рад бы был повесить всех этих ирландских негодяев». Последствия показали, что не он один придерживался этого взгляда, потому что допущены были самые гнусные свидетельские показания; женщины самого низкого разряда призваны были в свидетельницы и их показания принимались безапелляционно; этим путем разбито было доказательство alibi Магира, признанное впоследствии высшей инстанцией и вернувшее свободу обвиненному. Ничего не могло спасти сужденных заранее людей от ожидавшего их приговора; с того места, где я сидела, я ясно видела, как в маленькой комнатке, за залой заседания, судебный служитель хладнокровно приготовлял еще задолго до произнесения приговора черные шапочки для подсудимых. Приготовленный заранее ответ «виновен» был повторен относительно каждого из пяти подсудимых, и подсудимые были спрошены, согласно обычаю, не могут ли они что-нибудь сказать в защиту от смертного приговора. Юноша Эллен произнес очень отважную и мужественную речь, сказал, что он выстрелил только на воздух и что если бы он выстрелил как следует, то, быть может, смог бы спастись; затем он прибавил, что помогал спасти Келли и Дизи, не сожалеет об этом и готов умереть за Ирландию. Магир и Кондон заявили, что не были на месте происшествия, но что они готовы, как и Эллен, умереть за отечество. Смертный приговор был произнесен и как эхо на саркастическое «Да смилуется Господь над вашими душами»! пять отчетливых голосов, ни на минуту не вздрогнувших от страха, произнесли хором «Боже, спаси Ирландию»! и осужденные исчезли один за другим из виду прежде, чем я успела отвести полные слез глаза от их скамьи.

После этого наступило грустное время. Тяжело было видеть отчаяние несчастной невесты Эллена, которая на коленях умоляла нас «спасти её Виллиама». Ничего невозможно было сделать для отмены приговора и 23 ноября Эллен, Ларкин и О'Брайн были казнены чрез повешение на дворе Сальфордской тюрьмы. Если бы они были борцами за свободу Италии, Англия осыпала бы их почестями; на своей же родине она похоронила их как простых убийц в глинистой земле тюремного двора.

Я узнала гораздо позже с большим удовольствием, что м-р Брэдло и я были в 1867 г. до некоторой степени сообщниками, хотя и не знали о существовании друг друга, при чем, конечно, он сделал тогда очень многое, а я могла только выказать участие к осужденным, как девушка, впервые познавшая гражданские обязанности. В «National Reformer», 24 ноября, я прочла речь, произнесенную м-ром Брэдло в защиту обвиняемых в Клеркенвиль Грине. Еще раньше, в октябре, он напечатал горячую статью, отстаивая независимость Ирландии.

В декабре 1867 г. я оставила тихую пристань счастливой и безмятежной девичьей поры и очутилась среди бурного моря жизни, волны которого нахлынули на меня тотчас же. Я и мой муж оказались с самого начала неподходящими друг к другу. У него были очень строгие понятия об авторитете мужа и покорности жены; он придерживался теории о том, что муж глаза дома, и обращал большое внимание на подробности в домашнем быту, был точен, методичен, часто выходил из себя и с трудом успокаивался. Я же, привыкшая к свободе, была равнодушна к подробностях в хозяйстве, порывиста, вспыльчива и горда как дьявол. Мне никогда не приходилось слышать резкого слова к себе, никто мне не приказывал, мне всегда старались облегчить путь ко всему, и ни одна забота не касалась меня до тех пор. Резкость вызвала во мне сначала изумление, потом слезы негодования, а спустя несколько времени гордое, вызывающее сопротивление, холодное и твердое как железо. Легкомысленная, веселая, восторженная девушка превратилась и очень живо превратилась – в серьезную, гордую, сдержанную женщину, хоронившую глубоко в своем сердце все надежды, опасения и разочарования. Я по всей вероятности была плохой женой с самого начала, хотя мне кажется, что при другом обращении, я понемногу превратилась бы в удовлетворительную подделку под общераспространенный тип жен. Но печальным началом моей новой жизни было полное неведение, с которым я вступила в нее, и которое было причиной моих первых впечатлений ужаса и обиды. Кроме того, я понятия не имела о хозяйстве и об экономном обращении с деньгами – я прежде никогда не получала карманных денег и ни разу не купила себе хотя бы пары перчаток. При всем своем желании исполнять хозяйственные обязанности, я не умела возиться с мелочами, старалась поскорей сделать, что было необходимо, и вернуться к своим излюбленным книгам. В душе я постоянно тосковала о матери, хотя и не высказывала этого, убедившись, что это возбуждает ревность и злобу в моем муже. К окружающим меня чужим людям я не чувствовала никакой симпатии. Меня навещали дамы, которые умели разговаривать только о детях и о прислуге – а эти вопросы были для меня крайне томительны, они же были точно так же чужды всего, что наполняло мою жизнь, вопросов религии, политики и науки, как я была далека от их разговоров о женихе горничной, о расточительности кухарки, употребляющей масло, когда можно было отлично обойтись жиром. Мудрено ли, что, живя в подобной атмосфере, я сделалась молчаливой, грустной и угнетенной?

Моя живая, увлекающаяся натура, полная энтузиазма, столь привлекательного в девушке для молодых людей, не соответствовала идеалу спокойной, удобной жены, и должна была быть очень в тягость пастору Франку Безанту. И в самом деле, мне не следовало выходить замуж, потому что в мягкой, любящей и податливой девушке скрывалась, незаметно для себя и для окружающих, женщина с строгой, настойчивой волей, с душевной силой, жаждавшей простора и возможности проявить себя, восстающей против ограничений, с страстными порывами, еле сдерживающимися под давлением. Какой неподходящий характер для подруги жизни, предназначенной для того, чтобы дополнять мирную картину домашнего очага. Que le diable faisait elle dans cette galère? часто спрашивала я себя впоследствии, оглядываясь на свою прошлую жизнь. Зачем неразумная девушка так глупо распорядилась своей жизнью? Но, вникая в жизнь своей души, я поняла те противоречия моей натуры, которые толкнули меня на ложный путь. Во мне всегда было странное сочетание слабости и силы, и я тяжело поплатилась за свою слабость. В детстве на меня находили мучительные припадки застенчивости; если у меня развязывался шнурок от ботинки, я сгорала от стыда и была уверена, что все взоры обращены на злополучный шнурок. Молоденькой девушкой я избегала общества чужих, считала себя ненужной никому, никем не любимой, и чувствовала живую благодарность ко всякому, кто выказывал мне расположение. Сделавшись самостоятельной хозяйкой, я боялась своей прислуги, и предпочитала удовлетвориться дурноисполненной работой, чем делать, выговор за нее. Даже в то время, когда я уже говорила на собраниях и вела диспуты с большим жаром, я часто терпела неудобства в отелях, лишь бы только не призывать лакея и не отдавать приказаний. Готовая к борьбе с трибуны, в защиту дорогого мне дела, я боюсь ссор и разногласий в домашнем быту и, будучи хорошим борцом на митингах, я очень нерешительна в частной жизни. Как часто я проводила тягостные минуты, собираясь с духом, чтобы сделать выговор кому-нибудь из подчиненных мне, когда этого требовал долг, и как часто, с другой стороны, я упрекала себя за малодушие и отсутствие ораторской силы, если не решалась высказать строгое порицание какому-нибудь юноше или молодой девушке за небрежное отношение к работе. В жизни достаточно было неприветливого взгляда или слова, чтобы я уходила в себя, как улитка в раковину, между тем как в публичных диспутах возражения возбуждали во мне красноречие. Вследствие этого, я и вступила в брак слепым и глупым образом и переносила душевные страдания около года; после того, пробужденная резким и несправедливым отношением, онемевшая и застывшая от неожиданности первых впечатлений жизни, я окружила себя ледяной стеной, за которой переживала нравственную муку, чуть не убившую меня; только с течением времени я научилась жить и работать в панцире, от которого отскакивают удары, оставляя не уязвленным защищенное тело, и этот панцирь я снимала только перед немногими.

Мои первые литературные попытки относятся к 1868 г.; я принялась писать в двух очень различных направлениях: стала сочинять маленькие незатейливые рассказы и предприняла в то же самое время более серьезный труд – «жизнеописания святых, значащихся под черными буквами». Считаю нужным пояснить тем, кто не сведущ в церковной организации, что англиканская церковь посвящает известное число дней памяти разных святых; некоторые из них обозначены красными буквами, и церковь празднует их установленным богослужением; другие же значатся под черными буквами, и для них не полагается особой службы. Мне показалось интересным взять каждый из этих дней в отдельности и написать биографию относящегося к нему святого; я взялась очень ревностно за эту работу и добросовестно стала собирать материал из разных исторических и легендарных источников. Совершенно не знаю судьбы этой книги; я обратилась сначала для издания её к Макмиллану, отославшему меня к какому-то издателю религиозных книг для детей; много времени спустя ко мне обратилось какое-то церковное братство, предлагая издать книгу, если я пожертвую ее в их пользу; дальнейшая участь этого первого труда мне неизвестна.

Короткие рассказы имели более счастливую судьбу. Я послала первый в «Family Herald» и несколько недель спустя получила ответное письмо; когда я распечатала конверт, из него выпал чек. С тех пор я заработала своим пером не мало денег, но никогда не чувствовала такого истинного наслаждения, как при получении этих первых тридцати шиллингов. Это были первые заработанные мною деньги и я так же гордилась самостоятельным заработком, как своим авторством. С свойственной мне тогда наивностью и утилитарным пониманием религии, я стала на колени и принялась благодарить Бога за оказанную мне милость. Я уже видела себя в мечтах зарабатывающей груды золотых гиней и сделавшейся опорой семьи. Эти деньги были «мои собственные», и мысль об этом наполняла меня приятным сознанием независимости. Я тогда еще не представляла себе всей прелести английских законов, и того достойного положения, в которое они ставят замужнюю женщину. Я не предполагала, что весь заработок замужней женщины принадлежит по закону её владельцу и что она не может владеть никакой обособленной собственностью². Самые деньги мне не были нужны тогда; я только рада была иметь для раздачи деньги, принадлежащие мне лично, и мне обидно было узнать, что деньги, в сущности, не мои.

После того я от времени до времени зарабатывала по несколько фунтов стерл. в том же журнале. Ободренная этим скромным успехом, я принялась за писание романа. Он занял у меня много времени, но был наконец закончен и отослан в «Family Herald». Увы, рукопись возвращена была обратно при вежливом письме, объяснявшем мне, что повесть носит слишком сильную политическую окраску для журнала, но что если бы я написала повесть «чисто-семейного характера» и с такими же литературными достоинствами, она бы вероятно была принята. Но в то время я уже была всецело поглощена своими религиозными сомнениями и повесть «чисто-семейного характера» так и не была написана. Вторым моим вкладом в отечественную литературу была богословская брошюра, точное заглавие которой я забыла; помню только, что в ней шла речь об обязательном для всех верующих христиан соблюдении постов и что она написана была в строго ортодоксальном тоне.

В январе 1869 г. родился мой маленький сын; я болела несколько месяцев до того и потом была слишком увлечена заботами о беспомощном маленьком существе, чтобы уделять время писанию, и моя литературная деятельность на время прекратилась. Ребенок внес новый интерес и радость в мою жизнь, и так как средства не позволяли нам держать няню, все мое время было поглощено уходом за ним. Моя страсть к чтению делалась менее лихорадочной, благодаря тому, что я читала, сидя у колыбели, и присутствие малютки успокаивало мою тоску о матери.

Следующие два года не принесли ничего нового. В августе 1870 г. у меня родилась дочь, и мое выздоровление было очень тяжелым и медленным, в виду общей слабости моего здоровья в последнее время.

Мальчик был у меня здоровый и веселый, но девочка была слабой от рождения, сделавшись жертвой несчастья своей матери; она родилась преждевременно, вследствие нравственного сотрясения, пережитого мною. Когда весной, 1871 г., дети вместе заболели коклюшем, слабость Мабель чуть не сделала болезнь роковой для неё. Она была слишком маленькой для тяжкой болезни, перешедшей вскоре в бронхит и затем в воспаление легких. Несколько недель она лежала при-смерти; мы оградили ее от огня ширмой и устроили нечто вроде палатки, наполненной паром для облегчения её прерывающегося дыхания; в этой атмосфере я сидела дни и ночи, в течение этих тяжелых недель, держа на руках измученного ребенка. Я страстно любила моих детей, потому что их доверчивая привязанность облегчала мои душевные страдания и их детские глазки не могли испытующим взором заглянуть в мое горе, становившееся все тяжелее с каждым месяцем. Пропитанная парами палатка сделалась моим миром, и там я отчаянно боролась с смертью за моего ребенка. Доктор объявил положение Мабель безнадежным и сказал, что смерть наступит во время одного из припадков кашля; самым ужасным было то, что даже капля молока вызывала конвульсивный кашель, и причинение излишнего страдания казалось жестоким по отношению к умирающему ребенку. Наконец, в одно утро он объявил, что она не доживет до вечера; днем я поспешила послать за ним, потому что тело внезапно распухло вследствие каверны в одной из плевр и того, что воздух попал в грудную полость. При докторе повторился припадок кашля, и казалось, что это будет последний. Он вынул маленький флакон хлороформа из кармана и выпустив каплю из него на платок, стал держать его близ лица ребенка до тех пор, пока конвульсии не улеглись от действия наркоза. «Теперь уже ничего не может повредить, – сказал он, – а наркоз ослабит боль». Он ушел, говоря, что не надеется застать ребенка в живых. Этот доктор, м-р Лористон Винтерботам, был одним из самых близких друзей времени моего замужества; он был столь же добр, как умен, и отличался большой деликатностью. Он никогда не касался ни словом моего семейного несчастья, пока, в 1878 г., не явился в суд дать свидетельское показание о жестокости, которая уже сама по себе обеспечила бы мне развод, а menso et thoro. Ребенок, однако, выздоровел, по-моему мнению, благодаря осенившей доктора счастливой мысли о хлороформе; я стала применять наркоз при первых признаках нового припадка кашля и предупреждала таким образом конвульсии и следующее за ними полное изнеможение, во время которого только слабое подобие дыхания в самой верхушке горла было единственным признаком жизни, да и то временами исчезало и я думала, что уже все кончено. В течение многих лет после того девочка оставалась болезненной и слабой, и нуждалась в самом тщательном уходе, но все таки эти недели тяжких испытаний оставили более глубокий след на матери, чем на ребенке. Когда для неё опасность миновала, у меня обнаружился полный упадок сил и я целую неделю лежала в постели без движения; оправившись наконец, я сразу вступила в борьбу, которая продолжалась три года и два месяца и чуть не стоила мне жизни – в борьбу, превратившую меня из верующей последовательницы англиканского учения в атеистку. Самым тяжким периодом борьбы были первые девятнадцать месяцев – время, одно воспоминание о котором наводит ужас, переживать же которое было истинно адским мучением. Тот, кто не испытал этого на себе, не может себе представить бесконечной муки, которую вносит зарождающееся сомнение в искренно верующую душу. Нет в жизни более страшных страданий, более острых и давящих своей тяжестью. Они разрушают, уничтожают единственный светлый луч надежды на загробное счастье, которого не может омрачить никакая жизненная буря; они окрашивают жизнь постоянным ужасом отчаяния, гнетущим мраком, от которого невозможно спастись. Только настойчивая духовная и нравственная потребность может внести сомнение в верующую душу, потому что оно как землетрясение расшатывает основы души и все дрожит и гнется от сотрясения. Пустое небо кажется лишенным жизни, мрак ночи не озаряет ни одним лучом света, ни один звук не оглашает мертвого молчания, ни одна рука не протягивается для поддержки. Никогда не пытавшиеся думать и меняющие убеждения как моды, говорят об атеизме как о результате порочной жизни и нечестивых стремлений. В своей пустой бессердечности и в еще более пустом недомыслии они себе даже приблизительно не представляют муку, с которой душа входит в сумрак слабеющей веры, более страшный чем ужас великой мглы.

Первый роковой удар моей вере в милосердие Бога нанесен был в длинные месяцы страданий, достигших кризиса в кажущейся бесцельности мучений моей малютки. Я часто навещала бедных и видела их терпеливое отношение к страданиям; мать, которую я любила до безумия, доверилась адвокату и он ее обманул и запутал в долги, не выплачивая сумм, которые проходили через его руки для других; моя собственная светлая жизнь омрачилась страданием и сделалась тяжелым бременем вследствие нестерпимого сознания рабства; а теперь еще мое беспомощное, невинное дитя мучилось целыми неделями и осталось слабым и немощным. Безоблачная ясность всей моей предыдущей жизни придавала еще более острый характер моему разочарованию, и внезапное наступление столь новых и печальных условий жизни ошеломило и потрясло меня. Мое прошлое сделалось злейшим врагом преисполненного страданий настоящего. Существование зла и страдания в мире, страдания таких невинных существ как мой семимесячный ребенок, мир, переполненный горем, вечные страдания в аду – все это, не уничтожая еще во мне окончательно веры, приводило меня в отчаяние. Вся спавшая и не проявлявшаяся до сих пор сила моей натуры проснулась в мятежной тревоге. Во время первых вспышек горячего протеста в моей душе и столкнулась с одним очень симпатичным священником, который принес мне большое облегчение своим разумным, дружеским участием. М-р Безант привел его ко мне во время кризиса в болезни ребенка; он мало говорил со мной во время своего посещения, но на следующий день я получила от него письмо следующего содержания:

«21 апреля 1871 г. Многоуважаемая м-сс Безант, – я с грустью сознаю, что принес вам вчера мало облегчения. Вы сами понимаете, что виной этому не недостаток сочувствия, а быть может, напротив, избыток его. Мне слишком тяжело вмешиваться в горе того, в ком я чувствую чуткую душу. «Душа каждого несет собственное горе, и чужой да не коснется его». Общепринятые утешения, обычные цитаты Библии и молитвы кажутся мне невыносимым усилением страдания. Я поступал согласно изречению о том «что не может быть большей силы, чем вера одного человека, глядящая на веру другого». Обещания Божии, любовь Христа к маленьким детям и то, что нам дано для надежды и утешения, все это столь же глубоко запечатлено в вашем сердце как и в моем, и мне не хотелось повторять одни и те же цитаты. Но когда мне приходится говорить лицом к лицу с человеком, сильно нуждающимся в напоминании этих цитат, моя вера в них становится сразу такой полной и воспламеняющей душу, что самой действительной помощью мне кажется естественная простая речь, при посредстве которой вера может проложить себе путь из одной души в другую. Я не мог бы найти слов, если бы даже хотел. И все-таки я обязан, как вестник добрых вестей о Боге, торжественно уверить вас, что нет повода сомневаться. У нас нет ключа к «тайне страдания» кроме креста Иисуса. Но есть другое и более глубокое объяснение в руках нашего Создателя, и оно будет нашим, когда мы постигнем его. Есть – в том месте, к которому приведет нас земное странствование – какое-нибудь божественное разъяснение страданий вашего ребенка и вашего собственного горя, и тогда свет прольется в самое мрачное сердце. Теперь нужно верить, ни в чем не убедившись – такова должна быть истинная вера.

О том, чтобы у вас хватило на это силы молится Преданный Вам В. Д….»

Это письмо звучало очень благородно, но буря слишком бушевала, чтобы можно было ее рассеять. Особенно памятна мне одна ночь в лето 1871 г. М-ра Безанта не было дома и перед его уходом у нас произошла сильная размолвка. Я чувствовала себя оскорбленной, доведена была до отчаяния и не видела исхода из жизни, лишенной надежды на Бога и не научившейся еще верить в человека. А разве нет исхода? С быстротой молнии у меня мелькнула мысль: «исход есть!» И предо мной открылась, маня своим покоем и надежностью, дверь к вечному молчанию и безмятежности, дверь смерти. Я стояла у окна гостиной, безнадежно вглядываясь в вечернее небо; вместе с возникшей во мне мыслью пришло воспоминание о том, что средство под руками – что в моей комнате стоит бутылочка с хлороформом, прописанным для ребенка. Я побежала к себе наверх, нашла пузырек и спустилась опять в гостиную. Я опять остановилась пред окном, созерцая летнюю ночь и радуясь, что борьба окончена, что успокоение близко. Я вынула пробку и собиралась поднести яд к губам, когда вдруг услышала внутренний голос, ясно и убедительно взывавший ко мне: «Слабодушная, слышалось мне, – ты грезила о мученичестве и не можешь перенести несколько коротких лет страданий!» Стыд охватил меня и я отбросила флакон далеко в сад, расстилавшийся у моих ног; на минуту я почувствовала в себе достаточно силы для борьбы, но вслед затем упала в обмороке на пол. Только один еще раз в течение моих дальнейших столкновений с жизнью у меня мелькала мысль о самоубийстве и то только на один миг – я тотчас же отстраняла ее, как недостойную сильной души.

Мой новый друг, м-р Д., был для меня большой опорой в эти дни. – Все непоколебимые до тех пор для меня истины возбуждали во мне теперь сомнения и давили мою смущенную душу. М-р Д. не старался подавить во мне этих сомнений; он не приходил в ужас и не преследовал меня упреками, но относился ко мне с тем широким пониманием, которое так умиротворяет страждущего от первых мук сомнения. Он уехал из Челтенгэма в начале осени 1871 г., но его письма, сохранившиеся от того времени, показывают, какой сетью сомнений я была окружена в то время (я читала как раз книгу М'Леод Кампбеля «Об искуплении»).

Но раз открывши глаза на то, что мир представляет из себя в действительности, узнавши, как велики страдания людей, как безжалостно природа и жизнь топчет человеческое сердце, не делая различия между невинным и виновным, я была слишком потрясена, чтобы поддаться доводам, обращенным исключительно к чувствам и оставляющим разум неудовлетворенным. Месяцы подобного нравственного испытания отозвались, как этого можно было ожидать, на моем физическом состоянии. Я окончательно свалилась с ног и несколько недель пролежала расслабленная и беспомощная, страдая постоянной головной болью, боясь света, не двигаясь по целым дням; к окружающему я относилась не бессознательно, но безучастно, так как все мое сознание сосредоточено было на непрерывном ощущении боли. Доктор всячески старался облегчить мое положение, но замкнувшись в своей крепости, страдания мои не поддавались его попыткам. Он клал мне на голову лед, давал мне опиум, который чуть не довел меня до сумасшествия, и делал все, что только могли придумать заботливость и искусство врача; но все было напрасно. Наконец, физические страдания улеглись сами собой, и при первой возможности он принялся развлекать мой ум. Он стал давать мне книги по анатомии и естественным наукам и убеждал меня изучать их, и часто он урывал сам свободный часок от своих многочисленных занятий, чтобы объяснить мне какой-нибудь запутанный вопрос по физиологии. Он понял, что вернуть меня к разумной жизни можно было только отклоняя мысли от русла, в котором течение достигло слишком опасной высоты. Я часто думаю, что обязана своей жизнью и тем, что не лишилась рассудка в то время этому доброму человеку, который сочувственно отнесся к беспомощной растерявшейся женщине, падавшей под гнетом сомнений и личного горя.

Понятно, что душевный кризис, наступивший во мне, еще более увеличивал мои домашние неурядицы. Каким безрассудством казалось моему мужу, что нормальный человек так страдает от трудности для ума и души понять некоторые религиозные вопросы, и что женщина заболевает из-за таких пустяков. её дело заботиться об удобствах мужа и детей, а не скорбеть душой о земных страданиях и мучениях ада в загробной жизни, ломая себе голову над вопросами, которые занимали величайших мыслителей и все-таки остались нерешенными! И он был отчасти прав. Женщины или мужчины, которых близко затрагивают мировые вопросы, должны не торопиться вступать в брак, потому что они не сумеют терпеливо тянуть лямку этого почтенного общественного института. Sturm und Drang нужно пережить наедине с собой, и душа должна отправиться одна в пустыню навстречу искушениям дьявола, а не призывать его сатанинское величество с его спутниками в мирную домашнюю обстановку. Несчастны вступающие в брак в первом блеске молодости и с задатками грядущих душевных бурь в характере; они составят горе своей семьи так же как и свое собственное. Если же одна из сторон начинает искать опоры в традиционных понятиях о власти и правах, стараясь вернуть на путь истины мятежную, исстрадавшуюся от сомнений душу, то дело сводится к поединку в силе и терпении, к тому, падет ли эта измученная душа в изнеможении, или обрящет силу в своем страдании, будет отстаивать свое божественное право на свободу духа, разобьет оковы и, обнаруживая свою силу в критическую минуту, осмелится ответить «нет» на требование жить среди лжи.

Глава V
Буря

Чтением множества книг, как чисто англиканского характера, так и написанных различными сектантами и теистами, я старалась решить мучившие меня сомнения, но чувствовала тщетность моих попыток. В моем тогдашнем состоянии духа мне нужны были прямые доказательства.

В течение этих тяжелых месяцев нравственных страданий я находила некоторое облегчение от умственного напряжения в обычных заботах о бедняках нашей паствы, ухаживала за больными, старалась внести светлый луч в дома бедных. Я научилась в то время многому относительно землепашцев и условий сельского труда и это мне очень пригодилось впоследствии, когда я начала говорить с трибуны. В сельских околотках начинали тогда много говорить о земледельческом движении, во главе которого стал энергичный и преданный своему делу Иосиф Арч; мои симпатии были всецело на стороне землепашцев, потому что я была хорошо знакома с условиями их жизни. В одном коттедже я застала четыре поколения спящими в одной комнате – прадеда с своей женой, старую бабушку, овдовевшую мать и ребенка; трое жильцов дополняли зрелище восьмерых человеческих существ, скученных в узкой, душной лачуге. Другие котэджи были сараями, через разбитые кровли которых лил дождь и в которых ревматизм и лихорадки были постоянными сожителями человеческих существ. Знакомая с этим положением сельского населения, я могла только сочувствовать всякой организации, стремящейся облегчить участь бедняков. Но «союз сельских рабочих» встретил упорных врагов в фермерах, которые ни за что не соглашались давать работы членам союза. Следующий пример ярко характеризует положение дел. Один молодой семьянин, имеющий двух малолетних детей, имел неосторожность совершить грех, отправившись на собрание союза, и, что оказалось еще большим преступлением, рассказал об этом, вернувшись домой. Ни один фермер во всем околотке не хотел давать ему работы. Он понапрасну исходил все места по близости, нигде не мог сыскать работы и совершенно сбился с пути и стал пьянствовать. Придя к нему в коттедж, состоявший из одной комнаты и прилегающего чулана, я застала жену его в пароксизме лихорадки, одного ребенка больным у неё на руках, а второго мертвым на кровати. В ответ на мои нерешительные расспросы, она отвечала, что они в самом деле остались без хлеба, потому что мужу не дают работы. Почему же она оставила мертвого ребенка на кровати? Потому что некуда было положить его прежде чем принесут гроб. И к ночи несчастный, доведенный до пьянства рабочий, его жена не перестававшая томиться в лихорадке, больной ребенок и мертвый ребенок, все они улеглись на единственной кровати. Фермеры враждебно относились к союзу, потому что с успехом его связано было повышение заработной платы; им никогда не приходило в голову, что гораздо благоразумнее было бы платить меньшую арендную плату отсутствующему землевладельцу и высшее жалованье рабочим, обрабатывающим их пашни. Они покорно подчинялись гнетущему их бремени и с жестокостью относились к сеятелям их жатв, к строителям их амбаров. Они вступали в соглашение с врагами, а не с друзьями. Вместо того, чтобы примкнуть к земледельческому классу и образовать общий союз представителей сельского труда, они соединились с помещиками против крестьян; это привело к разорительной братоубийственной борьбе вместо легкой победы над общим врагом. Проникновение в истинное положение дел принесло мне большую пользу.

Ранней осенью луч света озарил мрак моей души. Я была в Лондоне с моей матерью и мы вошли раз, в воскресенье утром в St. George's Hall, где в это время произносил проповедь пастор Чарльс Войсэй. Слушая проповедь и взявши в руки некоторые из брошюр, продававшихся в зале, я с радостью убедилась, что были еще другие люди, переживавшие такие же страдания как и я, и отказавшиеся от догматов. Я опять пошла туда в следующее воскресенье, и когда служба кончилась, заметила, что выходящая масса молившихся проходила мимо м-ра и м-сс Войсэй, и что при этом многие, очевидно, совершенно не знакомые с ними, подходили к ним со словами благодарности. Я почувствовала горячую потребность после стольких месяцев одинокой борьбы поговорить с кем-нибудь, вышедшим из затруднений англиканского учения. Проходя мимо м-ра Войсэя, я остановилась и сказала ему: «я должна поблагодарить вас за то облегчение, которое принесла мне ваша сегодняшняя проповедь». В самом деле, так как я не сомневалась в существовании Божьем, то слова м-ра Войсэя о том, что «Он любит всех людей и Его благость простирается над всеми Его созданиями», как луч света озарил бурную пучину сомнений и отчаяния, среди которой я так долго уже мучилась. В следующее воскресенье я опять пришла слушать проповедь и получила приглашение от м-сс Войсэй посетить их в Дуличе. Их теизм казался мне свободным от недостатков, которые я находила в англиканском учении, и они открыли мне новый путь в вопросах веры. Я прочла книгу Т. Паркера «Рассуждение о религии», сочинение Франциска Ньюмана, мисс Ф. П. Коббэ и др.; напряженность моего нравственного состояния прошла, кошмар всесильного зла рассеялся; моя вера в Бога, еще нетронутая, очистилась от темных пятен, грязнивших ее, и я не сомневалась более в справедливости сомнений, смущавших мою душу.

