Kitabı oxu: «Стражи восемнадцати районов. Серия 6. Утешение красотой»

Глава 24
Утешение красотой

Кто бы знал, как я люблю лето.

Почти неприлично люблю – особенно для такого мрачного парня, каким кажусь снаружи. Когда яркое солнце на набережных чередуется с благодатной тенью под пышной листвой дубов; когда птицы поют особенно ликующе и громко; когда всюду пахнет свежестью цветов, а в стакане с кофе позвякивает лед, мое сердце буквально пляшет – недалеко до инфаркта, – и пальцы тянутся к клавишам, чтобы играть такую же бесконечно живую музыку, как живо все вокруг.

– Как же красиво, – выдохнул я, наверное, в трехтысячный раз за утро, и Феликс посмотрел на меня со странным выражением лица. – Невыносимо. Мне почти плохо.

– Тебя точно не подменил никто из доппельгангеров, которых мы на прошлой неделе ловили на Большой Морской улице? – Он протянул руку и коснулся моего лба тыльной стороной ладони, будто меря температуру. – И на больного ты не похож. Удивительно.

Мне даже не хотелось ворчать в ответ.

– Что удивительного в том, что я чувствителен к прекрасному? – лишь мирно спросил я.

Мы сидели за одним из уличных столиков «Астории», прямо напротив Исаакиевского собора. Красный тент накрывал нас, как ракушка, а покрытые белым шоколадом пирожные, которые официантка эффектно принесла на блюде под металлическим колпаком, напоминали жемчужины.

Было раннее утро субботы. Перед собором уже гуляли туристы, за соседним столиком слышалась быстрая французская речь. Какая-то модно одетая девушка совершала пробежку в сторону Невы, сопровождаемая таким же кудрявым, как она сама, мальтипу. Все вокруг благоухало чистотой и благополучием, и за это всеохватывающее ощущение гармонии я особенно любил июнь.

Я мог бы прямо сейчас встать и пропеть осанну. Даже тяжелая бессонная ночь не сказывалась на моем превосходном настроении. Много часов подряд мы гонялись за гремлином, который поселился в «Астории». Вероятно, его по ошибке привез в чемодане кто-то из постояльцев. Хотя, может, и специально: ведь лучший способ избавиться от преследующего тебя гремлина – это подкинуть ему какую-нибудь более интересную жертву, чем ты сам. А кто может быть интереснее, чем постояльцы гостиницы, съехавшиеся со всех уголков мира? Выбирай не хочу!..

Управляющий «Астории» в благодарность предложил угостить нас завтраком, и вот мы здесь.

То и дело я ловил любопытные взгляды прохожих. Думаю, мы могли смотреться достаточно интригующе.

Феликс получил фингал от брошенного гремлином пресс-папье, и поэтому даже в тени сидел в крупных солнцезащитных очках. Такие любому придают ауру загадочности, а в случае красавчика Феликса одаривают катастрофической силой, могущей останавливать движение на городских улицах. Вкупе с золотыми волосами, нечеловеческим изяществом черт лица, привычным чокером и бело-бежевой гаммой одежды очки превращают Рыбкина в кинозвезду. Думаю, секрет заключается в том, что под темными стеклами не видно живой мимики и, скажем так, шального оптимизма Рыбкина. Очки скрывают эти утешающие признаки своего парня и делают Феликса недосягаемым и таинственным – настоящей знаменитостью.

Наверное, я в своей черной одежде мог бы сойти за его телохранителя, не будь столь угловат и худ. Может, прохожие думают, что я его менеджер? Или юрист? Или… Я взял со стола и надел свои очки.

Или тоже звезда, да. Теперь мы в равных условиях.

Я загадочно улыбнулся официантке, принесшей нам чай, а она в ответ вздрогнула и опустила взгляд. Жаль. Наверное, решила, что я ей угрожаю.

– Ты прав, в этом нет ничего странного, – задумчиво проговорил Феликс, и я не сразу сообразил, что он отвечает на мой давно прозвучавший вопрос о прекрасном.

Видимо, он всерьез задумался над ответом. Или просто боролся с дремотой и поэтому отчаянно тормозил.

– Чувство прекрасного свойственно всем людям – хотя у некоторых оно почти атрофировалось из-за беспорядочных потоков информации, которые они не хотят или не могут остановить. Однако то, что я наблюдаю в тебе, – это не просто чувство, а талант снова и снова видеть прекрасное даже в уже знакомых вещах.

Он обвел взглядом Исаакий. Прямо сейчас величественный образ собора сохранялся в памяти по крайней мере трех десятков смартфонов, наведенных на него туристами.

– Когда ты видишь что-то часто, то начинаешь воспринимать это как должное, каким бы удивительным оно ни было. Из-за этого многие столь сильно любят путешествия – в поездке впечатления свежи, а также остро чувствуется мимолетность и ценность красоты. Это побуждает к еще большей внимательности и желанию успеть полюбить. И поэтому же существует оборот «что имеем – не храним, потерявши – плачем», ведь только лишившись важного предмета, удается взглянуть на него по-новому и опять остро ощутить его прелесть… Но ты – другое дело. Сомневаюсь, что тебе часто приходится сожалеть о пренебрежении чем-либо, потому что твои чувства одинаково сильны в первый день созерцания прекрасного и годы спустя.

