Kitabı oxu: «Репост #0 от 29.06.18»
Анастасия Рейфшнейдер
Актер первого плана
А ведь всё началось с того, что меня записали в театральный кружок.
Правильная дикция, прирожденная адаптация к быстро сменяющимся мгновениям сцены, развитая мимика и мускулатура – все это говорило о том, что свое будущее (не будь я долбоёбом) проведу в свете софитов и бесконечных поклонов под оглушительные аплодисменты почтенной публики.
И все так замечательно продолжалось – поездки в другие города, репетиции, вопли бессменно сменяющихся режиссеров, натянутые улыбки сокурсниц по сцене, грим, дешевые, а потом и более дорогие декорации, первое шампанское, выстрелившее пробкой в пыльную лампочку на потолке гримерки, костюмы, костюмы, костюмы, первая любовь и, пожалуй, вечная, так как Маняшечка стала моей невестой, а затем и женой. После было предложение снятся в местной рекламе – «Стоматология от А до Я – улыбка ослепительнаЯ!», квартира, доставшаяся от почившей бабушки, ребенок, « – Как назовем его? – В честь Станиславского? – Так и быть…», ясли, детский сад, школа, университет.? Тут-то всё остановилось и резко завертелось как стрелки взбесившихся часов, отматывающих время в сторону темную, нечистую…
Тогда был солнечный веселый день середины июля. Костя успешно сдал вступительные экзамены в авиационном и, обняв меня и Маняшечку, помчался в местное кино со своей новоиспеченной подружкой.
Маняша – всё так же сохранившая доброе сердце и чистоту души, слегка постаревшая (впрочем, я не замечал всех этих новых морщинок, которые она по вечерам усердно мазала косметическим кремом), в элегантном серо-розовом платье шагала по странно пустынной набережной, улыбаясь. Улыбка у нее была прекрасная – словно солнце озаряло её милое личико, и она вновь становилась той озорной, но скромной девчонкой, в которую я влюбился в свои семнадцать лет.
На скамейках и деревьях были расклеены глянцево-яркие листовки с пропагандой за нынешнего президента. Маняша вдруг остановилась у тополя и с треском сорвала одну из таких листовок.
– В чем дело, Мария? – я подошел к ней вразвалочку, с наигранно строгим видом. – Предпочитаете макулатуру вместо бессменно преданного мужа?
Маша всё разглядывала листок. Потом скомкав его, сказала:
– У меня какое-то плохое предчувствие, милый.
– В чем дело? – я вытащил скомканный лист из её похолодевшей ладони и развернул – на меня смотрело смятое лицо «вождя», точно такое же, как и на всех остальных листовках.
– Ты так на него похож… – проговорила она, развернувшись и медленно шагая к реке.
– Да, похож… – ответил я, не понимая её тревоги. – В театре часто шутят на эту тему. Мол, меня надо в президенты, я бы то поднял зарплаты служителям сцены.
Мария обхватила ладонями темный заборчик, что отделял тротуар набережной от воды. Внизу плескались волны – закрыв глаза можно было представить море, только холодный ветер выдавал среднюю полосу России.
– Ты же меня никогда не бросишь? – она вдруг резко обернулась и пронзительным взглядом синих очей впилась в меня.
– Конечно, нет. Как ты могла о таком подумать? – я обнял её, мягкие волнистые локоны защекотали мои плечи. Она так долго сегодня утром их завивала – вероятно, волновалась за Костю.
– Когда я стану старой и вялой… буду вставать в шесть утра на первый трамвай, чтобы попасть в поликлинику, к врачу, который будет безразличен к моим болям в костях и прогрессирующему слабоумию… – продолжала она с тоской. – Когда я буду солить огурцы на зиму и делать их излишне солеными… Когда мои пальцы окончательно скрючатся, и я не смогу вязать пинетки для своих внуков…
– Какое старческое слабоумие? – рассмеялся я. – Ты самая умная женщина, которую я знаю!
Она грустно улыбнулась одним уголком рта.
– Хочешь мороженое? – я наклонился к ней. – Помнишь, как мы ели эскимо, а потом я впервые признался тебе в любви? Здесь недалеко есть ларёк. Поднимем тебе настроение.
Маняша кивнула. Я оставил её на ближайшей лавке – она смотрела вдаль, на колышущийся горизонт реки. Облака стремительно бежали над нами, приближая грозу, которую отнюдь не прогнозировали.
Эскимо не было, поэтому я взял два сливочных рожка. Засовывая кошелек в карман и удерживая другой рукой мороженое, я издалека увидел её в окружении людей в черной форме.
Чем ближе я подходил, тем тягостнее было на душе. Я поймал её испуганный взгляд.
Тут вдруг её схватили и потащили прочь за деревья. Я бросился вперед. Мороженое шлепнулось на землю и рассыпалось полужидкой сладкой массой.
Мне преградил путь один из них, ткнув в лицо какой-то корочкой.
– Федеральная служба безопасности, – с усмешкой представился он, удерживая меня на плечо.
– Куда её?.. Что она сделала?.. – воскликнул я. Маняша вздрогнула и на прощанье оглянулась. Это был последний раз, когда я видел ее прекрасное лицо с бездонными синими глазами.
– У нас к вам предложение, – сказал он, но я понял – это не предложение, а приказ. Не исполнить его – означало смерть.
***
– Сыну вы скажете, что мать уехала на похороны к сестре и пока решила там остаться. Сестра кажется, в Болгарии проживает? – всё тот же сотрудник службы безопасности говорил со мной. Я помню, я лишь кивал. Кивал и думал, что будет с Маняшей, с Костей. О себе я не думал.
Они всё о нас знали… Каждое движение, каждое продвижение в течении последних лет пяти…
– Если вы сделаете, что-то не так… – сотрудник ФСБ постучал ручкой по дорогому столу. – Ваш сын в авиационном учится? Там легко на практике подстроить несчастный случай, вы ведь понимаете. С летальным исходом.
Так и завертелось. Шли бесконечные месяцы. Пока настоящий «вождь» находился в коме, после какого-то удачно-неудачного покушения (или аварии?), я исполнял его роль – ходил на совещания, ездил в другие страны, перед этим спешно уча их законы и обычаи, дабы не «спалиться» безграмотностью, фотографировался на баннеры.
Сколько раз я смотрел на свое лицо в гримерке, и ни разу мне не хотелось как-то испортить его, порезать или что-то вроде того. А теперь…
Маняша была у них. Иногда они в качестве мотивации давали трубку на короткий разговор с ней. Я слушал её плач, обещал, что все будет хорошо и всё.
Костя учился, гулял. А я будто бы был в длительных гастролях… У меня сжималось сердце, когда я вспоминал его смех, так похожий по тональности на мой…
Все это продолжалось изо дня в день. Ко мне подсылали психологов, которые должны были промывать мне мозги, что это ради страны. Но я-то теперь был в курсе всей этой плесени, что творилась за экранами телевизоров, за закрытыми дверями кабинетов, в головах высокопоставленных чиновников. Вся это грязь и мишура – а все ради того, чтобы удержать ВЛАСТЬ.