До сих пор нравственное страдание было единственной ценой моих исканий истины; но отрешение от англиканской церкви прибавило бы внешнюю борьбу к внутренней, и кто знает, как это отозвалось бы на всей моей жизни? Колебание было тяжким, но коротким: я стала тщательно разбирать учение англиканской церкви и это привело к полной утрате веры. Я окончательно отошла от учения англиканской церкви и очутилась лицом к лицу с смутным будущим, в котором предчувствовала наступающую борьбу.

Чтобы избегнуть её, я сделала еще одну попытку; я обратилась к д-ру Пусэю, полагая, что если он не сумеет разрешить моих сомнений, то нечего и надеяться на разумный ответ на них. Я обменялась с ним несколькими письмами, но получила от него лишь указания на хорошо известные мне доводы Лиддона в его «Бамптонских лекциях». Наконец, по его приглашению, я поехала в Оксфорд для личной, беседы. Я увидела перед собой полного господина низкого роста, одетого в рясу и имеющего вид благодушного монаха; но его проницательные глаза, прямо и испытующе глядевшие в мои, свидетельствовали о силе и изворотливости ума в этой красивой, внушительной голове. Но ученый богослов пошел по ложному пути в обращении со мной; увидев меня убитой горем, робкой и нервной, он стал обращаться со мной, как с кающейся грешницей, которая пришла к исповеди; он думал, что я пришла к нему, как к духовнику, и не понял, что перед ним искательница истины, которая твердо решила добиться её и обрести твердую почву для своих верований. Я спросила, не укажет ли он мне какие-нибудь книги, которые пролили бы свет на мои вопросы. «Нет, нет, вы и так уже слишком много читали. Нужно молиться, много молиться». Когда я заявила, что не могу верить, он ответил: «Блаженны те, которые не видят и все-таки верят», и мои дальнейшие вопросы он остановил словами: «о, дитя мое, как вы непокорны, как нетерпеливы!» В самом деле, я была порывиста, горяча и неудержима в своем решении все знать и не говорить, что я верю, когда веры на самом деле нет; он не нашел во мне поэтому того покорства и смирения, с которым обыкновенно приходили к нему кающиеся грешники, прося его руководить их совестью. Он не имел представления о муках сомневающейся души; сам он, очевидно, никогда не переживал душевной борьбы, его вера была тверда как скала, непреклонна и вполне удовлетворена. Сомнение в догматах своей церкви равнялось для него самоубийству.

Медленно и грустно направилась я обратно к вокзалу железной дороги, убедившись, что последняя надежда на избавление исчезла. В знаменитом богослове я увидела обычный тип священнослужителей, умеющих быть нежными и участливыми лишь к грешнику, который приходит к ним смиренным, покорным и полным раскаяния. Но по отношению к скептикам и еретикам они становятся твердыми как железо, они готовы силой, а не доказательствами, остановить всякий протест против традиционных верований своей церкви. Из таких людей выходили в средние века инквизиторы, обладавшие безупречной совестью, строгие и непреклонные и вполне безжалостные к еретикам.

В течение той же осени 1872 г. я впервые познакомилась через м-ра Войсэя с м-ром и м-сс Скотт. В то время Томас Скотт был уже стариком с прекрасными белыми волосами и глазами ястреба, выглядывающими из-под нависших бровей. Он был могучего телосложения, и хотя здоровье его уже несколько пошатнулось в то время, его дивная львиная голова сохраняла свою внушительную силу и красоту, и носила отпечаток его исключительной по своим качествам натуры. Родившись в знатной и богатой семье, он провел первую молодость в странствованиях по всему свету, а после своей женитьбы поселился в Рамсгэте, сделав свой дом центром свободомыслия в английской литературе. Жена его, которую он называл своей правой рукой, по своей молодости годилась ему в дочки. Это была сильная, кроткая, благородная женщина, достойная своего мужа, что составляет самую большую похвалу. М-р Скотт издавал в течение многих лет, ежемесячно, серию брошюр, очень различных по оттенкам миросозерцаний авторов. Все брошюры были хорошо написаны и выдержаны в сдержанном, культурном тоне; м-р Скотт не допускал никакого исключения из этого правила. Издаваемые им писатели могли говорить, что угодно, но у них должно было быть, что сказать, и они должны были излагать это хорошим, выдержанным языком. М-р Скотт вел обширнейшую корреспонденцию со всеми, начиная от главы кабинета и до самых скромных частных лиц. В доме его встречались люди самых различных взглядов. Эдуард Майтланд, Е. Ванситтарт Ниль, Чарльс Брэй, Сара Геннель и множество других; церковные сектанты и светские люди, ученые и мыслители – все охотно приходили в этот дом, открытый для всех любителей истины и сторонников распространения свободомыслия между людьми. Для Томаса Скотта я несколько месяцев спустя написала свой первый очерк, выражавший все, что я тогда думала и подписалась женой священника. Я не могла распоряжаться именем, которое принадлежало не мне, и мы условились, что все написанное мною появится анонимно.

Наступил момент возвращения в Сибсэй и вместе с тем момент решительного действия.

Случилось так, что вскоре после этого памятного мне рождества, 1872 г., в нашей деревне появилась сильная эпидемия тифа. Канализация местности была самая первобытная и зараза быстро распространялась. Я всегда чувствовала влечение к ухаживанию за больными и нашла во время этой эпидемии дело, как-раз подходящее для меня; к счастью, я оказалась способной оказывать помощь, и это доставляло мне радушный прием в домах заболевших бедняков. Матери, которые имели возможность заснуть после долгих трудов, оставляя меня у изголовья больных детей, не могли, как мне приятно думать, слишком строго осуждать потом грешницу, рука которой так же нежно и иногда более искусно, чем их собственная, ухаживала за больными. Я полагаю, что природа предназначала меня в сестры милосердия, потому что я нахожу истинное наслаждение в ухаживании за больным, особенно если есть опасность, потому что тогда является странное и торжественное чувство борьбы между человеческим искусством и великим недругом, смертью. Странным образом влечет к себе эта борьба со смертью, которая ведется шаг за шагом; это чувствуется, конечно, только когда дело идет о борьбе за какую-нибудь жизнь вообще, а не за жизнь близкого человека. Когда больной очень дорог сердцу, в борьбу входит элемент личной муки, но если борьба происходит из-за чужого, является какая-то странная отрада без примеси личного страдания, и когда удается победить упорного врага, странное удовлетворение доставляет сознание отнятой у смерти добычи, возвращенной на землю жизни, которая была так близка к погибели.

Весной 1873 г. я открыла в себе существование силы, которая должна была определить очень многое в моей дальнейшей деятельности. Я произнесла тогда свою первую речь, сделавши это, впрочем, перед рядами пустых скамеек в сибсбэйской церкви. Мною овладел странный каприз попробовать, как это люди проповедуют, и во мне зашевелилось смутное сознание, что и я бы могла говорить, если бы представился случай. Я никоим образом не могла тогда предполагать, что мне предстоит стать оратором, но я чувствовала потребность излить в словах то, что меня волновало; я сознавала, что у меня есть что сказать и что я в состоянии выразить это. Запершись в громадной, тихой церкви, в которую я ходила упражняться в игре на органе, я взошла на проповедническую трибуну и произнесла свою первую речь о вдохновенности Священного Писания. Никогда я не забуду чувства силы и восторга – особенно силы, охватившее меня, когда голос мой раздался на далеком расстоянии под церковными сводами, и кипевшая во мне страсть вылилась в размеренные звуки, не прерываясь ни на минуту из-за недостатка в музыкальности и ритмичности. Мне в ту минуту хотелось только, чтобы церковь была полна обращенных на меня лиц, озаренных сочувствием моим словам; вместо этого, надо мной были ряды скамеек, наводящих тоску своей пустотой и тишиной. И как во сне пустое пространство мне показалось наполненным людьми, я увидела перед собой в воображении внимающие лица и оживленные взоры, фразы непринужденно полились с моих уст и эхо приносило их ко мне обратно от колонн старинной церкви. Я поняла тогда, что владею даром слова и что если когда либо – тогда мне это казалось невозможным – если когда либо мне пришлось бы говорить пред публикой, этот дар музыкальной речи привлек бы слушателей, что бы я ни пришла возвещать с трибуны.

Но это сознание оставалось в течение долгих месяцев тайной для всех, потому что я вскоре почувствовала стыд за нелепую проповедь в пустой церкви; но, как бы ни был нелеп этот эксперимент, я отмечаю его здесь, как первую попытку выражать свои мысли живым словом, что превратилось впоследствии в одно из самых глубоких наслаждений в моей жизни. И в самом деле никто не может знать, кроме испытавших это, какую отраду представляет легкое и плавное течение своей собственной речи. Какое наслаждение чувствовать, как толпа слушателей отзывается на самое легкое движение, как лица просветляются и омрачаются по произволу оратора; как отрадно сознавать, что родники человеческих чувств и страстей открываются при первом слове оратора, чувствовать, что мысль, волнующая тысячи слушателей, возбуждена мною и возвращается ко мне обобщенная волнением стольких сердец. Может ли быть в жизни более высокая радость, доставляющая более страстное торжество и полная в то же время интеллектуального наслаждения?

В 1873 г. брак мой был расторгнут. Я не сделала ни одного шага дальше, но мое уклонение от присутствия в церкви при конфирмации повело к разным толкам и один родственник м-ра Безанта убедил его в угрожающей опасности для его социального положения и служебной карьеры, если станут известны взгляды его жены. Мое здоровье, не оправившееся уже никогда с 1871 г., становилось все хуже и хуже и от постоянных волнений у меня обнаружилось серьезное страдание сердца. Наконец, в июле или сентябре 1873 г. дело дошло до кризиса. Мне было предложено подчиниться внешним церковным формам и присутствовать при конфирмации. Я ответила отказом. Тогда поставлена была более определенная альтернатива – подчинение или изгнание из дому, другими словами – лицемерие или разрыв. Я предпочла последнее.

Наступило бесконечно тяжелое время. Мать моя была убита горем. Для неё, с её общими и неясными представлениями об учении англиканской церкви, моя настойчивость на том, чтобы не выказывать веры, когда её не было, казалась непонятной. Она гораздо лучше меня понимала последствия моего ухода из дому и предвидела трудности, с которыми сопряжено самостоятельное существование молодой женщины моих лет. Она знала, как жестоко суждение света и как одно то обстоятельство, что женщина молода и одинока, возбуждает клевету и злобу. Я еще не подозревала тогда, до какой жестокости могут доходить люди, как ядовиты их языки. Теперь, узнав это, испытавши клевету и примирившись с ней, я чистосердечно заявляю, что если бы опять мне предстоял выбор, я поступила бы так же как в то время. Я предпочла бы пережить сызнова все это тяжкое время, чем жить среди общества под бременем сознательной лжи.

Тяжелее всего мне было бороться против слез и просьб моей матери; причиняя ей горе, я страдала сама в десять раз больше. Суровость других возбуждала во мне твердость духа, но трудно было оставаться непреклонной, когда мать, которую я любила больше всего на свете, становилась на колени, умоляя меня уступить. Мне казалось преступным причинять ей такое горе, и я чувствовала себя убийцей, когда её седая голова прижималась к моим коленям. Но что же сделать – жить среди лжи? Такого позора и она не допускала. В этот тяжелый кризис моей борьбы, я всеми силами стремилась к истине. И теперь, как всегда, остаются верными слова, что тот кто любит отца или мать – недостоин её, и что только тернистый путь честности ведет к свету и покою.

Много горя причинял мне также вопрос о детях, двух малютках, для которых я была не только матерью, но няней и товарищем. Отняли ли их у меня? Да, но только на некоторое время. Обстоятельства, излагать которых нет надобности, дали возможность моему брату выхлопотать мне формальный развод и когда все было улажено, я назначена была опекуншей моей маленькой дочери и оказалась обладательницей маленькой месячной пенсии, достаточной для того, чтобы не умирать с голода. Свобода досталась мне дорогой ценой, но и все-таки это была желанная свобода. Я поплатилась за нее домашним очагом, общественным положением, друзьями; но, достигнув свободы, я не знала, как ею лучше всего воспользоваться. Я бы могла жить с братом, если бы отказалась от своих свободомыслящих друзей и вела бы мирную жизнь, но я ничуть не желала вновь налагать на себя оковы и по своей неопытности решила жить самостоятельным трудом. Трудность заключалась в том, чтобы подыскать работу, и я издержала много шиллингов, записываясь в разные конторы и терпя повсюду неудачу. Я попробовала взяться за вышивание, предлагаемое «дамам в стесненных обстоятельствах», и заработала около 4½ шилл. за несколько недель усидчивого шитья; пыталась также обратиться к одной бирмингамской фирме, которая великодушно предлагала каждому увеличивать свои доходы при её посредстве; я послала требуемую небольшую плату и получила небольшой пенал при письме, в котором мне поручалось распространять между своими знакомыми безделушки подобного рода, от пеналов до столовых судков включительно. Я не чувствовала себя способной навязывать знакомым пеналы и судки и не вошла в предлагаемую сделку; подобные же неудачи в многочисленных других попытках дали мне почувствовать, как трудно пробить себе дорогу в жизни. Но все это не поколебало во мне решения устроиться самостоятельно вместе с моей маленькой девочкой и с моей матерью, Я наняла маленький домик на College Road в Норвуде, недалеко от Скоттов, которые были со мной в высшей степени любезны. Переезд туда назначен был на следующую весну и до того я приняла приглашение в Фолькстон, где у меня была бабушка и две тетки, и стала приискивать там занятий. Занятия вскоре нашлись. Местный священник нуждался в гувернантке и одна из моих теток рекомендовала ему меня: я поселилась у него с моей маленькой Мабель, при чем квартира и содержание нас обеих были единственной платой за мой труд. Я сделалась гувернанткой, нянькой, экономкой и кухаркой, и все-таки рада была, что нашла хоть какую-нибудь работу, которая помогала мне не растрачивать моего маленького дохода. Не думаю, однако, что когда либо я изберу поваренное искусство своей профессией; я ничего не имею против приготовления разных сложных соусов и печения пирогов, но следствием возни с кастрюлями и сковородами являются постоянные обжоги на руках. Приготовление какого-нибудь нового соуса полно особой прелести для неопытной кухарки, с любопытством ожидающей, каков может быть результат её стараний и может ли какой-нибудь запах, кроме запаха лука, сохраниться в получаемой смеси. В общем моя стряпня (конечно, по поваренной книге) была удачной, но я не могла справляться с уборкой дома – на это у меня не хватало физической силы. Этот любопытный инцидент моей жизни оборвался очень скоро, потому что одна из моих учениц заболела дифтеритом и из кухарки я превратилась в сиделку. Мабель я отослала к моей матери, которая обожала ее и пользовалась в награду своей любви снисходительной взаимностью трехлетней баловницы; трудно себе представить более пленительную картину, чем вид золотистых кудрей, выделявшихся на фоне белых волос, когда девочка прижималась к бабушке; детская грация Мабель составляла истинно художественный контраст с особой статностью, которую сохраняла в старости моя мать. Едва только у моей маленькой пациентки опасность миновала, как самый младший мальчик заболел скарлатиной. Мы решили изолировать его в верхнем этаже дома; там я очистила комнату от ковров и занавесей, завесила двери простынями, пропитанными дезинфекционной жидкостью, и заперлась с больным ребенком; кушанье мне оставляли на ступенях лестницы и я отрезала себя от всяких сношений с домашними. Когда же опасность миновала, я вернула отцу порученного мне пациента, радуясь, что болезнь не распространилась ни на кого другого в доме.

Наступила весна 1874 г. и через несколько недель мы с матерью должны были зажить по семейному в своем новом домике. Мы строили всевозможные планы, и загадывая о том, как должна сложиться новая жизнь, погружались в воспоминания о прежних годах, проведенных вместе. Мы обсуждали воспитание Мабель и то, какое участие в нем будет принимать каждая из нас. Какими все это оказались напрасными, несбыточными мечтами! Моя мать уехала в Лондон и через две недели я получила телеграмму, что она опасно больна; ближайший курьерский поезд примчал меня к ней. Доктор объявил её состояние безнадежным и сказал, что она проживет не более трех дней. Я передала ей приговор доктора, но она заявила решительным тоном: «я чувствую, что не умру еще теперь», и это оказалось верным. У неё наступил припадок страшной прострации – биение сердца почти совсем прекратилось; это был настоящий поединок со смертью, но грозная тень отступила. Я ухаживала за матерью дни и ночи с отчаянием в душе – судьба коснулась теперь самого дорогого для меня существа; я силой любви не давала ей умирать и обоюдными усилиями мы долго боролись против врага. Наконец, наступила водянка и роковой исход неумолимо приближался. Тогда, после восемнадцати месяцев уклонения от церковных обрядов, я в последний раз причастилась. Мать моя чувствовала сильную потребность приобщиться перед смертью, но упрямо отказалась сделать это, если и я не причащусь вместе с нею. «Если причастие необходимо для спасения души», настойчиво говорила она, «то я не хочу спастись, зная, что для Анни спасение невозможно. Я предпочитаю погибнуть вместе с ней, чем быть спасенной без нее». Я отправилась к одному знакомому пастору и изложила ему положение дела; как и следовало ожидать, он отказал мне в причастии. Я обратилась к другому и результат был тот же. Тогда мне пришла в голову мысль о настоятеле Вестминстерского аббатства, Стенли, любимце моей матери и человеке, известном как самый либеральный человек среди англиканского духовенства. Что, если я обращусь к нему? Я не была знакома с ним и чувствовала, что моя просьба может показаться дерзкой; но была возможность, хотя и весьма слабая, надеяться на успех, и на что бы я ни решилась тогда, чтобы облегчить последние дни умирающей матери? Не посоветовавшись ни с кем из окружающих, я отправилась в аббатство, робко спросила как пройти к настоятелю и с замирающим сердцем отправилась вслед за человеком, который указывал мне дорогу. На минуту я осталась в библиотеке, затем вошел настоятель. Я никогда с тех пор не чувствовала такой неловкости, как во время минутной паузы, когда он стоял, ожидая, чтобы я заговорила и устремляя на меня вопрошающий взгляд своих светлых, спокойных и проницательных глаз.

Очень робко и, вероятно, очень нескладно изложила я ему свою просьбу, заявляя, с резкой искренностью, что мать моя умирает и хочет приобщиться пред смертью, требуя и от меня этого же. Я рассказала ему, что два пастора отказали мне в разрешении участвовать в церковном обряде, что я обращаюсь к нему доведенная до отчаяния, чувствуя, как велика моя дерзость, но помня только одно, – что мать моя умирает.

Лицо его приняло выражение большей мягкости. «Вы хорошо сделали, что пришли ко мне», сказал он своим тихим, музыкальным голосом, при чем его пристальный взгляд сделался удивительно нежным, хотя и не менее прямым. «Конечно, я отправляюсь к вашей матери и если вы не откажетесь поговорить со мной о своем душевном состоянии, я, быть может, смогу найти способ исполнить желание вашей матери».

Я едва сумела выразить свою благодарность, до того меня тронуло его участливое отношение; после тревоги и боязни отказа реакция была до того сильна, что причиняла страдание. Настоятель Стенли сделал более нежели я просила. Он сам вызвался навестить мою мать в тот же день, поговорить с ней и только на следующий день прийти приобщать ее.

Он исполнил обещание и приехал в тот же день в Бромптон, поговорил с матерью полчаса и потом принялся толковать со мной.

На следующий день мать моя приобщалась Св. Тайн. Мне пришлось вынести большую борьбу с самой собой, прежде чем я обратилась с такой большой просьбой к незнакомому человеку; но теперь я была вполне вознаграждена, видя как улеглось душевное страдание моей матери под влиянием светлой, гуманной личности Стенли. С бесконечным тактом он успокоил её тревогу обо мне, уговаривая ее не опасаться различия убеждений в тех случаях, когда душа стремится к истине. «Помните», – говорил он ей, как она мне передавала, – «помните, что наш Бог – Бог истины и что поэтому никакое искание правды не может возбуждать в нем гнева».

После этого он еще раз был у нас, и после разговора с матерью у нас с ним завязалась опять длинная беседа. Я решилась спросить его, когда разговор принял подходящее направление, как это он, с своими широкими взглядами, находил возможным оставаться членом англиканского духовенства. «Мне кажется», – мягко возразил он, – «что я приношу большую пользу истинной религии, оставаясь в церкви и стремясь к расширению её границ извнутри, чем если бы я оставил ее и работал извне». И он стал объяснять, как он независим в положении настоятеля Вестминстерского аббатства и как поэтому он может придать аббатству большее национальное значение, чем это было бы возможно в иных обстоятельствах. Во всем, что он говорил, видна была его любовь к великому национальному памятнику, и легко было понять, что исторические воспоминания, любовь к музыке, живописи и стройной архитектуре аббатства были тем, что связывало его с «старинной национальной церковью Англии». Он связан был с церковью не умом, а чувством, и с чуткостью культурного ученого боялся того, что старинные памятники могут очутиться в руках, чуждых искусству.

Смерть моей матери приближалась все быстрее. Я наскоро устроила несколько комнат в нашем маленьком домике, чтобы перевезти мать в лучший воздух Норвуда; доктор позволил повезти ее в коляске. На следующий вечер ей вдруг сделалось хуже; мы уложили ее в постель и вызвали по телеграфу врача. Но он ничем не мог помочь, и она почувствовала сама близость смерти. Самоотверженная до конца, она думала только о том, что оставляет меня одинокой. «Я тебя покидаю одну», вздыхая повторяла она; и в самом деле я почувствовала с ужасом, в котором не осмеливалась признаться самой себе, что когда она умрет, я в самом деле останусь одинока.

Еще два дня пробыла она со мной, и я не отходила от неё ни на минуту. Десятого мая упадок сил вызвал у неё легкий бред; несмотря на это, однако, она продолжала следить заботливым взглядом за моими движениями по комнате до тех пор, пока глаза её не закрылись навсегда; когда солнце спускалось все ниже на небе, дыхание её все более слабело, наконец тишина смерти охватила нас, и матери моей не стало.

Оглушенная и придавленная своей утратой, я прожила следующие несколько дней в каком-то тумане. Я не допускала, чтобы кто либо касался умершей кроме меня и любимой сестры моей матери, жившей у нас во все время болезни. Я оставалась холодной и не пролила ни одной слезы, даже когда гробовая крышка скрыла от меня лицо матери; не плакала я также и на протяжении всего длинного пути в Кенсэль-Грин, где похоронены были муж и маленький сын моей матери, и тогда, когда мы оставили ее в сырой, размытой весенними дождями земле. Я не могла поверить, что все наши мечты умерли и похоронены, и что наш дом рушился прежде еще, нежели он был построен настоящим образом. Дом мой воистину достался мне опустелым, и комнаты, залитые солнцем, но не освещенные её присутствием, казалось, оглашались гулким откликом пустых стен, без устали повторявших: «ты совершенно одинока».

Но я имела при себе свою маленькую дочь, её милое личико и резвая фигурка облегчали одиночество, между тем как её настойчивое требование внимания и ухода заставили меня вернуться к будничным заботам и интересам. Жизнь моя была очень тяжелая в те весенние я летние месяцы; я сильно нуждалась в деньгах и не могла приискать работы. Первые два месяца после смерти матери были самыми мрачными в моей жизни и полными тяжких материальных забот. Маленький домик в Colby-Road был очень дорог для моих средств, а искание работы не увенчалось успехом. Не знаю, что бы я делала, если бы не находила всегда поддержку у м-ра и м-сс Томас-Скотт. В течение этого времени я написала для м-ра Скотта брошюры о Вдохновении, об Искуплении, Посредничестве и Спасении, Вечных Муках, Религиозном воспитании детей, природе, противопоставленной религии откровения, и те немногие гинеи, которые я зарабатывала таким образом, приходились мне очень кстати. Дом м-ра и м-сс Скотт тоже был для меня всегда открыт и это имело для меня большое значение; часто случалось, что у меня хватало денег только для пищи на двоих, а не троих, и тогда я уходила на целые дни в британский музей, заявляя, что буду обедать «в городе», т. е. на самом деле совершенно не обедать. Если я не приходила в течение двух вечеров к моим гостеприимным соседям, м-сс Скотт приходила узнавать, что случилось и уводила меня к себе, и часто ужин у них в доме имел существенное значение для моего физического состояния. В 1879 г., когда Томас Скотт лежал мертвый, я с искренним чувством писала в своем дневнике: «Дом Т. Скотта был открыт для меня в пору, когда я терпела наибольшую нужду. Когда я приходила к ним, уставшая и изможденная, после целого дня занятий в музее, ничего почти не евшая, его радушное приветствие: «ну, как живете, голубушка?» заставляло меня сразу забывать свое одиночество. Ни к кому на свете – за исключением одного человека – я не отношусь с большей благодарностью, чем к Томасу Скотту».

Те немногие драгоценности, которые у меня остались, так же как и лишние теперь туалеты были обменены на предметы более необходимые и ребенок по крайней мере не терпел уже ни в чем недостатка. Моя служанка Мэри была изумительно экономна и вела хозяйство на самые скудные средства, умея при этом придать дому в высшей степени уютный и привлекательный вид. Вспоминая о тяжелых днях той поры, я думаю о них теперь без сожаления. Напротив того, я рада теперь, что прошла через это испытание, потому что оно научило меня питать сочувствие к тем, кто так же борется, как я тогда, – и всякий раз, когда я слышу из бедных уст слова: «я голоден» – я вспоминаю страдания, причиняемые голодом, и, хотя бы на одну минуту, чувствую это страдание.

Присутствие ребенка приносило мне большую отраду, поддерживая жизнь в моем исстрадавшемся, одиноком сердце. Мабель играла целыми часами около меня в то время, как я работала, и для того, чтобы я чувствовала себя счастливой, мне достаточно было перекинуться с ней словом от времени до времени. Когда мне нужно было уходить без неё, она провожала меня до дверей и прощалась со мной с дрожащими губами; она стояла целыми часами у окна, дожидаясь моего возвращения и её сияющее личико было всегда первым, попадавшимся мне на глаза при возвращении домой. Часто я приходила усталая, голодная и упавшая духом и тогда блеск маленьких глазок, следящих за мной, напоминал мне, что я должна глядеть бодро, чтобы не смущать своей малютки, и усилие сбросить с себя уныние ради неё изгоняло его совсем и вернуло свет в мою душу. Она была отрадой и радостью моей жизни, моя златокудрая малютка с сияющими глазами и страстной, любящей и настойчивой натурой. В моем усталом, истерпевшемся сердце стало крепнуть новое чувство, сосредоточенное на этом маленьком слабом существе; в ребенке я опять нашла кого любить и о ком заботиться, и могла удовлетворить таким образом одно из самых сильных влечений моей натуры.

Глава VI
Чарльс Брэдло

В течение всех этих месяцев моя духовная жизнь не останавливалась; я прокладывала себе путь вперед медленными и осторожными шагами. Умственная и общественная сторона моей жизни доставляла мне отраду, которой я никогда не испытывала в годы рабства, Во-первых, я наслаждалась сознанием свободы, возможностью открыто и искренно высказать каждую свою мысль. Я имела право сказать себе, что свобода досталась мне дорогой ценой, и заплатив эту цену, я наслаждалась купленным освобождением. Ценная библиотека м-ра Скотта была в моем распоряжении; его светлый ум возбуждал мою умственную деятельность, заставлял меня работать над доказательствами того, что я утверждала, и вводил меня в области мышления, неведомые мне до того. Я стала работать более чем когда либо, и не опасалась уже результатов, к которым может привести чтение.

Я часто бывала в небольшой церкви South Place Chapel, где Монкюр Конвэй был одним из главных проповедников и беседы с ним помогли мне в значительной степени расширить взгляды на более глубокие религиозные вопросы.

Наконец я сказала м-ру Скотту, что хотела бы написать рассуждение «о сущности и бытии Божием».

Он пристально взглянул на меня: «Так вы уже, значит, подошли к этому вопросу, голубушка. Я знал, что этим кончится. Пишите непременно».

В то время, как эта брошюра еще была в рукописи, случилось нечто, имевшее влияние на всю мою последующую жизнь. Я познакомилась с Чарльсом Брэдло.

Однажды поздней весной я разговаривала с м-сс Конвэй – одной из самых нежных и вместе с тем сильных натур, с которыми мне приходилось встречаться в жизни; ей и её мужу я многим обязана за дружеское отношение ко мне в дни бедности, когда у меня было так мало друзей. В течение разговора она спросила меня, бывала ли я на чтениях научного клуба в Old Street. С свойственной людям глупой привычкой повторять мнения и предрассудки других, я ответила: «нет я никогда не хожу туда. Говорят, что м-р Брэдло обладает очень грубым, неприятным красноречием. Ведь это так и есть?»

– Он лучший английский оратор, какого мне приходилось слышать, – ответила она, – за исключением, быть может, Джона Брайта. Власть Брэдло над толпой совершенно безгранична. Согласитесь ли вы с его теориями, или нет, но послушать его вам следует.