Меньше всего на свете я ожидал, что этим утром Феликс уйдет в подобные размышления, и поэтому слушал его удивленно. Он словно признал во мне наличие некой суперсилы. Однако она вовсе не была уникальной. Я хотел указать на это, но Рыбкин, словно прочитав мои мысли, продолжил:

– Думаю, все люди искусства обладают этим талантом. Будучи пианистом, ты бы не смог добраться до сердец слушателей, если бы сам каждый раз не чувствовал в давно знакомой мелодии свежей прелести. И это умение без устали видеть и впитывать прекрасное проявляется у тебя во всем, в том числе в нестерпимом желании снова и снова восхищаться солнечным деньком или давно знакомым профилем собора. Что со стороны сначала может показаться наигранным, но на самом деле является искренним проявлением твоих чувств.

И Феликс, сняв очки, тепло улыбнулся.

– Спасибо тебе за это, Женя. Мне кажется, в этой сфере ты – мой учитель. Уроки восприятия красоты – не тот курс, который бы я выбрал осознанно, но тот, который нужен каждому, кто хочет прожить счастливую жизнь.

Такие слова смущали. Я поставил локти на стол и прикрыл лицо руками.

– И это ты спрашивал, в порядке ли я?.. Феликс, какая муха тебя укусила?

– Философская, думаю, – ответил он.

– Надень очки обратно. Ты пугаешь людей своим фингалом.

– О нет, неужели в нем ты не можешь увидеть ничего красивого? Ты печалишь меня, сэнсэй!..

Я мог двумя способами принять размышления Рыбкина.

Во-первых, счесть ситуацию очень неловкой и в дальнейшем вспоминать о ней каждый раз, когда хотел бы восхититься чем-то, – и, соответственно, прикусывать язык. Боялся бы показать себя слишком впечатлительным и наивным. Какой-то восторженной пигалицей, а не суровым мужиком.

Во-вторых, я мог рискнуть принять похвалу и согласиться с Феликсом. Хотя мне всегда сложно слушать комплименты. В ответ почему-то хочется извиниться. А еще убежать.

Ведь люди, говоря хорошее обо мне, наверняка имеют в виду не меня настоящего, а некий идеализированный образ Евгения Фортунова, который создали они сами. Согласившись с похвалой, я обману их, ведь на самом деле я далеко не так хорош.

Например, я не какой-то маэстро, который может научить восприятию красоты. Я вообще об этом никогда не думал. Восхищался, и все. Может, потому, что в моей голове слишком мало других, более умных мыслей, и радость от погожего денька возникает там сама по себе, просто занимая вакантное место.

Приняв комплимент, я рискую затем разочаровать его дарителя, и это меня пугает.

Но в то же время я понимаю, что подобные страхи – это лишь мысли. Более того, они могут отравить жизнь не только мне (жизнь, в которой я отказываюсь признавать чужую благодарность), но и другим – кому приятно находиться в обществе вечно недовольного собой человека? Да еще и отвергающего теплые чувства из-за непрекращающейся войны с самим собой?

Итак, по некотором размышлении я выбрал второй вариант.

Отломил кусочек круглого пирожного в белом шоколаде, затем, наслаждаясь им, в очередной раз полюбовался отблесками солнца через дорогу и сказал:

– Да, я люблю это утро. Оно словно собрало в себе все самое прекрасное, что может быть на свете. Чувство от хорошо проделанной работы. Радость расцветающего дня. Красочное лето. Вкусную еду. И…

Я хотел добавить: «И прекрасную компанию», но тут мой взгляд зацепился за женщину со светлым каре, быстро идущую к нам от памятника Николаю I.

– …и сюрпризы, – рассеянно закончил я.

Не уверен, что так уж их люблю, но моя реплика не должна была повиснуть в воздухе.

Женщина пересекла дорогу, проигнорировав красный свет, и получила в спину негодующий сигнал вынужденного затормозить автомобиля. Не замедляя шага, она обернулась и показала водителю средний палец. Такое грубое поведение контрастировало с ее черным деловым костюмом и кейсом в руках.

Это была Нина, помощница Клугге.

– Ну слава богу, кто-то уже разукрасил твое отвратительное лицо, и я могу этим не заниматься, – без приветствий заявила она Феликсу, водружая кейс прямо на центр нашего стола.

Ее появление заставило официантку, подошедшую к нам, утанцевать обратно в зал. Боюсь, теперь мы выглядим не знаменитостями, а мафиози.

– Не изменяешь себе, незабвенная… – Рыбкин тяжело вздохнул и все-таки надел очки. – Только не говори, что Клугге решил передать мне еще одно свое дело.

– Нет. Помощь требуется мастеру Веналайнену.

Нина так и стояла, сложив руки на груди. Феликс подался вперед.

– Да ладно?! – выдохнул он так изумленно, будто упомянутый мастер был по меньшей мере папой римским. – Мир что, перевернулся?! А при чем тут этот кейс?

– У Веналайнена нет твоего адреса, поэтому он прислал улики по делу Клугге. Тот уже попросил меня принести их вам.

– А что там внутри? – заинтересовался я.

Мой зрительский опыт подсказывал, что в подобных кейсах должны храниться либо деньги, либо бриллианты. На крайний случай чьи-нибудь отрезанные уши. Так или иначе, открывать его в ресторане не казалось хорошей идеей.

Но Нина считала иначе.

Она раздвинула посуду, положила кейс плашмя, ввела код и откинула крышку… Я поперхнулся. Феликс зашипел и захлопнул кейс, чуть не прищемив Нине пальцы.

Внутри лежали драгоценности. Несколько старинных медальонов – каждый в своем отделении – с крупными камнями, так блеснувшими на солнце, словно снайпер нацелился мне прямо в глаза.

Казалось, кто-то ограбил Эрмитаж. Даже мимолетного взгляда хватило, чтобы понять: эти драгоценности были достойны по меньшей мере Екатерины II и графа Орлова.

А еще – от них так и веяло магией.

Но не воздушным Изнаночным волшебством, которым были пропитаны Небесные Чертоги, а тем давящим, пахнущим старыми благовониями и ночным озером колдовством, которое практиковал Феликс, отправляясь на битвы с проклятыми.

Вокруг каждого амулета, словно круги по воде, расходились магические эманации.

– Наверное, нам стоит обсудить детали в более тихом месте. – Феликс убрал кейс со стола и приготовился встать, но Нина жестом остановила его.

– У меня нет времени прохлаждаться с вами. Обсуждать особо нечего, потребуется всего пара минут. Puis-je prendre cette chaise, s’il vous plaît?¹ – Она демонстративно взялась за спинку пустого стула у соседнего столика.

Сидящие за ним французы спешно закивали. Думаю, они согласились бы, даже если бы Нина попросила у них кошельки или по фунту плоти, как Шейлок².

Она подсела к нам, и я, сколь бы меня ни пугал неукротимый нрав помощницы Клугге, вежливо придвинул к ней свою пока не использованную чашку и налил гибискусового чая.

– То, что Веналайнен просит о помощи, как-то связано с моим к нему письмом месячной давности? – спросил Феликс.

Нина кивнула:

– Да. Он готов обучить твоего мальчишку вопреки всем запретам. Он давно уже не в штате Академии Звездного Света, поэтому ему наплевать на панику ректора, который боится Жениного дара.

Я распахнул глаза.

Ух ты! Наконец-то!

Все время, прошедшее с дела о двух бандах, я, как псих, без устали учился сам, да и Феликс жертвовал часами сна и досугом, чтобы тренировать меня. Но все же наши занятия не могли идти ни в какое сравнение с работой под началом мастера. Мы занимались только «обычным» колдовством, в котором специализировался Рыбкин, но оба понимали – стоит развивать мой талант.

Но тут нужен был настоящий учитель.

– Конечно, речь идет не о полноценном наставничестве, а только о небольшой помощи. – Нина обрезала мне крылышки воодушевления. – И это будет не бесплатно.

– Какова же цена? – прищурился Рыбкин.

– На Ладожском озере происходит какая-то чертовщина, и Веналайнену она не нравится. Нужно разобраться.

– Без проблем, я решу это дело.

Феликс был весьма безмятежен и самоуверен, но тут Нине удалось его удивить.

– Не ты, а он, – она кивнула в мою сторону.

– В смысле?! – хором ахнули мы.

– И Клугге вместе с ним.

Тут уже опешил только я, а Феликс сменил аханья на хохот.

– Что за безумная парочка это будет!.. Но почему такой странный выбор исполнителей?

– Не знаю, сами спро́сите у старого маразматика. Вернее, ты спросишь. – Она посмотрела на меня своими удивительно ясными для такого колючего человека глазами. – Клугге заедет за тобой вечером, вы отправляетесь уже сегодня.

Так и не глотнув чая, Нина поднялась.

– А с кейсом-то что? – крикнул ей вслед Рыбкин.

– Пусть Женя отвезет его обратно. Понятия не имею, зачем Веналайнен его прислал. Похвастаться, наверное.

И она удалилась так же стремительно, как и пришла, посеяв хаос в рядах голубей, нежившихся на солнышке.

Мы с Феликсом переглянулись.

– Учеба – это круто, – сказал я. – Но совместное дело с Клугге… Я не готов. Более того, я даже не знаю, к чему я должен быть готовым!

– Ну, ты ведь сказал, что любишь сюрпризы? – Рыбкин развел руками.

Я только вздохнул, а потом снова откинулся на спинку стула и стал намеренно интенсивно любоваться сквером, и солнцем, и лицами людей, позволяя мирной субботней красоте утешить меня – напоследок.

Глава 25
Дорога в Кирьявалахти

У меня было столько вопросов.

Утешало лишь то, что Феликс тоже находился в неведении относительно «чертовщины на Ладожском озере». На душе как-то спокойнее, когда ты не один такой тупой. Пусть было бы выгоднее, если бы мой старший напарник разбирался во всем на свете и щедро одаривал меня знаниями.

А так – мы вместе недоумевали.

Я собирал вещи в недавно купленный чемодан. Феликс сидел перед открытым кейсом, код от которого Нина прислала ему эсэмэской. Он рассматривал амулеты, колдовал над ними и периодически что-то гуглил.

– Если ты ничего не знаешь о предстоящем деле, то, может, расскажешь мне об этом мастере Веналайнене? – попросил я.

– Есть люди, к встрече с которыми подготовиться невозможно, как ни старайся, – отозвался Феликс, не отрываясь от телефона. – Но если вкратце, то Веналайнен – эксцентричный карельский шаман, который когда-то преподавал в Академии Звездного Света. А потом переехал в глушь и уже лет двадцать берет только личных учеников.

– Карельский шаман!.. – вздрогнул я. – Надеюсь, не безграмотный автор дневника, которым ты пытал меня в мае?

– Нет-нет, тот мертв уже добрых два века, мир его праху, – успокаивающе отмахнулся Феликс.

А потом неожиданно вскрикнул и подался ближе к экрану ноутбука.

– Кажется, теперь я знаю, что это за амулеты!

Я со стопкой одежды в руках подбежал к нему.

На экране была открыта статья о секретах и легендах Ладожского озера. В частности, раздел, повествующий о сокровищах, якобы спрятанных на дне.

Чаще всего их называли «сокровищами волхвов». Предание гласило, что в 988 году, после крещения Руси князем Владимиром, две дюжины языческих жрецов решили утопиться в Ладоге, забрав с собой под воду монеты, кубки и прочие драгоценности. Их души не отправились дальше, как это обычно бывает после смерти, а навсегда остались там, на дне озера, – сторожить хотя бы свое богатство, раз религию сберечь не смогли.

В годы правления Екатерины II среди российской знати, интересующейся оккультизмом, неожиданно появилось поверье: если принести этим мертвым волхвам дары, то они благословят на свой языческий манер. «Никакое благословение лишним не бывает!» – полагали аристократы, а иногда и члены императорской семьи. И в дни свадеб и рождений велели слугам сбрасывать в озеро драгоценности, сопровождая подношение торжественным чтением обращений и просьб к «уважаемым господам волхвам».

– От этих сокровищ так и тянет озерной магией, это наверняка они, – Феликс кивнул на содержимое кейса.

– Но в чем заключается чертовщина, о которой сказала Нина?

– М-м-м, тут сложнее. – Он водил пальцем по сенсорному экрану, листая страницы с поисковыми выдачами. – Но я вижу, что чаще всего сокровища волхвов упоминают в связи с ладожским кораблем-призраком, чей капитан, швед по имени Юхан Сигвард, пропал в тридцатых годах двадцатого века… Возможно, это как-то связано.

Я оглянулся на свой чемодан:

– Как думаешь, мне стоит положить в багаж плавки?

– Ты собираешься догонять корабль-призрак кролем? – рассмеялся Феликс. – Положи, конечно. Ладожское озеро – прекрасное место. Грешно будет не искупаться. Ты бывал там когда-нибудь?

– Не доводилось.

– Думаю, оно тебя не разочарует.

* * *

И вот ближе к вечеру за мной заехал Клугге.

Я понятия не имел, на сколько времени уезжаю. Феликс сказал, что все будет зависеть от решений мастера Веналайнена: может, на пару дней, а может, на три недели. То, как тщательно Рыбкин подбирал слова, говоря о старом шамане, заставляло задуматься. Даже об архангеле Михаиле он не отзывался так осторожно. Напротив, любил подтрунивать над шефом и теми бытовыми, забавными невзгодами Небесных Чертогов, которые как из рога изобилия сыпались на плечи архангела.

Дело в том, что в последние годы в Небесных Чертогах набрало силу общественное движение, утверждающее, что владыка города должен заниматься не только вопросами политики и безопасности, но и напрямую общаться с народом. И вникать в его повседневные нужды. Михаил был рожден для сражений – но сейчас его вынуждали «для хорошего тона» дважды в неделю принимать обычных горожан. Поэтому каждый понедельник и среду на него валились дурацкие ссоры небожителей: два торговца поругались, потому что у них похоже оформлены прилавки; птицы сирин возмущены, ведь в библиотеке так мало книг под авторством магических существ; Ирамиил и Варахиил вызвали друг друга на дуэль из-за женщины, а эта женщина вообще-то замужем, и поэтому она в ярости, а ее муж – в депрессии… И прочее.

Плюс на днях я услышал, что херувим Керув решил задержаться в Небесных Чертогах. Оказывается, после бала в Полуночном замке он не отправился обратно в высшие сферы, а занял отдаленный дворец на летающих островах.

Это было необычное поведение для херувимов. Никто не знал точной причины, но поговаривали, что высшим сферам не нравится что-то в нынешних делах магического мира. Поэтому Керув должен понаблюдать и разобраться.

Я уверен, что это не облегчало долю Михаила. Очень неприятно работать, когда кто-то стоит у тебя над плечом и следит за твоими действиями. Тем более кто-то вроде Керува, любое воспоминание о котором вызывало у меня легкую тошноту и – в чем бы я не признался никому, даже Феликсу, – отвращение.

Думаю, мне точно не стоит говорить об этом. Потому что сразу встанет вопрос: кем должен быть человек, который испытывает столь негативные эмоции в отношении воплощения света?

В последнее время мне не напоминали о проклятом характере моего дара – не считая того, что каждый третий небожитель при встрече называл меня «жутким юнцом» и смотрел с любопытством. Моя репутация не менялась. Меня не спешили обвинить в чем-либо, но и не начинали видеть «своего». Полагаю, этот штиль во многом был связан с тем, что я сам никуда не лез. Тихонечко занимался своими учебно-рабочими делами и не ходил ни на какие мероприятия.

Иронично, что теперь-то я действительно собирался стать Повелителем Проклятых.

Другое дело, что моей целью было овладеть даром ради того, чтобы стать сильным и надежным человеком. Я точно не намеревался воплощать в реальность предсказание Инги, и, конечно, меня не интересовали тирания и господство над миром.

Хотя если бы интересовали, то я придерживался бы ровно такой же стратегии, как сейчас. Усыпить бдительность. Расслабить своей бездеятельностью. А потом – бац! Хорошего дня, дорогой мир, я ваш новый темный властелин и жажду крови.

Надо будет еще подумать над тем, как доказать жителям Чертогов, что я заслуживаю доверия. Моя сестра, будучи маркетологом, наверняка предложила бы мне совершить подвиг и убедиться в том, что о нем узнают все и каждый на небесах. Но где я, а где подвиги?

Ладно, в любом случае сначала надо научиться управлять проклятыми.

Я думал обо всем этом, пока мы с Клугге ехали на север. Мне с лихвой хватало времени на мысли: страж был молчалив.

Его черный седан блестел, несмотря на то что днем прошел дождь, – впрочем, подобной заботы о машине и следовало ожидать от такого безупречного человека, как Клугге. Мы гнали по трассе. Клуг молчал, расслабленно держа руки на руле, роскошные часы на его запястье сверкали, когда из-за сонма низких серых туч прорывались солнечные лучи. Сизо-зеленые сосны росли вдоль дороги и напоминали мне рыцарей фейри, выстроившихся, чтобы поприветствовать своего короля.