– Вам предстоит прямой эфир, – сказала женщина, координирующая мои действия. – Все вопросы, конечно же, мы проконтролируем. Ответы – здесь.
Она кинула мне желтую папку со скоросшивателем, внутри которой были листы.
– Помните – за вами наблюдают все, – она пристально глянула на меня.
Но меня не пронять этим холодом чужих глаз. Все-таки я актер с многолетним стажем зрительского недоверия…
У меня всё уже было заготовлено.
***
Синяя стена с логотипами за спиной. Впереди – камеры и аудитория кукол-людей готовых взорваться аплодисментами по команде. Я взглянул на микрофон – казалось, что вот-вот из него послышится шёпот.
В этот раз я накладывал грим сам. Все безупречно, кроме одного – под гримом скрывалось лицо, а под лицом…
–…И мы начинаем!
Послышались хлопки. Пара однотипных вопросов. У меня гулко билось сердце – сейчас, сейчас.
Маняша – что с тобой будет? Костя… Столько народу обмануто… Разве МЫ этого заслуживаем.
Вот и заключительная речь президента. Камеры направлены на мое лицо. Тишина.
– Кхе-кхе, – мои голосовые связки задрожали от нервного напряжения. Расслабься. Это всего лишь еще один спектакль. Последний спектакль.
Я резко поднес руки к лицу и впился ногтями за уши. Медленно, отрываясь от настоящей кожи, снялась маска. Лицо вождя на ней скукожилось, словно скисший апельсин.
– Настоящий президент мертв, – заявил я. – Куклы в зале беспокойно задрожали, режиссер схватился за голову и осел на пол. Ко мне уже направлялись сотрудники службы безопасности. – Мертв, как и политика этой страны. А я всего лишь актер из города N. Актер первого плана, заметьте. Я обращаюсь к народу – теперь все в ваших руках.
Режиссер, наконец, сообразил приказать включить рекламную паузу. Это был конец мне, но начало новому.
Фсбшник заломил мне руки и вывел из помещения в узкий коридор Останкино.
– Ты всех приговорил к смертной казни, – прорычал он, имея в виду Маняшу, Костю и меня.
– Всех не перебьете, – прошептал я в ответ, имея в виду народ, сползая на пол с раной в груди.
Так началась революция.
Askold De Gerso Gerseau
Пути Господни неисповедимы
В тот студёный морозный вечер я набрёл на это кафе совершенно случайно, сам до конца не осознавая, для чего я это делаю. Кажется, день был пятничный. Или всё же субботний? А вообще какая по существу разница? Можно было также ненароком прийти сюда и в понедельник, едва ли что-то поменялось бы от этого. Кафе, хоть и открылось относительно недавно, ещё не успели даже вывеску «мы открылись» убрать, но полюбившееся горожанам, что постоянно здесь справляли свадьбы, торжества, корпоративы, но в тот вечер, в зале основной контингент посетителей составляла молодёжная аудитория.
Едва ли это было каким-то мероприятием, поскольку они были разобщены: кто сидел за столом, лениво потягивая пиво, другие стояли или танцевали под медленные аккорды гавайской гитары. Ничего особенного…
Я зашёл и кивком головы: не вычурно, но с достоинством, поприветствовал знакомых. В ответ мне так же помахали руками. Размеренными шагами подошёл к стойке бара.
– Мне баночку пива «Будвайзер», пожалуйста.
– Вам ноль пять или двадцать пять? – с долей иронии спросила девушка-бармен, видимо, подумав, что мне вдогон.
– Двадцать пять, – ответил я, не обращая внимания на шутку.
Расплатившись за пиво, я раскупорил баночку и, чувствуя досадную неловкость – если в этом возрасте буду пить из баночки, попросил у бармена стакан.
Янтарное пиво, разливаясь по краям стакана, наполнило его. Как если бы намеревался оценить содержимое, я некоторое время разглядывал его и только затем сделал глоток.
Покончив с первой баночкой, я попросил вторую.
Уже допивая пиво, я заметил её. Невысокая, но уже сформировавшаяся, что ничуть не скрывала курточка с меховой опушкой на капюшоне, стояла как-то одиноко. Нет, она была в кругу подруг, но когда долго находишься в одиночестве, такие вещи замечаешь, едва лишь бросив взгляд. Я ещё пару раз бросил на неё долгие взгляды, не оставшиеся ею незамеченными. Вообще, принято считать, да наверное так оно и есть, что у представительниц прекрасного пола, угол зрения значительно шире, нежели у мужчин.
И надо признать, они этим пользуются с немалым успехом, будь за рулём автомобиля или как сейчас, в кафе.
Её прекрасное лицо с тонкими чертами, обрамлённое светло-каштанового цвета волосами, так глубоко затронуло моё сердце, что я наверное, непреднамеренно излишне задержал свой взгляд, и это также не ускользнуло от глаз бармена.
– А не слишком молода для Вас? Вам-то, поди, уже под сорок? – подколола она.
– Девушка, любви все возрасты покорны, – хотя на языке и вертелись совсем иные слова, более крепкие, но скандалить или ругаться, мне в данной ситуации не пристало. Затевать мордобой из-за глупой шутки, в которой была изрядная доля правды, с кем-то, уж тем более. Я как бы проглотил шутку.
– Спасибо, спасибо, ты настоящий друг, – а сам раскупорил пиво и разлил по бокалам, как бы компенсируя неудобство своим приходом.
Третью бутылку он так и не распечатал, прямо за столом начал валиться в сон. Пришлось проводить его до дежурного дивана. А после уже, подойдя к окну, стал я лицезреть ночной город. Мягко и невесомо падал снег, кружась в свете фонарей, поздние прохожие спешили домой.
«А где-то там, в одном из домов, наверное, Наташа так же смотрит на улицу в окно, или весело щебечет с подругами в кафе», – от этих мыслей стало тяжело и горько на душе, и я уже проклинал Витьку, пришедшего некстати. А оставлять его одного, я тоже не решился.
Время было уже достаточно позднее, когда я тоже, раздевшись, лёг спать. Но не успел я и задремать, до моего слуха донёсся шум со стороны дивана. Пришлось встать и включить свет.
Витёк, проснувшись, сидел на диване. Увидев меня, он удивлённо вытаращил глаза:
– А ты что у меня делаешь?
– Да ты глаза-то разуй. Не я у тебя, а ты у меня дома.
– Как у тебя? – он поозирался по сторонам, выискивая знакомые предметы интерьера. – Подожди… Тогда, это… я домой пойду, – он попытался подняться. Но ноги не слушались, и он снова рухнул на диван, вызвав у последнего жалобный скрип.
– Ладно, отоспись, утром пойдёшь, – я столкнул его на подушку и выключил свет.