В июле того же года я зашла в книжный магазин Е. Трулева, об изданиях которого узнала из какой-то книги; мне нужно было достать у него некоторые брошюры контистов. На столе в магазине лежал номер «National Reformer» и, привлеченная заглавием, я купила газету. Севши в омнибус, который отправлялся на вокзал Victoria, я спокойно развернула газету и принялась читать; поднявши случайно глаза, я с трудом смогла удержаться от смеха при виде какого-то старого господина, который глядел на меня с выражением беспредельного ужаса. Вид молодой женщины, прилично и скромно одетой, и держащей в руках атеистическую газету, нарушил очевидно его душевный покой, и он так пристально стал глядеть на газету, что мне хотелось передать ему ее на прочтение; это неуместное желание я однако подавила в себе.

Первый прочтенный мною нумер газеты, с которой я впоследствии была так близко связана, был от 19 июля 1874 г.; в нем были напечатаны два длинных письма некоего м-ра Арнольда из Нордгэмпона, сильно нападающего на м-ра Брэдло; краткий и замечательно сдержанный ответ последнего был напечатан после писем Арнольда. В газете помещена была также статья о «национальном обществе свободомыслящих», и из неё я узнала об организованной пропаганде свободомыслия. Я почувствовала, что если подобное общество существует то я непременно должна быть его членом; я написала короткое письмо издателю «National Reformer».

«Для того, чтобы поступить в члены «национального общества свободомыслящих» нужно только быть в состоянии искренно признать четыре принципа, изложенные в «National Reformer». Это всякий может сделать, не признавая себя непременно атеистом. Говоря откровенно, мы не видим средины между полным признанием церковного авторитета во всем, как этого требует римская католическая церковь, и между самым крайним рационализмом. Если, рассмотревши еще раз основные принципы общества, вы сможете признать их, мы повторяем вам свое приглашение».

Я записалась в действительные члены общества и мое имя напечатано было в «National Reformer» 9-го августа. Я получила извещение, что лондонские члены могут получать членские свидетельства в научном клубе по воскресеньям вечером, и что их будет выдавать м-р Брэдло. Я отправилась туда 2 августа 1874 г. и это было моим первым посещением собрания свободомыслящих.

Зала была переполнена и как только пробил час, назначенный для лекции, раздались громкие рукоплескания, высокая мужская фигура быстро направилась из залы на эстраду и с легким поклоном в ответ на приветствия аудитории Чарльс Брэдло сел на свое место. Я поглядела на него с интересом; он изумил меня и произвел сильное впечатление. Серьезное, спокойное, сильное и благородное лицо, массивная голова, живые глаза, большой, открытый лоб – неужели это человек, которого мне описывали как неистового агитатора и невежественного демагога?

Он начал говорить спокойно и просто, и по мере того, как он развивал свою мысль голос его становился сильнее и отчетливее и наконец стал разноситься на всем протяжении залы как трубный звук. Хорошо знакомая с сюжетом, я могла оценить достоинства его изложения и видела, что его знания так же обширны, как блестяще его красноречие. Дар слова, страсть, сарказм, пафос, направленные на отрицание укоренившихся в английском обществе предразсудков производили сильное впечатление и громадная аудитория, увлеченная силой оратора, следила, притихнув и сдерживая дыхание, за его речью; после блестящего заключения еще несколько секунд длилось молчание и тогда только буря рукоплесканий сменила всеобщее напряжение.

Брэдло сошел с эстрады, держа в руках несколько свидетельств, оглянулся вокруг и вручил мне мое с вопросом: «Вы м-сс Безант?» затем он сказал, что ему хотелось бы поговорить со мной, дал мне книгу, которой пользовался во время лекции. Много времени спустя я спросила его, как это, никогда не видевши меня до того, он узнал меня и подошел ко мне. Он засмеялся и сказал, что сам не может объяснить причины, но что, взглянув на лица присутствовавших он был уверен, что именно я Анни Безант.

Со времени этой первой встречи в научном клубе началась дружба, длившаяся неизменной до тех пор, пока смерть не разорвала земных уз. Мы встретились друзьями, а не чужими; поняли друг друга с первого взгляда. Многим я обязана его дружбе и чувствую великую благодарность к его памяти. Некоторые из его советов навсегда остались в моей памяти. «Не говорите никогда», говаривал он, «что у вас есть определенный взгляд в каком-нибудь вопросе, пока вы не познакомились еще с самыми сильными возражениями против более близкого вам взгляда». «Не считайте себя основательно знающей какой либо предмет прежде, чем вы ознакомились с тем, что о нем было сказано самыми выдающимися умами». «Нельзя делать ничего дельного на общественном поприще, если не работать много дома над тем, о чем придется говорить перед слушателями». «Будьте самым строгим судьей относительно самой себя, прислушайтесь к своим речам и критикуйте их; читайте нападки своих противников и старайтесь отыскать заключающееся в них зерно правды». «Не теряйте времени на то, чтобы читать мнения, служащие отголоском ваших; знакомьтесь с взглядами, идущими в разрез с вашими и вы увидите такие стороны истины, которые прежде ускользали от вас».

Во все время нашей долголетней дружбы он был для меня самым строгим и в то же время наиболее дружески расположенным критиком: он доказывал мне, что людям нашей партии, стоящим по уму и знаниям многим выше тех, которыми мы руководим, крайне легко достаются неразборчивые похвалы и неразборчивое поклонение. Необходимо было поэтому, чтобы мы сами были своими строжайшими судьями, и были бы вполне уверены что основательно знакомы с предметом, который преподаем другим. Он спасал меня от поверхностности, к которой легко бы могла привести меня роковая легкость речи; когда я начала испытывать опьяняющее действие легко достигаемых похвал, его критика слабых пунктов, его нападки на слабую аргументацию, его утонченное образование были для меня неоценимой поддержкой, и все что есть хоть немного ценного в моей деятельности, в значительной степени результат его влияния, в одно и то же время и возбуждавшего и удерживавшего меня.

Одной из его самых привлекательных черт в частной жизни была его чрезвычайная любезность с женщинами. Внешняя изысканность манер казалась очень грациозной при его статной и массивной фигуре и была скорее чужестранной, чем английской чертой – англичане, вообще, за исключением тех, которые бывают при дворе, в высшей степени невежливы. Я его спросила раз, где он научился быть не по-английски вежливым и предупредительным в общежитии – он стоял с приподнятой шляпой, когда спрашивал что либо, хотя бы у горничной, или помогал даме садиться в экипаж. На мой вопрос он с легкой усмешкой ответил, что только в Англии он изгнан из общества. Во Франции, Испании и Италии его радушно принимали в самых высоких общественных сферах и возможно, что бессознательно он усвоил принятые за границей манеры. Кроме того, он совершенно не понимал различий в общественном положении; ему было абсолютно безразлично, говорит ли он с лордом, или с рабочим.

Наша первая беседа после встречи на собрании произошла несколько дней спустя в его маленьком кабинете в Turner Street, маленькой комнатке, заваленной книгами; эта обстановка совершенно не подходила к нему. Впоследствии я узнала, что он потерпел неудачу в делах из-за своих убеждений, и что, решивши избегнуть банкротства, он продал все свое имущество, за исключением книг; услал жену и дочерей в деревню, к своему тестю, а сам нанял две маленькие комнаты в Turner Street, где можно было устроиться очень дешево и задался целью выплатить все свои долги, явившиеся следствием его борьбы за религиозную и политическую свободу.

Глава VII
За делом

После первой беседы в Turner Street, м-р Брэдло приехал ко мне в Норвуд. Любопытно, что он не принял моего первого приглашения и советовал мне хорошенько подумать, прежде чем звать его к себе. Он сказал мне, что ненависть к нему в английском обществе простирается и на людей, стоящих в дружеских с ним отношениях, и что я могу дорого поплатиться за хорошее к нему отношение. Но когда я вторично написала ему, повторяя свое приглашение и говоря ему, что все могущие оказаться последствия я приняла во внимание, он сейчас же приехал ко мне. Его слова оправдались, моя дружба с ним удалила от меня даже многих из называющих себя свободными мыслителями, но поддержка и радость, которые принесла мне эта дружба, тысячу раз вознаградили меня за связанные с нею потери, и я никогда не испытала ни тени сожаления о том, что встретилась с ним в 1874 г. и приобрела в нем истинного друга. Он ни разу не сказал мне жесткого слова; когда мы расходились в мнениях, он не старался навязать мне своих мыслей; мы обсуждали все пункты разногласия как равные; он оберегал меня, как истинный друг, от всякого страдания и делил со мной то горе, которое нельзя было предотвратить. Все, что было светлого в моей бурной жизни, исходило от него и было результатом его нежной заботливости, постоянного участия, великодушной дружбы. Он был наиболее чуждым эгоизма человеком из всех, кого я знала, и соединял необыкновенную силу характера с большим терпением. Моя живая, порывистая натура находила в нем спокойную силу, которой ей недоставало самой, и училась у него сдерживать свои порывы.

Он был в высшей степени веселым и приятным товарищем в редкие часы отдыха, выпадавшие на нашу долю. В течение долгих лет он приходил ко мне утром после нескольких часов, которые уделял обыкновенно для приема бедных, нуждающихся в юридических или иных советах; он приносил с собой книги и бумагу и работал у меня целыми днями, не мешая работать и мне в его присутствии, обмениваясь лишь от времени до времени несколькими словами, делая перерыв только для завтрака и обеда, и работая опять вечером до десяти часов, когда он уходил домой, сохраняя свою привычку рано ложиться спать. Иногда он проводил со мной час, играя в карты. Все наше время почти всецело уходило на занятия и общественные дела, но иногда мы устраивали себе праздник, и тогда он превращался в мальчика, готового на всевозможные шалости и поражал неожиданностью своих оригинальных выдумок. Все окрестности Лондона полны для меня светлых воспоминаний о наших странствованиях – Ричмонд, где мы бродили по парку и отдыхали под вековыми деревьями, Виндзор с своими рощами, Кью, где мы пили чай в странно убранной маленькой комнатке, Гэмптон-Корт с своей романтической природой, Меденгэд и Тэплоу, куда нас привлекала река, и более всего Броксборн, где м-р Брэдло любил проводить целые дни с удочкой в руках и бродить по берегу, который он знал до малейшей извилины. Он был страстным рыболовом и научил меня всем тайнам этого искусства, высказывая мне глубокое презрение за мое отвращение к рыбе, попадавшейся мне на удочку. Во время этих прогулок он говорил мне о своих надеждах на будущее, о своей работе, о долге, который он должен исполнить относительно людей, считавших его своим вождем, о том времени, когда он попадет в парламент и будет стремиться к осуществлению на законодательном поприще тех реформ, за которые он ратовал пером и словом. Как часто он воодушевлялся, говоря о своей любви к Англии, своем преклонении пред парламентом, своей гордости прошлым своей родины. Очень ясно сознавая, какое пятно накладывали на нее завоевательные войны и жестокость в обращении с завоеванными народами, он все таки оставался англичанином до мозга костей; более всего, конечно, он считал долгом англичан, как нации, достигшей могущества и обладающей им, понимать нужды подвластных ей народов и быть справедливой добровольно, если даже ничего к этому не принуждает. Его заступничество за Индию в последние годы его жизни не было внезапно принятым на себя обязательством. Он защищал ее, заступался за нее в течение многих лет в печати и с кафедры и был ярым борцом за её права задолго до того, как сделался членом парламента.

Чрез несколько дней после нашей первой встречи м-р Брэдло предложил мне место в редакции National Reformer и маленькое жалованье, которое мне было назначено – только одна гинея, так как проповедники реформ были народ бедный – было очень существенным пополнением моих средств. Мое сотрудничество началось с 30-го августа 1874 г., со статьи, подписанной псевдонимом «Аякс», и продолжалось до самой смерти м-ра Брэдло; с 1877 г. я сделалась помощницей редактора, чтобы избавить м-ра Брэдло от всяких технических хлопот и утомительного чтения рукописей; некоторое время я принимала также участие в издательской стороне дела. Вначале я писала под псевдонимом, потому что для работы, которую я исполняла для м-ра Скотта, было бы пагубно появление моего имени на столбцах страшного «National Reformer» и до тех пор пока эта работа – начатая и уплаченная заранее – не была закончена, я не чувствовала себя вправе пользоваться своим именем. Впоследствии я стала подписывать свои статьи в «National Reformer», а брошюры, которые я писала для м-ра Скотта, появлялись под псевдонимом.

Избранный мною псевдоним был внушен знаменитой статуей «Аякса, взывающего о свете», снимок с которой находится в хрустальном дворце близ Лондона. Раздающаяся из мрака мольба о свете, хотя бы этот свет принес с собой крушение всего, вызывала горячий отзвук в моей душе. Видеть, знать, понимать, даже если свет ослепляет, знание удручает и понимание разбивает самые дорогие надежды – этого жаждал всегда стремящийся в высь дух человека. Многие видят в этом слабость, безумие, но я уверена, что сильнее всего это стремление сказывается в лучших людях нашей страны, что с уст тех, кто больше всего помогал снять бремя невежества с изможденных согбенных плеч спотыкающегося человечества, чаще всего срывался среди мрака и пустоты молящий страстный возглас: «дайте нам свет».

Свет может прийти в виде ослепляющей молнии, но все-таки это будет свет, который озарит нас.

Теперь, наконец, наступило время воспользоваться даром слова, который я открыла в себе в Сибсэйской церкви; он должен был помочь мне действовать на сердца и умы всей Англии. В 1874 г. я впервые пыталась говорить, а в 1875 окончательно взяла в руки это сильное оружие и не переставала уже с тех пор пользоваться им. В первый раз я попыталась говорить на одном собрании на открытом воздухе, взяв на себя чисто фактический доклад; я увидела тогда, что могу говорить свободно и гладко; во второй раз я приняла участие в прениях либерально-социалистического союза по вопросу об открытии музеев и картинных галерей по воскресеньям. Первую лекцию я прочла 25-го августа 1874 г. в зале кооперативного института. М-р Грининг, тогдашний секретарь института, предложил мне прочесть лекцию, предоставив мне самой выбор сюжета. Я решила, что первая моя лекция будет посвящена женскому вопросу и избрала поэтому темой реферата «политическое положение женщин». В этот августовский вечер перед собранием в кооперативном институте выступила очень нервная женщина. Когда приходится идти к зубному врачу и стоишь уже у дверей с желанием спастись бегством, прежде чем представительный лакей откроет двери и взглянет на посетителя с улыбкой сострадательного участия и сознания своего превосходства, тогда мир кажется мрачным и жизнь сплошным заблуждением. Но эти чувства ничтожны и слабы в сравнении с замиранием сердца и дрожанием колен у злополучного лектора, в первый раз выступающего перед публикой – пред его глазами поднимается зловещий призрак человека, взявшего на себя роль оратора, но лишившегося вдруг языка, а перед ним ряды внимающих лиц, внимающих – молчанию. Но к моему удивлению, это жалкое чувство исчезло как только я поднялась со стула и взглянула на лица, толпящиеся предо мной. Я не чувствовала более смущения и нервности от начала лекции до конца, и слыша как мой голос звучал над головами сосредоточенно внимающих слушателей, я ощущала радость от сознания своей силы и была чужда всякого страха. Начиная с того вечера и до сегодняшнего дня я испытывала всегда то же самое; до начала лекции или собрания, на котором я должна говорить, я прихожу в нервное состояние, хотела бы провалиться сквозь землю, чувствую страшное сердцебиение, а иногда близка к обмороку. Но как только выхожу на эстраду, как становлюсь опять совершенно спокойной, чувствую себя властительницей толпы и вполне владею собой. Я часто внутренне смеюсь над своим волнением и дрожью, зная, что все пройдет, когда я начну говорить, и все-таки я не могу победить физической боязни, хотя и знаю, что она ложная. Мне говорят иногда: «у вас слишком больной вид, чтобы выходить на эстраду». А я слабо улыбаюсь, говорю, что это ничего не значит, и часто думаю, что чем нервнее я чувствую себя пред началом, тем увереннее буду говорить, выйдя на эстраду. Вторую лекцию я прочла 27-го сентября, в маленьком храме м-ра Монкюра Конвэя в St. Paul's Road и повторила ее несколько недель спустя в одной униатской часовне, где, был священником Петер Дин. Это была лекция об «истинной основе нравственности»; она была напечатана впоследствии отдельной брошюрой и имела большой успех. Вот все, чем ознаменовалась моя ораторская деятельность в течение 1874 г., но, кроме того, я принимала закулисное участие в избирательной борьбе в Нордгэмптоне, где открылась кандидатура на место члена парламента, вследствие смерти м-ра Чарльса Гильпина. М-р Брэдло выступал в этом участке кандидатом радикальной партии в 1868 г. и получил 1,086 голосов, затем в феврале 1874 г. он получил 1,653 голоса; эта толпа избирателей образовала сплошную и лично преданную партию приверженцев, которым и удалось осуществить избрание своего вождя в 1880 г. после 12 лет упорной борьбы, и вновь избирать его много раз в течение долгой борьбы, последовавшей, за его избранием и кончившейся его полным торжеством. Они никогда не колебались в своей преданности «нашему Чарли», но крепко стояли за него и в периоды неудач, как и в дни торжества, когда он был изгнанником так же, как и тогда, когда он являлся триумфатором; они любили его глубоким страстным чувством, настолько же делающим честь им, как и драгоценным для него. Он иногда плакал как ребенок при виде доказательства их любви к себе, хотя и обладал твердостью духа, не слабевшей ни пред какой опасностью, и умел спокойно переносить ненависть и глядеть с суровой невозмутимостью в глаза врагам. Твердый как железо по отношению к врагам, он делался слабым как женщина, встречая доброту; упругий как сталь, он не поддавался никакому давлению, но ласка делала его мягким как воск. Джон Стюарт Милль уже в 1868 г. понял его своим проницательным взглядом и имел смелость признать это. Он сильно поддерживал его кандидатуру и сделал крупный взнос в кассу избирательных издержек. В своей автобиографии он писал (стр. 311, 312):

«Он (Чарльс Брэдло) пользовался симпатиями рабочих классов; я слыхал, как он говорит, и вынес высокое мнение о его способностях; он сам доказал, что менее всего может считаться демагогом, выступивши ярым противником господствующих в демократической партии взглядов на два столь важные предмета, как теория Мальтуса и пропорциональное представительство. Люди подобного склада, которые, разделяя демократическое миросозерцание рабочих классов, решают все-таки политические вопросы совершенно самостоятельно и имеют храбрость защищать свои индивидуальные взгляды против народной оппозиции, очень нужны, как мне кажется, в парламенте; и я думаю, что взгляды м-ра Брэдло (если даже он слишком невоздержанно высказывал их) не должны препятствовать его избранию».

Говорили, что, поддерживая кандидатуру м-ра Брэдло в Нордгэмптоне, м-р Милль потерял свое место в парламенте, как представитель Вестминстера; при тогдашнем состоянии общества это предположение могло оказаться истиной.

Во время этих выборов, в сентябре 1874 г. (это были вторые выборы в том же году, так как общие выборы состоялись в феврале, м-р Брэдло был выставлен кандидатом и потерпел поражение, будучи сам в это время в Америке), я отправилась в Нордгэмптон, чтобы корреспондировать о ходе избирательной кампании в «National Reformer» и провела там несколько дней в водовороте борьбы. Виги были ожесточены против м-ра Брэдло еще более ториев. Настойчивые усилия направлены были на то, чтобы найти кандидата для либеральной партии, который в состоянии был бы воспрепятствовать избранию м-ра Брэдло, и разъединяя либеральную и радикальную партии между собой, допустил бы скорее избрание тори, чем ненавистного радикала. Гг. Бэль, Джэмс и д-р Пирс являлись на сцену и тотчас же исчезали. М-р Яков Брайт и Арнольд Морлэй были названы кандидатами, но без всякого успеха. Произносилось также имя м-ра Эртона. Майора Лумлэя ввел и поддерживал м-р Бернал Исборн. Д-р Кенили выразил свою готовность выручить вигов. М-р Тиллет из Норвича, м-р Кокс из Бельпера тоже были приглашены, но ни один из них не соглашался выступить противником истинного радикала, который вел две избирательные кампании в Нордгэмптоне и был избранником радикальных рабочих уже в течение шести лет. Наконец, м-р Вильям Фоулер, банкир, взял на себя задачу передать представительство либерального и радикального избирательного участка члену торийской партии, и в самом деле ему удалось устроить избрание м-ра Мируэтера, торийского адвоката безупречной репутации. М-р Брэдло получил 1,766 голосов, т. е. на 133 голоса больше против февраля.

Во время этих выборов я впервые видела нечто похожее на народный мятеж. Сильные нападки вигов на м-ра Брэдло и гнунсые клеветы, которые распространялись о нем, затрагивая его личную жизнь и семейные отношения, довели до бешенства всех, кто его знал и любил, и когда выяснилось, что виги одержали победу благодаря неразборчивости своих средств и тому, что они передали участок тори, общее возмущение перешло в открытую ярость. Один пример может служить образчиком того, до чего доходили клеветники. Известно было, что м-р Брэдло разошелся с своей женой, и на основании этого говорили, что, будучи противником брака, он бросил жену и детей, доведя их таким образом до рабочего дома. Причина разлада была известна лишь немногим, потому что м-р Брэдло относился по-рыцарски к женщинам и ни за что бы не ограждал своей собственной чести ценой доброго имени женщины, на которой женился в молодости и которая была матерью его детей. Но со времени его смерти, единственная, пережившая его дочь, открыла, из преданности к памяти отца, печальную истину: она выяснила, что м-сс Брэдло была склонна к пьянству; долгие годы муж переносил её недуг и делал все возможное, чтобы вылечить ее; наконец, отчаявшись в излечении, он поместил свою жену в деревне, на попечение родственников, оставил ей дочерей, а сам уехал работать для прокормления семьи. Ни один человек не мог бы поступить более благородно и разумно в таких тяжелых обстоятельствах, но, быть может, с его стороны было излишним донкихотством скрывать настоящее положение дел и не заботиться о том, что о нем говорят в обществе. Его норгэмптонские избиратели не были знакомы с фактами, но знали его правдивым, благородным человеком, и эти злые нападки на его личный характер доводили их до бешенства, Во время избирательной агитации произошло несколько стычек из-за этих клевет, и в борьбе с такими низкими орудиями врагов, народ потерял всякую власть над своими страстями. Когда м-р Брэдло сидел совершенно обессиленный в отеле после объявления результата выборов, хозяин вбежал к нему, умоляя его выйти к толпе и постараться успокоить ее, потому что иначе дело может дойти до кровопролития в «Пальмерстоне», где жил м-р Фаулер; толпа осаждала двери и бросала камни в окна. Позабывши свою усталость, м-р Брэдло вскочил на ноги и поспешил на защиту тех, которые оскорбляли его и одержали теперь победу над ним. Ставши сам у входа, где только что сняли и разбили дверь, он повалил несколько человек из самых неистовых громителей, оттиснул толпу назад, успокоил ее убеждениями и порицанием и наконец, рассеял ее. Но в девять часов ему нужно было уехать из Нордгэмптона, чтобы поспеть на пароход в Америку в Квинстоун, и когда узнали об его отъезде, подавленный им мятеж снова разгорелся. Наконец, вмешалась полиция, прочитано было постановление о мятежах, вызваны солдаты, полетели камни, расшибались головы и окна, но никаких серьезных последствий стычка не имела. Больше всего пострадали «Пальмерстон» и типография «Mercury», органа вигов; в них совершенно исчезли окна и двери. На следующий день после выборов я вернулась домой и серьезно заболела воспалением легких. Вскоре после моего выздоровления я оставила Норвуд и поселилась в маленьком домике в Бэзуатере, где оставалась до 1876 г.

В том же году (1875), когда я выступила с пропагандой свободомыслия, основано было теософическое общество. Я часто с удовольствием вспоминала впоследствии, что в то время, когда я начала свою ораторскую деятельность в Англии, Е. П. Блаватская работала в Америке, подготовляя почву для образования теософического общества, которое и было основано в ноябре 1875 г.

Открытое чтение лекций я: начала в South Place Chapel в январе 1875 г.; м-р Монкюр Конвэй был председателем. В «National Reformer» 17-го января появилось извещение, что м-сс Анни Безант («Аякс») прочтет лекцию «о гражданской и религиозной свободе». Таким образом я отбросила свой псевдоним и вышла на поле битвы, с поднятым забралом. Диалектическое общество в течение многих лет устроивало свои собрания в помещении, нанимаемом у клуба социальных наук. Когда члены начали собираться, как всегда, 17-го февраля, дверь оказалась закрытой и им пришлось оставаться на лестнице. Выяснилось, что не прочтенная еще лекция «Аякса» показалась нестерпимой дли слабых нервов «социальных наук» и вход в обычную залу заседания был закрыт на этот раз и навсегда членам диалектического общества. Последние перекочевали вместе с «Аяксом» в отель Charing-Cross.

12-го февраля я в первый раз отправилась читать лекции в провинцию, и устроив в тот же вечер собрание в Биркенгэде, поехала ночным поездом дальше в Глэзгоу. Там происходили какие-то бега, кажется собачьи и многие из пассажиров, толпящихся на дебаркадере, были грубы и неприятны. Моим знакомым удалось все-таки найти мне купе и они не отходили от меня до отхода поезда. Но уже когда поезд двинулся, дверца вагона шумно распахнулась и кондуктор впихнул пассажира, который шатаясь уселся на диван. Придя немного в себя, он встал, и рассыпав по полу деньги, которые держал в руке, мутным взором глядел в пространство. Я с ужасом увидела, что он пьян. Положение мое было не из приятных, так-как поезд был курьерский и остановка предстояла очень не скоро. Мой неприятный спутник ползал несколько времени по полу, собирая рассыпавшиеся деньги; затем он медленно поднялся и обратил внимание на присутствие еще одного человека в купе. Он несколько времени пристально глядел на меня и затем предложил закрыть окно. Я кивнула головой в знак согласия, не желая вступать с ним в разговор и чувствуя смертельный ужас от сознания, что очутилась среди ночи в курьерском поезде наедине с человеком, недостаточно пьяным, чтобы быть беспомощным, но слишком пьяным, чтобы владеть собой. Никогда до того и никогда с тех пор я не ощущала такого ужаса. Я вижу его до сих пор, еле держащегося на ногах, с блуждающими глазами и отвисшим ртом; я же сидела не двигаясь и наружно совершенно спокойная, как это всегда бывает со мной в опасности, прежде чем я вижу возможность исхода, и только нащупывала в кармане перочинный ножик, приняв отчаянное решение пустить в ход это слабое оружие при первой надобности. Мой сопутчик стал подходить ко мне, когда вдруг послышался резкий шум и поезд замедлил ход.

– Что это? – промолвил мой пьяный сопутчик.

– Это тормозят, чтобы остановить поезд, – ответила я медленно и спокойно, хотя чувство облегчения, которое я ощущала, еле позволяло мне отчетливо произносить каждое слово.

Пьяный уселся с тупым видом глядя на меня, а чрез несколько минут поезд подъехал к станции – остановка была следствием поданного сигнала. Моя неподвижность сразу исчезла. Я побежала к окну, подозвала кондуктора и быстро сказала ему, что путешествую одна и очутилась в купе с полупьяным человеком. С обычной вежливостью железнодорожных служителей, он перевел меня в другое купе, перенес туда мой багаж, закрыл меня на ключ и наведывался ко мне. на каждой станции, пока мы не прибыли благополучно в Глэзгоу.

В Глэзгоу мне наняли комнату в отеле общества трезвости, и мне показалось до того необычайным и грустным очутиться вдруг одной, одинешенькой в чужой гостинице и в чужом городе, что и готова была разрыдаться. Это чувство, которому я не хотела поддаться из гордости, зависело, вероятно, отчасти от серого и неприглядного вида окружавшей меня обстановки. Теперь все это изменилось, но в то время гостиницы общества трезвости были крайне неопрятны. Воздержание от спиртных напитков и грязь не стоят, казалось бы, в связи одно с другим, но все-таки мне редко случалось бывать в гостиницах общества трезвости, в которых вода употреблялась бы в больших количествах для иной цели, чем для питья. Из Глэзгоу я отправилась на север, в Абердин, где меня встретила строгая, требовательная аудитория. Ни один звук не прерывал молчания, когда я вошла в залу и поднялась на эстраду; осмотрительные шотландцы не намеревались аплодировать неведомой ораторше с первого взгляда на нее; им нужно было сначала узнать, какова она. Они слушали угрюмые и молчаливые; я не могла тронуть их; они были созданы из гранита, подобно ихнему городу, и минутами мне казалось, что я рада была бы снять с себя голову и бросить ею в них, лишь бы прошибить эту крепкую стену. Около двадцати минут спустя какая-то удачная фраза вызвала шиканье одного из пресвитерьянцев. Я не замедлила ответить на вызов, это вызвало взрыв рукоплесканий, и лед растаял. Никогда с тех пор я не имела основания жаловаться на холодность абердинской аудитории. Обратный путь из Абердина в Лондон был тяжелым и длинным; мне приходилось ехать третьим классом в холодную февральскую погоду. Но все эти трудности содержали в себе долю радости, которая искупала все физические неудобства и сознание того, что я нашла себе дело, вносило в жизнь новую отраду.

