Kitabı oxu: «Обоюдный укол»

Şrift:

Пролог

Ночь на 31 мая

Я здесь, чтобы проиграть.

Я нахожу куртку в ящике под настилом на ощупь, по толстому шву на воротнике, и, пока вытаскиваю её, из кармана вываливается сухой прошлогодний лист. Его зачем-то хочется вернуть на место, и я возвращаю, пусть к утру здесь всё будет как всегда.

На спине чёрной краской «ЛАНСКОЙ», у «Н» не хватает перекладины. Куртка велика в плечах, отцовская, что с неё взять, и хоть застегнись до горла, под воротник всё равно тянет сыростью от пруда. Маска лежит там же. Надеваю её сразу, ещё в тени колеса, потому что к барьеру приходят по одному и уже в масках. Внутри пахнет старым поролоном и дождём.

Если к барьеру никто не выйдет, протоколы уйдут в учительскую, так в уставе, и блеф это или нет, проверять я не собираюсь. За учительской будет отец в кабинете директора и конец медицинскому, про который, кроме меня, на свете никто не знает.

На настил я выхожу раньше всех. Вода в лотке шумит так ровно, что через минуту про неё забываешь, и слышно только комаров да собственное дыхание в сетке. Небо в три часа ночи цвета молока с водой, и спальный корпус на том берегу пруда виден до последнего окна.

На втором этаже одно окно нараспашку, занавеска висит на подоконнике, и через несколько часов там будут ругаться из-за холодной воды в душе и опаздывать на завтрак, а мне так хочется туда, к ним, злиться из-за какой-нибудь ерунды, что приходится отвернуться к воде.

Распорядитель приходит следом, в чёрной маске, с длинным командным чехлом на плече, и ставит на доски фонарь, хотя ночь белая и фонарь нужен разве что для порядка. Лица за сеткой не разглядеть, и я гадаю, улыбается он там или нет, пока мы тут всё делаем всерьёз.

План простой: он, как всегда, пойдёт в атаку первым, я выставлю руку чуть позже, чем надо, и его клинок достанет до предплечья. Первая кровь у барьера обычно царапина, на неё хватает пластыря, и пусть гордится ею сколько влезет, протокол так и так подпишут, и до учительской ничего не дойдёт.

Всё из-за одного танца, и ведь я помню его весь, до последнего такта, хотя стараюсь не вспоминать. Утром он, конечно, всё поймёт и не простит, он вообще не прощает, когда за него решают, и будет прав.

Остальные приходят старым людским ходом, мимо камер, и первым на настил поднимается Заречный, прямой, хоть устав по нему сверяй. Кюхля, мой секундант из восьмого класса, отстаёт и зевает во весь рот, у него это от страха.

Я узнаю соперника и в маске, по тому, как он перекатывается с пятки на носок: так же он качается у доски, пока Гурьева не разрешит читать. Наверняка уже сочиняет, и к утру об этой ночи будет строфа, где Онегин опять выйдет у него холодным.

В ивняке за прудом хрустит ветка, утка, наверное, или кто-то из тех, кто ставит деньги и не хочет светиться.

Кюхля подходит вплотную и заглядывает мне в сетку. Я отворачиваюсь и делаю вид, что вожусь с ремнём, а он обходит меня кругом и больше не всматривается.

Распорядитель расстёгивает чехол и вынимает две шпаги без наконечников. Заречный сгибает каждую о настил и долго щурится вдоль клинка на свет, значит, всё в порядке. Кюхле по уставу полагается делать то же самое, но он держит фонарь, и луч гуляет у него по траве.

Одну шпагу Распорядитель выбирает сам и подаёт мне эфесом вперёд, вторую уносит к нему. Перчаток у барьера не носят, и рукоять в ладони ледяная. На тёмное голое острие я стараюсь не смотреть.

Куртка на нём сидит криво, одна пола ниже другой. Он всегда застёгивается на бегу и, если поправить, сердится и перестёгивает заново, ещё медленнее, назло. Засмеяться бы сейчас, вдруг засмеются все и можно будет разойтись по корпусам, только смеяться придётся вслух.

Распорядитель встаёт посередине, голос у него из-под маски глухой, ни на чей не похожий:

— Онегин. Ленский. До первой крови.

Кюхля тянется к моему плечу и заранее улыбается, ждёт какого-то слова, которого у меня нет, да и у барьера молчат. Мы салютуем, и улыбка у Кюхли гаснет. Сегодня я Онегин, и буквы на спине липнут к лопаткам, как непросохшая краска.

— Теперь сходитесь.

Чёрная маска отступает в туман над прудом. Только царапина, только царапина, повторяю я про себя, как считалку, и смотрю ему на ноги, на мокрые доски, по которым едут подошвы. Перед атакой он задерживает дыхание и переносит вес на переднюю, это видно за полсекунды, и рука уже просится навстречу, а надо стоять.

Вес уходит вперёд. Я выставляю руку по плану, поздно и без укола, рукав натягивается на предплечье, вот сюда, пожалуйста, сюда, только рука делает то, чему её учат с семи лет, и локоть распрямляется сам, без меня.

Его острие вспарывает мне рукав вместе с кожей, и в ту же секунду мой клинок упирается ему в грудь у ключицы. Обоюдный, успеваю подумать я, пока клинок гнётся, и в ладони вдруг становится пусто и легко. Где-то сбоку звякает о камень и булькает в лотке.

Я отдёргиваю руку, в ней эфес и обломок, и рваный край у обломка тёмный и мокрый. Предплечье горит от локтя до запястья, по правому рукаву течёт тёплое, но туда я не смотрю.

Он ещё стоит. На белой куртке у ключицы темнеет пятно, он прижимает к нему ладонь, смотрит на ладонь и прижимает снова, а я думаю, что первая кровь у обоих и надо сказать это вслух, и тогда всё кончится. Он сгибает колени и садится мимо бортика, на который хочет опереться.

— Володя! — кричу я, хотя у барьера молчат, и голос выходит тоньше, чем надо, а после всех этих Онегиных и Ленских его имя звучит тут неприлично громко.

Он поворачивает ко мне маску и узнаёт, я вижу, что узнаёт, и тяну к нему левую руку, а правая так и сжимает обломок, и я разжимаю пальцы, и чашка катится по доскам.

Чёрная маска делает к нему шаг и замирает, ждёт, что он сейчас встанет сам. Кто-то пробегает мимо и задевает меня плечом, кажется, Заречный.

Я пячусь до самого края настила, а там разворачиваюсь и бегу в парк по мокрой траве. Маска цепляется за ветку, я выдираю её из листьев, снимать нельзя, рукав прилипает к руке, и мне всё ещё хочется успеть в корпус до того, как кто-нибудь проснётся.

Часть первая. Сентябрь - октябрь

Глава 1. Квота

1 сентября

За честный труд нас ждёт почёт.

Отец оплатит этот счёт.

Из тетради В. Арсеньева

Отец оставил мне только фамилию, и на проходной лицея она наконец пригодилась. Охранник долго искал меня в списке и, найдя «Корнева А., 11 кл., спортивная квота», открыл турникет, не взглянув на меня. С маминой фамилией меня бы разглядели: Гордееву всё лето склоняли в телеграм-каналах рядом со словами «халатность» и «гибель лицеиста», а здесь эти каналы наверняка читали все, от охраны до директора.

Маму обвиняли в гибели Володи Арсеньева. Каналы пересказывали всё как под копирку. В ночь на тридцать первое мая Арсеньев с кем-то фехтовал у старой мельницы, пока клинок партнёра не лопнул и обломок не вошёл ему под ключицу. Обе шпаги оказались из партии, которую в феврале списала тренер Гордеева.

Дальше шло «партнёр вызвал скорую и скрылся», а следом, без имени, «сын попечителя». Я знала это имя и так: Евгений Ланской, лучший мамин шпажист, про которого она пять лет рассказывала за ужином, пока я не стала уходить из-за стола.

Мама проводила меня только до электрички: дальше ей было нельзя по подписке о невыезде. На перроне она перекрестила меня, быстро и сердито, как смахивают с куртки нитку, и взяла с меня слово фехтовать и никуда не лезть. Я пообещала и всю дорогу думала, где в лицее искать то, чего не нашло следствие.

За турникетом, на площадке у главного дома, родители выгружали детей из машин, на каких в моей спортшколе не ездил даже директор, и я со своим чехлом через плечо смотрелась среди них курьером. Над крыльцом ветер рвал растяжку про какой-то прекрасный союз, и двое мальчишек держали её за углы.

Меня ждал парень с тележкой для матов. Он посмотрел на чехол раньше, чем на меня, и заулыбался.

— Корнева? Шпага? — Чехол уже лежал на тележке, сумки легли сверху. — Митя. Маэстро велел встретить, а то новенькие в первый день наматывают круги вокруг пруда и выходят прямо к директору. Держи, это пропуск и расписание. Пропуск потеряешь — неделю будешь ходить через охрану.

Дорожки в старом усадебном парке петляли так, что одна я бы и правда вышла к директору. Митя говорил не переставая. Он назвал себя Пущиным: прозвища тут у всех из классики, а новеньким их дают в октябре, на посвящении. Я смутно помнила, кто такой Пущин, что-то про верного друга Пушкина, и прозвище Мите шло. У одной скамейки он притормозил.

— Здесь целуются десятые классы. Из директорских окон её не видно, так что имей в виду.

На том берегу пруда стояла мельница с тёмным колесом. Я узнала её по фотографиям из каналов и смотрела на неё до конца мостика. Митя, показавший мне даже скамейку, про мельницу не сказал ни слова: о ней здесь, видно, не говорили.

У манежа, откуда доносился стук клинков, Митя показал мне кисть. По тыльной стороне запястья шёл белый шов, и два пальца у него не разгибались до конца.

— Я тоже по квоте заходил, на шпагу. Стекло, по-дурацки вышло. Квоту сняли, а из лицея не выгнали, оставили лаборантом при команде. Сломаешь что-нибудь — неси мне.

Откуда я, Митя не спросил. С электрички я готовилась к тому, что об этом спросят и придётся врать, так что до корпуса была ему благодарна за его скамейку.

В женское крыло мальчикам разрешалось заходить только первого сентября и только с тележкой, поэтому Митя докатил мои сумки до самой двери.

— Соседка у тебя Тата, приедет вечером. Если запахнет пирогами, это она, а пироги у нас запрещены уставом, так что ты ничего не чувствовала. Маэстро ждёт в тренерской, это в манеже, налево от раздевалок. — Он развернул тележку, но обернулся. — Чай какой пьёшь?

— Любой.

— Так не бывает, — серьёзно возразил Митя. — Ладно, разберёмся.

В коридоре манежа висели фотографии команды, и одну, видно, не сняли из-за кубка. Кубок держал Ланской, а мама придерживала его за локоть, чтобы он не заслонял остальных.

Пять лет эта тренерская была маминой. Сама я здесь не бывала, но по её рассказам знала, что стол поставлен так, чтобы сидеть спиной к окну и видеть дверь, и что второй шкаф заедает. Стол стоял именно так. На дверце второго шкафа белела полоска пластыря, и на ней маминым почерком, крупно и с нажимом, было написано: «Гордеева. Не трогать».

За маминым столом сидел Сабуров и листал мою папку, присвистывая сквозь зубы. Маминой фамилии в папке не было нигде: подпись под согласием на зачисление мама выпросила у отца. На августовском просмотре в городе Сабуров смотрел на меня дольше, чем на остальных, а сказал только, чтобы я не тащила заднюю ногу, слово в слово как мама.

— Корнева, — прочитал он вслух и закрыл папку. — Шпага, правая. Садись.

Я осталась стоять и смотрела на шкаф. Сабуров проследил мой взгляд и встал. Подцепив ногтем край пластыря, он снял полоску одним рывком и, сложив её липкой стороной внутрь, убрал в нагрудный карман.

— Корнева так Корнева. — Он вернулся за стол.

Выходило, что он узнал меня ещё на просмотре.

— Никто не знает, — вырвалось у меня, и получилось похоже на просьбу.

— Значит, никто. — Он подвинул ко мне листок с расписанием. — Тренировка в пять. Пары ставлю я, это не обсуждается.

Я не решилась спросить, почему он молчит и на чьей он стороне. Мама, знавшая его по сборной, звала его просто Олегом и говорила, что слова из него не вытянешь, а он уже открывал следующую папку.

Фехтовальный зал устроили в бывшем конном манеже, с окнами во всю стену, и под высокими балками стоял ровный железный шум. К пяти там собралось человек двадцать.

Я знала по первенствам половину девчонок, и они меня тоже, только как Корневу из спортшколы, за спиной у которой на тренерском стуле сидел Кравец. Мама на соревнованиях держалась своих лицейских и ко мне при них не подходила: такое у неё было правило, и обижаться на него я перестала лет в двенадцать.

Ланской сидел в конце скамейки. Между ним и остальными оставалось место ещё на двоих, хотя скамейка была короткая и несколько человек разминались прямо на полу. Он перебирал рукоять шестигранником, и руки у него были длинные и спокойные, что разозлило меня отдельно: у меня на его месте ключ прыгал бы в пальцах.

Мама хвалила его словами «не суетится», высшей своей похвалой, которой я от неё не дождалась. Он и правда не суетился и подкручивал винт, проверяя, держится ли чашка, с той ровной обстоятельностью, при которой и не подумаешь, что в мае здесь что-то случилось.

— Корнева, Ланской. — Сабурову не пришлось повышать голос, чтобы зал затих. — Пятая дорожка, до пяти.

На соседней дорожке перестали фехтовать. Высокий парень у стены, который всё это время подбрасывал монету, поймал её не глядя и сказал на весь зал:

— Ланской, ты с новенькой поаккуратнее. Нам одного раза хватило.

Ланской не повернул головы, и никто в зале за него не заступился.

— Дорохов. — Сабуров смотрел на нашу дорожку. — Три круга вокруг пруда. Монету оставь, утопишь.

Дорохов сунул монету кому-то из младших и побежал к выходу тяжело, с пятки. Ноги у него, отметила я про себя, были ленивые.

Я не знала, почему Сабуров поставил меня именно с Ланским, и думать об этом было некогда: я надела маску раньше, чем Ланской встал со скамейки. Шнур пристегнули к катушке, Сабуров занял место судьи сбоку от дорожки.

— К бою. Готовы? Начали!