На моё счастье, он больше не потревожил мой сон. Утром я уложил оставшееся в пакет и, проводив его домой, начал собираться на работу.
День прошёл в обычных серых буднях. И вот, я уже весь при параде, иду в кафе. Настроение в ожидании предстоящей встречи, было как никогда приподнятым, хотя надо сказать, пришёл я несколько рановато, зал оказался полупустым. Но если пришёл, возвращаться уже нет никакого смысла и я подошёл к барной стойке.
– Привет.
– Привет. Куда пропадал-то?
– Не пропадал, в командировке завис.
– Ясненько. Что будешь? Балтику-девятку?
Стоило ей произнести «Балтику», меня чуть не вывернуло, вспомнив минувший вечер. С трудом удержавшись, я произнёс:
– Нет, «Будвайзер».
Пока она оборачивалась за бутылкой, я невольно залюбовался ею. Но стоило ей вернуться в привычный профиль, я стоял, как, ни в чём не бывало, и даже поинтересовался:
– А Наташа бывала?
– Ну не каждый день, а так с подружками захаживала.
Мы часа два беседовали с ней, но Наташа, ради кого я и стоял здесь, так и не появилась.
– Милая, можно я оставлю вам свой номер телефона для неё, а ты передашь?
– Передать-то, может быть и передам. А что сказать?
Этого я не продумал. Я не знал даже как она восприняла меня, в каком качестве. Вопрос не простой, как оно может показаться на первый поверхностный взгляд.
– Может быть, придумаешь что-нибудь? – я глядел на неё умоляющими глазами.
Продолжение 27 июля 2018 года.
Александр Эдвард Ривер
Дверь
На улице невыносимо холодно. Я плетусь словно тень сквозь бурный поток городского движения. Ночь. Тусклый свет фонаря освещает скользкую тропинку, ведущую во двор старого двухэтажного дома. Пришла в голову внезапная мысль: посчитать шаги до нужного мне подъезда. Двадцать семь. Вроде. Двадцать семь шагов. Или двадцать восемь. Не уверен точно. Немного сбился со счёта. Хотя это не важно.
Вот бетонное крыльцо. Я поднимаюсь не спеша по ступенькам. Открываю ветхую деревянную дверь, ведущую в подъезд. Несмазанные металлические петли издают ужасный скрип. Невыносимый. Как-будто кто-то скребёт ржавым гвоздём по оголённым нервам. Скрип гаснет. Дверь закрывается и неподвижно застывает за спиной.
В подъезде чувствуется приятное тепло, немного смешанное с ароматом тлетворной сырости. Стены обшарпаны. На грязном полу, дожидаясь уборщицы, ждут своего часа осыпавшиеся куски штукатурки.
Мне на второй этаж. Нога ступает на деревянную лестницу. Следующая незамедлительно делает шаг на вышестоящую ступеньку. Опять мерзкий скрип. Но, на этот раз старого прохудившегося дерева. Дело одной минуты и вот… Я уже наверху.
Площадка второго этажа. Накурено. Снимаю перчатки. Замёрзшие пальцы не слушаются. Неуклюже, но дело сделано. Правая рука превращается в кулак, поднимается на уровень подбородка. Во всём теле ощущается мелкая дрожь. Костяшки пальцев начинают прерывисто биться о холодный металл входной двери. Руку пронзает боль. Не до конца отогревшиеся пальцы ноют, но старательно продолжают свою работу.
За дверью тишина. Не слышно спешащих на встречу шагов. Ничего не слышно, кроме стука. Моего стука. Отдающегося в моей голове. Появляется слабая головная боль. Почему не откроют дверь и не впустят меня внутрь?
Я перестаю стучать и начинаю прислушиваться, но, по прежнему не слышу ни единого звука.
Я устал. Очень устал. Где-то в глубине души начинает ощущаться отчуждение к этому месту. В чём дело? Я же здесь, вот он я, обратите на меня внимание. Откройте мне! Но, в ответ лишь тишина, тишина и молчание. Я стучу ещё раз и ещё, и вдруг, отчётливо осознаю, что за ней лишь пустота, в которой для меня нет места. Я разворачиваюсь и ухожу, ухожу, чтобы больше никогда не вернуться сюда. В это чужое для меня место.
И снова движение вниз по скрипящей деревянной лестнице. Одна ступенька, две, три, четыре, семь… Опять сбился со счёта. Не важно. Я спускаюсь ниже и ниже, в ту сырость обшарпаных стен.
В голове одна лишь мысль: чёрт побери, ведь может там, за этой дверью и вовсе никого никогда не было. А может просто меня не ждали там, за этой холодной дверью. И не открыли её только потому, что это именно я стоял перед ней.
Инна Порядина
Сломанная кукла
Сегодня утром Борис Васильевич проснулся не в духе, раздосадованным, как бы сказал он сам. Дело, которое занимало его последние несколько дней, стало невыносимым и не разрешалось по причине банальной старческой близорукости…
Борису Васильевичу недавно исполнилось семьдесят. Здоровье, особо не беспокоящее его в прежние годы, неожиданно расшаталось и требовало не столько времени и мужества, чтобы им заняться, сколько смелости, чтобы признаться в этом самому себе. Не дождавшись от отца никаких действий, дочь Марья, его единственный родной человек, взяла всё на себя и срочно организовала путешествие: помогла с оформлением заграничного паспорта, с долгосрочной визой и отправила БВ, как недавно стала называть отца, подлечиться в Испанию.
Апартаменты в местечке Альборайя, в четырех километрах от Валенсии, давно не видевшие хозяйки или каких-либо гостей, радостно распахнули ставни и двери, впустили в свои стены морской ветер, солёный воздух, летний солнечный свет и нового обитателя, который до того самого дня ничего, кроме российских земель, не видел.
Поначалу жизнь в полном одиночестве на зарубежном побережье увлекала Бориса Васильевича. Языка он не знал, местных обычаев – тоже, но обжился довольно быстро. Здесь, в Испании, все было совсем не так, как писали в газетах и показывали по телевизору. Здесь было очень спокойно и уютно, и, что самое важное, тепло. Перестал мучить ревматизм, сбежала бессонница, вновь появился аппетит. Даже морщины, двумя вертикальными линиями разрезавшие межбровье после смерти жены Вареньки, немного разгладились и делали выражение лица БВ не таким суровым и жестким.
Выучив несколько испанских слов и выражений, в числе которых были buenos días, bien и gracias, Борис Васильевич еще больше освоился и два-три раза в неделю совершал путешествие в город. Иногда ездил на автобусе, что обходилось ему в сущие копейки, а иногда, когда хотелось кутнуть, – на такси. Постепенно обживаясь на новой земле, он перестал куда-либо торопиться и жить с оглядкой, приобрел несколько соломенных шляп с разной ширины и цветов лентами по тулье, льняные и хлопковые длинные рубашки, эспадрильи, тончайшего шелка шейные платки и научился носить все это на европейский манер: легко и с удовольствием.
Каждую неделю по воскресеньям БВ разговаривал по скайпу с дочерью, по понедельникам прогуливался до табачного магазина за марками, оттуда – к желтому почтовому ящику за углом и бросал в него новую открытку, которая почти молниеносно улетала на родину. Там же, в магазине табака, впервые купил несколько разных сигар, от самой дешевой до самой дорогой и ароматной, почти почти чёрной, которую решил оставить до особого случая, а какого именно, пока не представлял.
Дело было в том, что здесь особым казалось все. Во-первых, удивительное местечко, в котором много лет назад его дочь приобрела небольшую, из двух спален, квартиру.
Местные испанцы называли этот прибрежный район маленькой Венецией. Невысокие разноцветные здания четырех – девяти этажей, преимущественно красных и охряных оттенков, были построены в две линии вдоль золотистого пляжа. Между зданиями петлял широкий водный канал, имеющий несколько выходов к морю. В любое время суток сюда приходили и скромные шлюпки рыбаков-любителей, и дорогие, сверкающие белизной дутых боков, яхты испанских и итальянских богачей. Хозяева и пассажиры лодок сходили на берег и через калитки, расположенные у самой пристани, сразу же попадали в свои дома.
Во-вторых, Бориса Васильевича увлекла местная кухня. «Душечка, богом тебе клянусь, испанцы не умеют готовить, – рассказывал он дочери, – но в их простой, не испорченной приправами и соусами, пище есть что-то такое неповторимое, что я каждый день по нескольку раз проглатываю язык и с трудом достаю его обратно. Я попробовал решительно все, что они предлагают: от орчаты до валенсианской паэльи с исполинскими белыми, ватными на вкус, бобами и обычными, садовыми, как у нас на даче под Москвой, улитками. Мне казалось, они пялились на мои седые ресницы, когда я поддевал их вилкой и разглядывал, поднося близко к носу. А чуррос? Ты помнишь коричневые пончики из магазинчика на углу Басманной? Чуррос – те же пончики, только в виде палочек. Испанцы макают их в жидкий горький шоколад и едят на десерт. А какой у них кофе, а сыр … Дорогая, я перейду на новый размер одежды, если ты вскорости не заберешь меня обратно в Россию…»
В-третьих, ах, да и в-четвертых тоже, потом еще и еще…
А затем внезапно все переменилось. БВ даже не успел заметить, как и когда это произошло. Поездки в город стали доставлять лишь раздражение, паэлья надоела, а жирный, лоснящийся на солнце в полюбившемся кафе, хамон вдруг напомнил о больной печени.
Жизнь сделалась однообразной и неинтересной, как и то расписание, которого Борис Васильевич старался придерживаться прошедшие июнь и июль. Возможно, причина была именно в этом. БВ не сумел отказаться от многолетней, появившейся после смерти жены, привычки систематизировать и структурировать все вокруг себя.
Он перестал выходить из дома за чашечкой эспрессо после раннего завтрака, предпочитая ему самостоятельно сваренный в «моке», начал сочинять супы, делать макароны по-флотски и даже замахнулся на оливье. Его испанцы называли «русским салатом», но готовили все равно не так, как когда-то – Варенька.
Одно оставалось неизменным: каждый день БВ располагался в глубоком плетеном кресле на балконе, с которого открывался вид на море, пил ледяной виски и курил сигару.
Татьяна Разумова (Беатриса)
Артемисия
Хвала тщеславию, хвала расточительности царя Мавсола! Лабиринты его роскошного дворца почти приглушили уличное веселье. Совсем не слышен пир на ночных площадях. Там поют, танцуют и пьют в честь разгрома родосского флота.
Только снова зашуршали занавеси, растревожив вышитых на них амазонок. В покой к пленному флотоводцу вошел обнаженный мальчик с кувшином на плече. А вслед за ним – хвала Гермесу, донесшему плач моряка до ушей Олимпийцев – неужто, сама Артемисия, вдова карийского царя? Принесла чашу в руке.
«Позволяет?»
– Радуйся, великая защитница Галикарнаса! – неудачливый флотоводец приподнялся на ложе, оправил покрывало на ногах. Скрыл за небрежной учтивостью жадный прищур на чашу. Он, родосец, и в отсутствии душистого венка или свежего гиматия, проведет достойно последний свой пир.
– Радуйся и ты, если и не гостеприимству моего дворца, так хотя бы доброму вину, – ответила Артемисия.
У моряка, – «унесет чашу!» – не хватило дерзости предложить царице присесть на край ложа. А многим ли приходилось, перед тем, как осушить килик, созерцать лик владычицы морской вместо прелестей задорных флейтисток?
Великоватый нос, обветренные губы, рябинки на лбу и щеках.
Хотя, тут и прелести угадываются под тонкой одеждой… Но чаша пока в руках у Артемисии, может и не дать ее.
А пленный моряк уже осмелел:
– Узнаю твой кипарисовый стан, моя царица! Эринии терзали мне душу, когда видел я его в первых рядах воинов, входящих в город. Правду скажу, ненавидел я лицо, скрытое шлемом. Обманом, ложной покорностью заманили нас на площадь Галикарнаса твои подданные. Знали они, не бежала ты, спрятаны в бухте твои корабли, готовы лучники вонзить в нас стрелы, как только выстроимся на площади удобной мишенью. Но сегодня гляжу – краше твой лик, чем лицо у статуи Артемиды – воительницы, что оглядывает волны с носа флагманской триеры.
– Нос моей триеры украшает голова горгоны Медузы.
– Верно, благоуханная роза Карии! – «Чашу-то отдай!» – Никогда не позабыть мне, как краса твоя и мудрость заставляли каменеть моих солдат. Не хуже взгляда горгоны.
– Несложно окаменеть посреди нежданного роя копий и стрел.
– Верно, моя царица! Прежде, чем подниму я чашу, – «Не ладится у нас приятная беседа», – ответь мне, как поступишь ты с другими пленниками? Позволишь ли выкупиться им и вернуться на Родос?
– Выкупом их станет тесание и шлифовка мраморных плит.
«И только мне – чашу»
– На какой срок назначаешь ты их каменотесами? Ради слез наших жен, сестер, матерей, дочерей – скажи – оставишь ли ты пленным надежду: пусть – дряблыми, пусть – иссушающими себя кашлем от мраморной пыли, успеют ли поцеловать землю солнечного Родоса, припадут ли губами к бутонам на розовых кустах?
– Твои солдаты останутся в Галикарнасе до тех пор, пока не иссякнет нужда в мраморных плитах у мастеров, которые возводят усыпальницу моему мужу.
«И только мне – чашу»
– Царица моя, звезда мудрости, взошедшая над древним Галикарнасом! Рассуди сама, несравненная, разве понадобятся тебе все остатки родосского флота для того, чтобы построить склеп?
«Погоди наливать!»
– Плененных моряков из твоей эскадры для работы на стройке – ничтожно мало. Только рассчитываю я, что добродетельные граждане Родоса направят в помощь родичам сотни рабов. Я строю мужу не склеп. Наша с Мавсолом усыпальница превзойдет величием все гробницы карийских, фригийских, лидийских и персидских царей, все монументы, воздвигнутые греками в честь тиранов.
– Руки мои слабеют от почтения к столь достойным речам вдовы. Нестыдно будет мне признаться прадедам, что потерпел я поражение в бою от верной и доблестной женщины.
«Наливай же скорей!»
– Не тревожься за то, чем отчитаешься перед предками. Если следили твои прадеды за нашей битвой, значит и сами разглядели, что сражался ты не с женщиной, а с прахом Мавсола – моего брата и мужа. Два года прошло, как застудился он крепко, и осиротила меня болезнь. Два года назад изодрала я лицо в плаче о нем и остригла волосы – те, что не успела вырвать над его смертным ложем. Два года строю я ему усыпальницу. Тебе противостояла не вдова. Два года я – лишь погребальная урна блистательного Мавсола. Два года, как выпила его пепел, смешав с благовониями и вином. Два года храню его в себе и жду, когда разместится он в последнем, самом прекрасном своем дворце. И тебя, мой враг, я напутствую и благословляю: пусть станет твоя встреча с предками такой же желанной и нежной, как наша первая ночь с Мавсолом в достроенной мной усыпальнице. Выпей чашу в память о нем!
«Нет!»
– Нет! Позволь мне выпить яд за утоление скорбей, за твое утешение, царица!
– Кто сказал, что я хочу тебя отравить? Ты пожелал забыть стыд, умчаться в мир иной от позора проигранной битвы. Я принесла тебе неразбавленное вино. Отдохни сегодня, мой флотоводец, а завтра приходи в каменоломни. Твои сограждане пришлют мне много золота или рабов, чтобы выкупить тебя и казнить самим за проигранный женщине морской бой.
Мальчик-виночерпий принял чашу из рук Артемисии, и она покинула покой пленного родосского флотоводца.
Царица направилась в залу, где ожидали ее карийские моряки.
– Успели ли вы осмотреть до наступления ночи все добытые нами корабли?
– Да, моя печальная царица.
– Нет ли где непоправимого за сутки изъяна? Не обросло ли какое днище ракушками? В порядке ли вёсла? Целы ли паруса? Надежен ли такелаж?
– На кораблях родосцев, моя царица, можно хоть этой ночью выходить в море. Добрая добыча! Днища кораблей совсем недавно были отскоблены в доках от ракушек. Вёсла целы, пара десятков их заменена уже на новые. Паруса родосские не трепала еще ни одна буря, а конопляные канаты на зависть крепки. Даже воды, зерна, сушеного мяса и фиг – почти не тронутый запас. Видно, готовились родосцы брать Галикарнас не приступом, но измором.
– А моряки мои исполняют ли приказ смешивать одну часть вина с четырьмя частями воды?
– Из почтения к твоей скорби не нарушили они пока приказа. Легко их веселье для тел. Готовы хоть сейчас вступить в новый бой.
– Новый бой нам предстоит через пару дней. А с восходом солнца пусть режут моряки оливковые ветви. Пусть плетут их жены победные венки. Пусть выносят из моей сокровищницы да из своих сундуков шелковые ленты и украшают ими снасти родосских кораблей. С отливом я думаю выступать на Родос. Обложим данью нашего обидчика. Мы подойдем к нему на захваченных кораблях, украшенных лентами и оливковыми венками. Родос безоружным распахнет объятия возвратившемуся с войны победителю.
Анастасия Горан
Бухгалтерия или инстинкт самосохранения
Утро в строительной конторе началось как обычно. В кабинет бухгалтерии влетели гендиректор и снабженец с криками друг на друга и вопросами, адресованными главному бухгалтеру об оплате счетов, которые якобы должны были быть оплачены. Громкие возгласы директора сопровождались речитативом снабженца: «Счета стали замененными, поэтому необходима доплата, а доплату можно совершить из счета о доставке, но этого тоже не хватает, поэтому вот еще счет и его срочно! нужно! оплатить!!! , потому что прорабы уже орут! , ждут материал» и так далее, и так далее, и так далее…
Главный бухгалтер, уже относящаяся к таким инцидентам как к обычному явлению, спокойно наблюдала за этим действом, приспустив очки на кончик носа и переводя глаза с одного на другого. Ее ожидание окончания криков, судя по всему, будет долгим – шквал только начинал свои «обороты».
Не будь здесь гендиректора, снабженцу сразу было бы указано, куда ему идти и как подавать счета, в какой форме и по какому ранжиру. Но присутствие гендиректора говорило, что ситуация нетривиальна и, более того, может оказаться интересной. Поэтому Людмила Георгиевна заинтересованно слушала. Гендиректор, с уже красной шеей, не получая ответов от снабженца на свои вопросы, взвыл как раненый бык:
– Вадим Владимирович, я вас еще раз спрашиваю! Почему так произошло?!
– Сергей Николаевич, я же говорю, прораб сказал еще привезти, а они еще тот материал не поставили, я счет новый заказал, в уплату того еще доставка пошла, а первый счет еще не оплатили, а в доплату выставили другой…
– Я хохол! – взревел директор. – Пока ты мне нормально не объяснишь, ничего платить не буду!
– А я еврей! – взвизгнул снабженец.
Гендиректор как будто ждал этой фразы – сразу просиял и радостно перебил снабженца.
– А когда хохол родился, еврей плакал!
Бухгалтерия в лице четырех человек, являясь невольными слушателями этих разборок, уткнувшись в свои мониторы, уже изнемогала от еле скрываемого хохота. Снабженца мало кто любил, уж очень он был въедливым.
В неожиданно наступившей паузе раздался спокойный голос главбуха:
– Сергей Николаевич, мы не оплатили тот первый счет, потому что вы лично зашли в бухгалтерию позавчера и сказали его не оплачивать, потому что непонятен ни объем, ни конечная цена материала.
Гендиректор победно возвышался над маленьким снабженцем. Судя по всему, он этого совсем не помнил, но тут «пазлы» сошлись у него в голове! С возгласом: «И никогда такие счета оплачиваться не будут, Вадим Владимирович», – он ринулся из кабинета, а за ним поскакал снабженец, что-то блея на ходу.
Хлопнула дверь кабинета, закрывшись. Из коридора еще доносились удаляющиеся крики спора, а бухгалтеры начали потихоньку выглядывать из-за своих амбразур-мониторов. Первой голос подала Наталья Викторовна, дама в возрасте, в пышной комплекции и в социальном статусе.
– Этот Черневич достал уже всех! – капризно начала она о снабженце. – Ну сколько можно? Никакие инструкции на него не действуют. Что же это такое?