28-го февраля я в первый раз появилась на эстраде в научном клубе в Лондоне, и была встречена с той теплотой и задушевностью, с которой свободомыслящие всегда готовы встретить всякого, кто приносит жертвы для того, чтобы вступить в их ряды. Зала этого клуба соединяется в моем уме с воспоминанием о многих тяжких столкновениях, о победах и поражениях, при чем побежденная или победительница, я всегда встречала там радушный привет. Любовь и преданность, с которой эти товарищи по убеждению поддерживали меня, вознаграждали меня в стократ за те слабые услуги, которые я имела возможность оказывать делу свободы; это дружеское отношение препятствовало возникновению какой либо горечи в моей душе по поводу неприязни некоторых, которые, быть может, забыли справедливость и доброе чувство. На здоровье мое ораторская деятельность оказала укрепляющее влияние. У меня всегда была несколько слабая грудь и когда я обратилась к доктору с вопросом, выдержу ли длинные часы лекций и речей, стоя на эстраде, он ответил: «это или вылечит или убьет вас». На самом деле это окончательно вылечило слабость легких и я сделалась сильной и здоровой, между тем как прежде всегда отличалась слабостью и болезненностью.

Было бы скучно передавать шаг за шагом историю восемнадцати деть моей ораторской деятельности; поэтому я избирала только несколько инцидентов, иллюстрирующих целое. И замечу также кстати, что часто мне и другим делали упреки, что нас привлекает к пропаганде выгодность пропаганды. Упрек этот противоречив почти до комичности истине. Однажды, я провела неделю в Нортумберлэнде и Дергэме, прочла двенадцать лекций и в результате оказался дефицит в одиннадцать шиллингов. Конечно, нечто подобное не могло повториться в позднейшие годы, когда, благодаря упорному труду, я создала себе имя, но я думаю, что каждый из моих единомышленников может вспомнить подобные же инциденты из времени своих дебютов. Несомненно, что каждый из нас, начиная, с м-ра Брэдло и до самого незначительного из его сподвижников, мог бы гораздо легче найти себе хороший заработок во всякой другой области труда и пользоваться при этом всеобщим одобрением, вместо нападок, которыми их осыпало общество. Я много читала в первые годы в Нортумберлэнде и Дергэме; рудокопы, живущие там, в большинстве случаев хитрый и упрямый народ, но к тем, кому они доверяют, они относятся с большой сердечной теплотой. В Сегилле и Бедлингтоне мне часто приходилось ночевать у них в хижинах и обедать у них за столом. Я ясно вспоминаю один вечер, когда мой хозяин, сам рудокоп по ремеслу, пригласил около дюжины товарищей ужинать вместе со мной. Разговор шел о политике и вскоре я убедилась, что мои собеседники более сведущи в английской политике, лучше понимают политические метода и, в общем, более интересны, чем большинство обыкновенных людей, которых приходится встречать на званых обедах в так называемом «обществе». Они принадлежали к неинтеллигентному классу, презираемому «джентльменами» и не имели внешних достоинств последних, но в политическом отношении они были гораздо более развиты и подготовлены к исполнению гражданского долга. Я так же отлично помню, как тряслась десять миль на повозке мясника, отправляясь читать лекции в каком-то отдаленном от железной дороги местечке. На каменистой и крутой дороге нас так растрясло, что у меня ныли все кости и мне казалось, что, выйдя на эстраду, я упаду наземь, как мешок, на половину наполненный камнями. Как эти радушные, добрые рудокопы были добры ко мне, как заботились о моих удобствах и с каким материнским участием относились ко мне женщины! Да, если мои противники, не знавшие меня лично, были часто злы и жестоки по отношению ко мне, то я находила вознаграждение в любви и почете, которым окружали меня простолюдины всей Англии: их привязанность брала верх над ненавистью и облегчала часто мое усталое, страдающее сердце.

Во время чтений в Лейчестере, в 1875 г., я натолкнулась на первый пример искажения истины врагами, и это доставило мне больше страдания и горя, чем это можно выразить. Один из моих ярых клерикальных противников объявил в прениях, следующих за лекцией, что я автор книги под заглавием «элементы социальных наук». Я никогда не слыхала об этой книге, но когда он заявил, что она стоит за отмену брака, и прибавил, что м-р Брэдло согласен с автором книги, я поспешила возразить ему. Не будучи знакома с книгой, я была хорошо знакома с взглядами м-ра Брэдло и знала, что в вопросе о браке он был скорее консерватором, чем революционером. Он был врагом учения «свободной любви» и открыто содействовал агитации, которую так героически вела в течение многих лет м-сс Иосифина Бутлер. Вернувшись в Лондон после лекции, я, конечно, навела справки о книге и её содержании, и узнала, что она написана одним доктором медицины несколько лет тому назад и прислана для отзыва в «National Reformer», так же как и в другие журналы и газеты. Книга состояла из трех частей – первая защищала с медицинской точки зрения то, что принято называть «свободной любовью»; вторая часть была чисто медицинская; третья состояла из ясного изложения закона о росте народонаселения по теории Rev. м-ра Мальтуса и – идя по следам Дж. Стюарта Милля – доказывала, что состоящие в браке обязаны добровольно ограничивать количество детей сообразно с своими средствами к существованию. М-р Брэдло, разбирая книгу, сказал, что она написана «с честной и чистой целью», и рекомендовал рабочим книгу для ознакомления с теорией роста народонаселения. Его враги воспользовались этой рекомендацией и объявили, что он разделяет взгляды автора на временность брачного союза и, несмотря на его неоднократные протесты, они приводили изречения против брака из книги, как взгляды самого м-ра Брэдло. Гнуснее такого образа действия ничего нельзя придумать, но таковы были на самом деле орудия, которые употреблялись против него в течение всей его жизни, причем нападавшие на него очень часто представляли самый невыгодный контраст с ним. Не находя никакого предлога к обвинениям в его писаниях, они воспользовались этой книгой, чтобы уронить его в глазах тех, которые не были знакомы с его взглядами из первых рук. Его враги опасались не его взглядов на брак – в этом отношении, как я уже упоминала, он был консерватором, – а его радикализма. Чтобы дискредитировать его как политического деятеля, они старались запятнать его в глазах общества с нравственной стороны, а для этого утверждение, что человек стремится «уничтожить брак и семью», самое подходящее орудие, которое должно непременно нанести рану. Это было источником его самых тяжелых конфликтов, еще более усилившихся вскоре вследствие его защиты теории Мальтуса. На меня тоже обрушились те же нападки и я вдруг очутилась оплеванной за взгляды, которых совершенно не разделяла.

Чтение лекций и дело пропаганды сопровождалось часто печальными инцидентами в то время. В Даруэне, в Ленкешире, в июне 1875 года, бросание камней считалось дозволенным аргументом против излагающей свои взгляды. В Свэнси, в марте 1876 г., опасность буйного отношения слушателей была настолько велика, что хозяин потребовал ручательства за невредимость помещения и ни один из моих знакомых в городе не решился брать на себя председательство на моей лекции. В сентябре 1876 г., в Гойлэнде, вследствие происков м-ра Геббльтвэта, методиста старинного образца, и двух протестантских миссионеров, зала, куда я пришла читать лекцию, оказалась переполненной толпой, которая встретила меня ревом, обступала эстраду, грозила мне кулаками и вообще выказывала больше жара, чем сочувствия. Воспользовавшись наступившей на минуту паузой, я начала говорить, и шум сменился тишиной. Но когда я уходила из залы, шум возобновился и я медленно пробиралась к выходу среди толпы, которая бесновалась, грозила и наступала на меня, при чем, однако, те, которые были ближе всего, почему-то отступали и очищали мне дорогу. Выйдя из залы на улицу, толпа сделалась еще отважнее в темноте и стала подступать ко мне с кулаками; но один только из направленных на меня ударов достиг меня и попытки опрокинуть коляску не удались, благодаря кучеру, который пустил лошадей во всю прыть. Несколько позже м-р Брэдло и я были вместе в Конгльтоне, куда нас пригласили м-р и м-сс Кольстенгольм-Эльми. М-р Брэдло говорил на митинге в тот же вечер под аккомпанемент летящих в дребезги окон, и я, сидя с м-сс Эльми около эстрады, получила сильный удар в затылок от камня, брошенного кем-то в залу. От места собрании до нашего дома нужно было пройти версты полторы и все время за нами шла толпа, бросая камни, распевая из всех сил гимны и прерывая их от времени до времени проклятиями и ругательствами. На следующий вечер я читала лекцию и наша свита бросающих камни поклонников проводила нас до самой залы собрания. Среди лекции кто-то крикнул: «Вон ее!» и известный в околотке силач по имени Бербери, который пришел на митинг вместе с несколькими друзьями только для того, чтобы мешать, встал как по сигналу против эстрады и громким голосом прервал меня. М-р Брэдло, занимавший председательское кресло, пригласил его сесть и когда он все-таки продолжал мешать, объявил ему, что нужно или сидеть спокойно, или выйти из залы. «Выведете меня!» крикнул Бербери, становясь в вызывающую позу. М-р Брэдло сошел с эстрады, подошел к буяну, который тотчас же бросился на него и хотел его повалить. Но он не принял в соображение громадной физической силы своего противника и когда свалка кончилась, Бербери оказался побежденным. Среди всеобщего возбуждения он был оттеснен к двери, при чем м-р Брэдло пользовался им же, чтобы оттеснить его товарищей, порывающихся вступиться за него; у дверей он сдан был, наконец, полиции. Председатель вернулся тогда к своим нормальным функциям, обратившись ко мне с кратким внушением: «Продолжайте». Я стала говорить дальше и смогла спокойно закончить лекцию. Но когда мы вышли на улицу, начиналось опять бросание камней и один из них расшиб висок м-сс Эльми. Постепенно этот бурный элемент нашей деятельности ослабевал и то, что я испытала в этом отношении, сущие пустяки сравнительно с приключениями моих предшественников. Первые раза появления м-ра Бредло на эстраде сопровождались серьезными свалками и точно также м-сс Гэрриет Ло, очень энергичная и талантливая ораторша, пережила не один бурный вечер, когда читала лекции и произносила речи.

В сентябре 1875 г. м-р Брэдло опять отправился в Америку, чтобы заработать там деньги для уплаты долгов. К несчастью он заболел тифом и его надежды освободиться от долгов были разбиты. Его жизнь была долго в опасности, но благодаря искусству врача и ухаживающей за ним сиделки он выздоровел. В Baltimore Advertiser было сказано:

«Эта длинная и серьезная болезнь разрушила его планы и отдалила достижение цели, с которой он приехал в Америку; но он выказал себя воплощением мягкости и терпения во время своей болезни в чужой стране, и вызвал глубокую симпатию во врачах и ухаживающих за ним людях своей благодарностью за малейшее, оказываемое ему внимание».

Его мужественное отношение к смерти также вызывало всеобщее изумление, особенно в виду особых обстоятельств его болезни на чужбине и вдали от всех близких. В нем не было ни тени страха от сознания близкого конца. Пастор Фротингэм публично выражал свое высокое мнение о м-ре Брэдло в своей церкви, говорил о его полном достоинства спокойствии, и, будучи сам религиозным человеком, имел однако смелость выразить свое уважение к спокойной силе духа.

М-р Брэдло вернулся в Англию в конце сентября, превратившийся в тень, слабый как ребенок, и еще в течение долгих месяцев носил следы своей борьбы со смертью.

Частью моих осенних занятий во время его отсутствия было чтение изданных потом отдельной книжкой шести лекций о французской революции. Это бурное время имело для меня необычайную привлекательность. Я много думала о нем, строила разные теории и меня очень привлекала идея рассказать события того времени с народной точки зрения. Я прочла для этого массу текущей литературы революционной поры, основательно изучила монументальное сочинение Луи Блана, затем Мишлэ, Ламартина и других. К счастью для меня, м-р Брэдло имел громадную коллекцию книг об этом предмете и пред отъездом из Англии привез мне целый ворох книг, освещавших революцию с аристократической, церковной и демократической точек зрения; я прочла их все очень внимательно, и до того прониклась духом того времени, что французская революция стала казаться мне драмой, в которой я сама принимаю участие, и действующие лица которой мои личные друзья или враги. В этом, равно как и во многом другом в моей общественной деятельности, я многим обязана м-ру Брэдло за его влияние; благодаря ему, я старалась всесторонне знакомиться со всяким предметом и особенно тщательно изучать те идеи, с которыми я менее всего была согласна, прежде чем считать себя в праве говорить, высказывать свое мнение о предмете.

Начиная с 1875 г. я исполняла должность вице-председателя национального общества свободомыслящих – общества, основанного на широком понимании свободы и избравшего своим лозунгом: «мы ищем истину». М-р Брэдло был председателем и я состояла его помощницей до тех пор, пока он не сложил с себя этой обязанности в феврале 1890 г. Девять месяцев спустя я сделалась членом теософического общества. Под разумным и умелым ведением м-ра Брэдло клуб приобрел большую силу как в религиозных, так и в политических, делах, огромная масса его членов, как мужчин, так и женщин, были свободомыслящими и вместе с тем, радикалами в политике и образовали зерно серьезных работников, которые в свою очередь могли группировать вокруг себя, еще большие, массы других и иметь таким образом сильное влияние на общественное мнение. Раз в год, созывалось общее собрание членов, и не одна глубокая постоянная дружба начиналась во время этих годичных собраний, так что по всей Англии раскинулась сеть преданных последователей «нашего Чарли». Это были те люди, которые покрывали расходы, сопряженные с выбором его в парламент, поддерживали его в избирательной борьбе, приезжали в Лондон, чтобы устраивать демонстрации в его пользу. И вокруг них нарастала громадная партия, «наибольшее количество приверженцев, которое имел какой либо политический деятель за исключением Гладстона», как сказал однажды один выдающийся человек, который расходился с ним в религиозных взглядах, но очень ревностно поддерживал его в политике. Приверженцы Брэдда были рудокопы, ткачи, сапожники, мастеровые всевозможных профессии, сильные, стойкие люди, на которых можно было положиться, и которые любили его беспредельно.

Глава VIII
Брошюра д-ра Нольтона

Начался 1877 г. и в самом начале его поднялась борьба, которая хотя и кончилась полной победой, но принесла с собой горе и страдание, о которых тяжело даже вспоминать. Один американский врач, д-р Чарльс Нольтон, убежденный в истине учения Rev. м-ра Мальтуса, понял, что эта теория или не будет иметь практического значения или будет способствовать увеличению проституции, если не учить семейных людей ограничению семьи сообразно с средствами к существованию; исходя из этой мысли он написал брошюру о добровольном сокращении семьи. Она была напечатана в тридцатых годах – кажется около 1835 г. – и свободно циркулировала как в Англии, так и в Америке около сорока лет. Философы Бентамовской школы, как напр. Дж. Стюарт Милль, защищали учение Нольтона, и влияние увеличения народонаселения на бедность обитателей страны сделалось аксиомой в политической экономии. Работа д-ра Нольтона была физиологическим трактатом о брачной гигиене и родительской ответственности. Автор был сторонником ранних браков во имя чистоты общественных нравов; но так как ранний брак людей с малыми средствами большей частью сопровождается большим количеством детей и ведет к пауперизму или недостатку необходимой пищи, одежды, воспитания детей и устройства их в жизни, то д-р Нольтон стоял за пропорциональность роста семьи с средствами к существованию и указывал средства ограничения семей. Брошюра эта не вызывала никаких преследований до тех пор, пока какой-то бристольский книгопродавец не пустил в продажу несколько экземпляров, снабженных им самыми неприличными иллюстрациями, за что был привлечен к ответственности и осужден. Издатель «National Reformer», бывший также издателем книг м-ра Брэдло и моих, купил среди прочих изданий и брошюру д-ра Нольтона; его за это привлекли к суду и, к нашему огорчению, он сам признал свою вину, ходатайствуя только о снисхождении. Мы сейчас же взяли у него обратно свои издания, и после тщательного обсуждения всех обстоятельств решились сами издать преследуемую брошюру д-ра Нольтона, чтобы поднять вопрос о праве свободного обсуждения интересующего общество вопроса, даже и в том случае, когда вместе с советом ограничивать рост семьи даются указания, как исполнить этот совет. Мы наняли маленькую книжную лавку, напечатали брошюру и послали извещение в полицию, что начнем продажу в известный день и известный час, и что будем продавать сами, чтобы не привлечь к ответственности никого постороннего. Мы отказались от своих должностей в «национальном обществе свободомыслящих» чтобы не нанести ему вреда, но как исполнительный комитет сначала, так и годовое собрание потом, отказались принять нашу отставку. Наше отношение к брошюре д-ра Нольтона было очень определенное; если бы нам принесли ее для издания, мы бы несомненно отклонили ее, так как серьезного интереса по своему содержанию она не представляла. Но раз автор подвергся преследованию за советы ограничения семьи, то вопрос перешел на почву свободы печати. В предисловии к новому изданию было сказано следующее от имени издателей:

«Мы печатаем новым изданием этот памфлет, искренно убежденные, что во всех вопросах, касающихся блага народа, будь то вопросы религиозные, политические или социальные, необходима полная свобода обсуждения. Мы лично не разделяем всех взглядов д-ра Нольтона; его «философская проэма» кажется нам полной философских, заблуждений и – так как никто из нас не медик – мы ничуть не берем на себя ответственности за его медицинские взгляды; но мы убеждены, что прогресс возможен только при помощи обсуждений и прений, а прения невозможны, когда взгляды идущие в разрез с общепринятыми, подавляются; мы стоим поэтому за право провозглашения всяких мнений, каковы бы они ни были, для того, чтобы публика имела возможность познакомиться со всеми сторонами вопроса и обладала бы таким образом достаточным материалом для образования здравого суждения».

Мы не обманывали себя относительно опасности, которую навлекали этим вызовом властям, но не опасение неудачи и сопряженного с этим тюремного заключения, останавливало нас. Нас страшила перспектива страшных недоразумений, могущих возникнуть, неминуемых отвратительных нападок на честь и нравственную чистоту. Должны ли были мы, проповедники высокой нравственности, решиться идти навстречу процессу за издание книги, которая на суде будет называться «безнравственной», и рисковать таким образом нашим будущим, зависящим в значительной степени от нашей репутации в глазах общества? Для м-ра Брэдло подобный процесс означал гибель его шансов на избрание в парламент и создавал его же руками орудие, которое в руках врагов могло сделаться смертоносным. Я же рисковала потерей доброго имени, которым я дорожила и которое сумела сохранить за собой до сих пор. Но я видела воочию страдание бедняков, женщин и детей плачущих о хлебе; всякий рабочий зарабатывал достаточно, чтобы прокормить четырех, но для восьми или десять членов семьи его заработка не хватало. Неужели же я предпочту свою собственную сохранность, свое доброе имя спасению этих несчастных? Не все ли равно, что погибнет моя репутация, лишь бы найти исцеление этим страдающим тысячам людей? Чего стоили все мои слова о самопожертвовании и жизни для других, если в минуту испытания их силы я колеблюсь. Таким образом, страдая, но не падая духом, я пришла к твердому решению. Я сознавала, что ошибаюсь, быть может, в своем понимании вопроса, что избранное мною лекарство, быть может, недействительно, но я была твердо убеждена, что в нравственном отношении я права, жертвуя всем для помощи нуждающимся. Теперь я могу только радоваться, что устояла тогда в внутренней борьбе более тяжкой, чем все выпадавшее на мою долю впоследствии. Я научилась равнодушно относиться ко всем осуждениям извне, не подтверждаемым внутренним голосом совести. Долгая пора страданий, наступившая после того, была великолепной школой терпения.

За день до начала продажи, мы послали сами несколько экземпляров главному делопроизводителю магистратуры в Гильдголе, начальнику городской полиции в Ольд-Джюири и лондонскому прокурору. При каждом экземпляре послано было извещение, что мы будем сами продавать книгу от 4–5 ч. пополудни на следующий день, в субботу 24 марта. Так мы и поступили, при чем, для избежания лишних хлопот, предложили быть ежедневно в магазине от 10–11 утра, чтобы облегчить наш арест, если власти решат преследовать нас. Предложение было охотно принято и после короткого замедления – во время которого депутация от христианской общины явилась к м-ру Кроссу, чтобы убедить торийское правительство начать преследование против нас – дано было распоряжение и мы были арестованы 6-го апреля. К нам посыпались сочувственные письма со всех сторон и в числе пославших их были Гарибальди, известный экономист Ив Гюйо, французский профессор конституционного права Аколла, и на ряду с этими, сотни писем от мужчин и женщин из рабочего класса, которые благодарили и благословляли нас за начатое нами дело. Любопытно, что получалась масса писем от жен англиканских священников и проповедников всевозможных сект.

После ареста нас препроводили в полицейский участок в Bridewell Place и оттуда в Гилдголь, где заседал альдермен; мы предстали пред ним, между тем как в глубине залы теснилась целая толпа людей, предлагавших взять нас на поруки. Допрос очень скоро кончился и предварительное следствие назначено было десять дней спустя на 17 апреля. К вечеру судья нас отпустил на свободу без всякого ручательства и залога и взявши с нас только слово явиться к разбирательству. Так ясно было для всех, что мы боремся из за принципиального вопроса, что от нас ни разу не требовали залога и в течение всего дальнейшего разбирательства. Чрез два дня наше дело назначено было к рассмотрению в центральном уголовном суде, но м-р Брэдло ходатайствовал о мандате о certiorari, чтобы перевести дело в королевский суд. Верховный судья, лорд Кокбурн, обещал уважить ходатайство, если «рассмотрев книгу мы увидим, что цель её законное желание расширить знание в какой-нибудь области человеческой жизни», но отказать в нем, если наука окажется только покровом для грязных помыслов. Книга дана была на прочтение судье Миллору и мандат был выдан.

Разбирательство началось 18-го июня, в присутствии лорда верховного судьи Англии, специального жюри, затем сэра Гардинга Докифарда, обвинявшего нас от имени торийского правительства, и нас самих, взявших на себя собственную защиту. Лорд верховный судья стоял за полное оправдание, говоря, «что никогда еще не выступали пред судом с более неосновательным и несправедливым обвинением», и назвал нас «двумя энтузиастами, побуждаемыми желанием оказать добро специальному классу общества». Затем он перешел к великолепному изложению закона о росте народонаселения и в заключении превозносил нашу отважность и доказывал честность намерений Нольтона. Все присутствовавшие на суде считали наше дело выигранным, но не принимали при этом в соображение религиозную и политическую вражду, существовавшую против нас в обществе и то, что в жюри участвовали такие люди, как м-р Вальтер из «Times». Через час и тридцать пять минут последовала резолюция, бывшая в некотором, роде компромиссом: «мы единогласно убеждены», гласил текст резолюции, «что книга, подлежавшая рассмотрению, направлена на растление общественной нравственности, но в то же самое время мы вполне очищаем подсудимых от всякого обвинения в неблаговидных побуждениях в издании книги». Лорд Кокбурн был смущен этой резолюцией и заявил, что на основании её ему придется постановить приговор о виновности. Тогда несколько членов жюри оставили свои места, так как было условлено (мы узнали это потом от одного из них), что если резолюция не будет принята такой, как она составлена, то жюри вторично пойдет совещаться, так как шесть членов, были против обвинения. Но старшина, сильно возбужденный против нас, хотел воспользоваться представившимся шансом добиться обвинения, и никто из сочувствующих нам не имел храбрости выступить против него в решительный момент, таким образом требуемая старшиной резолюция «виновны» прошла. Судья отпустил нас из суда, взявши с нас слово явиться через неделю для выслушивания приговора.

В этот день мы подали кассационную жалобу, требуя нового разбирательства дела, отчасти ссылаясь на формальные неправильности, а отчасти на то, что резолюция, оправдав нас в злом умысле, была в нашу пользу, а не против нас. В этом пункте суд не соглашался с нами, считая, что часть обвинения, говорившая о неблаговидности наших мотивов, была излишней. Затем поднялся вопрос о приговоре и верховный судья всеми силами старался выгородить нас; нас оправдали в намерении совершать противозаконное, и требовали только, чтобы мы подчинились решению жюри и обещали не продавать книги. Но этого обещания мы не хотели дать; мы требовали права продажи и намерены были добиться его. Судья уговаривал нас, доказывал, сердился. Наконец, принужденный произнести приговор, он объявил, что если бы мы уступили, он освободил бы нас без всякой кары; но так как мы идем против закона и выказываем к нему презрение, а это было большим преступлением в глазах верховного судьи, то он счел своим долгом назначить строгое взыскание, шестимесячное тюремное заключение каждому из нас, штраф в 200 ф. ст. и обязательство выплатить 500 ф. ст. в два года, и все это, как он опять повторял, потому что, «они бросили вызов законам». Но, несмотря на эту строгость, он вошел с нами в разного рода соглашения; он освободил нас, взяв с м-ра Брэдло подписку на выплату 100 ф. ст. Это поведение самым комичным образом противоречиво высказываемым им взгладам на наше дело и на нас самих, так как мы были приговорены оба вместе к уплате около 1,400 ф. ст., не говоря уже о тюремном заключении. Но тюрьма и денежный штраф. оказались пустым призраком, приговор не приведен в исполнение и мы очутились на полной свободе.

За этим последовало тревожное время для нас. Мы твердо решили продолжать продажу брошюры. Также ли твердо решили наши враги преследовать нас? Этого мы не могли знать. Я написала брошюру, озаглавленную «закон роста населения», приводя аргументы, которые убедили меня в истинности закона, в страшной нищете и нравственном падении, происходящих от чрезмерного количества детей и отсутствия всяких удобств в жизни. Я защищала ранний брак как средство для уничтожения проституции, и ограничение семей для спасения от пауперизма; наконец, знакомила с тем, что делает возможным ранний брак без этих дурных последствий. Эта брошюра была пущена в обращение как изложение нашего собственного взгляда на предмет и мы опять возобновили продажу Нольтона. М-р Брэдло перенес войну в неприятельский лагерь и начал дело против полиции, требуя возвращения нескольких захваченных ею изданий: дело он выиграл и получил обратно брошюры, с торжеством вернул их в наш склад и мы стали продавать их, сделав на обложке надпись: «спасенные из рук полиции». Мы продолжали еще в течение некоторого времени продажу брошюры Нольтона. до тех пор, пока не узнали, что издание больше преследоваться не будет; когда это выяснилось, мы прекратили дальнейшее издание, заместив его моим «законом роста населения».

Но самая тяжелая часть борьбы еще только должна была начаться для меня. Моей брошюре грозили преследованием, но его не последовало; более чувствительное оружие было теперь поднято против меня. В августе 1875 г. сделана была попытка отнять у меня опеку над моей маленькой дочкой. Ее хотели спрятать от меня навсегда во время её обычного посещения отца, у которого она ежегодно проводила один месяц; но я стала угрожать актом habeas corpus. Теперь же поняли, что дело о Нольтоне может быть присоединено к обвинениям, которыми меня преследовали, и что этот двойной заряд может оказаться действительным. Меня известили в январе 1878 г., что подано ходатайство об отнятии у меня ребенка, но что никакого решения не может последовать до следующего апреля. Мабель была в это время опасна больна скарлатиной, и хотя об этом сообщено было её отцу, я все-таки получила, сидя у её постели, копию ходатайства в суд. В ходатайстве сказано было, что «вышеупомянутая Анни Безант стремится при посредстве лекций и писаний пропагандировать принципы атеизма. Она также сделалась сообщницей отщепенца проповедника и писателя, по имени Чарльса Бредло, читая вместе с ним лекции и издавая книги и брошюры, в которых отрицается церковь и вселяется неверие».

Далее мне ставилось в обвинение издание Нольтоновской брошюры и книги «о законе роста населения». К несчастью, ходатайство пошлина рассмотрение сэра Джоржа Джесселя, человека благочестивого, соединявшего с ветхозаветным формализмом, мораль светского человека, скептически относящегося к всякому проявлению искренности, и презирающего всякую преданность делу, которое не пользуется популярностью. Обращение его со мной при моем первом появлении на суде показало мне, чего я могу ожидать. Я уже знакома была раньше с представителями английского правосудия и испытала на себе любезность и доброту лорда верховного судьи, полное беспристрастие и полную достоинства приветливость судей в кассационном суде. Каково же было мое изумление, когда в ответ на доклад м-ра Инга о том, что я лично явилась отвечать за себя, я услышала восклицание, сделанное громким, неприятным голосом:

– «Сама явилась? Дама будет сама защищать себя? Никогда не слыхивал ничего подобного! Неужели в самом деле эта дама будет сама говорить»?

Так как лондонские газеты были в свое время переполнены описаниями моих прежних появлений на суде для своей защиты и передавали похвалы лорда верховного судьи моей самозащите, то мнимое изумление сэра Джоржа Джесселя казалось несколько преувеличенным. После целого ряда подобных же замечаний, высказанных резким и неприятных тоном, сэр Джорж Джессель попытался добиться своей цели прямым запугиванием меня.

– Это и есть та дама?

– Я ответчица по этому делу, милорд, м-сс Безант.

– Так я советую вам, м-сс Безант, взять себе защитника, если у вас есть на это средства, и я полагаю, что они имеются.