Я пошла сразу, как учила мама: не давай сопернику придумать бой. Флеш у меня был самый быстрый в спортшколе, и Ланской его не ждал. Клинок выгнулся у него на плече, и, когда загорелась моя лампа, в зале кто-то выдохнул.

На втором флеше его острие уже стояло у меня на пути, и я налетела на него рукой сама.

Дальше было некрасиво. Читать Ланского оказалось не по чему: вес у него сидел ровно посередине, и до последней секунды я не знала, отступит он или пойдёт навстречу. На каждое «Начали!» я атаковала, а он ловил меня в руку и дышал под маской, как на разминке, и только когда я догадалась колоть ниже, в стопу, и попала так два раза подряд, счёт сравнялся, по три укола.

На следующем флеше я влетела в него плечом. Мы стукнулись масками, и он не отступил ни на сантиметр. Сабуров свистнул так, что у меня зазвенело в ухе.

— Корнева! Ещё раз — карточка. На дорожке не толкаются.

— Ему скажите, — огрызнулась я, хотя толкалась тут одна я.

Пока я думала о Сабурове, Ланской взял четвёртый укол. Догнала я его на чистой злости, атакой с середины дорожки без всякой подготовки, и Ланской, кажется, впервые за бой опоздал.

Счёт снова сравнялся. Я отошла на линию и повернула чашку к маске.

Изнутри на ободе, у самого края, был процарапан крестик, маленький и кривой. Мама царапала его шилом на каждой моей чашке с тех пор, как мне исполнилось десять, и объясняла: это чтобы на сборах не путали шпаги. Перед решающим уколом я всегда его находила, и в голове у меня мама кричала, как на наших тренировках: «Начинай, не стой как в очереди!»

— Начали!

Я начала. Ланской отступил на полшага, ровно на столько, чтобы мой клинок ушёл в пустоту, и его острие ткнуло меня в руку у самого запястья. Загорелась его лампа, и Сабуров молча показал на него. Запястье загудело до самого локтя.

Ланской снял маску и, как положено после боя, протянул руку. Лицо у него было мокрое и совершенно спокойное. Я стянула свою маску и пожала ему руку, глядя на аппарат, а он смотрел мимо меня, на моё запястье.

— Лёд, минут на десять. — Голос у него был тихий: он, видимо, экономил и на нём. — И кисть на атаке не заваливай, связки на лучезапястном потянешь.

Уколол и тут же назначил лечение, точно я пришла к нему на приём. Он повернулся к скамейке, к своему шестиграннику.

— Ещё!

Ланской обернулся и посмотрел поверх моей головы на Сабурова, и это разозлило меня сильнее счёта.

— Корнева. — Сабуров отстёгивал мой шнур от катушки. — Завтра в семь утра, индивидуально. Сегодня ты закончила.

Я стояла с маской в руке и от злости почти не чувствовала кисти.

Лёд, завёрнутый в полотенце, принёс Митя и приложил к моему запястью бережно, как к своему.

— Держи. Ты ему четыре положила. — Митя сказал это так гордо, что я чуть не улыбнулась. — С мая против него никто не выходил. Маэстро первый поставил.

— Почему? — Я знала почему, но хотела услышать, как это говорят здесь.

Митя забрал у меня маску.

— Сушить повешу. Лёд не снимай.

На ужине я села с краю и на мамино «Поела?» отправила фотографию тарелки, убрав из кадра пустой стул напротив.

Сумки стояли у двери, как их оставил Митя. Комната была на двоих, с окном на пруд. Раскладывая вещи, я дочитала расписание, которое Митя отдал вместе с пропуском. Элективный курс «Поединок» понравился мне, пока рядом не нашлась фамилия учительницы литературы.

Шпаги в чехле я поставила в угол и подошла к окну. На том берегу в сумерках темнела мельница. Где-то у этого колеса в мае нашли Володю. Окна мальчишеского крыла выходили на ту же сторону, и мне хотелось знать, задёргивает ли Ланской штору.

Тата приехала в десятом часу и вошла спиной вперёд: руками она держала над головой круглую жестяную коробку, а ногой подтаскивала сумку размером с небольшую собаку.

— Это не пирог, — объявила она вместо «привет». — Пироги у нас запрещены, это продукт. Ты Корнева? Ты правда Ланскому четыре положила? Мне уже полкоманды написало, даже Дорохов с пруда, у него одышка в каждом слове.

Коробку она пристроила на тумбочку у окна. Сумку бросила было на ту же кровать, но подумала и перетащила на другую.

— Окно тебе. Я сплю с открытой форточкой и всю ночь мёрзну, а у окна мёрзну ещё сильнее, это физика. — Она оглядела меня с ног до головы. — Ты маленькая. В смысле, компактная, как перочинный ножик. Тебя кто ставил?

Врать тут надо было точно: тренера любой может найти в протоколах.

— В спортшколе, у Кравца, — ответила я, и по бумагам так оно и было.

Тата отломила мне кусок, с капустой и ещё тёплый.

— Мамин. С понедельника буду печь сама, у меня тут духовка спрятана, ты её не видела. Твои кто?

— Мама бухгалтер. Папа отдельно.

— О, значит, считать умеешь. Будешь мне сахар для теста отмерять.

Правдой тут было только про папу, а мама, которая ни разу в жизни не пересчитала сдачу, за бухгалтера меня бы не простила.

— Маэстро тебя к Ланскому нарочно поставил? — Тата забралась с ногами на кровать и вдруг стала серьёзной.

— Не знаю.

— Ты же знаешь про Володю?

— Читала.

— У нас его давно зовут Онегиным. — Тата понизила голос, хотя за стеной было тихо. — Только после мая это звучит по-другому. Все думают, что это он.

— Ты тоже так думаешь?

— Не знаю, — честно ответила Тата, подумав. — Он мне прошлой зимой на сборах палец вправил. Я выбила его о гарду и ревела, а он взял и вправил, даже не предупредил, и сразу стало не больно. — Она пожала плечами. — Хотя убийц я пока не встречала, сравнивать мне не с кем.

Тата уснула через десять минут, отвернувшись к стене и оставив открытой форточку. Я лежала с телефоном на груди и ждала, когда он засветится.

Мама написала без двадцати двенадцать:

«Тренировка была? С кем стояла?»

«С одним мальчиком. 4:5».

«Опять злилась».

Глава 2. Ночной чай

11 сентября

Я всех вас вписываю в книгу -

Кто в рифму, кто, увы, в интригу.

Из тетради В. Арсеньева

Митя знал в лицее всё, чего не вывешивали у столовой. По его расписанию в пятницу, в половине двенадцатого ночи, полагался чай.

Полторы недели я смотрела, как обходят Ланского. В столовой стулья рядом с ним пустовали даже в обед, когда сесть было негде, в коридоре перед ним расступались, и он проходил, глядя поверх голов. При мне и в раздевалке говорили только о расписании электричек до города и о том, чья очередь сдавать форму в стирку.

Со мной он с первого сентября не заговорил ни разу. Только на тренировках я дважды поймала на себе его взгляд, и оба раза он первым отворачивался к соседней дорожке, а я до ужина злилась на себя за то, что вообще смотрела в его сторону.

Сабуров занимался со мной в семь утра, пока в манеже не было никого, кроме уборщицы с поломоечной машиной. Он отобрал у меня шпагу на первом же занятии, посмотрев на моё запястье, и неделю я ходила одними ногами от окна к окну, а он свистел сквозь зубы и время от времени бросал: «Задняя!»

Мы с Сабуровым не говорили о маме. Только в среду он замолчал посреди команды и смотрел на мою стойку так долго, что у меня затекла нога, а когда я её переставила, отвернулся к окну и велел начинать сначала.

Во вторую пятницу к одиннадцати вечера в нашей комнате пахло капустой. Духовку, которую я не видела, Тата держала в шкафу за зимней курткой, а пироги в лицее, если ей верить, запретили после того, как однажды не досталось завхозу Рябову. Я лежала одетая поверх покрывала с десяти часов. Тата завернула пирог в полотенце прямо с противня и сунула мне.

— На, неси контрольную.

— Какую контрольную?

— С капустой. Если поймают, мы несём контрольную.

— В полночь?

— У нас очень строгие учителя.

— А меня-то зачем?

— Митя просил тебя привести. Чтобы ты перестала смотреть на всех, как на судейскую бригаду.

В коридорах со мной здоровался один Митя: останавливался, даже если шёл не один, и ждал, пока я отвечу. К концу недели со мной начали здороваться и другие из команды. Мне нужно было, чтобы при мне перестали замолкать, и ради этого я пошла бы на чай и без пирога.

В мужское крыло ночью ходили через сушилку на первом этаже, где пахло порошком и горячими трубами. Мокрые простыни хлопали нас по лицам, и Тата вела меня между ними, шёпотом считая шаги до приоткрытой двери, за которой дежурный воспитатель смотрел футбол без звука.

Пол в сушилке был тёплый, в носках по нему хотелось идти медленно, но Тата тянула меня за рукав.

— Попадёмся — делай глупое лицо, — велела она на лестнице. — Тебе поверят, ты новенькая.

Митина комната была на втором этаже, в конце коридора. Тата стукнула два раза и, выждав, третий.

В комнате горела одна лампа, на полке над второй кроватью, где лицом к стене спал мальчишка лет четырнадцати.

— Кюхля, — шепнул Митя. — Девятый класс. Он всегда так спит, при свете. Не проснётся.

Он набросил на абажур футболку, и свет стал жёлтым и низким, как в палатке. На подоконнике у Мити стояли в ряд жестяные банки с чаем, а электрический чайник он выдёргивал из розетки за секунду до кипения, чтобы тот не щёлкнул.

— Почему Кюхля? — спросила я.

— Стихи пишет, — ответила за него Тата. — Как тот. И такие же.

Я не спросила, кто такой «тот».

На Митиной кровати сидела девчонка, которую он представил Ольгой, а на стуле у стола устроился парень, которого он назвал Зарецким. Я знала Ольгу по первенствам: Свиридова доходила до восьмёрки почти на каждом и смеялась даже на дорожке.

— Так это ты по утрам в манеже топаешь? — обрадовалась она. — А я думала, лошадей обратно завели.

Зарецкий сидел очень прямо, в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, и подал мне руку через стол, как подают после боя.

— Тату ты знаешь, — продолжал Митя. — Ей прозвища так и не дали.

— По обычаю прозвище дают по характеру, из книги, — объяснил Зарецкий. — Под Тату книгу ещё не написали.

— Меня мама уже назвала. — Тата развернула полотенце.

Меня усадили на пол, на сложенное одеяло, спиной к Митиной кровати, и Тата устроилась рядом.

— Ты на месте Ланского, — сообщила сверху Ольга. — Он тут всегда сидел, пока ходил.

Я отодвинулась к краю одеяла.

Чай у Мити пили из кружек, подписанных маркером: на каждой стояло прозвище, а на Татиной просто «ТАТА». Тем же маркером был подписан и пакет со льдом, «КОРНЕВОЙ», который каждое утро ждал меня на подоконнике у раздевалки. Наливал Митя, никого не спрашивая, Тате с чабрецом, Зарецкому чёрный без сахара, а мне в кружку без надписи положил лимон.

— Ты в столовой лимон брала. Подпишу, когда тебе дадут прозвище.

Я не поняла, где он это видел: в столовой я его не встречала ни разу. Я взяла кружку левой, потому что правое запястье после Ланского ещё ныло, если сжать пальцы. Митя подсунул мне под правый локоть подушку и подбил её кулаком, чтобы рука лежала ровно.

— Ланской бьёт точно. Он всё делает точно.

Сам Митя за весь вечер ни разу не сел, а его кружка, налитая последней, до конца простояла на подоконнике.

— По обычаю кружки моет новенькая.

— Кружки мою я, — донеслось от подоконника, и Зарецкий тут же вспомнил, что этот обычай, кажется, отменили.

Контрольную съели за три минуты, всю, кроме последнего куска. Ольга облизала пальцы и объявила, что новенькой нужно прозвище, потому что до октября далеко.

— До посвящения не положено.

— Предлагаю Ножик. — Тата подняла руку, как на уроке.

— Ножика в классике нет.

— Значит, плохо искали. Дорохову вон нашли.

— Дорохов у нас Долохов, — просветил меня Зарецкий. — Из «Войны и мира». Тот на спор выпил бутылку рома, сидя на окне третьего этажа.

— Наш пока не пил, — вставила Тата. — Но на тебя уже шоколадку поставил: говорит, ты Ланского ещё сделаешь.

— На посвящении тебя покатают на лодке, — пообещала мне Ольга. — Ночью. Без вёсел.

— С одним веслом. По обычаю.

— Ты хоть «Онегина» читала? — не унималась Ольга.

— Проходила.

— Мимо, — подсказала Тата.

Я засмеялась вместе со всеми, хотя повод дала сама, а Тата так хохотала, что облила мне колено чаем с чабрецом, и мокрая штанина липла ко мне до конца вечера.

— А от Кравца ты чего ушла? — спросила Ольга, отдышавшись.

— Допросы по пятницам не ведём, — отозвался Митя и подлил ей зелёного, хотя кружка у неё была почти полная.

— Ладно. Тогда скажи, как тебе Онегин на дорожке.

— Медленный.

— Медленный! — Ольга захохотала, запрокинув голову. — Слышали? Ланской у нас медленный!

Засмеялась она одна. Тата почему-то посмотрела на Митю, и я спросила, пока все молчали:

— Почему на него все так смотрят?

Ольга перестала смеяться.

— Потому что я видел, — ответил Зарецкий.

— Стас, опять ты про него, — сказала Ольга, не поднимая глаз.

Зарецкий не ответил ей, только поставил кружку на стол, донышком точно в мокрый след, и заговорил по пунктам, как у доски.

— В ночь на тридцать первое мне не спалось. Я вышел к пруду. Ночи тогда были белые, и с мостика мельницу видно хорошо. На настиле у колеса стояли двое, в масках и белых куртках. Звякнуло так, что слышно было на весь пруд.

Рассказывал он гладко, явно не в первый раз: в одном месте Тата беззвучно повторила за ним слова. Сидел он по-прежнему прямо, только вес с каждой фразой уходил у него назад, к спинке стула. На дорожке так готовятся отступать. Я решила, что ему тяжело вспоминать.