Дорога до Кирьявалахти – так называлось место, где жил мастер Веналайнен, – занимала четыре часа, но наше путешествие растянулось, потому что Клугге нужно было заехать в несколько мест. Во время остановок он не говорил, куда идет, просто просил меня подождать в машине. А возвращался с загадочными подарочными пакетами и коробками.

Видимо, мое любопытство легко читалось, и после очередной остановки Клугге, выруливая со стоянки, сказал:

– Это подарки мастеру Веналайнену.

– У него день рождения?

– Нет. Капризный характер, как у ребенка.

Клугге очень суров.

Раз у нас завязался диалог, пришло время поблагодарить стража.

– Спасибо, что согласился отвезти меня в Карелию. Я немного волнуюсь из-за того, что нам придется работать вместе. Постараюсь не подвести тебя.

Едва произнеся эту реплику, я подумал, что она была неудачной. Расписываясь в неопытности, я как будто заранее перевешивал на Клугге ответственность за свои будущие неминуемые ошибки. Дескать, я предупредил, с меня взятки гладки.

Но он, кажется, не разозлился из-за моих неосторожных слов.

– Все будет хорошо, – сказал Клугге.

Пусть и поддерживающая, фраза звучала крайне формально. На этом разговор закончился.

Я вспомнил, как на днях сделал кое-что, что следовало бы сделать уже давно. А именно, спросил Феликса, какая у близнецов фамилия. Он сказал – Айземанн.

Инга и Клугге Айземанн.

Звучит очень красиво. Конечно, я сразу полез в интернет и выяснил, что с немецкого она переводится как «человек железной воли». Мне кажется, это подходит близнецам.

В середине пути мы решили заехать на заправку. Я пошел вместе с Клугге внутрь магазинчика и едва успел заказать чай из сосновых шишек, как мне неожиданно пришло сообщение от сестры. Как говорится: вспомнишь солнце – вот и лучик.

«Привет, мелкий! А я в Петербурге, сюрприз-сюрприз! Напомни свой адрес)))»

«Что ты делаешь в Питере?»

«Психанули с подружкой и спонтанно вырвались на выходные. Но она сейчас пошла на массаж, а я решила навестить дорогого брата. Помню, что ты живешь у Львиного моста, а какой именно дом и квартира?»

«Я сейчас не в городе, встретиться не получится».

«Вот блин. А я уже тут».

«Где?»

«У моста. О, стоп, я вижу твой дом!!! Я вижу Феликса! Он как раз вышел из подъезда. Сейчас догоню его: как раз и познакомимся».

«ЛИНА, СТОЙ! – лихорадочно набрал я. – НЕ НАДО НИ С КЕМ ЗНАКОМИТЬСЯ!»

Она не отвечала. Я, чертыхнувшись, стал звонить ей. Мысль о том, что моя сестра пообщается с Феликсом, устрашала. Он вскружит ей голову – мгновенно. Она бросит мужа и переедет в Петербург. Не то чтобы она дура, просто Рыбкин чересчур хорош.

Я схватил едва приготовленный чай и бросился с телефоном на улицу. Орать на сестру в магазинчике мне не хотелось, а когда говорю нормальным голосом, она не воспринимает всерьез. В нашей семье громкость слов не менее важна, чем их смысл. Почти тональная система, как в некоторых азиатских языках. «Не делай этого» несет одно значение, «НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!!!» – совсем другое. Первое легко пропускается мимо ушей. Второе как минимум заставляет задуматься.

Я наматывал круги по заправке, шипя на сестру, как гадюка, а она шепотом называла меня занудой и одновременно с этим… кралась за Феликсом.

– Хватит его преследовать! – уже буквально прорычал я. – Отвали от моего соседа! Ты взрослая женщина или кто?!

Заправщик подозрительно покосился на меня.

– Сегодня я – человек, на сутки сбежавший от собственной жизни, – безмятежно рассмеялась Лина в ответ. – Меня так все достало, Женя, ты бы знал. Позволь мне ненадолго представить, что мне двадцать, а не тридцать пять, и поделать какие-нибудь бессмысленные глупости.

– У тебя что-то случилось? – нахмурился я.

– Да на работе все достало. И с мамой поругались, потому что ей опять не нравится то, чем я занимаюсь, – я же не то что ты, совсем не гордость семьи, мной подругам не похвастаешься. И еще муж решил, что ремонт дачи важнее, чем отпуск. С одной стороны, я его понимаю, а с другой – дача мне и так в принципе нравится, а вот в путешествие ужас как хочется. Короче, быт достал… Слушай, какой же красавчик этот Феликс. Может, предложишь ему теперь поехать в Москву, поживете с нами немного? Я готова выделить комнату, хе-хе.

– Перестань сексуально объективировать моего соседа! И вообще: ты что, все еще тащишься за ним?

– Всегда мечтала поиграть в детектива.

Еще какое-то время мы препирались, после чего я выдохнул с облегчением: Феликс пропал из поля зрения Лины. Возможно, он заметил слежку. Не представляю, как буду перед ним оправдываться, если это так.

– Ну как же он хорош, а, – еще раз мечтательно вздохнула Лина. – Познакомь меня с ним, когда вернешься. Я ради такого еще раз приеду.

– Обойдешься. Ты замужняя женщина. Извращенка.

– Так я не для себя. Просто хочу оценить, с кем живет мой брат. Ой, все, мне Маша звонит. Пока-пока. А куда ты уехал, кстати?

– В Карелию. К шаману. Учиться магии, – процедил я, а Лина расхохоталась и сказала, что над чувством юмора мне еще надо поработать, хотя хорошо, что оно у меня в принципе проклюнулось.

Повесив трубку, я тяжело вздохнул.

Я люблю свою сестру, но мне проще делать это на расстоянии. Она слишком активная. Иногда мне кажется, что, если бы мы были близнецами – как Инга с Клугге, – я бы в принципе не выбрался из материнской утробы. Лина бы меня прямо там задавила своей суматошной деятельностью. Или сожрала бы. От любви. Знаете, все эти сюсюканья с детьми: «Такой сладенький, такой хорошенький, я сейчас тебя съе-е-е-ем!!!» Лина вполне способна на что-нибудь эдакое.

Клугге все еще не вышел из магазина при заправке.

Заглянув в окно, я заметил, что он тщательнейшим образом выбирает напиток. Кроме нас, тут не было клиентов, поэтому он имел полное право не торопиться. Подумав, я сел в автомобиль – страж оставил дверь открытой.

А в следующее мгновение я подпрыгнул на сиденье, едва не расплескав чай: на водительском месте кто-то расположился.

И этим кем-то был не Клугге и даже не бородатый заправщик.

– Здравствуйте, Евгений, – проворковала демоница Алекто и приветливо мне помахала. – Как дела?

Я попробовал молча выскочить из машины, но она заблокировала двери. Я бросил взгляд на заправку. Клугге пропал. Возможно, он ожидал заказ, сидя за одним из дальних столиков. Я был предоставлен сам себе.

– Я вот почти три недели отмывала коллекцию антикварного фарфора во дворце Хозяина, – цокнула раздвоенным языком Алекто. – Мавету не понравилось наше с вами непонимание, и он счел, что я вела себя недостойно и оскорбила будущего Повелителя Проклятых. Как насчет того, чтобы отправиться со мной в Сумрачный Город и объяснить, что мы просто веселились? Вы же джентльмен, я знаю. Вы не хотите, чтобы я страдала.

Губы Алето были ярко-алыми. Острые клычки показывались всякий раз, когда она улыбалась – а она делала это почти после каждой реплики. Сегодня на ней был ало-черный костюм, снова в китайском стиле, и создавалось впечатление, будто рога на ее голове – элемент карнавального образа.

– Больше не пытайтесь меня похитить – и не будете страдать, – отрезал я. – И на всякий случай предупреждаю: Клугге вернется в любую минуту. Вы же знаете, в чьей машине сидите?

– Конечно. – Она острыми коготками провела по рулю. – И мысль о том, как будет недоволен ваш спутник, приносит мне удовольствие. Клугге Айземанн в долгу перед Сумрачным Городом, но почему-то вместо благодарности смеет воротить от нас нос. Что, вы не знаете его историю? Приходите, расскажу. Я ведь уже приглашала вас пропустить по стаканчику персикового соджу³ в моем любимом баре.

Я слегка расслабился, поняв, что она действительно не пытается меня похитить. Феликс был прав, когда предполагал, что Алекто влетит от ее таинственного хозяина за грубость по отношению к потенциальному Повелителю Проклятых.

– Откажусь, спасибо.

– Вы слишком осторожничаете. – Она покачала головой. – Зря не заводите знакомств. Связи определяют вашу жизнь. Всегда полезно иметь хорошие отношения с сильными мира сего. А вы трусите.

– Просто не вижу смысла в подобных знакомствах.

– Ах, не пытайтесь выдать свой страх за гордыню! – Алекто осклабилась и, подавшись ко мне, шепнула на ухо: – В конце концов, грехом является именно вторая.

Я вспыхнул. И от ее насмешливого тона, и от головокружительного аромата орхидей, окружавшего демоницу, и оттого, что ее слова попадали в цель, а еще были резонны. Гордыня действительно хуже страха. Страх – это инстинкт, призванный защищать нас. В малых количествах он – благо. Но в гордыне нет ничего хорошего. И хотя в литературе гордецы раскаиваются так же часто, как трусы превращаются в героев, в реальной жизни вероятность второго гораздо выше.

– Вижу, у нас с вами все-таки не заладились отношения. – Алекто расстроенно погладила меня по плечу. – Позвольте тогда мне просто передать вам послание от Мавета.

Я кивнул.

– Во-первых, Хозяин снова приглашает вас в Сумрачный Город – в любой удобный для вас день. Мавет гарантирует, что никто там не посмеет причинить вам вреда и никто не задержит вас против воли. Если так будет спокойнее, вы можете прийти вместе с Феликсом Рыбкиным. Во-вторых, если вам нужна будет помощь – в чем угодно, – смело обращайтесь к Мавету. Он постарается помочь, потому что видит в вас союзника и верит, что однажды вместе с вами сделает доброе дело.

– Доброе? – Густой сарказм в моем голосе можно было резать ножом. – Это какое, интересно?

– Мавет с удовольствием расскажет при личной встрече. – Алекто подмигнула. – И в-третьих…

Она выдержала паузу, которую заполнила тем, что открыла зеркальце на верхней панели автомобиля и, любуясь собой, взбила волосы. Я молча ждал.

– За вами кое-кто следит, Евгений. – Она поймала мой взгляд в отражении. – Наблюдает так пристально, что я бы на вашем месте чувствовала страх именно из-за этого, а не из-за перспективы приятной прогулки по красивейшему городу всех миров.

– Кто за мной следит? – встрепенулся я. – И зачем?

Алекто развела руками:

– Увы, это известно лишь Мавету. Что ж, мне пора. Если захотите связаться со мной – поймайте ящерицу, лизните ее в макушку и шепните мое имя. Я приду.

И не успел я сказать что-либо, как Алекто покрутила в воздухе пальцем – и мгновенно появившееся ало-рубиновое окно портала поглотило ее, после чего схлопнулось, не оставив по себе и малейшего движения воздуха. С таким особым даром немудрено, что Мавет использует Алекто как гонца.

Я с облегчением увидел, как к автомобилю подошел Клугге с чашкой кофе и сэндвичем и отпер двери. Сев, он констатировал:

– Здесь была Алекто.

– Ты почуял ее запах? – предположил я.

По исчезновении демоницы в воздухе остался слабый аромат ее парфюма. Челюсть Клугге напряглась: он явно был очень рассержен. Кивнув, Айземанн внимательно оглядел меня.

– Не ожидал, что она заявится сюда. Ты в порядке?

– Да. – Я смутился. – Ты не обязан переживать обо мне, Клугге.

– Конечно, не обязан, – согласился он. – Что ей было нужно?

Я без утайки пересказал наш краткий диалог. Единственное, что я опустил, – это ремарку о том, что Клугге в долгу перед Сумрачным Городом. Понятия не имею, что это должно означать. Но, возможно, из-за связи с демонами близнецы и были изгоями на первых курсах. Причины остракизма Айземаннов до сих пор мне неизвестны. Впрочем, сейчас обстоятельства казались неподходящими для того, чтобы пытаться залезть в душу Черному Псу.

– Тебе действительно стоит обдумать их предложение, – сказал Клугге. – Как минимум будет полезно узнать, что именно от тебя хочет Мавет.

– Но… – я растерялся, – разве такая встреча не принесет мне вреда, если о ней узнают в Небесных Чертогах?

Клугге тщательно взвесил слова, прежде чем ответить.

– Многие полагают, что не привлекать к себе внимания – это стратегия, гарантирующая безопасность. Не выделяться, не представать перед судом чужих мнений. Это может действительно казаться удачной игрой с минимальными потерями. Но у такой позиции тоже есть цена. Например, риск не прожить свою жизнь.

– Не думаю, что моя жизнь должна быть связана с Сумрачным Городом.

У Клугге на моем последнем слове слегка дернулся уголок рта. Кажется, он действительно не любит это место.

– Как я понимаю, – проговорил он, слегка вздохнув, – ты остерегаешься встречи с Маветом не из-за этого предположения, а из-за страха быть отвергнутым небожителями.

Он поставил кофе в подстаканник, и мы выехали на трассу.

– Я не знаю, как поступил бы в твоей ситуации, и не хочу давать советы, – закончил Клугге. – Но, возможно, тебе стоит поговорить об этом с Феликсом.

И Айземанн замолчал.

М-да. Тяжело.

Получается, сейчас два моих стремления в некотором смысле противоречат друг другу. Стремление вписаться в общество Небесных Чертогов не позволяет заигрывать с Сумрачным Городом. Но стремление стать сильным предполагает, что я займусь саморазвитием и перестану умасливать окружающих.

Если я буду пытаться «быть милым» для небожителей, то это вряд ли сдвинет меня с нынешней точки, хотя «быть милым» – это то, что я как раз более или менее умею, даже несмотря на высокомерный образ. А если я начну изучать весь мир вокруг себя и все собственные стороны, а не только светлые, то, вероятно, сначала подвергнусь еще большему осуждению среди стражей. Но зато потом на деле смогу доказать, что я на их стороне, как бы я ни выглядел и каким бы жутким ни был мой дар. Так что да. Лучший вариант: поставить в центр себя и учебу, а не волнение из-за мнения ангелов. Но важно не перегнуть палку.

Придя к такому мудрому решению, я даже немножечко приосанился!

Мы продолжили путь в тишине. Аромат орхидей скоро выветрился, и в салоне запахло как прежде, дорогой коричневой кожей, обтягивающей сиденья. И кофе.

Я пил чай из шишек, который оказался на удивление вкусным, хотя и горьковатым, как дым от сентябрьского костра. Стремительно темнело, на дороге не было никого, кроме нас, и даже встречные машины попадались так редко, что казались иллюзиями. Из оврагов поднимался сырой туман, начавшийся дождь хлестал по окнам, и дворники очищали лобовое стекло, метрономом отсчитывая секунды.

Клугге негромко включил джаз, и я подумал, что чувствую себя героем фильма: наше путешествие было удивительно кинематографичным.

Сумрак. Дымка. Пустынная скоростная дорога. Супергерой-водитель, меланхоличный пассажир. Лишь несколько метров впереди освещается фарами, далее – неизвестность.

И вдруг, когда я уже почти провалился в сон, случилось чудо: Клугге заговорил.

Сам.

– Я хотел тебя кое о чем спросить, Женя.

– Конечно, без проблем.

– Мне показалось, или ты заглядываешься на мою сестру?

Черт.

Я обомлел. Так вот почему он согласился повезти меня так далеко в лес! Вероятно, у него в багажнике уже припасена лопата!

Так, Женя, помни о своем мужском достоинстве.

Потом я выдохнул:

– Да. Мне нравится Инга.

Обращенный на меня взгляд Клугге был тяжелым, как чугунный утюг.

Вот и все. Скоро буду отдыхать в могилке. Больше никаких проклятых, никаких предсказаний, никаких темных дел.

– Голубые гортензии.

– Прости, что?

– Ее любимые цветы – голубые гортензии. – Клугге пожал плечами. – Но если обидишь ее…

В этот момент на дорогу выскочил лось. Клугге вдарил по тормозам, я облился чаем с головы до ног и чуть не расквасил нос о приборную панель.

– …тебе конец.

И мы снова замолчали, только что-то тихо мурлыкало радио.

Глава 26
Разве это не очевидно?

– Женя, просыпайся.

– Еще чуть-чуть, пожалуйста…

– Это Феликсу говорить будешь. А мы приехали.

– А, что?!

Мой ужас при осознании того, что я позволил себе уснуть в компании великолепного Клугге Айземанна, да еще и торговаться с ним, был неизмерим.