– При всем желании повиноваться вашему лордству, я принуждена настаивать на своем праве лично защищать свое дело.

– Вы, конечно, можете поступать, как вам угодно, но я полагаю, что вам лучше было бы взять защитника. Предупреждаю вас, что в противном случае вы не должны ожидать от меня никакого снисхождения. Я не буду слушать вас долее, чем этого требует дело, и не позволю вам задевать посторонние вопросы, как это обыкновенно делают люди, сами ведущие свою защиту.

– Надеюсь не делать этого, милорд; но во всяком случае мои доводы будут находиться вполне под вашим контролем.

Это многообещающее начало может быть образчиком общего хода процесса – он был сплошной борьбой против умного прокурора, имевшего в лице сэра Джоржа Джесселя не судью, а своего сообщника. Только один раз произошла стычка между судьей и прокурором. М-р Инс и м-р Барнвел доказывали, что защита Мальтуса делала меня неподходящей опекуншей моего ребенка. М-р Инс. утверждал, что воспитанная мной Мабель погибнет для добра на земле, и будет обречена на вечные муки и в загробном мире. М-р Барнвель умолял судью признать, что моя опека над девочкой «будет пагубна для будущего положения её в обществе, не говоря уже о том, что ей предстоит в вечности». Если бы процесс не имел для меня такого глубоко трагического значения, меня очень бы смешила эта смесь точки зрения светских кумушек хороших видов на замужество и ада, выставленных как аргумент для того, чтобы отнять ребенка у его матери. Но м-р Барнвель забыл принять во внимание, что сэр Джорж Джессель еврей.

Я требовала опеки над ребенком на том основании, что права на нее предоставлялись мне при разводе, произошедшем уже после моего отречения от англиканской церкви, и что моих взглядов было недостаточно, чтобы нарушить законное постановление. С другой стороны было установлено, что уход за ребенком образцовый, и что моя личная репутация совершенно безукоризненна. Судья согласился с тем, что я очень заботливо воспитала ребенка, но утверждал что одного моего протеста против религиозного воспитания моего ребенка совершенно достаточно для того, чтобы лишить меня опеки. Воспитание вне церковного влияния он считал не только предосудительным, но зловредным, достаточным для того, чтобы погубить ребенка, и он решил, что уже из-за одного этого ребенку не следовало бы ни дня больше оставаться у такой матери.

С тем же ожесточением и с такой же грубостью нападал он на мою защиту Мальтуса и вызвал этим даже нарекания других судей, говоривших впоследствии с большим неодобрением о его поведении в процессе. Но как бы-то ни было, сэр Джорж Джессель был всемогущ у себя в суде, и он лишил меня ребенка, отказываясь даже отложить исполнение приговора до тех пор, пока я представлю апелляцию на его решение. Посланный от отца пришел ко мне в дом и девочку увезли силой, несмотря на её крики и протесты, на её слабость после болезни и возбужденное до крайности от ужаса и волнения состояние. Мне не разрешено было даже видеться с ней, и тогда я объявила, что если меня не будут пускать к ребенку, я буду ходатайствовать о восстановлении супружеских прав для того, чтобы видеться с детьми. Вследствие всех этих происшествий напряжение было до того велико, что я чуть не лишилась рассудка, проводила целые часы, шагая взад и вперед по пустым комнатам, и стараясь довести себя до изнеможения, чтобы иметь возможность забыться. Одиночество и тишина дома, в котором девочка моя была озарявшим все солнечным лучем и оглашавшей дом музыкой, давили меня как кошмар. Мне все слышалось протаптывание танцующих ножек и веселый звонкий смех, раздающийся в саду. Во время бессонных ночей мне недоставало в темноте ровного дыхания ребенка; каждое утро я напрасно ждала ручек, обвивающихся вокруг моей шеи и мягких, сладких поцелуев. Наконец здоровье мое не выдержало, у меня сделалась горячка и милосердной рукой заменила физическим страданием и бредом муку от сознательного отношения к моей утрате. Во время этой страшной болезни, каждый день м-р Брэдло приходил ко мне, работал у меня в комнате, кормил меня льдом и молоком, и ухаживал за мной как мать; он спас мне жизнь, которая казалась мне не нужной в первые месяцы мучительного одиночества. Когда я выздоровела, я стала пытаться уничтожить декрет, который м-р Безант получил во время моей болезни и по которому я лишилась права вести процессы против него, и даже председатель суда, узнавши, что мне не дают видеться с детьми и не выдают денег, высказал сильное порицание образу действия относительно меня. Наконец разводный акт 1873 г. признан был достаточным ограждением м-ра Безанта от всяких судебных ходатайств с моей стороны, будь то о разводе или о восстановлении супружеских прав, а параграфы, поручавшие мне опеку над девочкой, были отменены. Апелляционный суд утвердил приговор в апреле 1879 г., признав абсолютное первенство власти отца над правами матери. Это лишение матери всяких прав над ребенком возмутительная несправедливость, которую парламент уже устранил с тех пор, и муж не имеет уже в своих руках этого орудия пытки, тем более способного причинять страдания, чем сильнее и нежнее привязанность жены к ребенку.

Одного только я добилась в апелляционном суде. Суд признал мое право видеться с детьми и направил меня для получки разрешения к сэру Джоржу Джесселю, говоря, что не сомневается в его согласии дать разрешение. Ссылаясь на это, я обратилась к председателю суда и получила право свободно видеться с детьми. Но вскоре я увидела, что мои посещения поддерживают в Мабель постоянное волнение и тоску по мне, и что, видаясь со мной, она скоро начнет понимать возмутительные интриги, которые велись против меня в присутствии детей и будет страдать от этого. Поэтому, после тяжелой внутренней борьбы, я решила отказаться от права видаться с ними, чувствуя, что только таким образом я спасу их от постоянно возобновляющегося конфликта чувств, который непременно сделал бы их несчастными и повел бы к осуждению одного из родителей. Я решила уйти от них, чтобы спасти их от разлада, и решила, что лишившись собственных детей, я сделаюсь матерью для всех беспомощных сирот, которым только смогу помочь и заглушу свою душевную муку тем, что постараюсь облегчить горе другим.

Что касается инцидента с Нольтоновской брошюрой, то победа наша была полная. Мы не только получили обратно все захваченные издания и продолжали продажу брошюры до тех пор, пока исчезла грозившая ей опасность, но и моя собственная брошюра имела огромный сбыт, так что когда я изъяла ее из продажи в июне 1891 г., то мне предложили купить ее у меня за большую сумму. Конечно я отклонила это предложение. С тех пор ни один экземпляр не был продан с моего ведения или согласия, но еще задолго до того моя брошюра вызвала сочувственную защиту со стороны представителя закона. В то время как она беспрепятственно циркулировала в Англии, против неё возбуждена была попытка преследования в новом южном Валлисе в Австралии, кончившаяся ничем, благодаря блестящей защитительной речи судьи м-ра Виндмейера в декабре 1888 г. Он прямо восставал против запрещения моей брошюры, доказывая её большое значение для общества, и его талантливую и строго логическую защиту нео-мальтузианства в английской печати называли «торжеством м-сс Безант». Но никакое показание и заступничество даже представителя власти не могло искоренить из английского общества озлобления, возбужденного постоянным недоброжелательным искажением истины.

Только я одна знаю сколько горя принес мне процесс и сопряженные с ним последствия; с другой стороны, конечно, меня глубоко радовала страстная благодарность, которая выражалась в бесконечной массе писем – многие из них были от жен священников; все посылали мне благословения за то, что я указала им, как избежать истинного ада, в котором проходила ихняя жизнь. «Высшие классы» общества ничего не знают о том, как живется бедному люду; как скученность населения ведет к потери всякого чувства личного достоинства, скромности, внешней опрятности, пока наконец, как говорит епископ Фразер, «человек унижен до состояния свиньи». Таких людей я знала и в их квартирах я бывала, и я не могла считать слишком дорогой никакую цену, которую стоило бы их искупление. Для меня, конечно, это стоило всего, что делает жизнь дорогой, но им это давало новый смысл жизни и открывало светлую надежду в будущем. Как же я могла колебаться после этого, если сердце мое было преисполнено преданности идеальному человечеству.

А теперь, в августе 1893 г., мы видим, как «Christian World», орган ортодоксального протестантского вероучения, доказывает справедливость и необходимость добровольного ограничения семей. После появлявшейся там массы писем на эту тему, в одной передовой статье сказано было следующее:

«Несомненна неправильность условий, повергающих одного из членов брачного союза в такое тяжкое рабство. Не менее очевидно, что причина рабства заключается в подобном случае в слишком быстром увеличении семей. Было время, когда всякая мысль о намеренном ограничении казалась благочестивым людям вмешательством в дела провидения. Мы теперь стоим выше подобного взгляда и доросли до понимания того, что провидение действует при посредстве здравого смысла индивидуальных умов. Мы столь же ограничиваем народонаселение отдалением брака из соображений благоразумия, как всяким действием какого бы то ни было рода потом. Кроме некоторых теорий, нравственность которых подлежит сомнению для многих, существуют касающиеся этого предмета некоторые легко понятные законы незнание которых непростительно для людей, делающихся жертвами условий своей жизни. Отмечаем, например, при этом случае, что д-р Биллингс, в своей статье в последнем номере «Forum» об уменьшении числа рождающихся детей в Соединенных Штатах, приводит, как одну из причин, большое распространение интеллигентности, при посредстве большего, чем прежде распространения популярных и научных трактатов по физиологии».

Так изменились взгляды за шестнадцать лет и теперь ясно видно, что все нападки на нас были следствием невежества и близорукого пуританизма.

Что касается моих детей, то, что было выиграно от того, что их разлучили со мной? Как только они сделались старше и имели возможность освободиться, они вернулись ко мне; слишком короткое пребывание моей дочери со мной кончилось её счастливым браком, и я надеюсь, что опасения за её спасение в вечности окажутся столь же неосновательными, как оказался страх за её судьбу в земной жизни. К тому же оба они пошли по моим следам во взглядах на природу и на назначение человека, и в ранней молодости сделались членами теософического общества, к которому, после долгой борьбы, я проложила себе наконец путь.

Борьба за право обсуждения вопроса об ограничении народонаселения имела пострадавшего за нее мученика. М-р Эдвард Трулев, о котором я упоминала раньше, подвергся преследованию за продажу трактата Роберта Дэля Оуэна «о нравственности и физиологии» и брошюры «отдельный человек, семья и народная бедность». Его судил 1-го февраля 1878 г. лорд верховный судья в королевском суде и его очень умело защищал профессор В. Л. Гентер. Присяжные совещались два часа о резолюции и вернулись в залу заседания, объявляя, что они не смогли прийти к соглашению между собой. Большинство было за обвинение, если бы это не повело к строгому взысканию, но один из них смело заявил на суде: «что касается самой книги, то она написана простым языком для простых людей, и мне кажется, что следовало бы еще многим людям ознакомиться с содержанием ее». Смелость одного человека повлекла за собой распущение состава присяжных, но обвинители м-ра Трулева – общество борьбы с пороком – решили не выпускать жертвы из своих рук. Они вторично обратились в суд и постарались заручиться на этот раз подходящим составом присяжных. Они понимали, что так как благоразумное ограничение семей непременно привело бы к поднятию заработной платы, вследствие уменьшения предложения труда, то гораздо скорее можно ожидать «обвинительный приговор от присяжных «джентльменов»», чем от рабочих. Суд состоялся в мае и бедный 68-летний старик Трулев был присужден к четырехмесячному тюремному заключению и к уплате 50 ф. ст. за продажу книги, которая в течение 45 лет продавалась совершенно беспрепятственно несколькими издателями.

Сделано было несколько попыток отменить приговор, но безуспешно, хотя основания для отмены были такие же, как для меня и м-ра Брэдло. М-р Трулев должен был поэтому подчиниться приговору, хотя подписанная 11 000 человек петиция об его освобождении подана была министру от всех графств Англии и в Лондоне состоялся многотысячный митинг в St. James Hall, постановивший добиваться его освобождения. Вся эта агитация однако не сократила ни на один день срока заключения м-ра Трулева; и он был освобожден из тюрьмы только 5-го сентября. 12-го же числа того же месяца состоялся многолюдный митинг в честь его в научном клубе, и собравшиеся почитатели пострадавшего поднесли ему художественно исполненный адрес и кошелек с 177 ф. ст. (дальнейшая подписка подняла эту сумму до 197 ф. ст.).

Едва ли необходимо прибавить, что одним из результатов преследования было сильное возбуждение во всей Англии и громадное распространение мальтусовского учения. Устраивались всякие демонстрации, во имя свободного обсуждения вопросов нравственности. На одном из таких собраний зала клуба фридеров в Манчестере была битком набита и то же самое повторилось и в Бредфорде и в Бирменгэме, где не оказалось ни одного свободного уголка. Куда бы мы ни отправлялись, вместе или отдельно, повторялось то же самое и не только лекции о теории Мальтуса привлекали толпы слушателей и литература об этом предмете раскупалась охотно, но любопытство побуждало многих приходить на наши радикальные и иные лекции и тысячи людей впервые знакомились с теориями свободомыслия.

Печать, как лондонская, так и провинциальная, сходились в осуждении преследования и все соглашались с тем, что оно ведет только к большему распространению запрещенной книги и к возрастающей популярности тех, кто стоял за свободу печати. С этого времени самые ожесточенные нападки на нас исходили главным образом от наших противников в вопросах религиозных; они видели в искажении факта преследования удобное орудие нападения. За последние несколько лет общественное мнение стало понемногу склоняться на нашу сторону, вследствие давления нищеты, последовавшей за общим упадком промышленности; в 1884 г., когда общественное мнение было сильно возбуждено книгой «Горькое воззвание обездоленного Лондона» (The Bitter Cry of Outcast London), многие сотрудники «Daily News», в особенности м-р Г. Р. Симс, смело высказали свое мнение, что бедность в значительной степени зависит от многолюдности рабочих семей, и заметил, что нас преследовали за распространение знаний, необходимых для спасения тружеников в наших больших городах.

Одним из полезных результатов преследования было основание мальтузианской лиги, которая задалась целью «добиваться уничтожения всяких взысканий за открытое обсуждение вопроса о росте населения и стремиться к ознакомлению народа всеми возможными средствами с законом о росте населения, его последствиями и его отношениями к общественной этике». Первое общее собрание лиги состоялось 26 июля 1877 г. и на нем избран был совет в 20 членов под председательством д-ра Дрисдаля; лига долго работала под руководством того же председателя, приводя в исполнение задуманные планы; она издавала массу брошюр и листков, поддерживала ежемесячный журнал «Malthusian». Масса лекций устроена была ею во всех частях Англии и к тому же теперь открылась еще медицинская ветвь, в которую допускались только мужчины и женщины с медицинским образованием; туда принимались члены изо всех европейских государств.

Другим результатом преследования было присоединение «Д.» к редакции «National Reformer». Этот талантливый и умный писатель вступил в наши ряды как только узнал о том, что нас преследуют, и потом предложил вести журнал в течение ожидаемого тюремного заключения м-ра Брэдло и меня. С того времени и до сих пор – а с тех пор прошло уже пятнадцать лет – его статьи появлялись в каждом номере и в течение всего этого времени не произошло ни одного недоразумения между издателями и сотрудником. Надежный товарищ в деле, искренний и преданный друг в частной жизни, «Д.» оказался драгоценным приобретением, которое доставило нам преследование.

«Д.» не был к тому же единственным другом, которого мы приобрели благодаря нашим врагам. Я не могу подумать о том времени, не вспоминая в то же время, что именно благодаря преследованию я близко сошлась с м-сс Анни Паррис, женой Тюза Парриса, который состоял секретарем комитета обороны в течение всего времени борьбы; эта женщина была одним из моих самых близких и любящих друзей во время долгой борьбы и последовавшей затем еще более тяжелой борьбы из-за опеки над моей дочерью. Еще несколько друзей, которых я приобрела в то время, останутся, я надеюсь, таковыми до самой смерти и благодаря им я с хорошим чувством вспоминаю об этом времени треволнений и борьбы.

Количество денег, присылаемых из публики для покрытия издержек во время нольтоновского процесса и других преследований, показывало, какое участие все принимали в нашей борьбе. Комитет обороны представил отчет в марте 1878 г., по которому оказалось, что подписных сумм в комитет поступило 1,292 ф. ст., из которых покрыты были издержки по процессу м-ра Брэдло, моему и м-ра Трулева, что составляло 1,274 ф. ст. Оставшиеся 17 ф. ст. перенесены были в новый фонд для борьбы против новых преследований. Фонд опять увеличился до 247 ф. ст. и смог покрыть расходы по успешной апелляции м-ра Брэдло в деле нольтоновской брошюры, по моим судебным препирательствам и по оказавшейся к сожалению безуспешной апелляции м-ра Трулева. После освобождения м-ра Трулева, ему преподнесена была, как я упоминала выше, сумма в 197 ф., а после окончания всех процессов какой-то оставшийся неизвестным единомышленник прислал мне лично 200 ф. ст. «в знак благодарности за выказанное мужество и талант». Кроме того, мальтузианская лига получила не менее 455 ф. ст. в течение первого года своего существования и вступила во второй год с балансом в 77 ф. ст.

Такой же приблизительно случай преследования как с нами произошел в Америке, где один книгопродавец, м-р Д. М. Беннет, пустил в продажу книгу, взгляды которой он сам не разделял, и поплатился за это тюремным заключением; по этому поводу мы устроили ему торжественную встречу, когда он приехал в Англию по отбытии своего тюремного заключения. Мы собрали в научном собрании многолюдный митинг и мне было поручено произнести ему приветственную речь и передать сочуственный адрес, покрытый подписями всех членов общества.

Пока я была твердо убеждена в истинности учения Мальтуса, ничто не могло заставить меня отказаться от проповеди его, ни угроза штрафов и тюрьмы, ни разлучение с детьми, ни общественный остракизм, ни оскорбления и клеветы, которые труднее было снести чем смерть. Но когда борьба была окончена и большая часть общества склонялась к взглядам, которые так дорого стоили м-ру Брэдло и мне, я добровольно отказалась от нео-мальтузианства в 1891 г. Эта перемена взглядов была отчасти результатом двухлетних сношений с Е. П. Блаватской, которая доказала мне, как бы нео-мальтузианство ни казалось справедливым и истинным, пока человек рассматривается как самый совершенный результат физической эволюции, оно шло совершенно в разрез с пониманием человека, как существа духовного, материальная форма и жизнь которого вполне зависит от его собственной духовной жизни. Почему и каким образом я вошла в теософическое общество и признала учение Е. П. Блаватской, я изложу в надлежащем месте. Теперь же я должна только установить, как произошло мое отпадение от нео-мальтузианства, за которое я так много страдала и так сильно боролась.

Когда я сделала основой своей жизни и деятельности философский материализм, я судила о всех поступках по их влиянию на счастье людей в настоящее время и в будущих поколениях, видя в человеке органическое существо, жизнь которого ограничивается земным существованием, и деятельность которого простирается только на земную жизнь и ограничена физическими законами. Целью жизни делалось таким образом стремление к физическому, умственному и нравственному совершенствованию человечества путем наследственности; умственное и нравственное совершенство рассматривалось при этом как результат материальных условий, доступных медленному, но верному совершенствованию путем рационального подбора и передачи потомству качеств, которые тщательно подбирались и культивировались у родителей. Самым полным образом это серьезное и высокое понимание материализма отражено было проф. В. К. Клифордом в его прекрасной статье «Этика веры».

При таком взгляде на долг человека по отношению к разумному содействию природе в эволюции человеческого рода, нео-мальтузианство являлось естественным выводом из материализма в применении к практической жизни, лекарством против нищеты и растления нравов рабочего класса. До сих пор я не понимаю, как не понимала и тогда, каким образом материализм может не признавать теории Мальтуса. Если человеческая жизнь есть результат исключительно физических причин, то только их и нужно иметь в виду, при руководстве эволюцией человеческого рода. Если жизнь человека ограничивается исключительно его земным существованием, то он только самое совершенное из земных существ. Исходя из этой точки зрения и не задумываясь ни над прошлым, ни над будущим человечества, я была вместе с тем, конечно, слепа к глубоким причинам его теперешних бедствий. Я искала материальных лекарств для излечения болезни, имевшей в моих глазах материальное происхождение. Но что если зло происходило из более скрытого источника, и причины его превышают представления материализма? Что если лекарство создает только новые причины для будущих бедствий, и, оказавши действие паллиатива, усиливает только самую болезнь и вызывает её возобновление в будущем? Такое понимание задачи я нашла у Е. П. Блаватской, когда она стала развивать предо мной историю развития человечества, его происхождения, и историю истинных отношении между прошлым, настоящим и будущим человека.

Что такое человек в свете теософии? Духовное существо, вечное и невоплощенное, проходящее обширный круг человеческого опыта, рождающееся все вновь и вновь на земле в течение тысячелетий, и медленно совершающее эволюцию к идеальному образу человека. Он не результат материальных причин, но сам заткан в материю, и формы материи, которая облекает его, будучи им же самим создана. Это объясняется тем, что разум и воля человека – творческие силы, не в смысле созидания ex nihilo, а подобно продуктивности мысли художника, и эти силы человек упражняет в каждом акте мысли. Таким образом, он постоянно создает вокруг себя формы мыслей, дающих внешнюю форму самой тонкой материи, и эти формы продолжают реально существовать, даже когда тело мыслящего давно уже вернулось к земле, воздуху и воде. Когда наступает для души время возрождения на земле, эти формы мыслей, её собственные создания, помогают создать образ, в который воплощаются отдельные частички материи. Так образуется тело, находящееся в полной зависимости от духовных сил, являющихся результатом прежних воплощений. Таким образом каждый человек, в сущности, создает форму, в которой он воплощен на земле, и то, чем он является в настоящем, неизбежный результат его творческих сил в прошлом. Применяя это к учению нео-мальтузианства, теософия видит в любви мужчин и женщин не только чувство, которое у человека является общим с животными и составляет в теперешней стадии человеческого существования непременную часть человеческой природы, – она признает такого рода любовь чисто животной страстью, которую можно сделать более благородной и поднять до истинно человеческого чувства, могущего послужить рычагом прогресса и одним из факторов развития человечества. Вместо этого, однако, человек в прошлом подчинил рассудок страстям. Ненормальное развитие полового инстинкта у человека, более сильного, чем у животных, происходит от того, что в нем присутствует интеллектуальный элемент; все помыслы и стремления в области животной страсти создали известные формы мысли, которые привились к человеческому роду и возбудили интенсивность страстей, представляющих заметный контраст с умеренностью нормальной животной жизни. Благодаря этому, половой инстинкт сделался одним из самых неистощимых источников человеческих бедствий и нравственных падений и лежит в основании самых ужасных социальных язв. Борьба против этого лежит исключительно на обязанности самих жертв печального положения вещей. они должны стремиться к ограничению низменных страстей и к превращению их в чувство привязанности, к развитию духовной стороны бытия вместо животной, стремясь таким образом к приближению человека к той стадии, когда каждая духовная и физическая способность человека будет подвластна требованиям души. Из всего этого следует, что теософия проповедует воздержание в браке и постепенное, – в массе оно не может быть внезапным, – сведение брачных отношений к заботам о продолжении рода.

Этот взгляд теософии на нео-мальтузианство выяснила мне впервые Е. П. Блаватская. Возражая ей, я доказывала, что оно может служить, хоть на время, паллиативом бедственного положения, так близко знакомого мне, защитой женщин от невыносимого ига и неизбежных в её теперешнем быту страданий. Но Е. П. напомнила мне, что если заглянуть дальше настоящей минуты, то видно будет, как страдание должно вновь и вновь возвращаться с каждым поколением, если мы не постараемся уничтожить самый корень зла. «Я не осуждаю женщины, – сказала она, – которая обращается к подобным средствам обороны среди современных плачевных условий жизни; неведение истинных причин зла оправдывает обращение к всякому орудию спасения. Но не вам, оккультистке, продолжать проповедовать метод, ведущий только к усугублению скорби». Я сознавала, что она права, и хотя мне тяжело было принять решение, страшно было отнять у несчастных временный паллиатив против страданий, губящих их жизнь и приводящих многих к ранней смерти, но я все-таки приняла его. Я отказалась переиздать свою брошюру «Law of Population» или продать право на издание, огорчив этим всех своих преданных друзей, которые так великодушно поддерживали меня в длинной и настойчивой борьбе; им тяжело было видеть, что я отказалась воспользоваться победой по непонятным им и ложно толкуемым причинам. Неужели же всегда будет так, что, поднимаясь вверх, человек должен на каждом шагу попирать или свое сердце, или сердца близких ему людей.

Глава IX
В борьбе с обществом

Вернувшись к своей работе после долгой и опасной болезни, я опять взялась за дело, хотя и со скорбью в душе, но с прежней непреклонной твердостью духа. В «National Reformer» от 15 сентября 1878 г. напечатано было мое небольшое благодарственное письмо выражавшим мне сочувствие друзьям и уверение, «что ни болезнь, ни причинившие ее волнения не ослабили моей решимости работать для общего дела». В самом деле, я с новой силой обратилась к работе, в которой находила единственное утешение; написанные мною тогда брошюры против англиканской церкви носят отпечаток особой горечи, потому что именно церковь и лишила меня ребенка, и я беспощадно платила за нанесенный мне удар. В политической борьбе того времени, когда система Биконсфильда была в полном ходу с своими принципами захвата и наступательных действий, я выражала свои мнения пером и живой речью, а мои статьи в защиту честной и свободолюбивой политики в Индии, так же как и протесты против захвата Афганистана и других политических преступлений, положили во многих индийских сердцах основание любви ко мне и кажутся мне теперь подготовкой к пропаганде среди индусов, которой я посвящаю теперь много времени и труда. В ноябре того же года (1878), я написала маленькую книгу «Англия, Индия и Афганистан», которая вызвала массу благодарственных писем; кроме того, ведение процесса против м-ра Безанта, две, а иногда и три публичные лекции каждое воскресение, не говоря уже об издательской работе в «National Reformer» и секретарской должности в мальтузианской лиге, занимали все мое время. Но я вскоре заметила, что у меня образовывается привычка отвлекаться во время чтения от сюжета книги, и предаваться мыслям об отнятой у меня девочке. Чтобы побороть эту слабость, я решила заняться восполнением пробелов в моем научном образовании и подготовиться, между прочим, к какому-нибудь университетскому экзамену. Я решила, что эта будет прекрасным отдыхом от другой моей работы, и в то же самое время придаст моим знаниям большую точность и сделает меня более пригодным оратором для дела, которому я посвятила жизнь.

При наступлении нового года (1879) я в первый раз встретила человека, которому я впоследствии обязана была многим в деле научной подготовки – Э. Б. Эвелинга, д-ра наук лондонского университета и в высшей степени способного учителя в научной области. Ясный и точный в своем знании, обладающий даром крайне доступного изложения, беззаветно преданный науке и с наслаждением преподающий ее другим, он был идеальным учителем. Этот молодой человек начал писать в январе 1879 г. под псевдонимом для «National Reformer», и в феврале я сделалась его ученицей, имея в виду экзаменоваться в июне в лондонском университете, что и было исполнено. Могу сказать по опыту всякому, кто переживает душевные страдания, что подобные интеллектуальные занятия доставляют громадное облегчение. В течение весны, кроме обычного, дела, т. е. писания статей и брошюр, чтения лекций и издательства – а чтение лекций было сопряжено с путешествиями с одного конца Англии на другой – я перевела объемистую французскую книгу и вынесла на своих плечах защиту дела об опеке моей дочери в кассационном суде. Среди всех этих дел для меня было громадным наслаждением заниматься алгеброй, геометрией и физикой и забывать запутанные судейские препирательства, углубляясь в формулы и задачи. Выигрыш дела, вернувший мне право видеться с детьми, ознаменовал собой крупную победу в тяжелой борьбе против общества; м-р Брэдло писал в «National Reformer», что «моя речь была небывалым по смелости заявлением свободомыслия», и с свойственной ему снисходительностью прибавил, что партия должна быть мне благодарна «за самую сильную защиту свободы убеждений, которую ему приходилось когда либо слышать».

Среди всей этой борьбы организованная сила партии свободомыслящих все более росла, 650 новых членов были приняты в течение 1878-79 года, а в июле 1879 г. вступление в наши ряды д-ра Эдварда Эвелинга доставило нам сильного и талантливого поборника и дало сильный импульс воспитательной стороне движения. Я председательствовала на его первой лекции в научном клубе, 10-го августа 1879 г., и он вскоре поплатился за свою смелость, лишившись кафедры сравнительной анатомии в лондонском госпитале, хотя совет и признал, что он выполнял свои обязанности с большой добросовестностью и уменьем. Одним из первых результатов его обращения было устройство в южном Кенсингтоне двух научных классов, которые разрастались с каждым годом; в 1883 году у нас уже было 13 классов для мужчин и женщин, и в некоторых из них шла подготовка к университетским экзаменам; преподавателями были д-р Эвелинг и его воспитанники. Я выдержала экзамен на высший диплом по научным предметам и получила право преподавать восемь различных предметов; Алиса и Ипатия Брэдло последовали моему примеру, и мы все вместе вели эти классы каждую зиму от сентября до мая. Кроме того, мисс Брэдло вела класс хорового пения.