— У одного на спине чёрной краской было написано: «ЛАНСКОЙ». И тут он закричал: «Володя!» Я побежал в корпус.

Ольга сказала, что кончилась вода, и ушла с чайником.

— Они с Володей встречались, — шепнула мне Тата.

Лицо было под маской, а фамилию он прочёл, так что про лицо спрашивать было незачем. Пока я повторяла про себя его рассказ, чтобы утром пересказать маминому адвокату слово в слово, я держала кружку обеими руками, больной тоже. Кюхля у стены не шевелился.

— Следователю ты это рассказал?

— Следователю я сказал, что спал. — Зарецкий провёл пальцем по краю стола, проверяя, нет ли пыли. — У нас не принято.

— Что не принято?

— Своих сдавать, — объяснила Тата. — А судить будут Ирину Андреевну. Я ей командную медаль обещала, до выпуска. Она меня в седьмом классе из волейбола забрала. Сказала, что руки у меня длинные и совесть есть, а остальному она научит.

Мама говорила про совесть и мне, только с сомнением.

— Обвиняют, — уточнил Зарецкий. — Судить ещё не судили.

— Её жалко, — сказал Митя.

Я стала вылавливать ложкой утонувший лимон. Летом к маме ходили знакомые и, пока она наливала им чай, выпытывали, что же всё-таки случилось.

— Ты её по сборам должна помнить, — повернулся ко мне Зарецкий. — Она каждое лето с нашими ездила.

— Пересекались, — сказала я. — Она мне один раз заднюю ногу поправила.

— Она всем её поправляла, — вздохнула Тата. — Мне до сих пор снится.

Я поджала под себя ногу, как перед толчком с линии. Митя молча пододвинул ко мне полотенце с последним куском контрольной.

Ольга вернулась с полным чайником минут через десять и смеялась уже над чем-то другим. В половине первого Митя выдернул чайник из розетки и велел расходиться по одному, с перерывом. Тата выскользнула первой. Кюхля лежал всё так же, лицом к стене, но одеяло теперь было натянуто до самой макушки.

Меня Митя пошёл проводить и у лестницы отдал мне две тетради в клеёнчатых обложках. Они пахли чабрецом.

— Держи. Володины, его мама мне летом отдала.

Он открыл верхнюю там, где торчал ярлычок от чайного пакетика.

— Хочешь понять, почему на Ланского так смотрят, — читай.

— Почему мне?

— Ты же спрашивала. Лёд утром на том же месте.

Он ушёл к себе, не дожидаясь, пока я спущусь.

Я догнала Тату в сушилке, у последнего ряда простыней. Тут открылась дверь воспитательской, и в коридоре зашаркали тапки. Тата втянула меня за мокрую простыню, и мы простояли там, пока тапки не дошаркали до туалета и не хлопнула дверь. Всё это время я прижимала тетради к животу.

— Если что, мы несли контрольную, — прошептала Тата мне в ухо, и до своей двери мы бежали, зажимая рты.

В комнате Тата покосилась на тетради.

— Володины? Он их всем читал, на подоконнике в библиотеке. На Мельник у него рифмы не нашлось, так он про пироги написал. Я обиделась, а через неделю попросила переписать.

Уснула она сразу и опять не закрыла форточку. От мамы с половины первого висело «Спишь?». Я ответила «Сплю». Я не стала писать ей про Зарецкого: слух не показания, а следователю он всё равно повторит, что спал.

Под одеялом, с телефоном вместо фонарика, я открыла верхнюю тетрадь. На обороте обложки мелким почерком с наклоном было написано:

Онегин — Ланской, кто же ещё.

Ленский — я (по совместительству автор).

Ольга — сами знаете.

Зарецкий — Заречный, по созвучию и по призванию.

Пущин — Митя, за чай.

Я не помнила никакого Зарецкого у Пушкина, а фамилию нашего узнала только сейчас: Заречный.

Онегиным Ланского назначил сам Володя, задолго до мая, и лицей только повторял за ним. Я и без «Поединка» помнила, что Онегин у Пушкина убивает Ленского на дуэли. Выходило, что убийцу себе Володя записал своей рукой, на обороте обложки.

Я листала тетради, как протоколы соревнований, на которых сама не фехтовала: искала фамилии и счёт. Между строфами попадались домашние задания и обведённое два раза «купить шнур». Злых стихов у Володи было больше, чем добрых, и Онегин почти на каждой странице смотрел у него поверх голов. Над строфой про столовую я засмеялась в подушку:

Мы все питались понемногу

Котлетой или чем-нибудь,

Изжогой тоже, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Нашлась строфа и про самого автора:

Журналу я не пригодился —

Ну что ж, найдётся переплёт:

Я к Белкину пока прибился,

Где граф черешнями плюёт.

Я не знала, кто такой граф с черешнями. Следом шли две строфы про какую-то Натали, такие злые, что я её пожалела. Во второй тетради почерк мельчал и сползал на поля, а в самом конце нескольких листов не было вовсе, только рваные бахромки у корешка, какие остаются, когда вырывают неудачное.

Митин ярлычок от чайного пакетика торчал на балу. Эти строфы Володя вписал на пустой разворот в середине первой тетради, другой ручкой и с зачёркиваниями.

Онегин, вытащенный силой

На бал из комнаты своей,

Весь вечер с Ольгой, с Ольгой милой

Кружил, не глядя на друзей.

А Ленский, автор и ревнивец,

Читал стихи для двух счастливиц,

Но к полночи ушли и те,

Оставив гения в тщете.

Что Ольга? Ольга хохотала,

Пока не кончился паркет

И не погас последний свет,

И ни о чём не горевала.

Онегин вёл её к крыльцу,

А Ленский ...к своему концу.

Под строфой Володя поставил дату: двадцать четвёртое мая.

Глава 3. Кладовая

20–22 сентября

Завхоз у нас суровый страж:

Не выдаст ни ключа, ни краж.

Из тетради В. Арсеньева

Я записала завхоза Рябова во враги раньше, чем увидела.

Мама звонила по воскресеньям в девять вечера, минута в минуту, как начинала тренировки. Я разговаривала с ней в сушилке. В выходные там ничего не висело, кроме забытого кем-то полотенца, а на тёплом от труб полу под окном можно было сидеть.

Начинала мама с ног.

— Ноги?

— Работают.

— Кисть?

— Прошла.

— Врёшь. Олег не перегибает?

— Свистит.

— Значит, думает. Пришли видео, как держишь.

Я рассказала ей про лёд, чтобы она поверила, что за кистью здесь смотрят. Каждое утро на подоконнике у раздевалки меня ждал пакет со льдом и с моей фамилией, а приносил его лаборант, который помнил, кто какой чай пьёт.

— Сомов? — перебила мама.

— Митя.

Мама замолчала, и в трубке стало слышно, как у неё на кухне капает кран. Я насчитала семь капель.

— Он на меня показал.

Я встала с пола. Дальше мама говорила так, как разбирала со мной проигранные бои, по уколам и без жалости:

— В феврале я сдала Рябову партию, двенадцать шпаг. По приказу, на хранение до утилизации. В журнале кладовой расписались оба, он и я. Теперь страницы в журнале нет, а Рябов говорит, что ничего не принимал. Сомов говорит, я отдала мешок ему и велела отнести к контейнеру за котельной.

— Зачем ему?

— Мальчика запугали.

Ответила она сразу, без той паузы, которую берут, когда вопрос застаёт врасплох.

— Кто?

— Кому надо, чтобы виновата была я. Он мне чай носил, когда я до ночи сидела над заявками. С лимоном. Вера Николаевна говорит, двое против одной.

Верой Николаевной звали маминого адвоката.

— На допросе Борисов зачитал мне их показания. Очную ставку мы просили, он отказал: бережёт несовершеннолетнего. Со мной он не спорит. Слушает и пишет своё.

— Давай я с ним поговорю.

— С Борисовым?

— С Митей.

— Не смей. Ты мне слово дала. Фехтуешь и никуда не лезешь. Про меня там говорят?

— Жалеют.

— Пусть себя жалеют. Сомов знает, кто ты?

— Никто не знает.

В это «никто» не входил Сабуров, который при мне убрал мамин пластырь к себе в нагрудный карман.

— Видео пришли.

Гудки пошли раньше, чем я успела ответить.

Из окна сушилки было видно мужское крыло. В конце второго этажа желтело Митино окно: Кюхля спал при свете, а Митя набрасывал на абажур футболку.

На втором чае, в пятницу, Ольга весь вечер звала меня Ножиком, назло Зарецкому, который каждый раз напоминал, что до посвящения не положено. Митя положил мне лимон не спрашивая и ровно в половине первого разогнал всех по комнатам, как разгонял по пятницам всегда, потому что по субботам ездил к матери в Тосно, туда первой электричкой, обратно к ужину.

Чайник в тот вечер Митя доверил мне. Я выдернула вилку из розетки за секунду до щелчка, и он показал мне большой палец.

Я снова села на тёплый пол и просидела под окном до отбоя, пока дежурный не пошёл по коридору с ключами и не погасил в сушилке свет.

Мамино «двое против одной» я по привычке перевела в счёт. Без Мити выходила ничья, мамино слово против слова Рябова, и пропавшую страницу пришлось бы объяснять ему. По моей легенде, с Гордеевой я пересекалась на сборах, а про мешок Корневой могли написать девчонки оттуда, так что спросить Митю я могла, не снимая маски.

В комнате Тата сидела на моём подоконнике в шерстяных носках, поставив ноги на батарею, и учила физику.

— Мама звонила?

— Звонила.

— Ругала?

— Считала.

— Бухгалтеры, — вздохнула Тата и полезла в шкаф, за куртку, где у неё остывал противень.

Ночью я перерыла обе Володины тетради, выискивая в них Митю. Кроме «Пущин — Митя, за чай» на обороте обложки, про него там не нашлось ни строчки.

Наутро Митя ждал у раздевалки сам, с пакетом льда в руке.

— Ты не заболела?

— Не выспалась.

Вместе со льдом он сунул мне чайный пакетик.

— Держи. Чабрец, от бессонницы. Тате не показывай, она у меня весь чабрец выпивает.

Пакетик пах так же, как Володины тетради. Я могла спросить прямо там, но мимо шла на зарядку половина команды, впереди всех Дорохов.

За обедом я спросила Тату про Рябова. Тата сначала дожевала котлету.

— Прапорщик. Отвечает за всё, что не шевелится. Я в девятом классе испекла на весь этаж, а он пришёл на запах, когда последний кусок уже доели. Через неделю пироги вписали в устав.

Назавтра Сабуров с утра гонял меня на чувство дистанции. Он шёл на меня или отступал, когда вздумается, а мне полагалось держать между нами ровно полтора шага. Дважды я не выдержала и пошла ему навстречу, за что бегала лишний круг. К концу часа у меня гудели икры.

После тренировки Сабуров дождался, пока я сниму маску.

— Шпаги где держишь?

— В комнате.

— С первого сентября? До вечера сдашь Сомову в оружейную, он подпишет чехол.

— Мне никто не говорил.

— Я говорю. Форму запрёшь в шкафчике, замок возьмёшь у Рябова.

Фамилию Рябова он выговорил так же ровно, как остальные, и по его лицу я не поняла, знает ли он, что завхоз показал против мамы.

Он запер оружейную в августе, в первый же день, как принял команду, и второй ключ отдал Мите.

После уроков я пошла в хозблок, прихватив шпаги, чтобы не ходить два раза. Вход в подвал был со двора, за котельной, а у забора напротив стоял зелёный контейнер. Я остановилась возле него с чехлом на плече. В контейнере лежал битый кирпич, а сверху кто-то бросил продавленное кресло. По Митиным показаниям, мешок со шпагами мама велела отнести сюда. Крышки у контейнера не было.

Мама не выбрасывала даже сломанные клинки. На антресолях у нас до сих пор лежали все мои старые шпаги, с крестиками и без, и среди них та, на которой я в десять лет учила флеш, пока не сломала.

Шесть ступенек вели вниз, к железной двери с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Ниже мелом было приписано: «Стучать!» Я постучала и вошла, не дожидаясь ответа.

Кладовая тянулась под всем корпусом. Стеллажи уходили в темноту, и от нижних полок, где лежали связанные попарно лыжи, пахло мазью. В дальнем конце, под лампой, сидел за столом Рябов в камуфляжной куртке без погон и писал в журнал ручкой на верёвочке.

Он брил голову наголо, а усы оставил, седые и жёсткие, как щётка у поломоечной машины. За его спиной стоял железный шкаф, на дверце которого белой краской было выведено «СПИСАНО», а на ушках висел новенький замок больше моего кулака.

Он поднял голову, когда я не прошла и трёх стеллажей.

— Куда?! Ученикам сюда нельзя. С оружием тем более! Ходят тут, а у меня отчётность.

— Я Корнева, со шпаги. Меня Сабуров прислал за замком.

— Хоть Гагарин. Замки по заявке, через воспитателя. Сабуров мне не начальник.

Я подошла к столу. Журнал был новый, в синей обложке, исписанный едва до середины. Старый, без страницы, наверняка забрал Борисов, и всё равно Рябов накрыл журнал ладонью.

— А сломанные клинки куда сдавать? Тоже вам?

Не оборачиваясь, он завёл руку за спину и подёргал новый замок на шкафу.

— Сломанное — Сомову! Ко мне ничего не сдают. — Рябов прихлопнул журнал рукой, которая и так на нём лежала. — Оглохла? Кругом — и шагом…

Дверь у меня за спиной лязгнула.

— Виктор Семёнович, это наша, со шпаги. — Митя прошёл мимо меня к стеллажам. — Маэстро ей замок велел.

Рябов замолчал. Он стал шарить по столу в поисках очков, которые висели у него на шнурке, на груди, а найдя их, надевать не стал и убрал ладонь с журнала.

— Да мне-то что, — сказал он журналу.

Коробку с замками Митя снял с верхней полки, ни разу не поискав её глазами. Он выбрал замок, пощёлкав дужкой, и отдал мне один ключ, а второй повесил на доску у двери, где рядами висели запасные ключи от всех шкафчиков манежа, с номерами на бирках.

— Запасной. Потеряешь — тут возьмёшь.

Рябов, не поднимая глаз, развернул ко мне журнал.

— Распишись. Число, фамилия.

Я расписалась в графе «получил». Митя расписываться не стал, и Рябов его не окликнул.