– Приведи себя в порядок и догоняй, – спокойно сказал Клугге и вышел из машины.

Я пригладил волосы и сразу же выскочил вслед за ним. Была ночь, но яркая луна позволила мне осмотреться, а острый аромат хвои мгновенно взбодрил.

Мы находились в деревне, расположенной прямо в густом лесу. Бревенчатые дома, украшенные наличниками, богатой резьбой и фигурными коньками на крышах, стояли на приличном расстоянии друг от друга. Дорога вилась вдоль берега узкой говорливой речушки, через которую был переброшен крутой, словно подкова, мост со статуэтками волков и медведей на перилах. Мне казалось, я попал в прошлое.

Причем в волшебное. Ведь между деревьями летали, танцуя, светящиеся бабочки – я никогда не встречал таких, ни в Северном, ни в Южном полушариях нашей планеты⁴. На огородах, разбитых у некоторых домов, я видел каких-то маленьких существ, носящих шляпы и прямо ночью сосредоточенно полющих грядки. А из-под упомянутого моста на нас с Клугге кто-то смотрел… Стоило мне вглядеться в ответ, как этот кто-то скрылся – только раздался плеск и над темной водой на мгновение мелькнул рыбий хвост.

Людей не было видно, и лишь в паре домов горел свет. Учитывая, что уже почти полночь, – немудрено, что местные жители спят.

– Это… Кирьявалахти? – изумленно спросил я, забрав из багажника вещи и вслед за Клугге ступив на мост. Автомобиль бы не смог здесь проехать, поэтому Айземанн припарковал его прямо между деревьями.

– Да, Кирьявалахти. Но его магическая сторона. Мы съехали на Изнанку, пока ты спал.

Едва он это произнес, как я мысленно хлопнул себя по лбу. Точно. Я мог бы и сам догадаться, что мы пересекли волшебную границу: сейчас дождаться появления луны сложнее, чем заставить рака свиснуть на горе – июнь же, белые ночи.

Мы с Клугге направлялись к самому большому дому из всех.

Это была уже не изба, а настоящие хоромы с высоким крыльцом и теремом! Резьба казалась столь искусной, что у меня захватывало дух. В ее узорах я сумел разглядеть переплетающиеся корни, солнце и звезды, лисьи морды и заячьи тушки в зубах волков. В светящихся окнах висели амулеты, ловцы снов и пучки трав.

Не успели мы подойти к дому, как дверь распахнулась. С крыльца сбежал очень худой старик в чем-то вроде разноцветного пончо, с длиннющими седыми волосами, заплетенными в косы, и посохом, на верхушке которого был темно-зеленый камень.

– Клуг, паршивец!!! – на весь лес заорал он скрипучим голосом. – Явился-таки!!!

В два прыжка преодолев разделявшее нас расстояние, старик шишковатыми пальцами сжал плечо Клугге и с силой тряхнул. Его ладонь была испачкана в саже – черное пятно осталось на безупречном светло-голубом джемпере Айземанна, но тот и глазом не моргнул.

– Какого хрена бородатого ты не навещал меня целых шесть лет?! – снова взревел старик. – Не появись работа, ты бы и вовсе никогда не приехал, да?! Не студент, а позорище!!! Уважать старших тебя не учили?!

– Верно. Этого не было в вашей программе, мастер.

– Наглец!!! Хоть бы поклонился своему наставнику!!! Я потратил на тебя свои лучшие преподавательские годы!

Наставнику?

Я изумленно перевел взгляд со старика на Клугге и обратно. Шаман уже вовсю давил Айземанну на затылок, пытаясь заставить его поклониться. Клуг стоял столбом, изображая, что ничего не замечает.

Их абьюзивные отношения поразили меня.

– И вообще, чем от тебя воняет, Айземанн? Это что, парфюм? Стыдоба какая! От настоящего колдуна должно пахнуть магией, и ничем иным!

– Почему же тогда от вас пахнет мухоморами?

– Потому что я шаман и варю зелье, дурья твоя башка!! – Веналайнен вдруг схватил Клугге за ухо. – Так!!! А где оберег бабы Хтоши? Я же говорил тебе никогда не снимать эту серьгу?! Неужели ты потерял настолько значимый артефакт?! Баба Хтоша же специально его вместе с гномами ковала по модной форме, золотом покрывала!

– Теперь серьга принадлежит Феликсу.

– Что-о-о?! Этому обалдую? Как так вышло, позволь спросить? Такие личные вещи не дарят! Ты бы ему еще свои трусы отдал!

Неужели они говорят про любимую серьгу Феликса в форме поднятого большого пальца? Безусловно, ему она идет больше, чем могла бы Айземанну… Но, насколько я успел понять отношения Рыбкина и Клугге, это скорее был проигрыш в каком-нибудь споре, нежели подарок.

Веналайнен и Клугге продолжали препираться.

Ну, точнее, старик ругался на чем свет стоит – и так громко, что в парочке окрестных домов зажегся свет, а маленькие существа на грядках сбились в кучу и, глядя в нашу сторону, гневно замахали поднятыми тяпками. Кажется, они так возмущались и призывали нас к ответу. Но осмеливались делать это лишь издалека, а потому получилось неэффективно.

Слушая разговор Веналайнена и Клугге, я все никак не мог понять, каким образом у такого грубого учителя мог вырасти такой элегантный ученик.

Впрочем, возможно, это случилось по тому же принципу, по которому дети алкоголиков, бывает, полностью отказываются от любого спиртного, а сироты становятся самыми надежными родителями. Иногда яблоко от яблони не то что далеко падает, но и вовсе предпочитает смыться в другую галактику.