Это преподавание естественных наук и собственные занятия ими очень пригодились мне в моей общественной деятельности. Но и здесь религиозная и общественная ненависть преследовали меня. Когда мисс Брэдло и я стали просить разрешения посещать лекции ботаники в в университете, нам отказали, мне за мои собственные грехи, а ей только за то, что она дочь своего отца. Когда я выдержала учительский экзамен, я целый год не требовала выдачи диплома, чтобы не помешать дочерям м-ра Брэдло получить свидетельства об окончании; позже, когда диплом мне был выдан, сэр Генри Тилер обвинил в парламенте министерство просвещения за признание моих учительских прав, и пытался протестовать против субсидии правительства школам научного клуба. Когда я просила разрешения заниматься в ботаническом саду Regent Park'а, управляющий мне отказал на том основании, что там занимаются его дочери.

Со всех сторон я встречала оскорбления, неизбежные, конечно, в моем положении относительно общества, но вместе с тем крайне угнетавшие меня. Нам приходилось пролагать себе путь против подобного рода трудностей, и каждый шаг наш наталкивался на сопротивление общества. Как бы хорошо ни было по существу то, что мы делали – а наши школы имели очень большой успех – повсюду общество чувствовало веяние ереси; и если м-ра Брэдло и меня упрекают в излишней резкости в наших тогдашних нападках на общество, то нужно не забывать возбуждающее действие мелочного преследования и постоянных, неприятностей. Для него это было особенно тяжело; он видел, как его дочерей, способных и благородных девушек, оскорбляли и преследовали только за то, что это были его дети, любившие и почитавшие его больше, чем кого либо на свете.

В октябре 1879 г. я впервые встретилась с Гербертом Борро, с которым познакомилась более близко только во время рабочих волнений осенью 1887 г., когда нам пришлось работать в общем деле.

Глава X
Парламентская кампания м-ра Брэдло

Наступил 1880 год, знаменательный долгой избирательной кампанией м-ра Брэдло. После длинной и тяжелой борьбы, он был избран вместе с м-ром Лабушером, депутатом от Нордгемптона во время общих выборов, и таким образом была одержана победа, стоившая огромных трудов. Я всю жизнь не забуду день выборов 2-го апреля 1880 года!

В четыре часа дня м-р Брэдло вошел в комнату в гостинице «George», где сидели его дочери вместе со мной и бросился в кресло с словами: «все уже сделано; всех наших уже избирали». Последовали длинные, тяжкие часы ожидания результатов, и когда решительная минута приблизилась, мы подошли к окну, вслушиваясь в глухой гул толпы и зная, что последует или взрыв аплодисментов, или крики бешенства, когда объявлен будет результат выборов с крыльца городской думы. Толпа вдруг притихла; мы поняли, что наступил решительный момент и затаили дыхание; затем раздался гул, дикие крики радости и восторга толпы, приветствовавшей своего избранника; все махали шляпами, шапками и платками, шумное ликование доходило до неистовства, и пронзительные крики «Брэдло депутат Нордгемптона!» звучали беспредельным торжеством.

А он оставался спокойным, несколько взволнованный взрывом всеобщей любви и радости, молчаливый, чувствуя тяжесть новой ответственности более, нежели радость победы. А затем, на следующее утро, когда он уезжал из города, толпа мужчин и женщин, целое море голов покрывало путь от гостиницы до вокзала; у каждого окна толпились зрители, цвета Брэдло развевались повсюду, рабочие пробивали себе дорогу, чтобы подойти к нему поближе, дотронуться до него, отовсюду раздавались крики: «он наш, Чарли; мы добились его и не выпустим его». Как они его любили, как радовались победе, одержанной после двенадцати лет борьбы.

Увы! Мы думали, что борьба кончена, а она только начиналась; мы думали, что наш герой одержал победу, а перед ним была еще более упорная, более жестокая борьба. Правда, и она кончилась его победой, купленной, однако, уже ценою жизни; победа была окончательной. полной, но лавровый венок украшал уже гроб.

Взрыв негодования со стороны евангелического населения был так же велик как восторг друзей Брэдло, но до этого нам было мало дела. Ведь он был законно избранным депутатом и ничто не могло, как нам казалось, нарушить его права. Заседания парламента должны были начаться 29 апреля, а приведение к присяге на следующий день: м-р Брэдло условился с несколькими другими из свободомыслящих депутатов настаивать на праве замены присяги торжественной декларацией. Он полагал, что по некоторым актам 1869 и 1870 гг., право замены клятвы декларацией было очевидным; он готов был принести клятву, если это необходимо, но полагая, что депутату в этом случае предоставляется выбор, он предпочитал форму заверения. 3 мая он предстал пред палатой и, по свидетельству сэра Ерскина Мэ, секретаря палаты, подошел к столу и передал секретарю письменное заявление следующего содержания: «Достопочтенному председателю (Right Honourable Speaker) палаты общин. Я нижеподписавшийся, Чарльз Брэдло, имею честь покорнейше просить разрешения дать торжественную декларацию в виду того, что закон разрешает заменить ею клятву (Подпись). Чарльз Брэдло». На вопрос секретаря, чем он обосновывает свое заявление, он ответил: «на дополнительных актах 1869 и 1870 гг.». Секретарь доложил председателю о заявлении депутата и председатель разрешил м-ру Брэдло обратиться с запросом к палате. Заявление м-ра Брэдло было очень коротким. Он опять сослался на вышеуказанные акты и прибавил: «я много раз давал декларации в течение последних 9-ти лет в высших судебных инстанциях Англии. Я готов сделать то же и сегодня». После этого в парламенте произошла сцена, в которой Брэдло держал себя просто, спокойно и с большим достоинством. М-ра Брэдло попросили временно удалиться из залы и, после его ухода, избрана была комиссия для решения вопроса о декларации; эта комиссия высказалась против декларации и сделала доклад об этом 20 мая. На следующий день м-р Брэдло предстал пред палатой, чтобы дать присягу по предписанной законом форме, но против этого протестовал сэр Генри Дрюмон Вольф и дело перешло на рассмотрение новой комиссии.

М-р Брэдло изложил свое дело комиссии и заявил, что принятие присяги вменяется ему в обязанность законом, при чем прибавил следующее: «Какую бы формальность я ни совершил, какую бы присягу ни принес, я бы считал нравственной обязанностью исполнить ее. Я бы не совершал никаких формальностей, не произносил бы никаких клятв, если бы не считал их ненарушимыми». В том же духе написано было его письмо в «Times», в котором он говорил, что будет считать себя связанным, если не буквальным смыслом присяги, то тем духом, который яснее выразился бы в декларации, если бы ему позволили произнести ее. Комитет высказался против него и 23 июня он появился на трибуне палаты и произнес речь до того сдержанную, благородную и полную достоинства, что члены палаты вопреки своему обыкновению утратили хладнокровие и покрыли его слова рукоплесканиями. В дебатах, которые предшествовали его речи, противники м-ра Брэдло забыли самые обыкновенные правила приличия и стали распространять совершенно не идущие к делу клеветы на меня. М-р Брэдло ответил на это строгим порицанием подобной неделикатности. «Я отвечаю за самого себя» – сказал он – «и имею что ответить, но считаю бестактным и непростительным упоминание какого-нибудь другого имени, кроме моего, с целью принести мне вред». Эти слова встретили всеобщее одобрение. Он ссылался всецело на законы.

«Я еще не произнес – и надеюсь, что никакое возбуждение не заставит меня произнести ни одного слова, которое обнаруживало бы хоть тень желания встать в оппозицию с палатой. Я всегда учил, проповедовал и верил в главенство парламента, и из-за того, что в данную минуту голос его может оказаться враждебным мне, я не стану отрицать принципов, которые всегда признавал; но я утверждаю, что одна палата – хотя бы и наиболее важная, каковой я всегда считал эту – не имеет права отменять закона. Закон дает мне право подписать декларацию, заменяющую клятву, и занять место там (он движением руки указал на скамьи). Я не отрицаю, что с той минуты, как я начну заседать, вы можете изгнать меня без всякого другого повода, кроме вашей доброй воли. Это ваше право. Вы имеете полную власть над своими членами. Но вы не можете изгнать меня до тех пор, пока я не буду говорить с моего законного места не как проситель, каковым я являюсь теперь, а как имеющий право голоса, подобно всякому другому члену палаты… Я готов допустить, если хотите, что все мои убеждения ошибочны и заслуживают наказания. Пусть же закон карает их. Если же вы говорите, что закон этого не может сделать, то вы утверждаете тем самым, что сами не имеете на это права, и я взываю к общественному мнению против несправедливости подобного нарушения закона. Прошу извинения у вас, господин председатель, и у палаты, если выражаюсь слишком резко и если мои слова кажутся непочтительными. В случае вашего отказа, мне придется выразить решительный протест, но прежде чем совершен будет роковой шаг, который уронит и мое достоинство и ваше, – мое не имеет большой цены, но вы представляете собой сословия Англии, – я прошу вас без угроз и без всякого намерения придавать большую цену себе, но как один человек против шестисот, оказать мне ту справедливость, которую оказывали мне судьи, когда я говорил пред ними».

Но никакое красноречие, никакая просьба о правосудии не могла сломить торийского ханжества, и палата постановила отказать ему в произнесении декларации. Когда председатель вызвал к столу м-ра Брэдло и сообщил ему решение, м-р Брэдло ответил твердым голосом: «Я почтительно отказываюсь подчиниться резолюции палаты, потому что эта резолюция идет против закона». Председатель обратился к палате за полномочиями, и после некоторых прений – палата высказалась за подтверждение отказа. Еще раз дано было приказание, еще раз произнесен отказ и дежурному офицеру дано было приказание удалить его из залы заседания. Странное получилось зрелище, когда маленький капитан Госсэ подошел к депутату геркулесовских размеров и все задавали себе вопрос, может ли приказание быть исполненным, но Чарльз Брэдло не был человеком, способным на грубое сопротивление, и легкое прикосновение к его плечу было для него проявлением авторитета, которому он подчинялся. С серьезным видом последовал он за маленьким капитаном и был помещен в часовой башне парламента, где должен был выжидать решения палаты относительно него; это был один из самых странных узников, потому что в его лице заключен был в оковы закон.

В специальном номере «National Reformer», дающем отчет о заседаниях комиссии о заключении м-ра Брэдло в башню, я нахожу следующие слова, написанные мною тогда: «Партия ториев, пораженная на выборах народным голосованием, восторжествовала на один момент в парламенте. Человек, избранный нордгемптонскими радикалами, был заключен в тюрьму по требованию ториев только из-за того, что он хотел выполнить обязательства, возложенные на него его избирателями. В ту минуту, как этот номер газеты пойдет в печать, я буду в Вестминстере, чтобы получить от него указания, как вести затеянную парламентом борьбу с избирательной массой». Я застала его усердно пишущим, приготовленным ко всякому исходу его дела, готовыми, к долгому заключению. На следующий день появился маленький, написанный мною памфлет «Создатели законов и нарушители их», и в нем я обращалась к общественному мнению. рассказавши то, что произошло, я в заключение говорила: «Пусть выскажется общество. Гладстон и Брайт стоят за свободу, и поддержка, в которой им отказывают в палате, найдется извне. Нечего терять времени. Пока мы бездействуем, представитель народа незаконным образом содержится в тюрьме. Нордгемптону нанесено оскорбление и нарушение прав одной общины равняется вызову всем другим. Свобода выборов обусловливает нашу свободу; от свободы совести зависит прогресс, землевладельцы и лорды торийского лагеря бросили вызов народу и мерятся теперь силами с массой. Пусть же масса выскажется». Но в воззваниях не было никакой надобности в то время, потому что сама по себе расправа с м-ром Брэдло вызвала такой взрыв негодования, что на следующий день узник был освобожден и посыпались со всех сторон протесты против бесцеремонного поведения палаты.

В Westminster Hall собралось 4,000 человек поздравлять м-ра Брэдло с его освобождением. Менее, чем в неделю 200 митингов выразили свой протест. Либеральные ассоциации, клубы, общества присылали адреса, преисполненные гнева и требований правосудия. На Трафальгар-сквере собралась самая большая толпа – по свидетельству газет – когда либо собиравшаяся там; в следующий четверг – митинг состоялся в понедельник – палата общин отказалась от своего прежнего решения, и разрешила ему, в пятницу 2-го июля, произнести декларацию и занять свое место. «Наконец, кончена тяжкая борьба», писала я, «и закон и справедливость восторжествовали». Палата общин, – отвергнув резолюцию ториев и ультра-монтанской партии, восстановила свою репутацию в глазах света. Это было торжеством закона, произведенным усилием честных людей – хотя и различных оттенков убеждения, но с одинаковой верой в справедливость – над торийским презрением к закону и ультрамонтанским ханжеством. Это было восстановлением гражданской и религиозной свободы при самых тяжелых обстоятельствах, доказательством, что палата общин создание народа, а не аристократический клуб, имеющий в своих руках право принять или не принять члена.

Борьба между Чарльзом Брэдло и его преследователями перенесена была теперь в область судебных разбирательств. Как только он занял свое депутатское место, против него возбуждено было преследование за то, что он вотирует, не будучи приведен к присяге; это было началом томительной кампании, которую затеяли побежденные им враги, чтобы заставить его отказаться от депутатства, доставшегося ему столь дорогой ценой. В течение долгих месяцев м-р Брэдло успешно боролся, выступая лично против каждого из своих частных обвинителей; нападки эти все умножались, но он продолжал бороться, доводил разбирательства до палаты лордов и там одерживал победу. Но подобное торжество стоило ему столько здоровья и стольких денежных издержек, что он, наконец, ослабел физически и впал в долги. В самом деле, за это время ему не только приходилось состязаться на суде и исполнять свои парламентские обязанности, но ему приходилось еще зарабатывать себе пропитание чтением лекций и писательством; таким образом, ночи, свободные от парламентских заседаний, он проводил за неустанной работой или в переездах из города в город. Многие из сраженных им врагов обращали оружие против меня, надеясь этим причинить ему огорчение. Так, адмирал сэр Джон Гэй из Вийтона собирался выступить против меня до того грубо, что «Scotsman» и «Glasgow Herald» отказались печатать его заметки.

25 августа я очутилась в Брюссел, куда отправилась вместе с мисс Брэдло на «Интернациональный конгрессе свободомыслящих». Это был очень интересный конгресс, в котором принимал участие, между прочим, д-р Людвиг Бюхнер. Там положено было основание «интернациональному союзу свободомыслящих», который много содействовал единению свободомыслящих в различных государствах и устраивал интересные конгрессы в следующие годы в Лондоне и Амстердаме; но кроме этих съездов, он ничего не устроил и выказал отсутствие жизненности и энергии. В сущности, партии свободомыслящих в каждой стране приходилось так много работать, чтобы создать себе положение, что на интернациональную организацию она могла тратить лишь очень немного времени и труда. Что касается лично меня, то знакомство с д-ром Бюхнером привело к интересной переписке и с его согласия я перевела 14-ое издание его «Kraft und Stoff» и несколько других его трудов. Эта осень 1880 года ознаменовалась разгаром борьбы либерального правительства против ирландских вожаков и я была сильно занята пропагандой в английском обществе истинного понимания ирландских дел, даже осмеливаясь идти в этом отношении против принципов столь высокопочитаемого человека, как м-р Гладстон. Дело это было очень трудное, потому что много резкого говорилось против Англии и всего английского; но я показывала наглядными цифрами, рассматривая экономическое положение всех графств Англии, что жизнь и собственность находятся в гораздо большей безопасности в Ирландии, чем в Англии, что в Ирландии совершается удивительно малое число преступлений, за исключением тех, которые порождаются аграрными распрями, и приходила тем самым к заключению, что и в этой области все преступления исчезли бы, если бы закон установил отношения между поземельным собственником и фермером и положил бы тем самым конец беспощадным изгнаниям несостоятельных фермеров и тем страшным поступкам, к которым приводит отчаяние и месть.

Моя осенняя работа разнообразилась еще преподаванием в естественно-научных классах и диспутами с одним представителем англиканской церкви; кроме того, я потеряла много времени из-за операции, приковавшей меня к постели на три недели и принесшей мне пользу лишь в том отношении, что я научилась писать лежа и сделала в таком положении значительную часть перевода Бюхнера. При этом случае я не могу не отметить то, что мне кажется несомненным по отношению к сильной работе. Самый напряженный труд не убивает человека. Я нашла в «National Reformer», 1880 г., следующую заметку м-ра Брэдло: «нечего и повторять, до того этот печальный факт несомненен, что, по мнению лучших своих друзей, м-сс Безант слишком много работала за последние два года». Теперь уже 1893 г. и 13 лет, прошедшие с тех пор, полны непрерывной работы, и до сих пор я работаю без конца и чувствую себя прекрасно. Просматривая «National Reformer» за все эти годы, я прихожу к убеждению, что эта газета имела большое воспитательное значение для общества. М-р Брэдло очень определенно и ясно трактовал политические и теологические вопросы; д-р Эвелинг блестяще поставил научный отдел; на мою долю выпадало много дидактической работы по вопросам политической и национальной этики в сношениях Англии с более слабыми нациями. Мы всей душой отдавались труду и оказывали несомненное влияние на установление более высокого понимания истинной нравственности.

Весной 1881 г. апелляционный суд подтвердил приговор, лишающий м-ра Брэдло права на депутатство из-за не принесения присяги, и его место объявлено было вакантным; но Нордгемптонский округ снова избрал его, несмотря на чудовищные клеветы, взводимые на него врагами, и он был прав, утверждая, что это были самые тяжелые и горькие для него выборы в жизни. Его деятельность в парламенте создала ему громадную популярность во всей Англии, и он повсюду признавался большой силой; вследствие этого, к ненависти клерикалов присоединился еще страх ториев, и старания удалить его из парламента усилились вдвойне.

Он был введен в палату общин м-ром Лабушером и м-ром Бертом как новый член парламента; но тогда выступил сэр Стафорд Норскот и, после долгих прений, заключавших в себе также длинную речь м-ра Брэдло, ему было отказано большинством тридцати трех голосов в праве принести присягу и занять место на скамьях палаты. После долгих волнений, в течение которых. м-р Брэдло отказывался удалиться и палата не решалась применить насилия, заседание было отложено; наконец, правительство предложило внести билль о замене присяги декларацией, и м-р Брэдло обещал, с согласия своих избирателей, обождать решения палаты относительно билля.

Тем временем организована была лига для защиты конституционных прав и агитация в стране все разрасталась. Куда бы м-р Брэдло ни приезжал для организации митингов, его ждала громадная толпа – а он путешествовал с одного конца Англии в другой – и его воззвания к справедливости находили живой отклик. 2-го июля, вследствие препятствий со стороны ториев, м-р Гладстон написал м-ру Брэдло, что правительство отказывается внести билль о декларации; это заявление побудило м-ра Брэдло явиться опять в палату общин, и он назначил для этого день 3-го августа, для того, чтобы ирландский аграрный билль смог бы пройти без промедления из-за его избрания. Парламент был окружен полицией в этот день, большие ворота заперты, полицейские отряды помещены внутри здания и в течение целого июля продолжалось осадное положение. 2-го августа состоялся многолюдный митинг на Трафальгэр-сквере; там присутствовали депутаты ото всех графств Англии и даже из Эдинбурга, и в среду, 3-го августа, м-р Брэдло отправился в парламент. Последние его слова ко мне были: «народ верит вам более, чем кому либо, кроме меня; что бы ни случилось, помните, что бы ни случилось, не допускайте толпы до насильственных действий; и надеюсь, что вы сумеете удержать их в границах». До дверей парламента он дошел с д-ром Эвелингом, затем отправился один во внутрь. Дочери его пошли вместе со мной и с несколькими сотнями людей, несущих с собой петиции – по десяти человек на каждую петицию; каждую депутацию из десяти человек пересчитывали очень тщательно и тогда только позволяли проходить через ворота, открытые только так, чтобы пропускать по одному человеку. Таким образом, мы пробрались до Westminster Hall, где остановились ждать у входа в рекреационную залу.

Полицейский чиновник подошел к нам и приказал удалиться. Я вежливо заметила ему, что мы имеем право быть здесь. На это последовал драматический окрик: «четверых полицейских сюда». Они явились, стали глядеть на нас, а мы на них. «Мне кажется, что вам следовало бы поговорить с инспектором Денингом прежде чем прибегать к насильственным мерам», спокойно заметила я. Они согласились с этим, и чрез несколько минут явился инспектор; убедившись, что мы стоим там, где имеем право, и никому не мешаем, он сделал выговор своим слишком усердствующим подчиненным и они удалились, оставив нас в покое. Инспектор Денинг был в самом деле очень тактичный и обходительный человек, и вообще во всей этой истории, полиция, охранявшая парламент, вела себя прекрасно. Даже когда ей приказано было напасть на м-ра Брэдло, она старалась по возможности избегать насилия. Грубость и жестокость дальнейших сцен была уже виной м-ра Эрскина, сержанта залы заседаний, и его приставов, выказавших истинное зверство. Д-р Эвелинг писал в то время по личным впечатлениям следующее: «Полицейским тяжело было выполнять свой долг; как люди смелые, они сочувствовали смелости Брэдло. Они только точно исполняли приказания, затем выказывали большое добродушие». Постепенно толпа подателей петиций все более росла; слышался глухой ропот, потому что неизвестно было, что делалось в зале заседания, а все эти люди были глубоко преданы своему «Чарли». Все они были в большинстве случаев уроженцы севера Англии, настойчивые и независимые по природе. Они полагали, что имеют право пройти в залу, и вдруг, по импульсу, который может вдруг воодушевить целую толпу на общее дело, раздались дружные крики: «петицию, петицию! мы требуем справедливости!» и вся толпа хлынула к дверям, приступая к полиции, охранявшей вход. У меня промелькнули в голове слова м-ра Брэдло: «я полагаюсь на вас; вы удержите их в границах», и как только полиция двинулась навстречу толпе, я очутилась между двумя лагерями, избрав позицию на верхней ступени лестницы, чтобы каждый человек в толпе мог видеть меня. Когда они отступили на несколько шагов, пораженные моим появлением здесь, я стала убеждать их держаться спокойно ради м-ра Брэдло, и хранить для него спокойствие, которое он так просил не нарушать. Мне потом передавали, что полиция стала смеяться, когда я бросилась вперед, – они сочли безумием мою попытку дать отпор устремившейся вперед толпе; но я отлично знала, что друзья м-ра Брэдло не пойдут против меня, и когда движение толпы сразу остановилось, полиция перестала смеяться и отошла, предоставив мне действовать по-моему усмотрению.

Толпа отступала с недовольным видом, с трудом удерживая себя, обуздывая свое негодование, и делая это только ради него. Не знаю, однако, исполнила ли бы я так свято его поручение, если бы знала, что происходит внутри. Многие говорили мне впоследствии в северных городах, когда я приезжала туда: «О, если бы вы дали нам тогда волю, мы бы на плечах внесли его в палату, прямо к креслу председателя». Вдруг мы услышали страшный треск разбивающегося стекла и выбиваемых рам, и чрез несколько минут ко мне пришли с известием, что м-р Брэдло на дворе парламента. Мы кинулись туда и увидели его, безмолвного и мертвенно-бледного, с застывшим каменным выражением лица, с разорванным платьем, неподвижно стоящего против дверей палаты. Позже только мы узнали постыдную историю того, что случилось: как на человека, пришедшего заявить о своем праве, и пришедшего одним, без друзей, чтобы избежать столкновения и насилия, набросилось 14 человек так-называемой центральной бригады, полицейские и пристава, как они бросились на него, вытолкали его из залы заседания и столкнули с лестницы, разбивая в своем неистовстве окна и двери выхода; он же не ответил ни одним ударом, употребляя свою громадную физическую силу только для пассивного сопротивления. «Из всех, кого я видел, никто не боролся таким образом один против десяти», сказал один из полицейских начальников, возмущенный сам той несправедливостью, которую он вынужден был совершить по долгу службы. Один из очевидцев так описывал в газетах сцену, произошедшую в палате общин: «сильного, широкоплечего, увесистого м-ра Брэдло трудно было сдвинуть с места, тем более, что он противился насилию каждым первом и каждым мускулом. Упираясь и борясь против все более возрастающего числа нападающих, он отстаивал каждый дюйм пространства с изумительною настойчивостью, и отказывался от него только после нечеловеческих усилий удержать его. Зрелище становилось невыносимым; жертва насилия теряла последние силы, лицо м-ра Брэдло, несмотря на возбуждение борьбы, делалось зловеще бледным. Члены отказывались служить ему. Фраза, сказанная на Трафальгэр-сквере о том, что этого человека можно сломать, но никак не согнуть, приходила многим в голову при взгляде на него». Они вытолкали его и на дворе произошла короткая отрывистая словесная перепалка. «Я был очень близок от большой опрометчивости, когда очутился у дверей», рассказывал он впоследствии. Я был сильно взбешен и сказал инспектору Денингу: «скоро я вернусь с достаточной силой, чтобы устоять». Он спросил: «когда?» на что я ответил: «через минуту, если только я захочу поднять руку». Он стоял на дворе парламента и там, за воротами, было целое море голов, толпа людей, собравшихся со всех сторон Англии из любви к нему и для защиты представляемого им великого права избирать в члены парламента того, кого они хотят. Брэдло никогда не был более великим, чем в этот момент, когда ему нанесено было тяжкое оскорбление и несправедливость торжествовала. В нем кипела гордость человека с страстным темпераментом, он страдал к тому же от физического насилия, мускулы болели у него от страшного напряжения, так что целыми неделями после того ему приходилось ходить с забинтованными руками; и все-таки он имел достаточно силы духа, чтобы победить свой гнев, побороть в себе жажду мести, доведенную до крайности физическими страданиями; зная, что тысячи людей стоят в двух шагах, готовые броситься куда угодно по одному его слову, он послал сказать им, что он просит их разойтись спокойно, без всяких манифестаций, и назначил место и время митинга вечером, вдали от сцены происшедших событий. Но какие нравственные муки он испытывал при этом, может понять только тот, кто знал, до чего сильно было у него преклонение пред авторитетом парламентской власти и его уважение пред законом и вера в правосудие. В этот день разбиты были его политические идеалы, его национальная гордость, вера, что и относительно врага английское правительство не изменит себе, и что, несмотря на все свои слабости, англичане ставят на первом месте честь и рыцарство. «По крайней мере, – говорил он мне вечером того дня, – никто из-за меня не будет сегодня ночевать в тюрьме; ни одна женщина не обвинит меня за то, что её муж убит или ранен, но…» Лицо его исказилось выражением величайшей муки, и после этого рокового дня Чарльз Брэдло сделался другим человеком. Некоторые люди легко относятся к своим идеалам, у него же вся душа горела ими; он был истинным англичанином, преданным законам, свободолюбивый до мозга костей, с национальной гордостью, напоминающей патриотов XVII в. Его сердце сражено было изменой; он отправился в парламент один, веря в честность своих врагов, готовый подчиниться приговору об удалении из палаты или аресте – последнего он главным образом и ожидал; но он никогда не предполагал, что отправившись один навстречу врагам, он подвергнется грубому и коварному насилию и что члены палаты общин загрязнят парламентские традиции грубым оскорблением законно избранного члена и сценой, более достойной кабака, чем великой палаты общин, где действовали Гемпден и Вэн, и члены которой умели всегда ограждать себя от королевской власти и отстаивать свои права.

Эти бурные сцены вызвали у правительства обещание заступничества: м-р Брэдло не получил законного удовлетворения за причиненное ему оскорбление, да и не мог его получить; действия парламентской полиции покрыты были распоряжением самой палаты, но правительство обещало поддерживать его притязания на депутатское место в следующую сессию. Это помешало нам начать против правительства кампанию, которую мы намеревались вести. Я организовала на собственный страх, большое общество людей, поклявшихся отказаться после известного срока от употребления всех продуктов, обложенных пошлиной, и взять свои деньги из правительственных сберегательных касс, что в значительной мере должно было повредить финансовому положению правительства. Отклик рабочих на мой призыв был истинно трогательный. Один рабочий писал мне, что так-как он никогда не курит и не употребляет спиртных напитков, то он откажется теперь от чая; другие заявляли, что хотя курение единственная роскошь в их жизни, они все-таки готовы отказаться и от неё. Скрепя сердце, я стала просить рабочих не брать в руки страшного орудия, говоря, что «мы не имеем права создавать финансовые затруднения правительству, за исключением тех случаев, когда правительство отказывается исполнять свой долг и ограждать закон. Теперь оно обещало нам правосудие и нам нужно подождать». Тем временем, м-р Брэдло лежал больной с поврежденными мускулами руки, мешавшими ему двинуться и это привело к перемирию в парламентской борьбе, с небольшими только стычками, от времени до времени. Я являлась в парламент два, три раза, и одно из моих обращений к собравшейся пред палатой публике сделалось предметом интерпелляции м-ра Ритчи; в то же время сэр Генри Тейлер вел отчаянную борьбу против наших естественно-научных курсов. Другим осложнением моей тогдашней жизни было упоминание моего имени, – получившего рыночную ценность в ту пору беспрестанной борьбы – на заголовке брошюр, о которых я не имела никакого представления; это мошенничество моим именем в английских колониях доставило мне кучу неприятностей. Кроме этих, волновавших меня тогда дел, я занята была политической агитацией в стране, организацией конгресса свободомыслящих в Лойдоне, научными занятиями и преподаванием, чтением естественно-научных лекций в научном клубе, перепиской с манчестерским епископом, который громил свободомыслящих, и писанием направленной против этого епископа брошюры «Брак по завету Бога». Среди всей этой работы осенние месяцы промчались очень быстро.