— Дверь за собой! — гаркнул Рябов нам в спину, уже прежним голосом.

На лестнице Митя забрал у меня чехол, как в первый день.

— Ты как там оказался?

— Маэстро сказал, что послал тебя к Рябову. Я и пошёл следом: он новеньким замков не даёт.

— Он на всех так орёт?

— На всех. Младшие к нему по двое ходят, для храбрости. Он двадцать лет склад под Лугой сторожил, прапорщиком. Говорит, у него там гвоздя не пропало.

— На тебя он не орёт.

— Я ему третий год ящики таскаю. Кого ему ещё любить.

У нас в спортшколе вахтёрша так же пускала после десяти одного Кравца, потому что он чинил ей телевизор.

От котельной до манежа было три минуты через двор. На пруду младшие ещё катались на лодках, и одна крутилась на месте, потому что гребли в ней двое и в разные стороны.

На скамейке у воды, той самой, где целуются десятые классы, сидел Ланской, один, с толстой книгой, из которой торчали закладки из бинта. Когда мы поравнялись со скамейкой, он перевернул страницу и не оторвался от неё, а я зачем-то пошла мимо медленнее, чем шла до этого. Митя посмотрел туда же, куда я, и прибавил шагу.

Оружейная была в манеже, за тренерской. Замок в двери Сабуров врезал новый. Ключей на Митином кольце висело штук шесть, и нужный он нашёл не глядя.

Внутри пахло машинным маслом и кожей. Вдоль стены стояли стойки с чехлами, подписанными по пластырю, а на верстаке у окна лежали разобранные рукояти и гирька тестера. Рядом стояла кружка «ПУЩИН», до краёв полная холодного чая, уже подёрнутого плёнкой.

Митя сел к верстаку и наклеил на клапан моего чехла полоску пластыря. Он держал маркер в кулаке, большим пальцем сверху, как держат рукоять новички, и выводил по одной букве, медленно. «К» была та же, что на пакете со льдом, с длинной нижней палочкой, отставленной вправо.

— Прописью у меня после стекла не выходит, а печатными хоть разборчиво. Дорохов свой чехол за лето два раза терял, ему я написал с двух сторон. Маэстро грозится чехол без фамилии утопить в пруду.

Вопрос был у меня готов с воскресенья, и от самой кладовой я держала его, как держат атаку, пока соперник поправляет маску. Митя начал «Е».

— Гордеева мне на сборах заднюю ногу поправляла. Мешок шпаг она бы тебе не отдала.

Маркер остановился посреди «Е», на двух палочках из четырёх. За стеной, в манеже, кто-то из младших колол мишень, ровно, раз в две секунды. На пластырь, рядом с недописанной буквой, упала капля. Я посмотрела на потолок.

Плакал Митя молча и лица не закрывал. Он вытирал слёзы запястьем, тем, где шов, а маркер из кулака так и не выпустил. Я стояла над ним, как стоят над соперником, который упал на дорожке: ждёшь, встанет ли он сам, и не знаешь, куда деть клинок.

Откуда я знаю про мешок, Митя не спросил: ему было не до того.

— В июне, когда стали искать партию, Рябов позвал меня вниз и запер дверь изнутри. Говорит, ты у меня в кладовой каждый день торчишь, пропало — значит, ты и вынес. Хочешь, чтобы на тебя? Или вспомни, кто тебе мешок дал.

— И ты вспомнил.

— Я испугался.

Я сразу поверила, что Рябов так мог: сама только что стояла у его стола.

— Скажи следователю, как было.

— Скажу — значит, врал. Отчислят в тот же день: квоты у меня нет, держат из жалости. Меня Ирина Андреевна отстояла, когда квоту сняли.

Он опять провёл по лицу запястьем.

— Больше некому. Я маме в Тосно со стипендии отправляю, а без лицея стипендии не будет.

Мама рассказывала за ужином два года назад про мальчика, который порезал руку о стекло и остался без квоты: она три дня ходила к директору, пока его не оставили при команде лаборантом, а я ушла из-за стола, не дослушав. Я тогда не запомнила имени.

Такая ничья стоила ровно этого: Митя говорит Борисову, что врал, и в тот же день едет с вещами на электричку до Тосно.

Митя наконец положил маркер.

— Ты первая спросила. Не говори никому, ладно?

— Не скажу.

Я не могла на него смотреть и достала телефон. В кладовой, оказывается, от мамы пришло: «Видео где?» Я положила телефон на верстак экраном вниз.

Я сама достала шпаги из чехла. Крестики были на месте, на обеих, маленькие и кривые, изнутри на ободе. Я провела по каждому пальцем и отдала обе шпаги Мите.

Он проверил наконечники гирькой, по очереди, глядя на лампочку тестера: если под грузом загорится, пружина слабая и на контроле шпагу не пропустят. На второй шпаге гирька у него соскользнула: глаза ещё не просохли. Он поставил её снова, и лампочка не загорелась.

Митя уложил шпаги в чехол и дописал «Е», а следом «ВА». В стойке мой чехол встал рядом с «МЕЛЬНИК».

— Всё. Теперь не перепутают.

Глава 4. «Поединок»

24 сентября — 5 октября

Урок дуэли тот же бал:

Кто не явился, тот пропал.

Из тетради В. Арсеньева

Из всей литературы я уважала только протоколы соревнований, где сразу видно, кто выиграл. В двенадцать лет я бросила «Трёх мушкетёров» на середине: дрались они там так, что мама сняла бы с дорожки любого из четверых.

Первого сентября, дочитав расписание до фамилии Гурьевой, я решила промолчать на «Поединке» до Нового года. Курс шёл до мая, по дуэли на месяц, а начался только в последний четверг сентября.

Литературу в нашем классе вела другая, а Гурьева до того дня ни разу не попалась мне на глаза. В спортшколе учительница литературы каждую весну ставила мне тройку за пропущенные на сборах недели, всякий раз с одним и тем же вздохом.

Занимались по четвергам в бывшей библиотеке главного дома, от которой уцелели одни шкафы со стеклянными дверцами. За длинным столом помещалось человек двенадцать, окна выходили на пруд.

Ланской сидел в торце, у окна, и между ним и остальными оставалось два пустых стула, как на скамейке в первый день. Пальцы у него были заняты эластичным бинтом: он сматывал его в тугой рулон и разматывал снова. Тата села рядом со мной и легла щекой на руки.

— Натали в чёрном, — шепнула она. — В чёрном она приходит на Ленского.

— Натали?

— Гурьева. Наталья Павловна, как жена Пушкина.

Две злые строфы про какую-то Натали в Володиной тетради были, значит, про учительницу.

Гурьева вошла со звонком, в чёрном платье, застёгнутом под горло. Лет ей было около сорока, стриглась она коротко, как стригутся пловчихи.

— Шестая глава, — сказала она вместо «здравствуйте». — Читать буду я.

Читала она стоя, спиной к окну, начав с того места, где Онегин проспал.

— «Он сел, на мельницу летит».

Весь класс повернулся к окну. Мельница у Пушкина тоже была, и наша стояла на том берегу, тёмная, с колесом.

Пока слуга нёс за Онегиным «Лепажа стволы роковые», а Ленский ждал его, опершись на плотину, Гурьева читала медленно и почти без выражения, так что каждое слово было слышно отдельно. На «Теперь сходитесь» она потёрла предплечье через рукав и дальше читала, не глядя в книгу:

Свой пистолет тогда Евгений,

Не преставая наступать,

Стал первый тихо подымать.

Вот пять шагов ещё ступили,

И Ленский, жмуря левый глаз,

Стал также целить...но как раз

Онегин выстрелил…

При слове «Евгений» все, кроме Гурьевой, посмотрели на Ланского. Бинт у него в пальцах остановился, но смотрел он на пруд.

— Хотел ли Онегин его убить? — Гурьева закрыла книгу на пальце.

Отвечать никто не торопился.

— Спросите у специалиста, — посоветовал Дорохов.

Кто-то хмыкнул, и стало совсем тихо.

— Специалист по Пушкину у нас сегодня вы, Дорохов: у вас за него тройка.

— Хотел. Скучно было.

— «Скучно на этом свете, господа!» — отозвалась Гурьева. — Это Гоголь, Дорохов, запишите на всякий случай.

— Зарецкий виноват! — засмеялась Ольга. — Секундант же, должен был остановить.

— Секундант отвечает за соблюдение правил, а не за исход. — Зарецкий даже не повернул головы.

— «В дуэлях классик и педант». — Гурьева посмотрела на него с удовольствием. — Пушкин взял бы вас не глядя.

Кем был Зарецкий у Пушкина, я теперь знала. «По призванию» на обороте обложки Володя написал всерьёз.

— Кого мы ещё не обвинили?

Лепажа не вспомнил никто, хотя стволы в строчке были его, и по логике маминого обвинения отвечать за Ленского пришлось бы именно ему, кем бы он ни был. Ещё в августе я выучила наизусть формулировку: «вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей».

— Корнева, кажется? — Гурьева нашла меня глазами. — Вы молчите так, что слышно на весь класс.

Я не собиралась отвечать. Получилось громче, чем надо:

— Неважно, хотел или нет. Онегин шёл и поднимал пистолет первым, а Ленский начал целиться и зажмурил глаз. Онегин выстрелил ему в подготовку. Кто жмурится, того и колют.

— А если бы Ленский не зажмурился?

— Тогда первым выстрелил бы он.

Засмеялась одна Ольга и сразу замолчала. Только когда Тата наступила мне под столом на ногу, я вспомнила, что Ленский здесь был свой и похоронили его в июне. Я сложила лежавшее под рукой расписание до размеров ногтя.

Гурьева взяла мел и написала на доске: «как раз». Подчеркнула дважды. Писала она левой, и я по привычке отметила это, как отмечают левшей в турнирной сетке.

— Корнева. К понедельнику две страницы: «Кто убил Ленского». Остальные — одну.

Ланской отвернулся от пруда и смотрел теперь на меня, долго, как в первый день на моё запястье, когда назначал мне лёд. Я отвела глаза первой и до конца урока разглядывала мельницу. Со звонком он ушёл, ни на кого не взглянув.

В коридоре меня догнал Зарецкий.

— По обычаю новенькие на первом «Поединке» молчат.

— Я не знала.

— Теперь знаешь. Хотя про подготовку верно.

Ольга обогнала нас у лестницы и, не замедляя шага, бросила через плечо:

— Он не жмурился.

В ту ночь я впервые дочитала шестую главу до конца. Убив, Онегин «отходит и людей зовёт», а наш Онегин, если верить каналам, позвал людей по телефону и сбежал.

На две страницы ушло всё время до утра. Писала я их как объяснительную после проигранного боя, по шагам. В первом часу Тата заглянула мне через плечо, прочла «Ленский потерял темп на девятом шаге» и молча выключила мне лампу, так что дописывала я при свете телефона.

Сабуров в понедельник взял шпагу сам.

— Я иду в атаку, ты ждёшь. Начну готовить — колешь.

— Куда?

— Куда успеешь.

Он шёл на меня по полшага и начинал каждый раз по-другому, иногда одним вдохом, так что угадать начало было труднее, чем отбить любую атаку. Я то срывалась, едва мне чудилось движение, то опаздывала и ловила его клинок уже на себе. На двадцатой попытке Сабуров опустил шпагу.

— Ленский. Жмуришься.

— Вы пошли первым!

— Тебе хотелось, чтобы я пошёл. Ещё раз.

К восьми у меня под курткой на плече сидели три синяка от его шпаги.

Я не стала спрашивать, откуда он знает про «Поединок». К понедельнику мою фразу про «жмурится» повторяли даже девятиклассники, и Дорохов, проходя мимо меня в столовой, нарочно зажмуривал глаз.

Вечером, при всей команде, Сабуров запретил мне флеш.

— До Нового года. В учебных боях колешь только на подготовку.

— А если ничего не готовят?

— Стоишь.

В пару он поставил мне Тату и объяснил ей условия на ухо. Выслушав, Тата просияла и пошла на меня с тем же лицом, с каким ночью вела меня через сушилку.

Я не умела ждать. Ноги сами просились вперёд, и, пока я их держала, Тата колола меня куда хотела, один раз даже в маску, под аплодисменты соседней дорожки.

— Ты бы хоть моргнула, — попросила Тата сквозь маску после третьего укола. — А то я как в музее.

Когда у неё было четыре укола, а у меня ни одного, Дорохов предложил вывесить счёт у столовой. Ланской шёл у меня за спиной к кулеру и бросил, не останавливаясь:

— Трапеция зажата. Опусти плечо.

— Тебя не спрашивали.

— Знаю.

Я опустила плечо. На следующем «Начали!» у меня в голове закричала мама: «Начинай, не стой как в очереди!» Я ушла во флеш, и Тата не успела даже охнуть, как загорелась моя лампа.

— Не считается, — сказал Сабуров.

— Укол был!

— Был. Не считается.

Я стянула маску так резко, что зацепила ухо.

После тренировки он подозвал меня к окну, подальше от скамейки.

— Первенство России в этом году в мае, его перенесли с февраля. До мая переучишься.

— Я не хочу переучиваться.

— Ланской тебя в первый день на чём взял?

— На руке.

— На времени. Ты пошла, а он отошёл на полшага и подождал. Флешем ты возьмёшь тех, кто медленнее тебя. В мае медленных не будет.

Флеш у меня был мамин: она ставила его семь лет, к этому первенству, последнему для меня до восемнадцати, и на соревнованиях его узнавали по первому шагу.

Лёд Митя в тот раз принёс сам, прямо к раздевалке.

— Я сегодня только стояла.

— Значит, на нервы. — Он приложил пакет мне к затылку и держал, пока я не перехватила. — Тата всем рассказала, что сделала тебя всухую.

— Не всухую.

— Флеш не считается, — напомнил Митя. — Маэстро так всех ломает. Дорохова в августе неделю держал без атак, тот чуть из команды не ушёл.

Я решила оставить флеш себе. В десять лет мама заставляла меня делать его по сто раз за вечер в коридоре нашей квартиры, без шпаги, пока соседи снизу не начинали стучать по батарее.

После отбоя в среду я выбралась из корпуса через окно сушилки, а в манеж влезла через форточку раздевалки, которая не запиралась. Включать свет было нельзя, так что разметку мне заменяли жёлтые полосы от фонарей за окнами.