Она была удовлетворена утренним скандалом. Во-первых, действо; во-вторых, ее ненавистный Черневич потерпел поражение; в-третьих, есть о чем поговорить вообще и есть чем в будущем «зацепить» снабженца, когда тот опять не представит ей очередной документ.
– Да! – отсмеялась Валя. Ее все это занимало как очередной смешной видеоролик из интернета, не более. Ей подавали счета на оплату с подписью, она оплачивала, не подавали – не оплачивала. Ее больше занимали в жизни сын и муж, а не эта «богадельня».
– Вот что с ним делать? – обратилась Наталья Викторовна к Ане, не найдя поддержки.
– Ну, Наталья Викторовна, четкие инструкции нужны для отдела снабжения, точнее их четкое исполнение, – улыбаясь, ответила Аня.
Этот инцидент ее также очень веселил, но, в отличие от Вали, она понимала, что испорченное с утра настроение гендиректора может сказаться на общей работе компании в целом. И начала придумывать, как ей отвлечь директора и решить вопросы необходимые на сегодня. «Эх, блин, Черневич! Вечно влезет не тогда, когда нужно! Балбес!» – с досадою она отметила про себя. Хотя воспоминания о национальной принадлежности обоих ее сильно веселили.
– Валя! – крикнула из своего кабинета главбух. – Все счета теперь, которые приносит Черневич, с подписью Сергея Николаевича мне сначала показывай!
– Хорошо, Людмила Георгиевна, – моментально согласилась Валя, предвкушая очередное «видео».
Черневич был до крайности колоритным персонажем, но каким-то неопределяемым. Росточком был, наверное, сто шестьдесят сантиметров, размер ноги, может быть, тридцать седьмой. Совершенно невозможно было определить, с каким вопросом он мог зайти в бухгалтерию и как отреагирует на ответ. Свой небольшой рост он компенсировал неуемной деятельностью – его было слышно изо всех кабинетов офиса. Он кричал в трубку телефона, договариваясь о поставках, будто и не пользовался связью, будто его контрагент находился во Владивостоке и должен был его слышать «онлайн». За это он и был сослан гендиректором в самый дальний кабинет офиса, но и оттуда, из-за закрытой двери кабинета, были слышны его яростно-энергичные переговоры.
– Пойдемте чаю попьем, девочки, – начала поднимать из-за стола свое пышное тело Наталья Викторовна. – Я сырников принесла.
– Да. Давайте! А то сейчас ко мне Калабкин придет сдаваться в третий раз, – предвидя очередную нервотрепку, поморщилась Валя, в обязанности которой входило проверять материальные отчеты одного из прорабов.
– Пойдем, покурим что ли, – обратилась она к Ане.
– Девчонки, вы воды в чайник наберите, – капризно резюмировала Наталья Викторовна, не увидя отклика на ее сырники.
– Я уже набрала, Наталья Викторовна, утром. Он уже полный стоит, – поднимаясь, сообщила Аня.
– Ну, тогда включите его, – не сдавалась Наталья Викторовна.
Валя с Аней переглянулись. Уходя в курилку, Валя проплыла мимо чайника «забывшись», Аня нажала на кнопку. «Нужно похвалить ее сырники», – подумала она.
– Наталья Викторовна, мы сейчас покурим и прибежим на ваши сырники.
– Хорошо, – та уже начала «собирать к столу», увлеклась и этим, и своими мыслями о фиаско Черневича, что было не в ее духе. Обычно, девчонки огребали у нее по полной за такое невнимание к ее персоне, ведь она была замом главного бухгалтера, да и возраст – Аня была одногодкой ее дочери, а Валя и еще моложе.
Из своего кабинета выглянула главбух.
– Наташенька, ты доделала книгу покупок?
– Да, Людмила Георгиевна. Идите сырники есть, замечательные получились!
– О! Да, сейчас, Наташенька, – Людмила Георгиевна совершенно не любила готовить, поэтому угощения принимала с явной охотой и энтузиазмом. Ее никогда не надо было приглашать дважды.
Вернувшись из курилки, девушки застали идиллическую картину: чаепитие и восхваление сырников было в самом разгаре.
– Девчонки, ну что же вы? – воскликнула Людмила Георгиевна – Наталья Викторовна такие сырники принесла, тают во рту. Буквально!
И схватила очередной.
– Конечно же, тают. Наталья Викторовна вообще очень вкусно готовит, – «запела» Аня, помятуя свои мысли перед курилкой.
Валя только успела допить свой чай, как дверь кабинета открылась и сразу с побитым видом вошел ожидаемый ею Калабкин.
– Здравствуйте!
– Ну что, Калабкин, исправил? – от одного его появления уже завелась Валя.
– Исправил… – прошелестел Калабкин с видом мальчика из картины «Опять двойка». Не смотря на то, что он годился Вале практически в папы, их отношения были из разряда «ученик-учитель», где роль учителя отводилась молодой Вале.
– Ну, давай, – вздохнула она.
Пока Валя листала отчет, Наталья Викторовна спросила прораба:
– Выглядишь ты устало как-то. Как твои дела-то?
– Да ПТО замучило меня уже! То объемы пересчитывают, то в смете ошибки, то Черневич материал не поставил, а ПТО давай его другим заменять. А у меня теперь стоимости для бригады уже другие будут, сами знаете, какой крик стоит, когда выполнение сдаем. У рабочих каждый рубль на счету, а тут такое! Сил уже никаких не хватает! – посетовал Калабкин.
Все расселись по местам и погрузились каждый в свою работу. Играло радио, Валя тихо переговаривалась с прорабом, по кабинету разносился стук клавиш.
Продолжение 27 июля 2018 года.
Александр Сих
Кризис
– Господа! Господа! – Мозг обвёл пристальным недружелюбным взглядом собравшихся. – Ну, хорошо, хорошо, не господа – товарищи! Хотя, честно скажу, некоторые товарищи нам совсем не товарищи. Именно по их вине у нас сложилась критическая ситуация. Реалии таковы, что если мы уже сегодня не изменим создавшееся положение вещей в лучшую сторону, то завтра может быть поздно. Наша страна находится в тяжелейших условиях, разруха царит практически по всей территории. Я должен, нет, – я вынужден прибегнуть к кардинальным мерам. – Он тяжело и грустно вздохнул. – Весь кабинет министров придётся перетряхнуть основательным образом. Я бы сказал – жесточайшим образом! Я, находясь на президентском посту, и занятый исключительно внешними сношениями, и будучи в полной уверенности в компетентности и добросовестности моего правительства, выпустил внутреннюю ситуацию из-под контроля. Результат оказался плачевным. Все министры, во главе с премьером, погрязли в коррупции и пороках. Я не зря обособил последние два слова: коррупция – есть не просто главный порок, она бич всего человечества! А у нас этот бич расцвёл пышным бурьяном, и продолжает цвести и пахнуть. Только запах этот нехороший. Вонючий запах. Вы принюхайтесь, какой здесь стоит смрад! Такой же и снаружи, просто вы не слышите. Вы настолько к нему привыкли, что считаете это нормой. Да за такой запах любой эколог оштрафовал бы нашу страну, как за злостное загрязнение атмосферы. Довели страну до краха, степень которого переоценить трудно. Держава, а вместе с нею и мы, находится на краю полного физического уничтожения.
Президент Мозг с печалью и болью посмотрел на своих подчинённых. Все сидели, понурив головы, упорно глядя перед собой в стол, будто от него ожидали получить ответ. Странная реакция на потенциальную катастрофу. Складывалось впечатление, что их не особенно волновал этот вопрос, а каждый думал о чём-то своём – сокровенном. Президент продолжил:
– Как нам этого избежать – наша первейшая и наиглавнейшая задача. Откладывать или закрывать на неё глаза, значит трусливо уходить от реальности и, априори, обречь себя на бесславную гибель. Сегодня я намерен произвести рокировку министров. Будь у меня выбор, я без зазрения совести многих отправил бы в отставку! А вы прекрасно знаете – что это такое. В лучшем случае, вас употребит в пищу какой-нибудь бродячий пёс, если не побрезгует. Больше вы никому не нужны. Не надейтесь! К сожалению, наша страна слишком бедная, чтобы позволить себе пригласить из-за границы молодого, здорового и энергичного специалиста. Вот и приходится оперировать старыми и проверенными кадрами. Что оживились, иждивенцы? Проверенными в том смысле, что я вас знаю как облупленных, пройдохи! Премьер-министр Печень, доложите обстановку!
Умолк президент, молчали и все остальные.
– Может, у кого-то есть хоть какие-нибудь предложения? – без особой надежды, ни на кого не глядя, спросил Мозг.
– Есть, – послышался неизвестно откуда тихий голос.
Повсеместная обречённость сменилась любопытством, и искоркой утерянной было надежды на возможное спасение. Президент, не спрашивая о личности потенциального спасителя, вяло махнул рукой.
– Давай, валяй – выкладывай.
– У меня предложение выбрать ещё одного президента.
Неслыханная дерзость! Посягнуть на безоговорочный авторитет?! Даже Мозг изумился до крайности.
– Это кто такой смелый, что хочет меня сменить на моём незыблемом посту?
Голос тактично и вежливо возразил.
– Ни в коем случае, господин президент. Не сменить, а составить вам компанию. Сделать тандем, при котором мы сможем круглосуточно контролировать всю территорию. Первое время, при вашей туманности, по вашим же словам, большую часть ответственности и обязанностей я готова возложить на себя. – Кругом зашушукались: «кто это? женщина?» и завертели головами, но как ни старались, никого увидеть не смогли. Голос меж тем продолжал говорить. – Позже, когда нам удастся локализовать очаги смут и посторонних вторжений, а они, при вашем непосредственном попустительстве, происходят, главенство управления страной я вновь уступлю вам, и готова довольствоваться вторыми ролями. Такова моя участь, в большинстве случаев.
Мозг размышлял. При отсутствии тумана, он мог очень даже здраво и логически мыслить. Наконец, сказал:
– Мне показалось, вы хотели добавить – к сожалению, но дипломатично решили излишне не накалять обстановку? Где, в таком случае, гарантии, что вы единолично не узурпируете власть? Такое в истории случается сплошь и рядом.
– Вы мне необходимы. Для гармоничного развития и процветания государства, управлять нам необходимо вместе.
Мозг ехидно ухмыльнулся.
– А почему вы так уверены, что я, при стабилизации обстановки, грубо говоря, попросту не вышвырну вас вон?
Ответ был таким же спокойным:
– Это очень даже может быть. Подобное в истории также случается сплошь и рядом. Даже чаще. Я знаю множество стран с разными формами правления. Где есть вы, но нет меня – таких большинство. Где есть я, но нет вас – есть и такие. Я не скажу, что это плохо, но это печально. Есть и такие, где нет ни вас, ни меня – это страшно. Но изредка встречаются, где мы вместе – и это прекрасно! И я думаю и надеюсь, когда всё нормализуется и наступит благоденствие, вы ещё будете просить меня остаться. Потому что вы поймёте, что в конечном итоге я приношу только выгоду, и не причиняю никаких неудобств. При этом я веду себя тихо и скромно. Поверьте, – вы будете рады!
И президент согласился:
– У нас безвыходная ситуация, и мы примем любую помощь, если она исправит положение дел. И я при всех обещаю вам, если таковое случится, управлять страной будем вместе!
Все присутствующие оживились и зааплодировали. А голос уже громче сказал:
– Я уверена, что это будет лучшее правление в истории нашей страны. Пришло время вписывать яркие страницы в эту тусклую, если не сказать мрачную, книгу. Итак, договор заключён?
Тут страна опять начала подавать признаки пробуждения, и президент Мозг торопливо воскликнул.
– Да! Но кто же вы?
– Я – душа!
Галина Емельянова
Просто уходило лето
Летом Дема просыпается рано, хоть и каникулы. В этом году он не поехал со всеми на сборы в спортивный лагерь, скоро, за ним должна приехать мама, и увезти его в далекий сибирский город.
Он подошел к зеркалу и посмотрел внимательно на щеки. Нет ни усов, ни бородки, только мягкий, выцветший на солнце, пушок по щекам. Он пригладил белесые волосы на макушке, и стал одеваться. Растянутая футболка и джинсовые шорты. Еще в прошлом году, это были замечательные индийские джинсы, предмет зависти всего двора, но этим летом они стали коротки, и он безжалостно их обрезал, превратив в удобные шорты.
Бабка, уже завязывала узелки на платочке с оставшимися деньгами, положила Деме деньги на молоко в карман.
Ждать молочника, он, как всегда, пристроился на карусели рядом с дедом Иваном. Дед курил табак, и Дема с удовольствием вдыхал едкий, злой дым.
Вообще сам он курил редко. Дома у них с бабкой табака не водилось, но Витька друг, иногда угощал стибренными у отчима сигаретами без фильтра.
Так случилось по жизни, что они с Витькой Червяковым по прозвищу Червь, остались самыми старшими пацанами во дворе. Кое-кто из ребят сделал первую ходку, кто в детскую, а кто уже и во взрослую зону. Другим посчастливилось пойти в армию. И теперь они, пятнадцатилетний Червь, и он, тринадцатилетний Дема, Илья Демин, держали двор.
Атаманом, безусловно, был Витька. Дема не спорил, он уже всем рассказал, что скоро уедет, и поводов биться за атаманство у него не было.
Дема наконец-то дождался своей очереди, отпив из банки, холодного молока он, поставив банку в авоську, и пошел, обратно, во двор.
Витька сидел на лавке и от скуки зевал. Одет он был как всегда, в черную, с чужого плеча рубашку, и такие же потрепанные брюки.