С сожалением вспоминаю об одном инциденте той поры. Приведенная в заблуждение неполным знанием природы и научных методов, а также опасением, что если мешать людям науки делать опыты над животными, они, быть может, станут пробовать те же снадобья на бедных больных в госпиталях, я написала две статьи, вышедшие потом отдельной брошюрой, против билля сэра Эрдля Вильмота «о полном уничтожении вивисекции». Я ограничивала свою защиту оправдыванием только высоко-талантливых людей, занятых самостоятельными исследованиями, и принимала на веру то, что мне говорили заинтересованные люди о характере опытов, не стараясь проверить их сама. Это повело к напечатанию единственной вещи, в сочинении которой я горько раскаиваюсь. Д-р Анна Кингсфорт написала возражение против моих статей и я с готовностью поместила её ответы в той же газете, где появились и мои статьи – в «National Reformer», и затронув там вопрос о нравственном чувстве, она сразу нашла во мне отклик. В конце концов, внимательно изучив дело, я увидела, что вивисекция за границей сильно отличается от вивисекции в Англии, увидела, что это в самом деле истинная жестокость, и перестала говорить хотя бы слово в защиту её.

В 1882 г. не наступил еще конец борьбе, в которую замешан был м-р Брэдло и все близкие ему люди. 7-го февраля он в третий раз говорил пред палатой общин и закончил речь предложением, принятие которого положило бы конец распре. «Я готов удалиться из парламента, сказал он, – на четыре или пять недель, если палата обещает за это время, или в течение промежутка времени, необходимого для решения подобного вопроса, заняться биллем о декларации. Я рад покориться закону, и если палата позволит мне указать ей путь к возможному между нами соглашению, я готов это сделать. Некоторые из достопочтенных членов говорили, что это был бы охранный билль Брэдло. Но Брэдло более горд, чем вы. Пусть билль пройдет без права применения его к выборам, произошедшим до утверждения его, я обязываюсь не претендовать на свое место теперь, и когда билль будет утвержден, я выступлю снова кандидатом. Я не боюсь. Если я не гожусь для моих избирателей, они могут сместить меня, но вы на это права не имеете. Только смерть может остановить мой протест». Но палата не вошла в соглашение. Он просил о 100,000 подписях для поддержки своих конституционных прав, а в течение 8-го, 9-го и 10-го февраля представлено было 1,008 петиций с 241,970 подписями; палата отнеслась к ним с полным презрением. Брэдло отказали в признании его места вакантным, лишая, таким образом, Нордгемптон одного депутата и закрывая путь всякому законному восстановлению прав. М-р Лабушер, сделавший все, что может сделать добросовестный товарищ для собрата, внес билль о декларации, но встретил суровый отпор. М-р Гладстон отказал в поддержке билля и все враги свободы стали торжествовать. Из состояния такого спокойного проявления полновластия палата была выбита смелым поведением члена, которого она старалась не подпускать к себе, который неожиданно для пораженной его поведением палаты пришел, произнес присягу, занял свое место и стал ждать дальнейших событий. Палата изгнала его – ей не оставалось, конечно, ничего другого делать после его поступка – и м-р Лабушер потребовал нового избрания для Нордгемптона, «депутат которого, Чарльз Брэдло, изгнан из палаты». Нордгемптон, преданный Брэдло по-прежнему, избрал его в третий раз, число его избирателей увеличилось на 359 против второго избрания, и это торжество встречено было с неописуемым энтузиазмом во всех больших городах Англии. Небольшим большинством в 15 голосов в палате, имеющей 599 членов, – и даже это небольшое большинство было следствием колебания правительства, – ему отказано было в праве занять свое место. Но теперь вся либеральная пресса приняла участие в споре; вопрос о присяге и декларации сделался пробным камнем каждого кандидата в парламент и правительство было предупреждено, что оно отчуждает своих лучших друзей. «Pall Mall Gazette» сделалась, наконец, выразителем назревшего общественного мнения: «Чем билль о присяге может принести ущерб правительству? Мы уверены, по крайней мере, в том, что, противодействуя биллю, правительство менее всего действует в свою пользу на выборах. Нет сомнения, что выборы будут делаться только по этому вопросу, и всякий либерал, отказывающийся вотировать за такой билль, потеряет поддержку радикалов в нордгемптоновском роде при всяких выборах. Либеральная пресса всей страны выказывает полное единодушие в этом отношении; нужно только, чтобы правительство выказало немного больше храбрости и признало, что даже на практике честность лучшая политика». Правительство не было согласно с этим и поплатилось за это, потому что одной из причин его поражения, последовавшего на выборах, было негодование, возбужденное его колебаниями и трусостью по отношению к избирательным правам. Я имела полное основание писать в мае 1882 года, что «Чарльз Брэдло, вследствие причиненного ему зла, сделался воплощением великого принципа». В самом деле, агитация разрасталась в Англии все сильнее, до тех пор, пока избранный опять на общих выборах он был, наконец, допущен к присяге и занял свое место; тогда уже он внес билль о присяге и провел его, не только давая этим право декларации членам парламента, но устанавливая, что свободомыслящие имеют право быть присяжными заседателями, и освобождая свидетелей от оскорблений, которые наносились отказывающимся приносить присягу; таким образом он закончил полной победой единственную в своем роде борьбу, и увековечил свое имя в конституционной истории Англии.

В палате лордов, лорд Редсдаль внес билль о недопущении атеистов в парламент, но в виду господствовавшего в то время общественного настроения, лорды отказались провести его, высказывая, конечно, глубокое сожаление по этому поводу. Но тем временем сэр Генри Тэйлер стал требовать в палате общин возбуждения преследований за святотатство против м-ра Брэдло и его друзей и в то же время начал поход против дочерей м-ра Брэдло, против меня и д-ра Эвелинга, за наше преподавание естественных наук. Это были все новые и новые осложнения нашей борьбы, но никто из нас не падал духом и не отчаивался в конечной победе свободомыслия.

Глава XI
Дальнейший ход борьбы

Вся эта неустанная борьба на религиозном поприще не делала меня слепой к бедствиям Ирландии, столь дорогой моему сердцу, сдавленной в тисках «принудительного билля» Форстера. Статья, которую я написала тогда под заглавием «принудительные меры в Ирландии и их последствия», появилась отдельной брошюрой и получила широкое распространение.

Я говорила в статье против выселения – 7020 человек было выселено за квартал, оканчивающийся мартом – и о том, что нужно назначить суд над заключенными по подозрению, о возмещении убытков тем, кто до аграрного закона выступал против беззаконий, устраненных аграрным законом; я доказывала, что «никакие меры не могут повести к успокоению Ирландии не только пока не будут освобождены ирландцы, томящиеся в тюрьмах, но пока благородный и несчастный Мэйкель Давитт не вернется в Ирландию свободным человеком».

Наконец, правительство переменило тактику и решило действовать с большей справедливостью; оно послало лорда Фредерика Кавендиша в Ирландию, дав ему полномочие освободить «заподозренных», но он едва успел доехать, как был убит. Это убийство вестника мира было истинно гнусным поступком. Я была в это время в Блэкборне, куда приехала читать лекцию «об ирландском вопросе», и только что направилась в залу собрания, радостная и преисполненная надеждой на близящееся спокойствие, как мне передали телеграмму об убийстве. Я никогда не забуду обнявшего меня ужаса и отчаяния. «Убит не один человек», писала я через два дня после того, «а убита только что народившаяся надежда на дружбу между двумя нациями, вновь раскрыта пропасть ненависти, которая уже близка была к исчезновению». Увы, убийство не преминуло привести к ожидаемым последствиям, и внушило правительству новую несправедливую меру. Оно поспешило внести в парламент новый принудительный билль, и провести его через все парламентские стадии; несмотря на всеобщее возбуждение, я продолжала проповедовать уклонение от решительных мер, хотя моя задача становилась все труднее. «Бесконечно трудно», писала я, решить в настоящую минуту ирландский вопрос. Тории неистовствуют и хотят отомстить целой нации за преступление, совершенное несколькими людьми. Виги тоже поднимают крик; многие радикалы, захваченные потоком, и чувствующие, что что-нибудь должно быть сделано, поддерживают действия правительства, забывая спросить, разумно ли то, что оно намеревается делать. У некоторых сохранилась еще стойкость убеждения, но их очень мало – слишком мало, чтобы помешать принудительному биллю стать законом. Но хотя нас, поднимающих голос против зла, которое мы не в силах предотвратить, немного, мы все-таки можем повлиять на то, чтобы сделать новый закон кратковременным, возбуждая общественное мнение к требованию отмены его, как можно скорее. Когда мера, принятая правительством, будет понята публикой, битва будет на половину выиграна. Теперь мера держится, благодаря доверию к правительству, но ее отклонят, как только настоящее её значение будет понято. Убийства, вызвавшие насильственные меры, потрясли Англию тем сильнее, что оказались непредвиденным переходом от радости и надежды к мраку и отчаянию. Новая политика была встречена так радостно, а вестник этого нового направления политики был убит прежде нежели высохло перо, подписавшее указы о милосердии и свободе. Нечего удивляться, что после криков ужаса последовали меры мести; но убийство было делом нескольких преступников, между тем как месть касалась всех ирландцев. Я старалась противодействовать панике, которая смешивает политическую агитацию и политическое правосудие с вопросом о преступлении и наказании; правительственная мера зажимает рот каждому ирландцу, и ставит, как мы увидим, всякое политическое действие в зависимость от добросовестности губернатора, чиновников и полиции. Я обрисовывала затем нищету крестьян в тисках землевладельцев, выселение на большую дорогу умирающей матери с грудным ребенком, потерю «всякой мысли о святости человеческой жизни, когда жизнь самых дорогих существ ценится менее высоко, чем шиллинги неуплаченных податей». Я критиковала новый закон и говорила следующее: «когда закон вступит в силу, суд присяжных, право сходок, свобода печати, святость семейного очага – все это очутится вдруг в руках губернатора, полного властителя Ирландии, а личная свобода каждого будет в руках каждого полицейского. Такова английская система управления Ирландией в 1882 г., и это называется биллем «об искоренении преступлений». Я не колебалась представить истину без всяких прикрас: «несомненно», писала я, «что цель убийц достигнута ими. Они увидели в новой политике правительства путь к сближению Англии и Ирландии; они знали, что вместе с дружбой придет справедливость, и что в первый раз с незапамятных времен обе страны протянут руку одна другой. Чтобы предупредить это, они вырыли новую пропасть – в надежде, что уж ее Англия не захочет перешагнуть, залили целою рекою крови пути дружбы и заградили трупом открывающиеся ворота примирения я спокойствия. Они достигли цели».

Во время этого разгара политической и общественной борьбы до меня дошли первые смутные слухи о теософическом обществе, о его принципах, не выставлявших, как я увидела, никаких определенных требований для вступления в члены общества, ничего, кроме – научного интереса к поэтическим и мистическим религиозным учениям востока. Узнала я также о докладе полковника Олькота, и вынесла впечатление, что общество исповедует какое-то странное учение о возможности общения с тенями мертвецов, о жизни духа, отдельной от жизни тела. Эти сведения доходили до меня через нескольких индийских атеистов, которые спрашивали моего мнения о том, могут ли свободомыслящие примыкать к теософическому обществу и теософы делаться членами национального общества свободомыслящих. Я ответила, судя по тем сведениям, которые имелись у меня, что несмотря на то, что свободомыслящие не имеют права отказывать в членстве теософам, если те пожелают вступить в их среду, есть однако громадная разница между мистицизмом теософов и научным материализмом свободомыслящих. Исключительная вера в материальный мир, которая составляет неотъемлемый элемент материализма, не оставляет места никакому сверхъестественному существованию; поэтому, последовательные члены нашего союза не могут примкнуть к обществу, исповедующему такую веру».

Е. П. Блаватская написала в «Theosophist» за август 1882 г. небольшую статейку в ответ на мои слова. Со свойственной ей деликатностью в полемике, она высказала предположение, что «статья, очевидно, написана под влиянием ложных сведений об истинном значении теософического общества. Нам кажется по меньшей мере непоследовательностью со стороны столь просвещенной и здравомыслящей писательницы – резонерство и издание автократических указов, после того как она сама так жестоко и так несправедливо страдала от слепого ханжества и общественных предрассудков в её неустанной борьбе за свободу убеждений». Приведя мои слова, она продолжала: «До тех пор, пока нас не убедят в противном, мы предпочитаем думать, что вышеприведенные строчки были внушены м-сс Безант кем-нибудь из наших недоброжелателей в Мадрасе, и являются скорее результатом мелкой личной мести, чем желания действовать согласно принципам научного материализма, составляющего основу атеизма. Мы можем уверить радикальную редакцию «National Reformer», что ее ввели в сильное заблуждение ложными сведениями о столь же радикальных, как и они, издателях «Theosophist». Они так же мало склонны к вере в «сверхъестественное», как м-сс Безант и м-р Брэдло».

Е. П. Блаватская, когда ей приходилось иногда говорить о происходящей в Англии борьбе, обнаруживала удивительно широкие взгляды. Она говорила с большим уважением о деятельности м-ра Брэдло и его парламентской борьбе, и отзывалась с большим сочувствием об услугах, оказываемых им делу свободы. Говоря в другом месте об ораторском искусстве, противоположном красноречию спиритов, находящихся в трансе, она упоминала обо мне. «Другая женщина оратор», писала она, «заслуживающая вполне свою громкую известность, как красноречием, так и ученостью – м-сс Анни Безант – хотя и не верит в руководящих поступками духов, или в данном случае хотя бы в свой собственный дух, однако говорит и пишет так много разумных вещей, что одна из её речей или глав её книг содержит больше полезных для человечества мыслей, чем многие из современных спиритов могут выразить втечение всей своей жизни». Я часто задумывалась над тем, стала ли бы я её последовательницей, если бы познакомилась в то время с ней или с какими-нибудь её произведениями. Мне кажется, что нет; я была еще слишком ослеплена успехами западной науки, слишком самонадеянна, слишком воинственна, слишком подчинена своим чувствам, чутка к похвалам и порицанию. Мне нужно было еще глубже познать глубину человеческого горя, услышать более громкие стоны «великого сироты» – человечества, более настойчиво почувствовать недостаток в большем знании и более ярком свете для помощи людям – и тогда только я могла бы смирить мою гордость и поступить в школу оккультизма, отбрасывая свои предразсудки и приступая к науке о душе.

Настойчивые усилия сэра Генри Тейлера и его друзей возбудить преследование за клятвопреступление достигли, наконец, цели и в июле 1882 г. м-р Фут, редактор «Freethinker», м-р Рамсэй, издатель и м-р Витль, типографщик, были привлечены к ответственности, при чем обвинителем выступил сам сэр Генри Тейлер. Сделана была попытка впутать в дело м-ра Брэдло, и обвинители соглашались оставить в стороне редактора и типографщика, если м-р Брэдло лично продаст им несколько экземпляров газеты. Но, несмотря на постоянную готовность м-ра Брэдло выгораживать своих подчиненных и брать на себя их грехи, он на этот раз не видел основания брать на себя ответственность за газету, которою он не заведывал, и которая, по его мнению, роняла дело партии своими карикатурами и давала лишнее орудие противникам. Он ответил поэтому, что готов продать обвинителям какие угодно книги, изданные им самим или с его согласия, и прислал вместе с тем каталог подобных изданий. Цель сэра Генри Тейлера была очевидна, и м-р Брэдло пояснил ее печатно в следующих словах: «Вышеприведенные письма ясно показывают, что сэр Генри Тейлер, не добившись закрытия естественно-научных классов в научном клубе, не будучи в состоянии убедить сэра Вернона Гаркура возбудить преследование против меня и м-сс Безант, как редактора и издательницы этой газеты, хочет взвалить на меня ответственность за содержание газеты, в которой я не принимаю никакого участия, на которую не имею никакого влияния и которой совершенно не интересуюсь. Почему сэр Генри Тейлер так пламенно желает судить меня за святотатство? Не потому ли, что по 9-му и 10-му §§ III гл. 32 такое обвинение «навсегда» закрывает доступ в парламент?» «Whitehall Review» откровенно выставила это желательной целью и м-р Брэдло вызван был в Mansion House по обвинению в печатании святотатственных статей в «Freethinker»; тем временем сэр Генри Тейлер хлопотал об отнятии у дочерей м-ра Брэдло преподавательского диплома; он получил также разрешение, приведенное к исполнение несмотря на свою недействительность, произвести ревизию банковых счетов м-ра Брэдло и моих, хотя я и не была причастна к этому делу. Оглядываясь назад, я поражаюсь невообразимой мелочностью, до которой дошли сэр Генри Тейлер и другие в своей защите религии. Старания сэра Генри Тейлера кончились однако неудачей, предложение его провалилось в парламенте самым скандальным образом и в то же время появился в печати отчет об успешной научной деятельности дочерей м-ра Брэдло, как в области педагогической, так и в самостоятельных научных трудах, и о том, что я оказалась единственной на всю Англию обладательницей почетного диплома по ботанике.

Следствием бесчисленных нападок, которые обрушивались на нас, было громадное распространение наших политических и богословских писаний, и мы перенесли в сентябре 1882 г. свой издательский склад в большой магазин на Fleet Street. Первыми двумя вещами, проданными там, была моя брошюра, заключавшая сильный протест против возмутительной политики Англии в Египте, и критический разбор книги Бытия, написанный м-ром Брэдло в промежутках его кипучей деятельности. Я бывала в складе ежедневно, за исключением времени отлучек из Лондона, до самой смерти м-ра Брэдло в 1891 г. и единственной моей помощницей была старшая дочь м-ра Брэдло, девушка с сильным характером и высокой душой, умершая внезапно в декабре 1888 г. В «National Reformer» помощниками моими были д-р Эвелинг, а потом м-р Джон Робертсон, теперешний радактор газеты. Там же с 1884 г. работал вместе со мной Торнтон Смит, один из самых преданных учеников м-ра Брэдло, сделавшийся одним из выдающихся ораторов национального общества свободомыслящих. Среди новых литературных предприятий, последовавших за расширением издательского дела на Fleet-Street, был маленький шестипенсовый журнал, редактируемый мной самой и носящий название «Our Corner». Первый номер появился в январе 1883 г. и в течение шести лет журнал выходил аккуратно и был крайне удобным для меня органом во время моей деятельности по рабочему вопросу. Сотрудниками «Our Corner» состояли Монкюр Конвэй, профессор Л. Бюхнер, Ив. Гюйо, проф. Эрнст Гекэль, Бернард Шо, д-р Эвелинг, Джойнс, Робертсон и многие другие; м-р Брэдло и я аккуратно писали каждый месяц.

Начало 1883 г. было бурное, повсюду шла борьба и вся Англия возбуждена была сильной конституционной агитацией, которая заставила правительство внести новый билль о декларации; либеральные ассоциации составляли повсюду решительные постановления; шли приготовления к борьбе против избрания вновь депутатов, изменивших своему мандату; около тысячи делегатов явились в Лондон от разных клубов, trade-unions и всякого рода ассоциаций; на Трафальгэр-сквере устроен был шумный митинг, в Вестминстер-Голе толпилась возбужденная масса народа. Инспектор Денинг попросил м-ра Брэдло выйти к толпе, которая опасается за его сохранность в стенах парламента; он вышел сказать, что «правительство обязалось тотчас же внести билль». Народ ликовал, оглашая воздух криками восторга. Таков был этот день, 15-е февраля 1883 г., истинный день победы для народа. Это было – ответь Англии на воззвание к справедливости, и ответ парламенту, бросившему вызов избирательному праву страны.

Едва кончился этот инцидент, как началось вторичное преследование за святотатство; м-р Фут, Рамсэй и Кемп привлечены были к ответственности и предстали на суд, состоявшийся под председательством судьи м-ра Норса, упрямого сторонника церкви и обрядностей. Суд кончился разногласием присяжных после блестящей речи м-ра Фута в защиту самого себя. Судья все время выказывал большую суровость и даже отказался выдать подсудимых на поруки между первым и вторым разбирательством. Они были заключены в Ньюгэт от четверга до понедельника и нам позволили говорить с ними только через решетку от половины девятого до половины десятого, когда они выпускались для прогулки на тюремный двор. Вторичный суд состоялся в понедельник и они были признаны виновными, при чем м-р Фут приговорен был к заключению на год, м-р Рамсэй на девять месяцев, м-р Кемп на три. М-р Фут более всех других держал себя с достоинством и мужеством в своем трудном положении, выслушал спокойно тяжкий приговор и ответил: «Милорд, благодарю вас; этот приговор достоин вашей веры». Мы постарались облегчить участь осужденных, взявши на себя ведение их дел. Д-р Эвелинг стал заведывать изданием «Freethinker» и журнала м-ра Фута «Progress»; то, что необходимо было сделать для поддержки их семей, было сделано, м-р и м-сс Фордер взяли на себя заведывание книжным магазином м-ра Рамсэя и чрез несколько дней все уже было налажено. Хотя большинство из нас не одобряло направления газеты, не было времени думать об этом, когда возбужденное обвинение в святотатстве закончилось обвинительным приговором, и мы все должны были сплотиться, чтобы помочь людям, попавшим в тюрьму из-за своих убеждений. Я начала серию статей «о сущности христианской веры и о том, отрицание чего должно считаться святотатством». Повсюду атеистическое движение приняло широкие размеры, и стало пробуждаться сознание, что пересмотр законов о святотатстве далеко не устарелое дело.

Очень сочувственно отнеслась к нам в то время Е. П. Блаватская, писавшая в «Theosophist»: «Мы даже теперь предпочитаем положение м-ра Фута положению его строгого судьи. Да, будь мы осуждены, как он, мы бы чувствовали больше гордости быть пострадавшим издателем, подобно ему, чем величавым судьей в роде м-ра Норса».

Настал день суда над м-ром Брэдло, Футом и Рамсэем, обвиненными в святотатстве, и на этот раз разбирательство происходило в королевском суде, под председательством верховного судьи лорда Кольриджа. Мне дозволено было сесть между м-ром Брэдло и м-ром Футом, так как мне поручено было приготовлять для м-ра Брэдло все справки, которые могли бы ему понадобиться, и отмечать пункт за пунктом то, чем он уже воспользовался. Фут и Рамсэй введены были под конвоем; м-р Брэдло потребовал, чтобы его дело рассматривалось отдельно, так как отрицал всякую ответственность за газету. На суде вполне выяснилось, что и он и я не имели никакого отношения к газете, что мы издавали ее до ноября 1881 г., а потом отказались, главным образом из-за затеянной в газете иллюстрации. Я была призвана свидетельницей и сейчас же вышли затруднения. Сэр Гардинг Гиффорд подверг меня строгому допросу, старался запутать меня, как только мог, но полная чистосердечность моих ответов обезоружила его.

Во время суда произошло несколько курьезных инцидентов; сэр Гардинг Гиффорд открыл заседание очень умной и очень недобросовестной речью. Все факты, говорившие в пользу м-ра Брэдло, были искажены или скрыты; все, что только могло служить орудием против него, было выставлено в ярком свете. Среди множества извращений истины, сделанных этим благочестивым прокурором, было и заявление, что перемена состава редакции «Freethinker» совершилась после возбуждения вопроса о преследовании газеты. Между тем перемена произошла в ноябре, а вопрос о преследовании возбужден в парламенте в феврале. Эта очевидная ложь достаточно характеризует недобросовестность его приемов, направленных на то, чтобы добиться несправедливого приговора.

После речи вызваны были свидетели. Сэр Гардинг не вызвал свидетелей, знакомых с фактами, как напр. Норриса, управляющего магазином, или типографщика Витля. Он тщательно устранил их, не желая, чтобы истина обнаружилась. Но он привлек к разбирательству дела двух клэрков, которые были одно время при складе и покупали множество номеров «National Reformer» и «Freethinker», совершенно не распространяя их в публике, но казавшихся Гардингу все-таки удобным средством произвести впечатление большой виновности подсудимых. Он вызвал также какого-то чиновника из Brètish Museum, который принес с собой две огромные книги; они представляли собой годовые экземпляры «National Reformer» и «Freethinker», но зачем они были принесены, никто понять не мог; прокурор, я думаю, понимал это не больше других, а судья, посмотревши на книги поверх очков, отнесся к ним с полным пренебрежением, как к совершенно не относящимся к делу предметам. Затем кто-то из свидетелей показал, что м-р Брэдло платил налоги, как обитатель Stonecutter Street, в чем никто не сомневался. Двое полицейских показали, что видели его там. «Вы, я полагаю, видели там еще многих других», заметил верховный судья. В общем, это дело было одним из самых гнусных и несостоятельных, которые когда либо разбирались на суде.

Один свидетель, однако, имел большое значение – м-р Вудгэм, управляющий банка. Когда он показал, что м-р Малонэ, младший прокурор, проверял банковые счеты м-ра Брэдло, на суде пронесся ропот негодования и изумления. «Однако, однако!» послышались голоса адвокатов позади. Судья нагнулся над бумагами с видом недоумения и на минуту допрос должен был прекратиться из за всеобщего возбуждения. Если только сэр Гардинг Гиффорд не обладает большим актерским талантом, то очевидно, что и ему не был известен этот гнусный факт, потому что он выглядел таким же пораженным, как все его товарищи по суду.

Другой из произошедших на суде инцидентов показывает более всего умение м-ра Брэдло быстро понять положение дела и приноравливаться к обстоятельствам. Он хотел прочесть показание Норриса в Mansion House, чтобы показать, почему не призван был в свидетели заведывающий магазином; судья не согласился дозволить чтение. Произошла маленькая пауза; затем м-р Брэдло сказал: «В таком случае, я полагаю, что достопочтенный прокурор потому, быть может, не призвал Норриса, что…» и за этим все показание Норриса последовало в форме предположений. Судья на минуту опустил глаза и не мог удержаться от сдержанного смеха, вызванного удачной переменой орудия защиты и блестящим достижением цели; адвокаты, толпившиеся позади, смеялись совершенно открыто, заражая присяжных заседателей, улыбавшихся против воли; невозмутимым оставался только сам м-р Брэдло, продолжавший серьезно излагать вопросы, которые «могли бы быть предложены Норрису на суде». Цель защитительной речи м-ра Брэдло была ясная, и он сам формулировал ее: «я хочу только показать вам, что возбуждение этого дела одна из мер, предпринятых с целью сразить политического противника – что все это продолжение кампании, начатой против меня со времени моего вступления в парламент в 1880 г. Если бы обвинитель сам явился на разбирательство, я бы показал вам, что он был в палате одним из первых, поднявших против меня обвинение в святотатстве. С тех пор я не имел ни минуты спокойной до понедельника на этой неделе. Меня преследовали взысканиями и процессами. В прошлый понедельник палата лордов освободила меня навсегда от одного рода обвинений; сегодня, милостивые государи, я обращаюсь к вам с просьбой освободить меня от всех других. Три раза избиратели делали меня своим представителем, и сэр Генри Тейлер хочет, чтобы вы заклеймили меня постыдным приговором не за то, что я издавал еретические сочинения, а за то, что был лжецом. Я вовсе не желаю быть заключенным в тюрьму, но я предпочитаю это десять раз тому, чтобы мои избиратели на одну минуту подумали, что я способен лгать для избежания кары. Меня не судят в настоящую минуту за что либо написанное мною или под моим влиянием. Как милорд сам заявил сегодня утром в самом начале разбирательства, речь не идет о том, святотатственно ли обвиненное издание или нет? Можно ли защищать его появление или нет? Это не входит теперь в мою обязанность. и я не хочу разбираться в этом. Я даже не должен входить в разбирательство законов о святотатстве; не могу, впрочем, не высказать, что если бы мне пришлось защищаться теперь против них, я бы сказал, что это несправедливые законы, возрождение которых большое зло, потому что они принесут больше вреда тем, кто их вновь призвал к жизни, чем тем, против которых они возбуждены. Но меня судят не за то, что я сам высказывал, писал или издавал; это обвинение – попытка привлечь к ответственности за издание, с которым я не имею ничего общего, и я обращаюсь к вам с просьбой раз навсегда покончить с этим вопросом. Каждый раз, когда я выигрывал дело, против меня поднималось что-нибудь новое. Первое дело, возбужденное против меня, имело целью сделать мое избрание недействительным. Когда же я был избран вновь, мои противники думали разорить меня громадными денежными взысканиями, и когда взыскания ни к чему не привели, они затеяли теперешний процесс. Дело теперь не идет о защите моей ереси не потому, чтобы я не был готов защищать ее, если меня вызовут на это законным порядком и если в ней окажется что-нибудь, подлежащее преследованию законов. Я никогда не отказывался от данного мною однажды слова, от того, что я писал или совершал когда либо. Поэтому я прошу вас не дозволять, чтобы этот сэр Генри Тейлер, который не осмелился даже сам явиться на суд, видел в вас нож, которым можно убить из-за угла человека, пред которым он не осмелится стать лицом к лицу».