Я гоняла флеш от окна к окну одними ногами, в Татиных шерстяных носках, и считала вслух, как когда-то считала мама, пока не начало сводить икры. В пустом манеже каждый мой шаг возвращался из-под балок хлопком, и одинокие эти аплодисменты провожали меня от окна к окну.

Обратно я шла коридором мимо тренерской и увидела, что из-под двери оружейной выбивается полоска света. Сабуров, решила я, засиделся со своей маркировкой, и до раздевалки дошла на цыпочках.

Гурьева раздала сочинения на следующем «Поединке», моё последним, сложенным вдвое. Проходя вдоль стола, она объявила: «Мы все учились понемногу», и я вспомнила Володину котлету. На полях напротив девятого шага стояло красным: «Грубо, но точно». Ниже была пятёрка, первая за всю мою жизнь по литературе, и я сунула листок в рюкзак раньше, чем Тата успела его увидеть.

После звонка Гурьева задержала меня у двери.

— Вы фехтуете, Корнева?

— Шпага.

— Я так и подумала. Девятый шаг вы посчитали верно.

На пятничный чай Тата принесла пирог с яблоками: сегодня это была контрольная по физике. Ольга показала всем меня на «Поединке», с зажмуренным глазом, а Гурьеву сыграла Тата, выводя по стене невидимым мелом «как раз». Смеялись до того, что Кюхля у стены натянул одеяло на макушку.

— Кто жмурится, того и колют, — пробормотал он из-под одеяла.

— Посвящение через две недели, — предупредил меня Зарецкий. — По обычаю новенькие о нём не знают.

Мне Митя положил лимон и пообещал подписать кружку сразу после посвящения. Пальцы у него были в маркере, как всегда к концу недели.

— А что напишешь?

— Что заслужишь. Фамилии у меня на чехлах.

— Онегин на неё весь урок смотрел, — сообщила Ольга. — Я видела.

Я стала вылавливать ложкой лимон. Митя забрал у Ольги кружку, хотя чай там был горячий, и долго доливал её у подоконника, спиной к нам.

Воскресный звонок мама начала не с ног.

— Вера Николаевна утром звонила. Кто-то внёс за меня в бюро четырнадцать тысяч девятьсот, наличными, через терминал. В назначении написано: «За Гордееву».

— Кто?

— Если бы я знала. Больше пятнадцати тысяч — уже паспорт. Вера Николаевна говорит, этот человек знал, что делает.

— Папа?

— Твой отец и подпись-то еле дал.

— А сколько ей вообще надо?

— Не твоё дело. Меньше десятой части.

Кран у мамы на кухне больше не капал. В трубке было совсем тихо.

— Кран починила?

— Сама, прокладку поменяла. А деньги — наверное, Олег. Из наших летом позвонил он один. Сказал «Ира, держись» — и повесил трубку.

Я промолчала.

— Я в долг не беру, — отрезала мама, и вышло, что отказывает она мне. — Вернуть бы, да некуда: через терминал обратно не отправишь. С кем стоишь?

— С Мельник.

— Мельник знаю. Руки длинные, совесть есть. Флеш работаешь?

— Работаю.

— Видео так и не прислала.

— Пришлю.

Наполовину я не соврала: по ночам я и правда работала флеш, одна и без шпаги, а видео с дневной тренировки показывать маме было нельзя. Листок с пятёркой и «Грубо, но точно» лежал у меня в рюкзаке с четверга, но о литературе мама не спрашивала никогда. Я молчала про Митю уже второе воскресенье.

«Ира, держись» и деньги без имени были в духе человека, который пять недель приходил к семи утра ради меня одной и ни разу не заговорил со мной о маме.

Наутро в семь я спросила сама, пока он отмерял мне шагами дистанцию. Батареи под окнами манежа только начинали щёлкать, а уборщица как раз укатила поломоечную машину в коридор.

— Это вы внесли деньги за маму?

«Мама» прозвучала в пустом манеже, как брошенный на пол клинок.

Сабуров свистнул сквозь зубы. Значит, думает, сказала бы мама. Он досчитал шаги до конца и встал напротив.

— В стойку. Заднюю не тащи.

Глава 5. Сильвио

16–17 октября

Пока на пруд не лёг ледок,

Плыви, лицейский мой челнок.

Из тетради В. Арсеньева

Прозвище мне выбрали без меня, как соперника на жеребьёвке, и две недели я гадала, кого вытянула.

Тата на все мои вопросы молчала и смотрела с сочувствием, так что гадать приходилось по Володиному списку ролей с оборота обложки. Из главных ролей там оставалась свободной одна Татьяна, и от мысли, что придётся писать Ланскому письма, у меня сводило заднюю ногу.

Чай шестнадцатого октября начался как обычно. У Мити было тепло и тесно, и на часы смотрел один Зарецкий. Кюхля спал при свете лицом к стене.

Митя разливал и не садился, а кружки на подоконнике стояли все с надписями, кроме моей. Ради посвящения пришёл даже Дорохов, которого на чае я до сих пор не видела. Он сел рядом со мной на пол и шепнул, что Ножик у него идёт один к трём.

— Татьяной будешь, — пообещала Ольга, услышав про Ножика. — К утру письмо Онегину, от руки, без помарок.

— Лучше Ножиком.

Митя засмеялся и подлил мне чаю.

Без четверти двенадцать Зарецкий посмотрел на часы.

— По обычаю новенькая узнаёт о посвящении в ту минуту, когда оно начинается.

— То есть сейчас, — перевёл Митя и кинул мне свой свитер, толстый, с растянутыми локтями. — Надень, на воде холоднее.

Кюхля, который только что спал, уже натягивал кроссовки.

— На воде тоже едят, — объяснила Тата, заворачивая остатки пирога в полотенце.

Окно сушилки, через которое я по средам уходила в манеж, Тата открыла локтем, не глядя, и первой спрыгнула в клумбу. В парке пахло мокрыми листьями и дымом из котельной. Мы двигались гуськом, без фонарей, и только Кюхля, замыкавший цепочку, светил телефоном всем под ноги, кроме себя.

Лодочный сарай стоял у самой воды, ниже главного дома, и закрывался на одну щеколду. Внутри пахло смолой и сырым деревом, вёсла стояли в углу по росту. Двух лодок из четырёх уже не было: восьмиклассники нас опередили. В конце месяца лодки вытаскивают на зиму, объяснил Зарецкий, поэтому посвящают, пока они на воде.

Кюхля в лодку не сел: младший светит с мостков, чтобы лодки нашли дорогу обратно. Он встал на самый край и держал телефон в вытянутой руке, подальше от себя.

— Д-держитесь. — Он подал мне руку, когда я перешагивала через борт. — Т-там посередине глубоко, метра четыре.

Рука у него была ледяная и мелко дрожала. Я пообещала ему держаться за борт.

До середины пруда новенькая гребёт сама. Я не умела грести, и лодка сразу пошла у меня боком, как Дорохов, когда его прижимают к краю дорожки. С соседней лодки Ольга захохотала так, что по воде пошло эхо.

— Тише, — зашипел Зарецкий с носа. — По воде слышно до учительской.

Митя пересел ко мне на банку и забрал левое весло.

— Это тебе не флеш, пруд не убежит. Ногами в упор толкайся, спину не гни.

Мы гребли вдвоём, каждый своим веслом, и лодка шла прямо, только пока мы попадали в такт, а стоило мне заторопиться, как её начинало заносить к мельнице; Митя тогда молча придерживал своё весло, пока я не выравнивалась. Я считала вслух, как всегда, а он подхватывал шёпотом.

Туман лежал на воде по самые борта, и над ним плыли только наши головы и мокрые лопасти вёсел, и пруда под нами не было видно вовсе.

Справа в тумане плескали вёслами восьмиклассники, у них тоже посвящали своих. Оттуда донеслось «Обломов!», и хохот покатился по воде к нам.

Мельница стояла на том берегу, чёрная, с неподвижным колесом. До неё было дорожек пятнадцать, не больше. Ольга сидела к ней спиной, лицом к нам: ей хотелось видеть, как я гребу.

На середине Зарецкий велел сушить вёсла. Когда лодки сошлись бортами, Тата перекинула нам одеяло. Стало слышно, как с вёсел капает в воду.

— Новенькой задают один вопрос, — начал Зарецкий. — Всегда один и тот же. Отвечать правду.

— Соврёшь — купаешься, — добавила Тата.

— Проверено на Дорохове, — сообщила Ольга.

— Я не врал. Я поскользнулся.

— Спрашивает тот, кто позвал, — закончил Зарецкий, переждав смех.

Привела меня в первый раз Тата, но позвал Митя. Он положил весло вдоль борта. Вопрос здесь знали наизусть: Тата с Ольгой шевельнули губами вместе с ним.

— Зачем ты к нам приехала?

Я не могла сказать всю правду: назавтра про маму знал бы весь корпус, а моя кружка так и стояла бы на подоконнике без надписи, последней в ряду. Соврать посреди пруда тоже не получалось: обманывать я умела только на дорожке, финтом, когда на меня смотрит один соперник, а здесь смотрели все. Я ответила тем, что было в руке, как отвечают на финт, которого не ждёшь:

— Выиграть первенство.

Правды в этом было столько же, сколько в строчке «тренер — Кравец» из моих протоколов. Митя смотрел на меня дольше, чем смотрят, когда верят сразу: ждал, что я прибавлю что-нибудь смешное.

— Правда, — решил он.

— Принимается, — подтвердил Зарецкий.

Под одеялом я разжала кулаки, как разжимают их, когда судья не заметил заступа за край дорожки. Зарецкий помолчал и добавил обычным голосом, без формул:

— В прошлом году за всех называл Володя. Стихами.

Ольга перестала улыбаться и стала смотреть в воду. Дорохов спрятал монету в кулак.

— Стихами я не умею, — признался Митя. — Сильвио.

— Это кто? — не понял Дорохов.

Ольга засмеялась первой, громко, и откинулась назад так, что их лодка качнулась.

— Бедный граф!

— Какой граф? — спросила Тата.

— Прочитает — узнает.

— Почему мужское? — возмутилась Тата уже за меня.

— Прозвище дают по характеру, — объяснил Зарецкий. — Паспорт не спрашивают.

— Три шоколадки, — простонал Дорохов. — На Ножика.

— Прощай, Ножик, — вздохнула Тата.

— За что Сильвио? — спросила я.

— Тренируешься по ночам одна. — Митя снова взялся за весло. — И не промахиваешься.

Я дёрнулась так, что лодка черпнула бортом.

— Откуда ты знаешь?

— У нас окно на манеж. Ты считаешь вслух.

Считала я и правда вслух, даже здесь, на вёслах, и ночью пустой манеж разносил мой счёт до самого корпуса.

— Принимаешь? — спросил Зарецкий.

— Принимаю.

— Отныне ты Сильвио для всех, — объявил он, — кроме учителей и следователя.

Дорохов фыркнул. Мне смешно не было: у маминого дела следователь был настоящий, Борисов.

По бортам застучали вёслами сразу с обеих лодок: два раза и, после паузы, третий. Из тумана, от восьмиклассников, ответили тем же стуком, и мне захотелось, чтобы этот стук слышала мама, хотя рассказать ей о нём я не смогла бы ни в одно воскресенье.

— Теперь стучишь сама, — шепнула Тата и обняла меня через борт, прямо с одеялом.

Обратно грёб Митя. Я сидела на корме под Татиным одеялом, мокрая от тумана до колен, и впервые с августа ни о чём не думала, кроме того, как меня теперь зовут.

Телефон Кюхли светил у мостков, единственный огонь у самой воды, и мы шли прямо на него. Всю дорогу я повторяла про себя новое имя, смысла которого не знала. Начиналось оно со свиста, как клинок, который проходит у самой маски.

— К-как? — спросил Кюхля, когда я выбралась на мостки.

— Сильвио.

Луч соскользнул с мостков в воду, и Кюхля перехватил телефон двумя руками. Митя, проходя мимо, натянул ему свою шапку по самые брови.

Лодки загоняли в сарай вчетвером.

— С каждым посвящением тяжелее, — пропыхтела Тата из-под кормы.

От сарая до корпуса Ольга шла рядом со мной, сунув руки в карманы.

— Мне он имя даже менять не стал, — сказала она в темноту. — Решил, что и так подходит.

Кто «он», спрашивать было не нужно: Володино имя Ольга при мне не произносила ни разу, даже на «Поединке», когда про Ленского спорил весь класс. Ольга засмеялась, но смех вышел коротким, и до окна сушилки мы дошли молча.

В корпус мы вернулись в начале второго и допивали у Мити остывший чай стоя. Первыми ушли Тата с Ольгой, за ними Зарецкий и Дорохов, а Митя забрал мою кружку и вышел с ней и с чайником в умывалку. Я осталась одна с подписанными кружками и Кюхлиной спиной.

Я думала, что Кюхля спит, пока он не заговорил прямо в стену:

— Н-не ходите на рассвете к мельнице.

— Что?

— Т-там… — Он вдохнул поглубже. — Там на рассвете…

Дверь открылась. Кюхля натянул одеяло на голову, как в мою первую пятницу.

— Не спит? — Митя глянул на одеяло и поставил чайник на подоконник. — Он у нас по ночам стихи сочиняет. Вслух.

Я решила, что это последнее испытание посвящения: проверяют, побежит ли новенькая на рассвете туда, где погиб Володя. В спортшколе старшие с такими же серьёзными лицами пугали младших ночным залом. Одеяло на Кюхле не шевелилось даже на вдохе.

Митя вытер мою кружку полотенцем, вывел на боку печатными буквами СИЛЬВИО и подул на буквы.

— Держи. Подписано.

Он налил в неё кипятку и бросил лимон. Кружка жгла ладони, но я держала её, пока не допила, а Митя ждал, чтобы поставить её на подоконник рядом с Татиной.

Обратно через сушилку я шла медленно. Трубы там грели; я постояла у них, пока не перестали стучать зубы.

У себя я легла не раздеваясь. В телефоне ждало мамино «Спишь?», отправленное в полночь, когда я гребла посреди пруда. Я набрала «Меня тут назвали», стёрла и отправила «Сплю».

Тата у стены бормотала во сне что-то похожее на формулы. Я нашла в телефоне «Выстрел».

Сильвио оказался отставным гусаром, который настрелял у себя в комнате столько, что стены стали как соты. Я сразу вспомнила свой флеш от окна к окну.