Черный цвет еще больше подчеркивал, землистый цвет Витькиного лица. В детстве Витьку обзывали по фамилии Червяком, но теперь, он став атаманом двора звался, коротко и устрашающе – Червь.
– Дема, иди, что покажу.
Дема подошел и сел рядом:
– Привет, Червь, что у тебя?
– Вот смотри, – парень вытащил карты. С глянцевых, черно-белых фото на Дему смотрели тетки, совсем без одежды. Карты были с неаккуратными кривыми краями.
– Во, на джокера глянь! – Витька вытащил карту, и у Демы пересохло во рту, и уши заложило, как в самолете ЯК-40, на нем он летал к деду, когда ему было лет семь.
Дема поправил диван, его колотила мелкая противная дрожь, знобило так, что стучали зубы, он лег на диванчик, и, укрывшись пыльным одеялом с головой, зарыдал.
Утром весь двор обсуждал ночное происшествие. Варю, отец избил так, что ей вызывали «Скорую помощь», у девочки открылась сердечная болезнь, и на все лето ее отправили в санаторий.
Витьку Червя отчим увез в деревню, а тетя Валя, Варина мама, как все говорили, разводилась с мужем.
Дема ждал, мама не ехала, Варя тоже. Уже был собран чемодан, старый, фанерный, выкрашенный черной краской.
Бабка, предчувствуя скорое свое одиночество, подобрела и стала чаще давать денег то на кино, то на мороженое.
Он тратил все деньги на Светку, ведь та была Вариной соседкой.
За две порции эскимо Светка, мерзко облизывая губы, призналась, что двадцать девятого августа у Вари день рождения, и она непременно вернется к этому дню.
Варя приехала ровно в свой День рождения. Дема украл бабкины бусы из янтаря, и засунув их в конверт, подписал – «Варя, с днем Рождения. Илья». Он сделал в конверте дырку, так чтобы повесить его на ручку двери и позвонив в дверь Вариной квартиры, убежал.
Было третье сентября, мама уже приехала, они целыми днями ругались с бабкой, деля ложки и перины, поэтому про украденные бусы даже и не вспоминали.
Он шел из булочной, когда Варя сама позвала его:
– Илья, Демин!
В ее голосе была радость, в глазах, плескалось, что-то непонятное ему. Она протянула руку и стала развязывать пионерский галстук, потом расстегнула пуговку. Дема опять улетел на самолете, сердце словно оборвалось, и куда-то летело к земле, а душа – в небо. Варя расстегнула ворот и показала желтые бусы на белой, без загара шее.
Потом ее позвала подруга, и она убежала, как-то по-новому по девчачьи, не так как раньше.
Дема стоял на солнцепеке, и думал:
«Вот и кончилось лето, завтра я уеду в далекий сибирский город, и очень обидно, что Варя выросла выше меня, на целую голову…»
AprilMayJune
Что после смерти
Где-то и когда-то в этом мире жила маленькая и очень любознательная девочка. Ей хотелось заглянуть под каждый камень, пересчитать все звёзды, разгадать все загадки. Опытные и мудрые взрослые твердили ей, что это бесполезно: нельзя знать всё на свете. И вообще, много будешь знать – скоро состаришься. Но девочка кроме того была очень упрямой и никого не слушала.
Шли годы. Девочка давным-давно опередила в знаниях своих ровесников, и их родителей, и родителей их родителей, и даже некоторых профессоров, – но ей всё было мало. Постоянно находились новые, ещё неизученные книги, открывались неизвестные раньше виды животных – жизнь бежала вперёд, и девочка не могла себе позволить отстать от неё хоть на шаг. Ведь иначе она что-то упустит, и появится белое пятнышко, а за ним последует второе, третье, четвёртое – ужас!
Знания, как девочка уже успела понять, очень быстро устаревают. Поэтому каждый её день был до отказа наполнен открытиями, и перед сном, чтобы ничего не забыть, она проговаривала их про себя. Мысль, что она вообще может что-то забыть, преследовала девочку каждую свободную минуту, – впрочем, свободных минут у неё бывало немного. Страх пропустить даже сущую малость, обойти вниманием самую крошечную деталь заставлял её вновь и вновь просыпаться по утрам и бежать неизвестно куда – в погоню за новыми знаниями.
Повзрослев, девочка, как ни удивительно, стала учёным. Её не раз спрашивали: зачем всё это? Зачем она так упорно трудится? Зачем ей знать всё? Ведь большая часть знаний ей никогда в жизни не пригодится.
На это девочка терпеливо отвечала: бесполезных знаний не существует, – напротив. Если ты что-то знаешь, в мельчайших подробностях и точно, ты можешь на это влиять и контролировать. И не будет никаких неожиданностей, ничего непредсказуемого – всё в мире можно будет предвидеть. И ко всему подготовиться. И тогда исчезнут страхи и тревоги, пропадёт неуверенность в следующем дне – пропадёт опасность. Разве это не чудесно? Разве это не достойная цель?
Так бы она и жила, но только в один прекрасный день девочка достигла края знаний. Она наконец-то открыла всё. Не осталось для неё тайн ни в океанских глубинах, ни в холодном небе, ни в подземных пещерах. Или осталось? Девочка задумалась. Нет, не может такого быть! Или всё-таки может?.. Но почему она не радуется? Почему не празднует победу? Наконец она достигла того, к чему шла все эти годы, добилась того, что все считали невозможным! Откуда тогда щемящая пустота внутри? И тусклость. Как будто лампочка, что светила всю жизнь, внезапно перегорела, и мир стал серым, невзрачным и безразличным. Наверно, это и есть тоска? Тоска смертная… Смерть.
Как насчёт смерти?
Точнее, что после неё? Идея пришла неожиданно, и всё вокруг вновь заиграло яркими красками, потому что ответа девочка не знала. Осталась, осталась ещё одна тайна! Есть что делать, есть что узнавать!
Как странно. Что такое смерть, она понимает; почему же не понимает, что происходит дальше? Откуда это белое пятнышко? Она принялась искать разгадку с невиданным рвением: последний пробел должен быть ликвидирован! Иначе не выйдет полной безопасности и предсказуемости, не получится абсолютной уверенности, а этого допустить никак нельзя. А то странное чувство выключенной лампочки было, скорее всего, из-за несвежей сметаны. Тоска – что за слово такое странное.
Никогда ещё девочка так долго не билась над одной-единственной головоломкой. Тайна того, что происходит за гранью смерти, манила её с каждым днём всё больше и больше. Она обращалась к биологам и физикам, философам и историкам, к религиям – никто не смог дать ответа, который бы её удовлетворил. Все твердили разное. Призраки, реинкарнации, рай, ад, вечный сон, перемещение в другие миры, гулкое и пугающее «ничто» – всё слилось в огромную лужу, и маленький вопрос вобрал в себя весь её мир.