Глава XIII
Чрез шторм к миру

Среди всех этих треволнений и душевной борьбы окрепло братство, в котором таился завет лучших дней. М-р Стэд и я сделались близкими друзьями; он и я проникнуты были общею любовью к человеку и общей ненавистью к притеснителям. Я писала по этому поводу в «Our Corner» за февраль 1888 г. следующее:

«В последнее время у людей, очень различных по своим теологических взглядам, возникла мысль об образовании нового братства, в котором никто не считался бы чужим, кто не отказывается работать в пользу человечества. Неужели достижение подобного идеала только мечта энтузиаста? Но ведь мы видели, как люди, так сильно расходящиеся между собой в вопросах религиозных, дружно работали в течение целых трех месяцев над тем, чтобы помочь жертвам насилия и поднять в них дух. Общая цель заставила всех нас согласно работать, и разве это не доказывает, что существует связь, которая сильнее антагонизма, и объединяющая идея, которая глубже разъединяющих теорий».

Как бессознательно приближалась я к теософии, которая должна была увенчать мою жизнь в моем слепом искании братского союза. Братство это было уже создано «старшими братьями» нашей расы, и к их ногам мне суждено было броситься в скором времени. Как глубоко было во мне стремление к чему-нибудь более высокому, чем все виденное до того, как сильно было мое убеждение, что есть нечто великое, к которому приводит служение людям, это видно из другого места в той же статье:

«Многие думали, что в наши дни фабрик и железных дорог, фальсификаций и подделок, жизнь может идти только ровным, будничным шагом и что сияние идеала уже не может озарить серого горизонта современной жизни. Но много симптомов показывают, что в человеческих сердцах пробуждается героизм старинных веков. Страстная жажда справедливости и свободы, волновавшая душу великих людей прошлого, находит в нас живой отклик и по-прежнему волнует сердца людей. Все еще жива вечная притягательная сила св. Граля, но ищущие не поднимают более глаз к небу, не ищут по морям и в далеких странах, потому что они знают, что удовлетворение божественного стремления лежит в страдании, окружающем их со всех сторон, что святыня таится в муках страдающих, доведенных до отчаяния бедняков. Если правда, что бывает вера, сдвигающая горы невежества и зла, то это вера в конечное торжество истины и справедливости; она только одна придает цену и смысл жизни и освещает самые мрачные тучи отчаяния светлой радугой бессмертной надежды».

Как шаг к началу объединения людей, готовых работать на пользу человечества, м-р Стэд и я основали недельную газетку в полпенса, «The Link». Направление её ясно из следующего эпиграфа, взятого из Виктора Гюго: «Народ застыл в молчании. Я буду толкователем этого молчания. Я буду говорить за немых. Я буду говорить великим людям о маленьких, сильным – о слабых… Я буду говорить за всех, кто полон отчаяния и молчит. Я объясню их глухой ропот, их вздохи, объясню внезапные волнения толпы, смутно выраженные жалобы и все зверские крики, которые издает человек в своем невежестве и среди мук… Я буду глашатаем народа, я все скажу».

«Мы хотим, – сказано было в первых номерах, – найти в каждой деревушке, на каждой улице хоть одного человека, мужчину или женщину, которые посвятили бы время и труд служению людям с той же готовностью и систематичностью, с которой многие относятся к тому, что считают служением Богу». Каждую неделю появлялся номер маленькой газетки, вносивший луч истины в окружающий мрак. Там предавались огласке мелкие факты, характеризующие несправедливость к народу. Мы писали об эксплуататорских ценах на женский труд, о жертвах «sweating system», о том, как заканчивателю сапог платили 2 ш. 6 п. за дюжину пар сапог, при чем нитки и лак были на его счет, как женщины работали по 10½ часов в день над сорочками «fantaisie», получая от 10 п. до 3 ш. за дюжину; нитки и иголки они должны были покупать сами и кроме того еще платить за газ, за полотенце при умывании рук и за чай, который они обязаны были брать у хозяйки. Их недельный заработок колебался таким образом между 4-10 шиллингами. Мастерица верхнего платья зарабатывала 2½ шилл. в неделю, и из них 6 пенсов уходило на приклад. Мы отмечали также случаи судебного преследования честных, трудящихся без устали женщин за покушения на самоубийство в припадке отчаяния от вечной нужды. Другой стороной нашей деятельности была защита фермеров от несправедливостей землевладельцев, разоблачения скандалов, происходящих в рабочих домах, защита билля об ответственности хозяев, образование инспекционных кружков, члены которых следили в своих участках за всеми случаями жестокого обращения с детьми, вымогательства, негигиеничного содержания мастерских и т. п. и делали мне об этом доклады. В этом деле мне помогал Герберт Берреус, который примкнул ко мне во время столкновения в Трафальгэре и который написал несколько горячих статей в «Link». Он страстно был предан народному делу, ненавидел насилие и несправедливость, работая с неустанной энергией, страдая из-за зла, против которого он не видел средств. Весь его характер отразился в словах, которые он сказал в бреду, считая себя умирающим: «Скажите народу», просил он окружающих, «как я его любил всегда».

Мы заботились также о доставлении обедов детям. «Если мы настаиваем на образовании детей, то необходимо позаботиться и об их пище. Не делая этого, мы даем им познания, которые они не могут ассимилировать, и мучим многих из них прямо до смерти. Мы загоняем несчастных детей в школы и заставляем их учиться; их грустные, пытливые глаза спрашивают: зачем мы причиняем это новое странное страдание и вносим новую муку в их грустное существование. «Почему не оставить нас в покое?» жалобно спрашивают терпеливые маленькие личики. И в самом деле, почему бы этого не сделать, если для этих маленьких трущобных мучеников общество имеет только формулы, а не пищу». Мы вели пропаганду против «дешевых товаров», потому что они добываются путем эксплуатации и ограбления рабочих». «Этические принципы покупателя должны быть самыми простыми. Нам нужен известный предмет и мы не хотим ни получить его, как подарок, ни уворовать его. Для того же, чтобы получить его не воруя, не принимая милостыни, мы должны дать за него взамен что-нибудь одинаковое по ценности. Столько-то труда нашего ближнего вложено было в изготовление нужной нам вещи; если мы не дадим ему что-нибудь по цене равное его труду, и возьмем его работу, мы грабим его и, не желая давать должную цену за его труд, мы не имеем права на продукт его труда».

Эта отрасль нашей деятельности привела вскоре к серьезной борьбе, закончившейся блестящими результатами. На одном заседании фабианского общества мисс Клементина Блэк прочла прекрасную лекцию о женском труде и подала мысль основать «союз потребителей», члены которого дадут слово покупать только у продавцов, не эксплуатирующих своих рабочих. В последовавших за лекцией прениях Г. Г. Чемпион обратил внимание на жалованье рабочих на спичечной фабрике Брананта и Мэя; владельцы её выплачивали такие дивиденды что акции, выпущенные вначале по 5 ф. ст., поднялись до 10½. Герберт Берреус и я свиделись с несколькими работницами, добыли списки жалований, штрафов и т. д., Мы увидели, что в большинстве случаев работницы были 16-ти-летния девушки, работающие поштучно; зарабатывает такая девушка шиллинга четыре в неделю и живет обыкновенно с сестрой, которая работает на той же фабрике и «имеет хороший заработок в 8 или 9 шиллингов в неделю». Из этих денег 2 шил. в неделю платятся за наем одной комнатки. Младшая девушка питается чаем и хлебом с маслом на завтрак и обед, но, как одна из них нам рассказывала с сияющими глазами, раз в месяц она бывает на обеде, «где дают кофе, хлеб с маслом и варенье, и много всего этого». Мы опубликовали эти факты под заглавием «белокожие рабы в Лондоне» и уговаривали бойкотировать спички Брананта и Мэя. «Пора уже, чтобы кто-нибудь вступился за нас», сказали мне две бледнолицые девушки на фабрике. Я писала по этому поводу следующее в своей газете: «Да кто захочет помочь? Многие сочувствуют хорошему делу, но не захотят сделать усилия, чтобы способствовать ему и тем более рисковать чем-нибудь для него. «Нужно чтобы кто-нибудь сделал это, но почему именно я»? повторяет большинство этих благожелателей. – «Кому-нибудь нужно начать действовать, почему же не мне»? – вот что думает человек, который в самом деле хочет помочь людям и с готовностью берется за всякое трудное дело. Между этими двумя фразами лежат целые века нравственной эволюции».

Мне угрожали возбуждением преследования за подстрекательство, на из этого ничего не вышло; гораздо легче было выместить злобу на работницах. Через несколько дней на Fleet Street явилась толпа работниц спичечной фабрики, и стала вызывать из редакции Анни Безанг. Я не могла обратиться к ним с речью на улице и попросила, чтобы ко мне поднялась депутация и объяснила, что им от меня нужно. Вошли три женщины и объяснили в чем дело: им предлагали подписываться под бумагой, свидетельствующей о том, что они довольны существующими на фабрике порядками и что мои показания ложны. они отказались подписываться. «Вы за нас заступились», объяснила одна из женщин, – «и мы не откажемся от вас». Одной из работниц, зачинщице протеста, пригрозили отказом от работы; она не сдалась. На следующий день ее уволили под каким-то пустячным предлогом, и тогда 1,400 работниц бросили свои места; часть их отправилась спросит у меня, как им теперь поступать. В последовавшие затем две недели Герберт Берреус и я работали более чем когда либо в жизни. Нам удалось поднять целую бурю. Мы открыли подписку и деньги полились к нам рекой; мы составили список прекративших работу девушек, платили им жалованье на время стачки, писали статьи, подняли клубы, устраивали митинги, убедили м-ра Брэдло сделать интерпелляцию в парламенте, организовали комитеты, в которых акционеры были членами, и вся Англия принимала живое участие в перипетиях нашей кампании. М-р Фредерик Чаррингтон дал нам залу для регистрации участвующих в стачке, м-р Сиднэй Вебб и другие привлекли на нашу сторону National Liberal Club; мы отправились с большой депутацией от работниц в парламент и беседовали там с несколькими членами парламента, которые подробно расспрашивали девушек. Последние держали себя великолепно, ни одна не отставала от подруг и в течение всей стачки они обнаружили большую выносливость и бодрость духа. М-р Гобард, член социал-демократической федерации, Шо, Блэнд, Оливер и Гедлэм, фабианцы, мисс Клементина Блэк и еще многие другие содействовали успеху нашего дела. Лондонский цеховой совет (Trades Council) согласился, наконец, взять на себя посредничество по этому делу и этим путем достигнуты были благоприятные результаты; работницы возобновили работу, всякие денежные взыскания были уничтожены, и цена за труд поднялась. Основан был союз работниц на спичечных фабриках, и до сих пор он считается среди женских рабочих союзов одним из самых сильных. В течение долгих лет я была секретарем союза до тех пор, пока под бременем других обязанностей мне не пришлось отказаться от должности секретаря и меня заместила м-сс Торнтон Смит; Герберт Берреус продолжает до сих пор состоять казначеем союза. Одно время существовали несогласия между фирмой Брананта и Мэя и союзом, но они скоро сгладились, под действием здравого смысла у обеих сторон; директор фабрики выказал готовность выслушивать всякую справедливую жалобу и по возможности устранять причины неудовольствия; сами же владельцы фабрики делали щедрые взносы в клуб работниц в Боу, основанный Е. П. Блаватской.

Более всего пострадали во время стачки изготовители спичечных коробочек, лишенные работы. Им платили по 2½ пенса за сотню коробочек и из этого нужно было еще покупать материал для работы. Конечно, от такой платы они не богатели, но когда и эта работа исчезла, им стала угрожать прямо голодная смерть. Какие ужасы приходилось нам видеть, когда мы отправлялись вечером, по окончании дневного труда, в окрестности Бетналь-Грина: на подстилках из стружек там лежали дети, обвернутые в лохмотья. На их детских лицах, в широко раскрытых глазах женщин голод наложил свою печать; о голоде свидетельствовали дрожащие руки мужчин. Делалось жутко, глядя на них, и все громче звучал вопрос: «где лекарство против скорби, где путь спасения для мира?» В августе я стала пропагандировать устройство рисовального класса для работниц на спичечных фабриках. «Там нам нужно будет иметь фортепиано», писала я, «столы для газет, для игр, для беллетристики. Таким образом создалось бы светлое уютное убежище для девушек, не имеющих ни дома, ни места для игры, кроме улицы. Мы не хотим основать «приюта» с строгой дисциплиной и навязыванием правил приличия, а организовать клуб, где господствовало бы товарищеское отношение и свобода, основанная на сознании собственного достоинства, т. е. та атмосфера, которую испытал всякий, живший в родной семье, но которая – увы – так, чужда многим девушкам лондонского ист-энда. В августе же месяце, но двумя годами позже, Е. П. Блаватская основала такой «home» для работниц.

После того обратились к нам за помощью изготовители жестяных ящиков в южных кварталах Лондона; их штрафовали самым незаконным образом и, кроме того, они постоянно подвергались увечьям из-за дурного содержания машин на фабриках; затем пришлось вступаться за приказчиков в лавках и ограждать их от произвольных штрафов; продолжались также массами рабочие процессы, для которых мы подыскивали защитников и добывали залоги. Сильная агитация о доставлении пищи детям в школах, об увеличении жалований служащим в некоторых общественных учреждениях, заступничество за рабочих на доках я изложение их безысходного положения; посещение изготовителей цепей в Cradley Heath, беседы с ними, статьи о них в газетах, избирательная борьба по поводу выборов в училищный совет, победа на этих выборах – таковы были дела, среди которых прошла осень; к этому присоединялось еще множество лекций – социалистических, экономических и атеистических – и масса статей, которые я писала дли того, чтобы прокормить себя. Когда к этому прибавилась работа в училищном совете, я почувствовала, что больше ничего брать на себя не в силах.

Среди всех этих событий, приблизился незабвенный для меня 1889 год…

В знаменательном для меня 1889 г. я нашла дорогу к пристани и имела неоценимое счастье встретить Е. П. Блаватскую и сделаться её ученицей. Все сильнее овладевало мною сознание, что для исцеления общественных недугов требуется более, чем я могла дать до сих пор. Социализм отвечал экономическим потребностям, но где взять вдохновение, которое привело бы к братству людей на земле? Многое было сделано в этом отношении, но недоставало истинного порыва самоотверженной любви, побуждающей людей действовать только для других и быть готовыми давать без конца и ничего не требовать для себя. Откуда было взять материал для создания более благородного общественного строя, где найти камней для постройки храма человечества? Великое отчаяние овладевало мною, когда я искала такого движения и не находила его.

Этим дело не ограничивалось. С 1886 г. во мне росло убеждение в неудовлетворительности моего философского миросозерцания, и в том, что жизнь и человеческое сознание нечто иное, более высокое, чем я полагала до того. Психология шла вперед быстрыми шагами; гипнотизм открывал феномены неожиданной сложности в человеческом сознании, загадочные явления двойственности, и, что всего изумительнее, интенсивной деятельности мысли в то самое время, как мозг, предполагаемый источник мыслительной деятельности, находился в коматозном состоянии. Факты за фактами осаждали меня, требуя объяснений, которых я не могла найти. Я стала изучать более темные стороны сознания, сны, галлюцинации, обманы чувств, помешательство. Окружавший меня мрак озарился лучом света, когда я прочла «Occult World» (Мир тайн) А. П. Синнета и его увлекательные письма, в которых он говорит не о сверхъестественном в природе, а о том, что природа подчинена более широким законам, чем я могла бы когда либо вообразить. Я убедилась в истинности явлений ясновидения, в возможности слышать на расстоянии и читать чужие мысли. Среди бурной внешней жизни, описанной в предыдущих главах, эти вопросы мучили мой ум, настойчиво требуя ответа. Я читала множество книг, но находила в них мало удовлетворения. Я проделывала разные опыты, указанные в них, и добилась любопытных для меня результатов. Наконец, я убедилась в существовании чего-то скрытого, какой-то невидимой силы, и решилась искать до тех пор, пока не найду ее; весной 1889 г. я более чем когда либо решилась добиться истины во чтобы то ни стало. Однажды я сидела глубоко погруженная в мысли, как это со мной часто бывает под вечер, и была проникнута настойчивым, но почти безнадежным стремлением разрешить тайну жизни и духа. Вдруг я услышала около себя голос, который с тех пор сделался для меня самым святым на земле. Он говорил мне, что я должна быть бодрой и надеяться, потому что откровение близко. После того прошло две недели, и однажды м-р Стэд передал мне два больших тома и сказал: «можете вы написать о них отзыв. Вся моя молодежь в редакции открещивается от них, а вы достаточно помешаны на такого рода сюжетах, чтобы заинтересоваться этими книгами». Я взяла книги. Это были два тома «The Secret Doctrine» Е. П. Блаватской.

Я отнесла домой книги и сейчас же засела читать их. С каждой страницей интерес все увеличивался. Все, что я читала, казалось мне близким, давно знакомым; моя мысль забегала вперед, предугадывая выводы, все казалось таким естественным, связным, бесконечно тонким и все-таки столь понятным. Я была поражена, ослеплена светом, в котором разрозненные фразы казались частями великого целого, и все мучившие меня загадки и тайны показались мне несуществующими. Это было отчасти иллюзией, и все прежние сомнения снова всплывали несколько времени спустя, потому что мозг только постепенно осваивался с тем, что интуиция принимала сразу, как истину. Но свет показался хоть на минуту, и озаренная его лучом, я поняла, что поиски кончены и истина найдена.

Я написала отзыв и попросила м-ра Стэда дать мне рекомендательное письмо к автору; вместе с этим письмом я послала несколько слов, прося позволения зайти познакомиться. В ответ я получила очень любезное приглашение и в один теплый весенний вечер Герберт Берроус, – мой единомышленник в этих вопросах и я направились со станции Notting Hill в Landsowne Road, думая о предстоящем нам свидании. Звонок, мы быстро проходим через переднюю в гостиную; раскрывается задрапированная дверь в следующую комнату, и мы видим в большом кресле у стола крупную женскую фигуру. Приветливый звучный голос обращается ко мне: «дорогая м-сс Безант, я так давно уже хотела познакомиться с вами»; моя рука чувствует крепкое пожатие, и я в первый раз в этой жизни гляжу в глаза Е. П. Б. Я почувствовала внезапный внутренний толчок – не воспоминание ли о до-земной встрече? – и затем, сознаюсь со стыдом, чувство упрямого протеста, настойчивого сопротивления, какое испытывает дикое животное, чувствуя руку укротителя. Я села и стала ее слушать. Она говорила о путешествиях, о различных странах, говорила непринужденно и блестяще; глаза были полузакрыты, изящные пальцы не переставали свертывать папироски. Не было сказано ничего особенного, ни слова об оккультизме, ничего таинственного; она говорила, как светская женщина, занимающая своих гостей. Мы поднялись, чтобы уйти, и на минуту завеса поднялась; два блестящих, проницательных глаза встретились с моими глазами, и она произнесла просящим голосом: «о дорогая м-сс Безант, если бы вы захотели стать нашей!» Я почувствовала почти непреодолимое желание нагнуться и поцеловать эти зовущие к себе глаза, но во мне вспыхнула старая непреклонная гордость и насмешка над собственным безумием, и я ответила ей ничего не говорящей вежливой фразой. «Дитя», сказала она мне много лет спустя, – «ваша гордость ужасна; вы горды, как Люцифер». Но, право, мне кажется, что я никогда не выказывала гордости по отношению к ней после того первого вечера; только в защиту её не раз поднималась во мне возмущенная гордость до тех пор, пока я не поняла мелочности и пустоты всякого рода осуждения и не поняла также, что слепых нужно жалеть, а не презирать. Я еще раз отправилась к ней для расспросов о теософическом обществе; я хотела вступить в него членом, но боролась еще с своим желанием. Я ясно видела – мучительно ясно – что означал этот переход. Я успела в значительной степени победить предубеждение общества против себя своей работой в школьном деле; мне открывался уже более гладкий путь, на котором мои начинания встречали бы уже одобрение, а не осуждение. Неужели же опять начать новую борьбу и сделаться мишенью для насмешек – более страшных чем ненависть – и снова выступить в утомительной борьбе за чуждую людям истину? Могу ли я обратиться против материализма и отважно признать, что я была неправа, что рассудок заставил меня забыть душу? Как оставить армию, которая так храбро сражалась за меня, друзей, которые, несмотря на тяжесть общественного остракизма, продолжали любить меня и сохранять мне верность? А он, самый сильный и верный из моих друзей, доверие которого я уже поколебала своим социализмом – неужели ему придется увидеть с горечью, как сотоварищ, составлявший его гордость, перейдет к врагам и оставит ряды материалистов? Какими глазами взглянет на меня Чарльс Брэдло, когда я скажу ему, что сделалась теософкой? Борьба была тяжелая, но не столь мучительная, как в прежние времена. Я уже была обстрелянным воином, закаленным прежними ранами. Так это случилось, что я опять направилась в Landsowne Road расспрашивать о теософическом обществе. Е. П. Блаватская пристально посмотрела на меня с минуту. «Читали вы отчет психологического общества обо мне?» «Нет, даже никогда о нем не слышала». «Пойдите и прочтите, и если после этого вы придете сюда, тогда посмотрим». Ничего больше она не хотела сказать об этом вопросе и заговорила о своих путешествиях по разным странам.

Я достала отчет и внимательно его читала и перечитывала. Я сразу увидела шаткость основания, на котором построено было все обвинение: мне сразу бросилось в глаза, что выводы, делались из совершенно произвольных предположений, что самые обвинения носили крайне неправдоподобный характер и, что было хуже всего, источник сведений был самый гнусный. Все держалось доверием к показаниям Кулонов, а они сами объявили себя соучастниками предполагаемых мошенничеств. Могла ли я верить им больше чем открытой, бесстрашной натуре, которая на минуту открылась мне, и гордой самосознательной искренности, которая светилась в ясных голубых глазах, чистых и бесстрашных, как у ребенка? Мог ли автор «The Secret Doctrine» быть в одно и то же время жалкой обманщицей, производившей фокусы, презренной шарлатанкой, устраивавшей разные проделки при помощи потайных дверей и трапов? Я громко расхохоталась над нелепостью такого предположения и швырнула прочь отчет с справедливым негодованием честной натуры, которая узнает людей своей души при встрече с ними и чувствует отвращение от соприкосновения с ложью. На следующий день я была в бюро теософического общества, где заведующей делами была графиня Вахтмейстер, которая и подписала прошение о принятии меня в члены теософического общества.

Получив членское свидетельство, я отправилась в Landsowne Road. Застала Е. П. Б. одну. Я подошла к ней, наклонилась и поцеловала ее, не говоря, однако, ни слова. «Вы сделались членом общества?» – Да. – «Вы читали отчет?» – Да. – «Ну и что?» Я стала пред ней на колени и сжала её руки в моих, глядя ей прямо в глаза. В ответ на это, – сказала я, – я прошу у вас позволения стать вашей ученицей и объявить об этом перед всеми! её строгое серьезное лицо приняло более мягкое выражение, непривычные слезы выступили на глазах. Движением, преисполненным почти царственного величия, она положила мне руку на голову. «Вы благородная женщина, – сказала она. – Да благословит вас учитель».

С этого дня, 10 мая 1889 г. и до сих пор – через два года и три с половиной месяца после того, как она оставила тело 8 мая 1891 года, моя вера в нее ни разу не пошатнулась, мое доверие к ней ни разу не поколебалось. Я стала верить в нее инстинктивно, и моя вера крепла с каждым днем, когда я жила в её постоянной близости. Я говорю о ней с благоговением, с которым относится ученик к учителю, никогда не обманывавшему возложенных на него надежд. Я чувствую к ней горячую признательность, которую в нашей партии чувствуют ко всякому, кто открывает ворота и указывает путь. «Выдумки! Безумие!» скажет с насмешкой англичанин XIX-го века. Пусть будет так. Я многое видела и могу ждать.

Мне говорили, что я необдуманно бросилась в теософское учение и дала волю энтузиазму. Это справедливо только в одном отношении – в том, что решение вступить в ряды теософов принято было мною очень быстро, но оно в сущности долго подготовлялось, и мне удалось только, достигнув интеллектуальной зрелости, осуществить мечты, занимавшие меня с детства, И я могу сказать теперь, что это первое общение с теософией дало мне более, чем я могла бы ожидать: я приобрела уверенность в некоторых истинах, ярко осветившихся для меня как бы сиянием молнии. Я знаю, убедившись в этом лично, что душа существует, и что сущность моего бытия в моей душе, а не в моем теле; я знаю, что душа может по желанию оставлять тело, что, освободившись от тела, она может учиться у живых земных учителей и, вернувшись, передавать физическому существу человека то, чему она научилась. Этот процесс передачи сознания от одного вида существования к другому совершается очень медленно, и во время него тело и дух постепенно соприкасаются с более тонкой сущностью, которая и есть душа, Мое понимание этого еще очень несовершенно, отрывочно в сравнении с пониманием более посвященных; это – как бы неумелый детский лепет в сравнении с красноречием опытного оратора. Но я все-таки понимаю, что сознание не только независимо от функций мозга, а напротив, гораздо живее и деятельнее работает, освободившись от грубой материи, чем заключенное в ней. Великие мудрецы, о которых говорила Е. П. Блаватская, существуют и обладают могуществом и знаниями, пред которыми наше знание природы и её жизни кажется детской игрушкой. Все это и многое другое я постигла, и все-таки я нахожусь еще на низших ступенях, как бы в приготовительном классе школы оккультизма. Это доказывает, что первое приобщение было удачным и интуитивное стремление оправдалось достигнутыми результатами. Дорога знания, по которой я иду, открыта для всех, кто захочет заплатить пеню, взимаемую при вступлении в ворота, а пеней этой является готовность отказаться от всего ради духовной истины и готовность употребить всю постигнутую истину на благо людей, не заботясь совершенно о себе.

23-го июня, в разборе «Secret Doctrine», напечатанном в «National Reformer», встречаются следующие места, показывающие, что мне сразу удалось вполне понять несколько существенных пунктов учения. Сказавши, что современный англичанин скорее всего будет испуган книгой Блаватской при поверхностном чтении её, я продолжала: «Западная наука подходит к изучению природы вооруженная микроскопом и телескопом, скальпелем и разными машинами; она собирает факт за фактом, эксперимент за экспериментом, но наталкивается постоянно на пропасти, недоступные исследованию, на вершины, слишком высокие для её лестниц. Величественная и властная в своих ответах на вопрос «каким образом», наука избегает вопросов «почему» и «откуда» и первопричины остаются окутанными тайной. Единственное орудие восточной науки – способность духа человеческого к проникновению; рассматривая материальное бытие как maya, – иллюзию, она ищет в сфере духовной и душевной причин материальных явлений. Единственно они реальны, они существуют и видимый мир одно только их отражение.

«Ясно, что для такого рода исследований требуется больше духовной подготовки, чем дает нормальная физическая организация человека. И тут расходятся дороги Востока и Запада. Для изучения материальной вселенной достаточно наших пяти чувств, изощренных открытыми наукой орудиями. По отношении ко всему, что доступно зрению и слуху, вкусу и осязанию, эти привычные служители хотя и ошибаются часто, но являются наиболее доступными проводниками знания. Но понятно, что они становятся бесполезными, когда исследование касается явлений, не отпечатлевающихся на наших нервных центрах. Например, то что мы называем цветом, есть колебание частичек эфира, отпечатлевающееся на резине глаза с известной определенной силой – maximum 759 триллионов толчков, minimum 436, эти колебания возбуждают в нас ощущения, которые мозг передает, как световые. (Почему 436 триллионов толчков в одном конце нерва передается как «красный цвет» в другом, этого мы не знаем; мы отмечаем только факт, не давая ему объяснений). Но наша способность реагировать на колебания не может ограничить способности эфира к колебаниям, для нас не существует более высоких и более низких видов колебаний, но если бы наше зрение было более изощренным, мы бы видели то, к чему мы теперь слепы. Развивая эту мысль дальше, мы начинаем понимать, что материя может существовать в формах нам неведомых, и в видоизменениях, недоступных нашим чувствам. Тут выступает на сцену восточный мудрец и говорит: «то, что вам кажется возможным, на самом деле уже есть; наши внешние чувства настолько более изощрены, чем ваши, насколько ваше зрение развитее зрения медузы; мы развили в себе духовные способности, дающие нам возможность исследовать высшие сферы бытия с той же уверенностью, с которой вы исследуете физические явления; в этом нет ничего сверхъестественного, как нет сверхъестественного и в вашем знании, хотя оно и превышает знание медузы, мы не строим гипотез о высших формах бытия; мы изучили их так же точно, как вы изучили фауну и флору видимого мира. Силы, которыми мы обладаем, не сверхъественны; они имеются в потенциальности в каждом человеке и будут проявляться по мере совершенствования человеческой расы. Наше отличие только в том, что мы развили их ранее, чем другие, и сделали это путем, так же открытым для вас, как он был открыт нам. Материя есть повсюду, но она существует в семи видоизменениях, из которых вы знаете только четыре, и до недавнего времени знали только три; в тех высших формах заключаются причины, следствия которых вы видите в низших, и, чтобы познать эти причины, нужно развить в себе понимание высших форм».