Когда офицер кинул в него подсвечником, Сильвио его не вызвал, и молодые офицеры сочли его трусом. Мне не надо было объяснять почему: перед первенством округа мама не пустила меня даже на каток.

Выстрел этот Сильвио берёг шесть лет. На их дуэли первым по жребию стрелял молодой граф и прострелил ему фуражку. Пока Сильвио целился, граф стоял под пистолетом и ел черешни, сплёвывая косточки так, что они долетали до самого Сильвио.

Граф с черешнями был тот самый, из Володиной строфы. Я даже улыбнулась: Володя и тут играл в Пушкина, как во всех своих тетрадях.

Сильвио не стал стрелять в человека, которому всё равно, и оставил выстрел за собой. Он вернулся за ним, когда граф женился. Я и полсекунды не могла выждать на дорожке, Сабуров второй месяц бился со мной именно над этим, а Сильвио прождал шесть лет и ни разу не сорвался раньше времени.

Жребий снова выпал графу, пуля ушла в картину на стене, а когда Сильвио поднял пистолет, вбежала графиня и кинулась ему в ноги. Сильвио опустил пистолет. С него хватило, что граф при нём струсил и выстрелил по нему во второй раз.

В дверях он обернулся и, почти не целясь, выстрелил в картину. Пуля легла в пулю. В последней фразе повести Сильвио погиб где-то у греков, ведя отряд.

На его месте я бы графа не пожалела. Граф у меня уже был: Ланской с бинтом на скамейке годился в графы так хорошо, что я увидела, как он сплёвывает косточки, а следом его лицо в тот день, когда я докажу про маму.

Имя подошло мне с первого хвата, как своя рукоять, и радоваться сразу расхотелось, потому что каждый мой флеш с первого сентября метил в графа, хотя меня здесь тогда ещё никак не звали.

Задняя нога под одеялом задёргалась сама. Я считала до ста, сбивалась и начинала сначала.

Окно посерело раньше, чем я досчитала. За прудом из тумана проступала мельница, и я стояла у окна, пока не разглядела у колеса пустой настил.

Сон пришёл, когда уже рассвело. Растолкала меня Тата, стянув одеяло до пяток.

— Сильвио, подъём. Граф ждать не будет.

В столовую она притащила меня за рукав к самому концу завтрака.

— Сильвио! — закричала Ольга через весь зал и помахала ложкой.

Я обернулась, как на свою фамилию в судейский микрофон. Восьмиклассники за соседним столом повернули головы вслед за мной, и один уже доказывал другому, что Сильвио зовут какого-то футболиста. Тата повела меня к Ольге и поставила передо мной чай, а на поздравления отвечала сама.

Ланской сидел один у окна и ел, не поднимая головы, хотя Ольгин крик слышала вся столовая. Уходя, он остановился у нашего стола с подносом, и за столом стало тихо. Ольга отложила ложку и натянула правую манжету на запястье. Сохла она по нему, значит, до сих пор.

— Корнева, ты «Выстрел» дочитала?

— Дочитала.

— В графа он так и не выстрелил.

— В картину выстрелил. Пуля в пулю.

Ланской перехватил поднос поудобнее.

— Чтобы граф до конца жизни знал, куда мог попасть Сильвио.

Глава 6. Арсенал

18–19 октября

Здесь каждый знает, где и с кем,

И каждый в этом месте нем.

Из тетради В. Арсеньева

Тата прочитала «Выстрел» за одну субботу и с тех пор звала меня только Ножиком.

Остальные выучили новое имя за один завтрак. На воскресном обеде повариха долго разглядывала меня поверх раздачи, прежде чем положить котлету.

— Итальянка, что ли?

— Нет.

— Худые вы все, — решила повариха и положила вторую.

В девять позвонила мама, и я ушла с телефоном в сушилку.

— Вера Николаевна спрашивает, дрались ли у вас по ночам и до мая, — начала мама. — Если не в первый раз, значит, шпаги у кого-то лежали не одну ночь, и контейнер ни при чём.

— А ты не знаешь?

— Я там по ночам не жила. — Мама помолчала. — И ты не знаешь. Ты мне слово дала.

— Дала.

— Антресоли вчера разбирала. Нашла твою шпагу, ту, что ты в десять лет сломала. Хотела выбросить и положила обратно.

— Не выбрасывай.

Я представила маму на табуретке под антресолями, одну во всей квартире, с моей сломанной шпагой, и ещё долго сидела в сушилке с погасшим телефоном в руке.

После отбоя Тата сидела на кровати по-турецки и штопала свои шерстяные носки, натянув пятку на перегоревшую лампочку. Я протёрла их до дыр за три среды, на ночных флешах в манеже.

— Ты в них по наждаку бегала? — Тата перекусила нитку.

— По манежу.

— Только по манежу?

— А куда ещё?

Тата не ответила и стала вдевать новую нитку, хотя старой хватило бы ещё на полпятки.

— Кюхля в пятницу велел мне не ходить на рассвете к мельнице. Я думала, это ещё посвящение.

Тата заработала иглой быстрее, крупными стежками, какими зашивают мешок.

— Посвящение кончилось на мостках.

— Тогда что там на рассвете?

— Ничего. Спи.

— Тата.

Она отложила носок.

— Я твоего Сильвио прочитала. Граф там, кстати, ненормальный: стоит под пистолетом и ест черешни, я бы косточкой подавилась. Тебе такое имя дали, а ты по ночам одна в пустом манеже.

Дальше она перешла на шёпот, опасаясь, видимо, лампочки в носке.

— Им такие и нужны.

— Кому?

— «Барьеру».

Тата тут же отвернулась к лампе.

— Какому барьеру?

— Никакому. Я ничего не говорила.

Я забрала у неё носок вместе с лампочкой.

— Отдай. В пятницу без пирога останешься.

Я спрятала носок за спину. Тата вздохнула.

— Ходят туда на рассвете, к колесу. К завтраку возвращаются и делают вид, что спали.

— Зачем ходят?

— Я там не была. — Тата потянулась за носком, и я отвела руку. — Говорят, всем там заправляет кто-то из взрослых, потому никого и не ловят. Позапрошлой весной один выпускник неделю ходил с заклеенной кистью и всем рассказывал, что открывал консервы. Банки у нас водятся только у Рябова на складе. Медсестра приходит к девяти, а светает раньше.

— Ты-то откуда знаешь, когда светает?

— Я в шесть тесто ставлю.

— А в мае?

— Отдай носок.

Я отдала. Тата выключила лампу, так и не доштопав, и впервые за два месяца закрыла на ночь форточку.

— Носки я тебе больше не дам. Сотрёшь пятки — так хоть свои.

В темноте она долго ворочалась, а под конец пробормотала в подушку:

— Ножик. Не ходи туда.

— Не пойду, — пообещала я так же легко, как писала маме «Сплю».

Выходило, что Кюхля в пятницу меня не разыгрывал.

В феврале мама списала двенадцать старых шпаг. Она дописывала акт дома, на кухне, сверяя вслух номера, выбитые под подушками чашек, и ворчала, что у старых клинков усталость наступает раньше, чем у тренеров.

По журналу их принял Рябов, а в мае у мельницы нашли две. Над остальными десятью следствие голову не ломало: по Митиным показаниям мама велела отнести мешок к контейнеру за котельной, а всё, что лежит в контейнере без крышки, уезжает с мусором.

Только мешка у контейнера не было. Митя «вспомнил» про мешок, когда Рябов запер его в кладовой, а мама, которая даже мою сломанную шпагу не смогла выбросить, казённую партию к мусору не понесла бы. Партия ушла из кладовой целиком, все двенадцать шпаг.

На одну ночь столько не берут. В спортшколе на всю нашу группу было восемь исправных шпаг, и за каждую мы ругались. Где-то у «Барьера» лежал целый арсенал, и на рассвете у колеса, выходит, дрались мамиными шпагами.

Ответить Вере Николаевне я уже могла, но первым её словом было бы «от кого», и в протокол раньше всех попала бы Тата, которая уже сопела у стены, обняв подушку.

Её «им такие и нужны» не давало мне уснуть. Бояться этих слов у меня никак не получалось.

За завтраком в понедельник я заметила у Дорохова на костяшках правой руки свежий пластырь, наклеенный криво, в два слоя, как клеят себе сами, левой рукой. Я запомнила его, как запоминают соперника, который бережёт больную ногу.

Перед тренировкой Митя выдавал из оружейной чехлы, отмечая каждый в списке на двери, и на мой сверху положил шоколадку.

— Держи. От Дорохова, первая из трёх.

— Он же на Ножика проиграл. Не мне.

— Дорохов всем должен. — Митя поставил галочку против моей фамилии. — Бери, пока дают.

Я отломила половину Тате.

— От Дорохова не беру, — заявила Тата и съела.

Дорохов подбрасывал монету на скамейке у второй дорожки и первым делом увидел шоколадку.

— Сомов! Это моя!

— Была твоя, — крикнул Митя из дверей, не оборачиваясь.

Я села на скамейку рядом с Дороховым и откусила от своей половины.

— Консервы открывал? — Я показала на пластырь.

— Какие ещё консервы? — Дорохов сунул руку под колено и объявил на всю скамейку: — Твой Сильвио — пенсионер. Всю жизнь ждал, чтобы в картину пальнуть.

— Он попал.

— В картину и я попаду. Ты в живого попробуй. — Монета снова взлетела. — На рассвете, без наконечника. Там вместо лампочки куртка краснеет.

Я видела кровь на белой куртке один раз, на первенстве округа, когда у мальчишки на соседней дорожке лопнул клинок, и весь зал стоял молча, пока его уводили.

— Где — там?

Дорохов придвинулся и понизил голос.

— Там, где Маэстро нет. Там я первый номер, Сильвио.

— А Ланской?

Монета замерла у него в пальцах на ребре.

— Ланской своё отфехтовал.

— Это как?

— Спроси у него.

— Кирилл. — Зарецкий завязывал на соседней скамейке кроссовку и головы не поднял. — Согласно обычаю, о рассвете не говорят.

Дорохов убрал монету в карман и пошёл разминаться.

Зарецкий затянул шнурок двойным узлом. В сентябре на чае он рассказывал нам про май по пунктам, но слова «Барьер» за весь вечер не произнёс ни разу, а следователю и вовсе сказал, что спал. От тех, кто видел, вслух мне было ничего не дождаться.

В мае Ланской вышел к колесу по их обычаю, с маминой шпагой в руке. Я так ясно видела, как он салютует Володе и опускает на лицо маску, что у меня свело правую кисть. Дорохов выговорил «своё отфехтовал» тем тоном, каким в спортшколе говорили о дисквалифицированных пожизненно. После мая Ланского к колесу, видно, не пускали даже свои.

Моя кружка с пятницы стояла у Мити на подоконнике среди их кружек. Виноватой записали маму, которая ни про какие рассветы у колеса не знала. В августе я два часа просидела под дверью у следователя и слышала, как мама повторяет там одно и то же про журнал, всё громче, как говорят с глухим.

Ланской на соседней дорожке перематывал рукоять белой лентой, виток к витку. Мне захотелось встать против него прямо сейчас, без всякого наконечника.

— Корнева, Дорохов, — позвал Сабуров. — На вторую.

Дорохов надевал маску не спеша и успел подмигнуть мне, пока сетка не закрыла ему лицо.

— Флеш тебе запретили, Сильвио. Стой и жди.

На первое же «Начали!» я сорвалась во флеш и уколола его в грудь, пока он ещё прилаживался.

— Не считается, — объявил Сабуров.

Дорохов развёл руками для зала: не считается так не считается. На следующем флеше он даже не стал защищаться и пятился от меня, раскланиваясь, пока не кончилась дорожка, а там уселся на катушку, как на табуретку у подъезда, нога на ногу.

Зал грохнул. Я стояла на линии, пока все хохотали, и мне было так хорошо, как бывает после чистого укола в финале. Ланской со своей скамейки смотрел на мои ноги.

— Дорохов, слезь с катушки, она казённая. — Сабуров подождал, пока тот слезет. — Укол Корневой. За выход.

Дорохов поклонился теперь Сабурову и побрёл на линию.

— Корнева, после тренировки пять кругов вокруг пруда.

— За Дорохова?

— За флеш. — Сабуров бросил через плечо, не оглядываясь, и попал ровно туда, где стояла Ольга: — Свиридова, встань с ней. Корневой флеш разрешаю.

Он поставил Тату судить, а сам отвернулся к младшим, не дожидаясь, пока мы встанем на линию. Махнул на меня рукой, решила я.

Ольга вышла на дорожку смеясь и на ходу натянула перчатку.

— Начали! — скомандовала Тата виноватым голосом.

Я ещё собиралась толкнуться, а Ольгино острие уже сидело у меня на локте, и её лампа горела.

Угадала, подумала я. На первенствах Свиридова тоже больше угадывала, потому и застревала в восьмёрке.

Дальше я перепробовала всё, что умела. Ольга пропускала мои финты мимо, даже не дрогнув клинком, а на каждый настоящий флеш выходила мне навстречу спокойно, без единого лишнего шага. Скоро я перестала понимать, кто из нас начинает: выходило, что она, хотя всякий раз шла я. Тата поднимала руку в её сторону с лицом человека, которого колют самого.

Я стала начинать издалека, от самой своей линии, чтобы Ольга ничего не успела разглядеть, и только сбила себе дыхание: пока я бежала, она успевала встать где ей удобно и ждала меня там. Хохотал на скамейке один Дорохов.

К середине боя злости во мне не осталось, одна усталость. Я пошла на следующее «Начали!», ни о чём не думая, просто потому, что скомандовали, и Ольга на этот раз дёрнулась навстречу поздно. Мой клинок упёрся ей в плечо, и я не сразу услышала Татино «Стоп!», так удивилась, что попала без всякой злости. Тата вскинула руку в мою сторону.

Я обрадовалась сильнее, чем радуются взятому бою, и следующий флеш начала маминым, на всю злость, какая успела вернуться. Ольга взяла этот укол и последний, в маску, так легко, что сетка звякнула у меня перед глазами.

— Пять — один, — объявила Тата и, отстёгивая мне шнур, шепнула: — Я честно.

— Видела.

Сабуров так и не обернулся.

Когда я уходила с дорожки, Дорохов крикнул на весь зал, что катушка свободна.

— Ты с неё только что слез, Кирилл, она ещё тёплая, — отозвался Митя от оружейной.

Дорохов сделал вид, что не расслышал.

Я бежала свои пять кругов уже в темноте, считая вслух. У лодочного сарая кто-то вытащил на берег две лодки и перевернул их кверху днищами. На каждом круге я отворачивалась к воде, пока на том берегу проплывала мельница, чёрная, без единого огня.

Когда я вернулась, в раздевалке оставалась одна Ольга. Она сидела на скамейке уже в толстовке, спрятав кисти в рукава, и сушила голову полотенцем. Форточка над шкафчиками, моя дверь в манеж по средам, хлопала на сквозняке.

Я села напротив, не снимая куртки. Локоть, куда пришёлся её первый укол, ещё гудел.

— Как ты это делаешь?

— По ногам. — Ольга повесила полотенце на шею. — Когда ты злишься, у тебя задняя пятка отрывается от пола за полсекунды до флеша. Я вижу пятку и иду первой.

Она показала это прямо в носках, на кафеле, задрав подбородок, и стала так похожа на меня, что я отвернулась к шкафчику.

— А когда я взяла укол?

— Тогда ты не злилась. Я ждала-ждала и прозевала.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Чтобы в мае было интересно.

— А тебя по ногам читать можно?

— Попробуй, — засмеялась Ольга.

Соперницы не отдают друг другу подсказок, каждая узнаёт свою сама, проиграв по ней финал. Мне мою подарили здесь, в раздевалке, просто так.

— Нас Ирина Андреевна всех так учила, — добавила Ольга. — Первый год на клинок смотреть вообще не давала, только на ноги. Она по ногам видела, кто не выспался. Меня в восьмом классе после разминки спросила, с кем я поссорилась, и угадала.

Я наклонилась перешнуровать кроссовку, хотя та была зашнурована.

Мне мама про ноги говорила одно: не тащи заднюю. Свиридова была как раз из тех лицейских, которых мама держалась на первенствах, и на тренерском стуле у её дорожки сидела мама, пока я в другом конце зала фехтовала с Кравцом за спиной.

Ольга закинула сумку на плечо и у двери остановилась.

— Она бы тебя за такой флеш с дорожки сняла.

Глава 7. Карточка

26–28 октября

И вместо пушкинских картелей

Картонки ходят меж постелей.

Из тетради В. Арсеньева

Перед тренировкой в моём шкафчике лежала карточка.

Её, видно, просунули в щель над дверцей, когда в раздевалке никого не было. Она упала прямо на кроссовки, белая и плотная. Синей ручкой, без подписи, там было выведено:

«Сильвио. Рассвет. Мельница. Ночь на 1-е».

Я прочитала её дважды. Левая пятка, та, что в стойке у меня сзади, сама поднялась над кафелем. Опускать её пришлось нарочно.

— Ножик, ты чего застыла? — Тата за соседней дверцей воевала с молнией на куртке.

— Носок порвала.

— Свой?

— Свой.

— Тогда сама и штопай.

Я сунула карточку под стельку левой кроссовки и весь разминочный бег чувствовала её углы.

Всю неделю после катушки Дорохов разминался у дальней стены и при мне не доставал монету. Сегодня он стоял у шведской стенки и, когда я пробегала мимо, подбросил её.

— Доброе утро, Сильвио.

Часы над табло показывали пять вечера. Зарецкий на соседнем мате поднял на него глаза. Дорохов отвернулся к стенке и очень старательно занялся шеей. Я ждала от него чего-нибудь в этом роде с прошлого понедельника. Удивило меня только, как весело мне стало от его «доброго утра».

На работе ног Сабуров свистнул и ткнул в меня пальцем.

— Корнева, куда летишь? Шаг короче.

Я укоротила шаг, но до конца разминки всё равно обгоняла Тату на полдорожки.

После тренировки Зарецкий подождал меня у доски с расписанием, уже переодетый, с сумкой на плече.

— Сильвио, на два слова. — Он отошёл со мной к подоконнику и заговорил, глядя мне за плечо, как зачитывают регламент перед открытием соревнований. — Согласно уставу, порядок вызванному излагает секундант вызывающего.

— Дорохова?

— Долохова. Карточку возвращают в тайник до пятницы, на обороте пишут имя секунданта.

— Где тайник?

Зарецкий переждал, пока мимо пройдут к выходу восьмиклассники.

— Секундант знает.

— А если я не знаю, кого взять?

— Берут из своих.

— А если не верну?

— Неявка.

— И что за неявку?

— Объясняют на рассвете.

Первого ноября светало в половине восьмого, я проверила, а по воскресеньям нас будили только в девять. До подъёма у колеса можно было успеть всё и ещё вернуться к завтраку. Тата в воскресенье спала до последнего, а тесто ставила по пятницам.

Перед сном она долго изучала меня со своей кровати.

— Ножик, ты сегодня вся светишься. Влюбилась, что ли?

— Ещё чего.

— В Ланского, — поставила диагноз Тата и выключила лампу.

Ночью, с карточкой под подушкой, я перебирала доводы.

Я давала маме слово фехтовать и никуда не лезть. У колеса, если верить Дорохову, дрались на шпагах, а фехтовать мне мама разрешила.

Если там дерутся мамиными шпагами, то под подушкой каждой чашки выбит номер из акта, того самого, по которому следствие считает десять шпаг уехавшими на свалку вместе с мусором. Подушку можно отогнуть ногтем, пока секунданты смотрят клинки. Я запомню номер, и Вере Николаевне не придётся спрашивать, от кого я знаю про арсенал, а до Таты никто не доберётся.

Мама списала эти шпаги за усталость металла. Перед боем я решила согнуть свою об пол, как мама гнула мои дома накануне каждого старта, глядя, ровно ли выпрямляется клинок. Она уверяла, что слышит, когда металл устал.

У меня не нашлось ни одного довода для Таты. Она уже спала. С того воскресенья Тата сама закрывала форточку перед сном и про колесо со мной больше не заговаривала.

Под утро мне виделось уже другое. Дорохов отступал от меня по настилу с поклонами, пока не упирался спиной в колесо. Мне запретили флеш до Нового года, но «там, где Маэстро нет», за этим никто не следил.

Я столько раз прокрутила Татино «к завтраку возвращаются и делают вид, что спали», что увидела этот завтрак: я в мокрых кроссовках сажусь за стол к Ольге с Дороховым, и Дорохов, не глядя, двигает мне сахарницу.

Я перевернула подушку прохладной стороной вверх и вернулась к номерам.

В семь утра, перед занятием у Сабурова, лёд в Митином пакете с моей фамилией, как всегда, ждал меня у двери раздевалки, хотя запястье у меня не болело с сентября. Я вычеркнула Митю из секундантов, пока брала пакет. Место в лицее ему когда-то отстояла мама, и второй раз отстаивать его было бы некому.

Оставалась Ольга. Секундант, как я его себе представляла, вроде тренера на стуле за дорожкой, который сидит сзади и говорит правду, а Ольга мне эту правду уже сказала, про пятку. Она пятый год была в команде и знала про колесо наверняка больше Таты.

Перед обедом Дорохов догнал меня на лестнице и пошёл рядом, перешагивая через ступеньку.

— Тебе ещё две шоколадки, помнишь?

— Помню.

— После воскресенья отдам обе. — Монета взлетела над перилами и легла ему в ладонь. — После воскресенья я со всеми рассчитаюсь.

— А если проиграешь?

— Я не проигрываю, Сильвио. Я поскальзываюсь.

— Отдай сейчас.

— Сейчас нечем, — честно признался Дорохов.

Он поймал монету с первого раза, не глядя. Для меня у него были шуточки, а к воскресенью он готовился всерьёз.

После обеда Митя повёл вытаскивать лодки всех, кто остался в лицее на каникулы, то есть почти одну команду.

Первую лодку мы выволокли на берег вчетвером, под Митино «раз-два, взяли». Я полезла подталкивать корму прямо с воды, но Митя выгнал меня на сушу.

— Ноги промочишь, Маэстро меня вместе с лодкой утопит.

Вторая лодка текла и набрала воды по самые банки, так что сначала её вычерпывали. Митя принёс из сарая ковш и плескал воду за борт так же ловко, как разливал чай.

— Тата, тебе с чабрецом?

— С тиной не пью.

Кюхля к лодкам не подходил и держал с мостков верёвку, намотав её на кулак.

— Гриша, ты держишь или молишься? — окликнул его Митя.

— Д-держу.

По имени его звал один Митя.

Когда обе лодки легли кверху днищами рядом с двумя прежними, Ольга подхватила вёсла и понесла их в сарай. Я пошла следом со второй парой.

В сарае было темно и пахло мокрой верёвкой.

— Ольга, мне в воскресенье нужен…

— Нет. — Ольга засмеялась, не дав мне договорить. — К мельнице я не хожу, Сильвио.

— Почему?

— В воскресенье подъём в девять. Я ради него в лицее и живу.

Она поставила вёсла в угол и вышла на свет.

Ольга обходила место, где умер Володя, ещё с посвящения, когда сидела в лодке к мельнице спиной, и смехом загородилась нарочно, чтобы я не успела о нём заговорить. Обида догнала меня уже на пороге, старая, ещё с первенств, когда мама проходила мимо моей дорожки к своим лицейским, к Ольге в том числе.

В дверях Кюхля всё ещё возился с верёвкой. Он посторонился, пропуская меня.

Когда все разошлись, я осталась на мостках. Без лодок пруд казался шире.

Ланской сидел на своей скамейке у пруда. К перекладине у него была привязана нитка, и он вязал на ней узлы одной рукой, не глядя. Ветер с пруда кидал ему волосы на глаза, а он их не убирал: руки были заняты.

— Не ходи в воскресенье. — Он говорил куда-то в сторону мельницы.

Я ответила не сразу.

— Куда?

— К колесу.

— Ты же своё отфехтовал, говорят.

— Там без перчаток, Корнева. А кисть ты на атаке заваливаешь.

Из ребят по фамилии меня звал он один. Правое запястье заныло.

— Откуда ты знаешь, что без перчаток?

Ланской не ответил. Узлы ложились на нитку так же ровно, как до моего вопроса.

— Тебе-то что?

— Ничего. — Только тут он на меня посмотрел. — Не ходи.

Он отвязал нитку и ушёл к корпусу, не оглянувшись.

Знать о воскресенье полагалось двоим, Дорохову и его секунданту, а Ланской знал даже, что там дерутся без перчаток, и никакое «своё отфехтовал» к нему не подходило. Руки у него ни на одном моём вопросе не сбились, и дела до меня ему не было никакого.

Он гнал меня от места, где в мае сам стоял с маминым клинком, а по кисти ударил нарочно, как бьют соперника в больное место.

До самого ужина я на него злилась, а в столовой то и дело оглядывалась на его стол у окна, хотя Ланской так ни разу и не обернулся.

Когда погасили свет, Тата окликнула меня от стены. Я уже натягивала кроссовки.

— Ножик, ты в манеж?

— Среда же.

Тата помолчала и бросила мне через всю комнату шерстяные носки, те самые, которые штопала на перегоревшей лампочке и клялась больше никогда мне не давать. Носки были тёплые, с батареи.

— Только не протри. И свет там не включай.

— Не включаю.

Я дождалась у двери, пока Тата задышит ровно, и ушла, как всегда, через окно сушилки и форточку раздевалки.

В манеже было холодно. Над запасным выходом горела зелёная табличка, и я мерила флеш по швам на полу, считая вслух. В Татиных носках флеш выходил бесшумным, и я считала громче обычного, чтобы слышать хоть что-нибудь. На двадцать шестом из темноты донеслось:

— Д-двадцать семь.

В дверях раздевалки стоял Кюхля, в куртке поверх пижамы, и даже телефоном себе не светил, хотя спать без лампы не мог.

— Я в-видел из окна, как вы шли через двор. — Он не двигался с места. — Вы правда пойдёте в воскресенье?

— Пойду.

— Вас отчислят. Вы же п-по квоте.

— Если поймают.

— П-поймают. Воспитательница по воскресеньям в семь обходит комнаты.

— Не обходит. Тата бы знала.

Больше Кюхля ничего не придумал. Он стоял, вцепившись в молнию куртки, и смотрел на зелёную табличку.

— Мне до пятницы нужен секундант.

Он молчал так долго, что я уже ждала, когда он развернётся и уйдёт к себе.

— Я.

— Тебе четырнадцать.

— С-секунданту можно.

— Ты же мельницы боишься.

— Б-боюсь. — Кюхля дёрнул молнию до самого подбородка. — Вы же одна пойдёте. А я знаю, где ящик.

Младших тут гоняли к колесу с карточками, как на сборах гоняют за кипятком для старших. Мне захотелось натянуть ему на брови шапку, как сделал на мостках Митя, и отправить спать под его лампу, только до пятницы оставался один день, а других секундантов у меня не было.

Карточка была у меня в кармане куртки. Кюхля вывел на обороте своё прозвище огрызком карандаша, высунув кончик языка. На последней букве грифель хрустнул. На карточке стояли теперь мы оба.

— П-пойдёмте сейчас. — Он сунул огрызок в карман. — А то я передумаю.

Кюхля повёл меня вдоль забора, подальше от фонарей на аллее, и так и не включил телефон: огонь на том берегу, объяснил он, видно из корпуса. Мокрые ветки ивняка хлестали по куртке. Татины носки промокли насквозь, так что штопать их теперь выходило мне.

В темноте Кюхля ни разу не сбился с тропинки, которой я, хоть и набегала вокруг пруда штрафных кругов, в глаза не видела, только сутулился всё сильнее, чем ближе была вода. У мельницы мы перешли ручей по мостику, с которого Зарецкий в мае видел двоих в масках.

Вблизи колесо оказалось вдвое выше меня, всё в мокрой зелени.

— Вот б-барьер, — шепнул Кюхля и на настил не ступил.

Так у них звался старый дощатый настил между стеной мельницы и лотком, тот самый, пустой, который я видела из окна под утро после посвящения. Я прошлась по нему от травы до колеса и обратно. Вышло восемь шагов в один конец, меньше половины дорожки.

За низким бортиком шумел лоток. Над досками поднималась стена мельницы, и на уровне плеча кирпич под ладонью оказался другим, мельче и глаже, квадратом, как в заложенном окне.

Доски под ногами пружинили, мокрые и скользкие, и держали хуже любой дорожки. Где-то на этих досках в мае умер Володя, и отсюда же пошло мамино дело. Я вспомнила об этом, когда уже стояла в стойке, и с места не сошла.

— Н-не надо. — Кюхля дотянулся до моего рукава, так и не ступив на доски. — Тут не надо.

Я сошла на траву. Кюхля вдруг зевнул, широко, до слёз, как зевают со сна. Он долго стоял спиной к настилу и смотрел на огни корпуса за прудом. Наконец он обошёл настил по траве до самого колеса и, опустившись на колени, вытащил из-под крайней доски ящик.

Ящик был жестяной. Под крышкой зашуршала бумага, много бумаги, и пахнуло сырой тканью. Кюхля положил карточку сверху и захлопнул крышку прежде, чем я успела заглянуть внутрь. Он задвинул ящик на место и ещё прижал ладонью доску, а вставать не торопился, и я присела на корточки рядом.

— Т-теперь нельзя не прийти.

Часть вторая. Ноябрь - декабрь

Глава 8. Рассвет

1 ноября

До первой крови, господа:

Вторую спишут без суда.

Из тетради В. Арсеньева

Я поставила будильник на шесть сорок и сунула телефон под подушку, чтобы он дрожал мне одной. Будильник не понадобился. Я проснулась в шесть и выключила его за минуту до звонка.

Татины носки так и висели у меня на батарее со среды и высохли колом. Натягивая их в темноте, я старалась не думать, кому ровно две недели назад обещала не ходить к колесу.

Подмёрзшая земля клумбы, в которую я вылезла из окна сушилки, хрустнула под кроссовками так громко, что я присела у стены и долго смотрела снизу на тёмные окна. По воскресеньям лицей спал до девяти, а на каникулах, когда в корпусе осталась одна команда, и того крепче.

Вдоль забора я шла одна: к колесу, объяснил мне в среду Кюхля, приходят поодиночке. Фонари на аллее остались за деревьями, под которыми было так темно, что я угадывала дорогу по шуму лотка впереди и по мокрому штакетнику, о который то и дело задевала плечом.

Тропинку прихватило инеем, кроссовки на ней разъезжались, и Дорохову, подумала я, сегодня будет на чём поскользнуться. Я нарочно шла медленно, чтобы прийти с ровным дыханием.

Туман лежал на пруду, и луна, уже с обкусанным боком, стояла над ним так высоко, что светилось всё, кроме мельницы, торчавшей из белого одной чёрной крышей. Колесо показалось, только когда до него оставалось шагов двадцать.

Кюхля сидел на корточках у края настила, обхватив колени. Увидев меня, он вскочил так резко, что поехал на скользкой траве.

— Я р-раньше пришёл. Чтобы вы не одна.

— С какого часа?

— С ш-шести. Я всё равно не спал.

Целый час он просидел в темноте один, у мельницы, которой боялся до заикания, и, пока я придумывала, что ему ответить, уже полез под настил у самого колеса за жестяным ящиком. Оттуда он подал мне старую тонкую куртку, застиранную до серого, вместе с маской. Под ними в ящике лежали другие куртки, сложенные стопкой, и пачка карточек, перетянутая резинкой. Старые вызовы, не иначе.

Куртка с рукавами до самых пальцев отсырела и липла к спине. Сзади, между лопатками, кто-то вывел «ЗОТОВ» краской, которой, по-моему, было лет двадцать. С продавленной сеткой такую маску ни один судья не выпустил бы на дорожку. Я думала об этом ровно столько, сколько затягивала ремень на затылке, до последней дырки.

— Только к лотку не п-подходите, — попросил Кюхля. — Там бортик низкий.

— Я и не собиралась купаться.

Я возилась с боковой молнией, когда со стороны ивняка вышел застёгнутый до подбородка Зарецкий.

— Семь ноль четыре, — сообщил он своим часам. — Слушай устав. У барьера молчат. Говорит один Распорядитель, ему отвечают салютом.

— А кто он, Распорядитель?

— Распорядитель.

Когда Кюхля сзади шмыгнул носом, Зарецкий, не оборачиваясь, протянул ему через моё плечо носовой платок.

— Оружие приносит он, секунданты проверяют. Маски снимают только на траве.

— Про неявку ты обещал на рассвете, — напомнила я. — Считай, рассвет.

— У того, кто принял вызов и не вышел, протоколы уходят в учительскую.

— Какие протоколы?

— Все, где он расписался.

Молния наконец поддалась.

— У меня их нет.

— Будут, — пообещал Зарецкий тем же голосом, каким называл время.

Я ткнула большим пальцем себе за спину, в «ЗОТОВА».

— А он кто?

— Основатель. У барьера про фамилии не спрашивают. — Зарецкий оглянулся на тропинку. — И ещё лекарь. С сентября без лекаря не начинаем.

С сентября. Значит, в мае лекаря у колеса не было.

Зарецкий вынул из ящика вторую куртку с маской и отнёс в ивняк, откуда вскоре вышел Дорохов, уже одетый для барьера. Куртка была ему коротка, из рукавов торчали голые запястья, и, пока он шёл к настилу, я так и не разглядела, чья фамилия у него на спине. Остановившись напротив, он поклонился мне в пояс, с придворным вывертом кисти.

Лекарем оказался Ланской.

Он вышел из тумана, когда я уже перестала ждать лекаря, без маски, с брезентовой сумкой через плечо, и встал на траве у края настила, спрятав руки в карманы куртки.

Он знал про перчатки отсюда. После мая Ланской сам ходил к колесу лечить тех, кто дерётся там, где он убил человека, и отрабатывал здесь май, как штрафные круги.

Ждать пришлось долго. Я нарочно смотрела на Дорохова. Тот от нечего делать подбрасывал монету, и на каждом взлёте она вспыхивала под луной, пока он не уронил её в траву и не полез за ней на четвереньках.

Я наклонилась к Кюхле спросить, скоро ли, но он прижал палец к губам. Из тумана, так тихо, что я не услышала шагов, вышел Распорядитель в чёрной маске. Я не стала гадать, кто под ней, раз у барьера не обсуждали даже фамилий. Он пристроил на бортике фонарь. Туман вокруг пожелтел, на досках проступила белая изморозь.

Из чехла он вынул две шпаги и положил их на доски эфесами к секундантам.

Зарецкий согнул обе о край настила и посмотрел вдоль каждой на фонарь. Кюхля, стоя на коленях в траве, гнул каждую трижды, всякий раз сильнее, и, пока клинок выпрямлялся, вёл по нему большим пальцем от чашки к острию. На середине клинка палец у него каждый раз задерживался.

Так, три раза и с пальцем вдоль клинка, гнула шпаги одна мама, и всю неделю я собиралась согнуть свою сама, но после Кюхли гнуть было нечего. Мама учила и его, больше было некому. Я чуть не шепнула ему спасибо, но у барьера полагалось молчать.

Распорядитель взял одну шпагу рукой в перчатке за клинок и протянул мне рукоятью. Пока он поворачивался со второй к Дорохову, я отогнула ногтем край подушки у чашки. Под ней блестел новый металл с заводским клеймом, а сам клинок пах магазинной смазкой. Он был легче моего и гнулся охотнее.

Маминых шпаг здесь не было. После мая мамиными тут больше не дрались, и где теперь остальные десять, я не знала. Номера, ради которых я, по собственным доводам, сюда пришла, мне не светили. Я сжала рукоять и первой шагнула на доски.

Распорядитель поставил меня у края настила, спиной к траве, Дорохова в четырёх шагах от меня и отступил к фонарю.

— Сильвио. Долохов. До первой крови.

Голос из-под его сетки шёл ровный, по нему нельзя было угадать даже возраст. Дорохов отсалютовал с таким размахом, с каким приглашают на вальс. Я ответила маминым салютом, коротким, клинок к маске и вниз. В ивняке хрустнула ветка.

— Теперь сходитесь.

Дорохов пошёл на меня сам, широко, напоказ, для целого зала, которого в тумане не было. Ноги у него ленились и здесь, но рука была длинная, и острие сразу закачалось у моей сетки. Я отступала, пока задняя нога не нашла край настила. Сзади начиналась трава, а сойти с барьера наверняка значило проиграть.

Пятка у меня просилась вверх. Ольга заметила бы её давно. Я прижимала её к доскам изо всех сил.

Он выбросил руку мне в маску, проверяя. Я отбила, не думая. Звон вышел короткий, туман съел его сразу, только голое острие успело чиркнуть по продавленной сетке у самого глаза.

На дорожке после такого судья останавливает бой, а здесь никто не шелохнулся, и только теперь до меня дошло, что наконечника у него на клинке тоже нет. Я вцепилась в рукоять так, что заломило кисть. На побелевших досках под нами оставались тёмные следы.

Плечо у него дрогнуло за полсекунды до атаки, совсем как у меня пятка, и я пошла первой. Во флеш, с поднятой кистью, назло Ланскому, который считал, что на атаке я её заваливаю. Мамин флеш, заднюю не тащить. Передняя нога на изморози поехала, но толкнуть успела. Его голая, озябшая кисть шла мне навстречу над чашкой.

Острие Дорохова прошло у меня над рукавом. Моё попало ему в кисть, по костяшкам. Флеш пронёс меня мимо него до самых лопастей, и я ободрала кулак о железную скобу. Колесо пахло тиной и было ледяное даже сквозь куртку.

Дорохов поднял руку к фонарю. По костяшкам у него медленно ползла тёмная капля.

— Первая кровь.

Табло на барьере не было, и всё-таки я узнала свой укол раньше, чем Распорядитель открыл рот. Я орала в сетку без звука, разинув рот так, что заныла челюсть.

Кюхля, оказывается, ступил на доски одной ногой и, поймав мой взгляд, сразу убрал её обратно в траву, а я решила, что он испугался, как бы меня не унесло в лоток.

Зарецкий наклонил ко мне голову на полсантиметра, что по его меркам было почти поклоном в пояс. Я стояла у колеса в куртке незнакомого Зотова, и так хорошо мне не было с весны, с первенства округа, когда я выиграла последний бой и первым делом обернулась к дорожке Свиридовой, у которой сидела мама. Корпус за прудом прятался в тумане, и мне никуда отсюда не хотелось.

По знаку Распорядителя Дорохов сел на бортик, а Ланской бросил куртку на траву и, опустившись перед ним на корточки, закатал рукава свитера до локтей. На сумке, раскрытой у фонаря, выцвел нашитый красный крест.

Я засмотрелась на его руки. Предплечья у него были бледные, в голубых жилках, и жилки ходили под кожей, пока он промывал Дорохову костяшки чем-то едким и бинтовал кисть, так быстро, что я не успела сосчитать витки. Дорохов дёрнулся и промолчал, только сетка у него побелела от дыхания.

Ланской взял мой кулак и, не спрашивая, разжал мне пальцы. Свои у него были тёплые. От ватки, пропахшей спиртом, ссадину защипало так, что я зашипела в сетку. Он заклеил её пластырем и ещё согнул мне кисть вверх и вниз, проверяя запястье.

Распорядитель забрал у нас шпаги, едва Ланской закончил с моей рукой, и сам убрал их в чехол. Зарецкий писал протокол на колене, а тот светил ему фонарём. «Сильвио — Долохов. Первая кровь — Сильвио. 1 ноября».

Подписывали по очереди. Кюхля выводил своё прозвище так долго, что Зарецкий успел подышать себе в кулак. Пальцы у меня на холоде не гнулись, и всё равно мне хотелось расписаться крупно, на пол-листа, чтобы «Сильвио» стояло там не мельче остальных прозвищ. Зарецкий вписал в самом низу «лекарь», а Ланской поставил рядом ровное, без нажима, «Онегин».

Распорядитель сложил листок вчетверо и спрятал за пазуху, вместе с моим «Сильвио».

— Обратно по одному, — велел Зарецкий уже на траве обычным голосом. — Первым раненый. Людским ходом, вдоль забора.

Людским ходом здесь звали тропинку, по которой меня в среду водил Кюхля. Мокрый лоб, едва я стянула маску, тут же прихватило холодом. Кюхля держал крышку ящика, пока я сама укладывала куртку «ЗОТОВА» поверх остальных. Зубы у него стучали от холода, а сам он улыбался, впервые за утро.

Дорохов ждал в ивняке, с бинтом, на котором успело проступить бурое пятнышко.

— Поскользнулся, — объяснил он и поднял забинтованную руку. — Иней, Сильвио, сама видела. Шоколадки завтра. Обе.

— Три, — потребовала я. — Третью за иней.

— Грабёж, — согласился Дорохов.

Солнце вылезло из-за леса, когда я была на середине пути, и вся белая трава разом загорелась, как моя лампа на табло. Я шла и считала шаги, но сбивалась на каждом десятке, потому что прокручивала укол от первого шага до скобы на колесе и на скобе каждый раз начинала сначала.

На повороте тропинки я не выдержала и сделала выпад прямо в солнце. Мне уже хотелось, чтобы в понедельник в шкафчике снова лежала карточка.

Номера вспомнились мне только у самого корпуса, когда я задрала голову к нашему окну. Форточка была открыта. Тата, видно, проснулась от духоты и опять уснула.

Когда я, пройдя через сушилку на цыпочках с кроссовками в руках, забралась под одеяло прямо в кофте, часы показывали без двадцати девять. Тата спала, укрывшись с головой, а ровно в девять, едва проснувшись, уставилась на мой воротник.

— Ты что, одетая спишь?

— Замёрзла.

Весь завтрак я продержала правую руку под столом, чтобы пластырь не заметила даже повариха. Кюхля спал над кашей, подперев щёку кулаком. Митя вложил ему в свободную руку бутерброд и поставил передо мной стакан чая с лимоном.

— Под расписку, — шепнул он, показав на Кюхлю. — Проснётся — распишется.

— Выспалась, Сильвио? — Ольга намазывала хлеб маслом.

— Как убитая.

Ольга всё намазывала, хотя масла на хлебе давно хватило бы на двоих.

Дорохов пришёл позже всех, с забинтованной кистью, и Тата на всю столовую поинтересовалась, не открывал ли он опять консервы.

— Тушёнку, — вздохнул Дорохов. — Злая попалась.

Он поставил поднос на наш стол, хотя с сентября за него не садился, и, не глядя, подвинул мне сахарницу.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,73 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
16 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
260 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: