Kitabı oxu: «Тихие воды последней пристани. Книга воспоминаний»

© Иов (Гумеров), архим., 2018

© Сретенский монастырь, 2018

 
«Да будет в старости печаль моя светла»¹
 

Вместо предисловия

Чем ближе я подхожу к той черте, которая отделяет мою земную жизнь от будущей, тем чаще погружаюсь в прошлое. Желание вспомнить прожитую жизнь и записать все, что сохранила память, вызревало во мне недолго. Оно родилось как нечто естественное. Раньше я не догадывался, что это занятие может быть столь радостным и увлекательным. Объяснение этому нахожу в том, что именно сейчас, когда наступила старость, я полно вижу на всех этапах своей жизни направляющую десницу Божию. Отрадно наблюдать, как ведет Господь человека по жизни, сохраняя его и направляя на путь спасения. Как избавлял Он от гибели, как удерживал на протяжении всей жизни от выбора ложных путей.

Сейчас для меня очевидно, что Бог вел меня именно туда, куда я пришел. Он даровал мне православную христианскую веру, священство и монашество. В моей жизни действие Божественного Промысла особенно зримо и очевидно потому, что итог моей жизни (православие, священство, монашество) никак не объясним ни происхождением, ни воспитанием, ни образованием, ни профессиональными занятиями. Господь повернул течение моей жизни. От Господа направляются шаги человека; человеку же как узнать путь свой? (Притч. 20, 24). Мысль о том, что именно Господь Бог направлял меня в жизни, является не только моим внутренним убеждением. Это ясно из того факта, что в конце я пришел к тому, к чему никогда осознанно не стремился. Я никогда не ставил себе цели стать богословом, священником, монахом. Не только тогда, когда учился в школе, в университете или в аспирантуре, но и позже, в период работы научным сотрудником, я не имел таких намерений. Мысль об этом показалась бы мне тогда почти фантастичной. Планы человеческие, даже самые продуманные, несовершенны и изменчивы. Бог же творит всегда всем во благо. Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом (Притч. 19, 21). Даже если мы сами об этом и не помышляли.

Чаще всего Господь Бог творит Свою волю через людей. Среди несчетного множества людей, которые встретились мне на жизненном пути, я прежде всего вспоминаю тех, кого послал мне Бог. Каждый из них в разные периоды жизни, даже не догадываясь о том, помогал мне идти тем путем, которым вел меня Бог. Я пишу о них с особым расположением и чувством благодарности. Без них моя жизнь была бы иной.

Представления обыденного сознания о старости крайне примитивны. В действительности каждый возраст Господь Творец наделил замечательными достоинствами. Священный писатель старческую седину называет венцом славы (см. Притч. 16, 31), имея в виду человека, который в жизни выбрал стезю правды. На старость сетуют обычно люди, которые в эту пору вступили с пустыми руками, не собрав духовных богатств. Марк Туллий Цицерон, написавший в шестьдесят два года диалог «О старости», замечает устами Катона Цензора: «Тем людям, у которых у самих нет ничего, что позволяло бы им жить хорошо и счастливо, тяжек любой возраст; но тем, кто ищет благ в самом себе, не может показаться злом нечто основанное на неизбежном законе природы, а в этом отношении на первом месте стоит старость»².

В старости приходит то спокойствие, какое известно человеку, совершившему нелегкий труд. Жизнь – особый труд, который возлагает на каждого Бог. Желать поменять старость на молодость – значит уподобиться царю Коринфа Сизифу, который почти уже поднял на вершину горы тяжелый камень, а он сорвался. Надо спуститься вниз и начинать все заново. Помню, в декабре 1996 года, когда я преподавал в Московской духовной академии, исполнилось пятьдесят пять лет проректору ее, профессору Михаилу Степановичу Иванову. День был будний. В перерыве между лекциями он угостил преподавателей (было нас несколько человек) какой-то выпечкой, приготовленной в нашей трапезной. Будучи проректором по учебной части, он должен был следить, чтобы у студентов не было двоек. Наверное, поэтому пошутил: «Это единственный случай, когда две двойки лучше двух пятерок». Я промолчал, но внутренне не согласился: вернуться к двадцатидвухлетнему возрасту – значит скатить поднятый на гору камень, а потом тридцать три года вновь его поднимать.

Достигнув старости, человек вступает в период постоянных болезней, которые он должен воспринимать как удел его возраста. Премудрый Творец через недуги постепенно освобождает нас от привязанностей к земной жизни. Старому человеку порой бывает физически трудно выполнять самые простые повседневные обязанности. На всех его делах лежит печать немощи. В иные дни, когда труды кажутся превосходящими силы, нередко посещает желание просить Господа Бога взять его из земной жизни. Однако человек должен побеждать это желание. Только Господь знает, кода мы готовы к переходу из времени в вечность. Бог даже великим святым определил разную меру продолжительности жизни и здоровья. Здесь человек стоит перед тайной, в которую войти не может. Преподобный Антоний Великий жил сто пять лет. До последних дней жизни он сохранял телесную крепость. А его младший современник вселенский учитель Василий Великий прожил сорок девять лет. Часто тяжело болел. «Непрерывные и сильные лихорадки так изнурили мое тело, что сам себе кажусь чем-то таким, что хуже и меня самого. После этого припадки четырехдневной лихорадки более двадцати раз повторяли свой круг. А теперь, когда, по-видимому, освободился я от лихорадок, до такого дошел изнеможения сил, что в этом не отличаюсь от паутины», – писал он о себе Мелетию в 375 году.

В старости человек имеет полноту жизненного опыта. Никакой разум, даже самый глубокий и сильный, не может восполнить его отсутствие. Символом старости является седина: Слава юношей – сила их, а украшение стариков – седина (Притч. 20, 29). Однако жизненный опыт лишь тогда является богатством, когда жизнь человека строится на истинных духовно-нравственных ценностях. В противном случае груз прожитых лет будет мешать человеку, если даже он в конце своего пути придет к Богу. Пожилые люди утрачивают способность воспринимать новое, поэтому бремя бездуховной жизни будет тянуть в прошлое.

Человек осознаёт наступившую старость не сразу. Сначала о ней свидетельствует только число лет. Римляне началом старости считали шестидесятилетний возраст. Однако внутренний настрой человека еще остается прежним. Жизнь продолжается без заметных перемен. Сохраняющаяся способность к труду и медленно слабеющая жизненная активность поддерживают в человеке иллюзии, что старость еще не наступила, что все идет своим чередом и так будет всегда. Но проходит несколько лет, и телесные немощи все более настойчиво напоминают о том, что надо внутренне измениться и жить в согласии с законами последнего периода жизни, когда с каждым годом убывают силы. Это человеку во благо: в старости постепенно отмирает интерес ко многому тому, на что в молодости напрасно растрачивались силы.

Сознаю себя немощным и грешным. На закате дней все более чувствую руку Божественного Промысла, Который вел меня через все эти годы. И может быть, некоторые события, которые мне удалось пережить, и рассказы о людях, с которыми меня свел Господь, будут интересны читателю.

Начало

Жизнь моя началась в воскресенье 25 января 1942 года. Я родился на восточной окраине нашей обширной страны в маленьком городке Челкар (с марта 2000 года – Шалкар) Актюбинской области на западе Казахстана. Шел двести восемнадцатый день страшной, разрушительной войны. Нас отделяло от линии фронта несколько тысяч километров, но война едва не унесла и мою жизнь еще в младенчестве.

В тылу люди жили впроголодь. У мамы к концу беременности была крайняя степень истощения. Когда она поступила в роддом, профессор (видимо, один из сосланных) спросил маму: «Кого будем спасать: мать или ребенка? У вас нет сил рожать». В ответ на его вопрос мама решительно сказала: «Ребенка». И, помолчав, добавила: «Бог мне поможет. Буду рожать только естественно». Это я от нее слышал в 90-е годы ушедшего столетия. Может быть, слова исповедания веры появились у нее позже, когда она делала уже заметные шаги на этом пути, но ее решимость пожертвовать собой ради ребенка не вызывает у меня никакого сомнения. Вся дальнейшая жизнь показала ее жертвенную любовь к своим детям, а ранее – к родителям.

Вопреки медицинскому заключению старого врача мама родила очень легко. Это было первое чудо в моей жизни. Когда сказали о моем рождении профессору, он был удивлен, пришел, взял меня на руки и проговорил: «Будет счастливым».

При рождении мне дали имя Шамиль. Родители не знали, что своего второго сына, меня, назвали библейским именем Самуил (еврейское произношение – Шмуэль). Сам я узнал это несколько десятилетий спустя, когда руководство Московской духовной академии неожиданно мне, с раннего младенчества носившему имя великого ветхозаветного пророка, поручило преподавать Священное Писание Ветхого Завета. Не могу не изумляться тому, что произошло без всякого моего осознанного стремления к этому.

Совершая утреннее правило, я обращаюсь как к своим небесным покровителям к трем святым: «Святый праведный отче Иове, святителю отче Афанасие и пророче Божий Самуиле, молите Бога о мне, яко аз усердно к вам прибегаю, скорым помощником и молитвенником о душе моей».

Родился я на чужбине, ни папа Абильхаир (1913–1996; родом из Башкирии), ни мама Нагима (1915–1999; из Астраханской губернии) корнями с этим краем не были связаны. Вижу в этом предзнаменование моей дальнейшей монашеской жизни: с рождения я был уже как бы пришельцем в той земле, на которой рожден. В четыре года меня увезли в Краснодар. Затем семья переехала в Самару. Потом был переезд в Уфу. И вот более сорока лет я живу в Москве, где поступил в монастырь – последнее пристанище моего земного странствия.

Благодарю Господа, что родился я в день святой мученицы Татианы († III век) на земле, благодатно освященной подвигом и кровью православных новомучеников и исповедников. Жестокие гонения претерпели не только священнослужители и миряне обширной Алма-Атинской епархии, но и множество епископов, священников, диаконов и монахов, сосланных в Казахстан. Заканчиваю свое земное странствие на улице, название которой (Лубянка) стало нарицательным. На территории Сретенского монастыря в 1930-е годы проводились расстрелы. Перед окнами моей кельи возвышается благолепный собор в честь Воскресения Христова и всех новомучеников и исповедников Церкви Русской.

Челкар

Земля, на которой я родился, уже более двухсот лет была в составе России. В сентябре 1730 года хан Абулхаир, стоявший во главе группы казахских племен и родов, объединенных в Младший жуз, отправил посольство в Уфу с посланием к императрице Анне. Он желал присоединиться к России. Императрица 19 февраля 1731 года подписала грамоту о добровольном вхождении Младшего жуза в состав Российской империи.

Край осваивался постепенно. Казахи были кочевниками. Только 19 мая 1869 года было заложено укрепление Ак-Тюбе (Белый Холм). С конца 70-х годов XIX века здесь появляются первые крестьяне-поселенцы из Рязанской, Воронежской и Тамбовской губерний. Статус города военное укрепление Ак-Тюбе официально получило 29 мая 1891 года. Тогда новообразованному городу было присвоено название Актюбинск (ныне – Актобе).

Небольшой поселок Челкар (современное название – Шалкар), в котором я родился, находится в трехстах шестидесяти трех километрах к юго-востоку от Актюбинска. В XIX веке это было казахское поселение. Между Челкаром и Иргизом проходил почтовый тракт. Через каждые тридцать – сорок километров были устроены постоялые дворы, где меняли лошадей. Положение этого местечка изменилось после того, как в начале XX века там была проложена железная дорога Оренбург-Ташкент. Челкар стал железнодорожной станцией. С 1905 по 1907 год были построены: вокзал, паровозное депо, больница, роддом, в котором я появился на свет, аптека, двухклассная школа.

С 1928 года Челкар стал городом. В нем проживало несколько тысяч человек. Состав населения сильно изменился после 1934 года: городок становится местом ссылки священнослужителей и интеллигенции.

Местность, где находится Челкар, глинистая. Равнины сменяются небольшими, высотой в двадцать-тридцать метров, холмами с пологими склонами. С востока к городу близко подступают пески пустыни Большие Барсуки. Растительность бедная. К юго-западу от города находится большое одноименное городу озеро Челкар, его береговая линия составляет 50 километров. У воды местами растет камыш, в зарослях которого в годы моего раннего детства водилось множество водоплавающей птицы. Озеро тогда было богато рыбой.

Я так подробно пишу об этом, потому что озеро кормило нашу семью в трудные годы, особенно в войну. Папа охотился на уток. У него была собака спаниель по кличке Баль. Позже я слышал от отца рассказы о ней. Если охота была удачной, папа, рассказывая маме, хвалил собаку. Услышав это, Баль приходил, садился между родителями и начинал от удовольствия вилять хвостом. Когда птица от него ускользала или он не мог ее достать в камышах, папа недовольно говорил об этом маме, вернувшись с охоты. Дремавшая на полу собака поднималась и уходила из комнаты. Мой папа был человеком инженерно-практического склада ума. Он был далек от фантазий, рассказывая о собаке. По-видимому, эти создания действительно понимают гораздо больше, чем мы привыкли думать о них.

Папа ловил озерную рыбу сетью. Тогда еще не было запрета использовать подобные снасти. Радиоцентр, в котором работал отец, был на берегу озера. Так что папа на ночь ставил сеть. Рано утром, задолго до работы, он вынимал из нее пойманную рыбу и нес домой. Много десятилетий спустя мама рассказывала, как ей приходилось быстро чистить живую рыбу, чтобы до работы успеть ее приготовить и накормить семью. Позже, когда мы, уже взрослые, собирались за столом и ели рыбу, мама всякий раз вспоминала: «Ты был совсем маленький. Сидишь, кушаешь рыбу и старательно выбираешь косточки».

Сам я не помню жизнь в Челкаре. Мы оставили этот городок, когда мне было четыре года. Я обратился к моему брату Эмилю, который старше меня на два года, помнит ли он Челкар. Брат написал мне: «Я помню, как папа катал тебя на велосипеде, как ездили на рыбалку с отцом на озеро Челкар, большое, как море. Я беспокоился, что в лодке была вода, но ты был к этому равнодушен. Играли мы с соседскими ребятами в прятки в ближайших камышах, что было небезопасно: остаток срезанного камыша мог сильно поранить ногу. Еще я помню, как мы играли с папиной охотничьей собакой».

Родители

Раньше я несколько раз собирался написать о маме очерк, чтобы запечатлеть для ее внуков и правнуков черты этой замечательной женщины. Однако постоянно откладывал, чувствуя свое бессилие.

Всякий раз, когда моя память обращается к маме, когда из прошлого встает ее образ или какое-нибудь событие, связанное с мамой, мне становится тепло и радостно.

Мама очень любила нас и не упускала случая сказать нам ласковое слово. Это была ее потребность. Она никогда не ругала нас. Уже в старости мама рассказала мне, что ей это запретила ее мать. Папу часто переводили из города в город. Когда она последний раз прощалась со своей мамой, та сказала ей: «Об одном прошу – никогда не ругай и не бей детей. Если ударишь хоть раз даже по руке, мое материнское благословение отойдет от тебя». Но мама никогда не сделала бы этого и сама: она на такое была просто не способна.

Мама жила не для себя, а для мужа и детей. Многие годы она практически не отдыхала. Отпуск брала в августе, чтобы подготовить нас к школе: шила одежду, штопала старую, часами простаивала в очередях, чтобы купить нам все необходимое: учебники, тетради, ручки, карандаши…

* * *

Мама, Нагима Хасановна (в девичестве Искендерова), родилась в 1915 году в Урде. Это город в междуречье Урала и Волги, до революции – Ханская Ставка. Он входил в состав Астраханской губернии. Земля эта принадлежала Букеевской орде. В 1826 году приглашенные русские зодчие при хане Жангире начали строить город как административный центр. Быстро растущее население было многонациональным: казахи, татары, русские и другие. В 1869 году в Ханской Ставке был освящен деревянный православный храм. В нем с 1914 года служил священник-исповедник Симеон Сенилов (1869–1920), скончавшийся в тюрьме в ожидании приговора.

Родители мамы по нравственному складу и образу жизни не были типичными мусульманами, каких мы знаем из жизни и книг. Дедушка Хасан и бабушка Зайнан, пусть и своеобразно, принимали участие в праздновании Пасхи. В городе, где они жили, было много русских. У бабушки был ящичек с землей. В нем она заранее высеивала траву. Перед Пасхой клала туда крашеные яйца. В Светлое Христово Воскресение дедушка и бабушка шли поздравлять своих православных знакомых. Не могу не вспомнить, как мама уже в старости на мои слова «Я сделаю это потом» ответила: «Дорого яичко к Христову дню».

Мама мне говорила, что одно время, когда она была девочкой, на ней была обязанность водить в церковь одну старушку. Вероятно, это была соседка. Поручить это маме могли только ее родители.

Из рассказов мамы я знаю, что мой дедушка Хасан пользовался особым уважением в городе. У него был серебряный перстень простой работы. Люди просили дать им перстень на время, когда предстояло какое-то серьезное дело. Мама сохранила его. На перстне прикреплена коробочка с крышкой, куда можно вложить краткий текст молитвы. Мама подарила его потом своей невестке – матушке Елене, а она вложила туда текст с Иисусовой молитвой.

Дедушка Хасан и бабушка Зайнан родили шестерых детей: трех сыновей и трех дочерей. Моя мама была пятым ребенком. Три сына прошли всю войну и остались живы.

Умер дедушка Хасан в Урде во время эпидемии. Кажется, это был тиф. На его похоронах было много народу. Когда у него обнаружили признаки смертоносной болезни, чтобы уберечь от заражения остальных членов семьи, в конце огорода построили для него шалаш. Он был уже лежачим, и за ним нужен был уход. Выбор пал на мою маму. Ей тогда было около семи лет. Мне трудно представить переживания моей бабушки, которой надо было решить: кто из ее детей принесет себя в жертву любви к ее умирающему отцу? Моя мама, как и любой взрослый, хорошо понимала, что в тесном общении с больным, живя с ним в одном шалаше и ухаживая за ним день и ночь, девочка не могла не заразиться. Да и сама мама вполне уже сознавала опасность, грозившую ее жизни, и представляла, что ее ожидает: в городке ежедневно умирали люди от эпидемии. Она не испугалась и не отказалась, проявила ту жертвенность, которая отличала ее всегда.

Хасан Искендеров (слева) в Первую мировую войну. 1917 г.

Мама выходила из шалаша, когда надо было взять еду, которую приносили и ставили в определенное место под навес. Она кормила отца, переодевала его, стирала одежду. Отец умер, а ее Бог сохранил. Господь ведает будущее каждого человека. Я уверен, Он уберег ее от неминуемой болезни и смерти, потому что знал: она станет христианкой, ее сын и внуки – православными священниками.

С того времени между моей мамой и ее покойным отцом установилась особая связь, благодаря которой она несколько раз смогла избежать смерти.

Забегая вперед, приведу один пример. В войну, когда мы с братом Эмилем были еще совсем маленькими, в Челкаре вспыхнула эпидемия тифа. К несчастью, у мамы в это время появилась тоже какая-то болезнь. Поднялась температура. Участковый врач потребовала, чтобы она легла в тифозный барак. Мама отказалась, сказав, что там она заразится и умрет, а малолетние дети не выживут. Так как мама решительно не соглашалась лечь в барак, то участковый врач сделала последнее предупреждение: «Если сегодня не ляжете, завтра утром приду с милиционером».

Ночью мама не могла заснуть. Утром должно было произойти непоправимое. И вот, когда она находилась в таком тревожном состоянии, в сонном видении ей явился отец и сказал: «Иди на опытную станцию. Обратись к профессору… (фамилию его мама не помнила). Он тебе поможет». Видение было настолько явственным, что мама, несмотря на ночь и на то, что идти надо было несколько километров, пошла. Это была Приаральская опытная станция Всесоюзного института растениеводства, которую организовал академик Николай Иванович Вавилов (1887–1943). Она находилась в песках пустыни Большие Барсуки в Челкарском районе. Там работало немало специалистов, высланных после 1934 года из Ленинграда. Мама нашла дом доктора, к которому послал ее отец, и, постучав, разбудила его. Он проявил доброту и внимание. Сразу же понял ситуацию. Тифа он у мамы не нашел, а определил у нее другую болезнь. Его заключение не имело силы справки, но Господь так все устроил, что даже это написанное от руки свидетельство без официальной печати спасло маму. Когда утром пришли врач с милиционером, мама протянула бумажку. Та посмотрела и сказала: «Ладно, оставайся». Мама мне не раз рассказывала эту удивительную историю, в которой так очевидно проявилось действие Божественного Промысла. Она вспоминала, что и потом несколько раз отец являлся ей во сне, когда грозила смерть, и подсказывал выход. Почему Господь посылал ей отца? Тогда она еще не была крещеной. Возможно, явление кого-либо из святых, что часто бывает в таких случаях, она еще не смогла бы воспринять. Но десница Божия явно хранила ее.

Эта история кому-то покажется невероятной. Однако невероятным нужно признать и то, что из всех шести детей Хасана одна только мама пришла к православию. Остальные даже не приблизились к христианству.

Мама застала рукоположение в диакона старшего внука Павла. Я послал ей фотографию, где он снят с нами в день рукоположения во дворе Свято-Троицкой Сергиевой лавры. Потом, когда я разговаривал с ней по телефону, она сказала: «Солидно!» Уверен, что сам я пришел к христианству благодаря тому воспитанию, которое она мне дала. Ее нравственное влияние на меня было решающим.

Дедушка Хасан умер лет за двадцать до моего рождения. С бабушкой Зайнан я прожил четыре с половиной года в Челкаре. Знаю ее больше по рассказам мамы.

Бабушка Зайнан в возрасте семидесяти лет

Бабушка происходила из духовенства. Ее приглашали в дом читать молитвы по усопшим. В отношении нравственности она была очень строгой. Ей в жизни выпали тяжелые испытания. Молодым умер муж. Три ее сына уже в начале войны были взяты на фронт. Каждый день в течение четырех лет она переживала за них.

Бабушка умерла в 1953 году в г. Пржевальске, живя в семье самой младшей своей дочери Зайтуны. Сохранилась ее фотография в старости. Прямой, открытый и безбоязненный взгляд. Плотно сжатые губы говорят о готовности молча и безропотно переносить жизненные невзгоды. На обороте фотографии надпись: 70 лет.

* * *

В Челкар мама приехала по распределению на работу в местное отделение Госбанка со своей матерью Зайнан и старшим братом Габбасом. В Челкаре она познакомилась с моим папой Абильхаиром Гумеровичем Гумеровым, который был направлен в Казахстан после окончания в Москве техникума связи. Они поженились 28 апреля 1939 года. Папа работал в радиоцентре аэропорта, который находился на окраине города.

В отличие от мамы, папа редко обнаруживал свои эмоции. Он был весьма молчалив. Если что и рассказывал, то слов употреблял немного. Самым замечательным было то, что он не гневался и не раздражался. У папы была сверхответственная работа: если бы даже на несколько минут в аэропорту перестала работать радиосвязь, то мог бы разбиться самолет. Уже в Уфе, помню, нам звонили домой, сообщая о неполадках, но папа никогда ни на кого не кричал, не выходил из себя. Мой школьный друг Роберт Байбазаров на поминках по маме вспомнил такой эпизод. Он дежурил на дальней радиостанции. Его стал одолевать сон. Он сопротивлялся как мог, но все же заснул. Поскольку из-за его сна связь с радиостанцией прекратилась и телефон не отвечал, то дело дошло до командира Уфимского авиаотряда. Папа сел в служебную машину и помчался к радиостанции. Роберт сказал, что он проснулся, услышав шум мотора. Затем он увидел в дверях моего отца. Папа, видя, что радист жив и находится у пульта, закрыл дверь и уехал. Он не только не изругал своего подчиненного в ту минуту, когда его увидел, но и позже ни разу не упрекнул ни словом.

Отец все свое время и силы отдавал работе. Ради безукоризненного выполнения своих служебных обязанностей он не жалел себя. Папа обладал хорошими способностями и обширными профессиональными знаниями. Когда за деревней Чесноковкой стали строить новый Уфимский аэродром, который мог бы принимать современные лайнеры, он, не оставляя своих обязанностей на старой работе, в течение нескольких лет трудился над созданием современной системы радиосвязи и радиолокации. Как специалист он пользовался признанием и уважением начальства и сотрудников.

Каждое лето, приезжая в Уфу, я ездил с ним на дачу. Вечером мы везли домой поспевшие овощи. Сейчас очень жалею, что мало ему помогал во время своего отпуска.

А. Г. и Н. Х. Гумеровы

В ноябре 1995 года, восьмидесяти двух лет, папа простудился. Началось воспаление легких. Он проболел три с половиной месяца. Мне не сообщали о начале его болезни. Лечили его дома. Только в двадцатых числах января 1996 года позвонил брат Эмиль и сказал, что отец находится в больнице и состояние его тяжелое. Тогда я преподавал в Московской духовной академии. Позвонил проректору профессору М. С. Иванову и попросил разрешения поехать к больному отцу.

Когда я с вокзала добрался до родительского дома, мама сказала: «Ты, сынок, меня крести». Сейчас я не способен описать ту радость, которая овладела мною. Но сразу же крестить маму я не мог, так как должен был идти к папе в больницу. К тому же у меня не было всего необходимого для совершения этого таинства. Из больницы позвонил отцу Борису Развееву и попросил привезти крестильный ящик. В середине дня он заехал к нам домой и привез его. Когда мама открыла ему дверь, он тепло обнял ее. Отец Борис искренне радовался маминому желанию. Мы мало задумываемся, как велико значение таких проявлений христианской любви. Поздно вечером, когда я вернулся из больницы от папы, мама, показывая на крестильный ящик, поставленный отцом Борисом на сервант, сказала: «Такой хороший батюшка. Обнял меня». Это и есть подлинное миссионерство: свидетельствовать о христианстве проявлениями любви к человеку, которого видишь впервые.

Было уже около девяти часов вечера. Я надел епитрахиль с поручами, крест, налил в таз воду и исполнил мое давнее великое желание. Маме было восемьдесят лет и пять месяцев. Крещение продолжалось почти час. У нее болели ноги. Она не могла долго стоять, но все исполняла охотно. На другой день она сказала, что чувствует легкость.

Мама серьезно восприняла это событие. Она никогда не снимала крест: ни дома, ни в больнице. Я прислал ей молитвослов с параллельным русским переводом. Как я потом узнал, она держала его под подушкой. Молитва ее была простая. В письме от 1 апреля 1997 года она писала мне: «Будем надеяться на Господа Бога. Поможет. День и ночь прошу о помощи».

Мама до самой пенсии работала бухгалтером. Труд этот был нелегким. Требовал полной ответственности, постоянной внимательности, скрупулезной точности. В конце жизни она мне сказала: «Сынок, я не взяла ни одной чужой копейки».

Последние двадцать лет своей жизни она писала стихи. У меня хранится толстая зеленая тетрадь. Первая страница представляет собой титульный лист. Под фамилией стоит название «Мои поздние стихи». По-видимому, и в молодости у нее были поэтические опыты. Листы тетради пронумерованы. Всего сто тридцать девять страниц. Я читаю мамины стихи и вижу ее пред собой: внимательную к жизни, добрую и очень чуткую к проявлениям человеческой отзывчивости, любви, честности. Достаточно привести названия стихотворений: «Стихи пишет сердце», «Еще раз о доброте», «Проверь себя», «Не осуждай другого», «Радость души». В стихотворении «Ищите добро» мама точно выразила свое жизненное правило (привожу начало):

 
Не ищите у людей зла.
Ищите, хоть крупицы,
Но всегда добра…
 

Брат

У папы с мамой было двое детей. Первым родился 21 февраля 1940 года мой брат. Назвали его Эмилем.

Раньше я не задумывался, а теперь, когда вспоминаю мою прожитую жизнь, понимаю, какое это было для меня благо – иметь брата. В самые ранние годы, когда жизнь ребенка ограничивается домом и маленьким двориком, мы с ним могли ежедневно общаться и проводить время в неприхотливых детских играх. Будучи на два года старше, он учил меня тому, что уже успел узнать. Позже, в годы отрочества, нас очень сильно сблизил совместный труд по дому: пилили и кололи дрова, носили воду, копали землю.

У Эмиля рано проявились способности к математике. Он успешно учился. Школу окончил с золотой медалью, в 1963 году – Уфимский авиационный институт. Ныне он – профессор кафедры управления и информатики Восточной экономико-юридической гуманитарной академии (Уфа). Крестился он в 90-е годы с именем Евгений.

У нас теплые, братские отношения. Когда я бываю в Башкирии, встречаемся и несколько часов проводим в дружеских беседах.

У нас в городке жил святой

Я незаметно забежал на полвека вперед. Возвращаюсь к годам моего детства. Через несколько дней после моего рождения в ссылку в Челкар был доставлен епископ Николай (Феодосий Никифорович Могилевский; 1877–1955). Скончался он митрополитом Алма-Атинским. В 2000 году прославлен в лике святых как священноисповедник.

Охранники привезли его в начале февраля 1942 года и вытолкнули из вагона на перрон в рваном ватнике. Сострадательные старушки дали ему телогрейку, шапку, залатанные валенки. Одна женщина приютила его в сарае, где находились корова и свинья. Позже духовные чада спросили его: «Почему вы не сказали старушкам, которые дали вам одежду, что вы – епископ?» Он ответил: «Если Господь посылает крест, Он же дает и силы, чтобы его нести, Он же его и облегчает. В таких случаях не должна проявляться своя воля, нужно всецело предаваться воле Божией. Идти наперекор ей недостойно христианина, и после того как человек терпеливо перенесет посланные ему испытания, Господь посылает духовную радость».

Владыке шел шестьдесят пятый год, он был весь седой. На работу его не брали. Он питался подаянием. Может быть, и моя сердобольная мама подавала ему милостыню, а он молитвенно желал ей и ее семье спасения.

К осени 1942 года тело его стало совершенно истощенным. Однажды он, лишившись сил, упал на улице и потерял сознание. Его, полуживого, подобрал татарин и отвез в больницу. Потом он, несмотря на военное голодное время, каждые десять дней приносил несколько яиц, две лепешки и несколько кусочков сахара. Когда пришло время выписываться из больницы, татарин приехал на повозке, чтобы отвезти владыку к себе домой и приютить. По дороге владыка спросил татарина: «Почему вы так милостиво отнеслись ко мне? Ведь вы меня совсем не знаете». Татарин ответил: «Надо помогать друг другу. Бог сказал, что мне надо помогать тебе, надо спасать твою жизнь». – «Как сказал вам Бог?» – изумился владыка. «Не знаю как, – ответил татарин. – Когда я ехал по своим делам, Бог сказал мне: „Возьми этого старика, его нужно спасти“». Этот татарин, наверное, был человеком в городке известным. Предполагаю, что мои родители были с ним знакомы. К сожалению, имя его не знаю.

В конце зимы 1943 года владыка Николай стал служить Божественную литургию в доме одной вдовы. Он крестил, венчал, отпевал, проповедовал и наставлял. В одном из писем тех лет владыка писал: «При этой окружающей дикой природе я все же имею великое духовное утешение, что скрашивает мое одиночество. За отсутствием здесь священнослужителей я приглашен к служению. Имеем молитвенный дом, где литургисаю (по-иерейски), совершаю всякие требы; особенно приятно было совершить уже более пятнадцати бракосочетаний. Имеем колокол, а ко дню Святой Пасхи зазвоним во все четыре». Жители городка стали хлопотать о постройке молитвенного дома. В 1946 году власти зарегистрировали в Челкаре молитвенный дом в честь Вознесения Господня. Из дневника святителя Николая известно, что он в 1948 году освятил в Челкаре храм в честь того же великого двунадесятого праздника.

18 июня 1945 года владыка был освобожден, а уже 5 июля получил назначение быть архиепископом (впоследствии митрополитом) Алма-Атинским и Казахстанским.

Я так подробно об этом пишу, потому что убежден: присутствие в городке святого угодника Божия, регулярное совершение им Божественной литургии, совместное моление других благочестивых православных людей благодатно действовало не только на молившихся, но и на всех, кто жил там. Известно, что праведники хранят град. Потому, размышляя с благодарностью Богу о своем пути в православие, считаю святителя Николая (Могилевского) одним из своих благодетелей. Возможно, уже тогда Божественная благодать коснулась моего младенческого сердца.

Первое путешествие

В конце лета 1946 года наша семья выехала поездом из Челкара в Краснодар, куда папа получил назначение на работу. Мама говорила, что мы добирались месяц. Была послевоенная разруха. В Сталинграде поезд сделал остановку. В ожидании продолжения пути мы пошли в город, который лежал в руинах. К этому времени относится мое первое детское воспоминание. Помню, как брат учил меня считать, когда мы долго стояли на одном месте и чего-то ждали. Что было после, не помню.

Мы прожили в Краснодаре полтора года. Моя младенческая память из этого времени сохранила лишь отдельные события. Помню, что болел малярией. Мне давали очень горькое лекарство желтого цвета – хину.

Весной 1948 года из Краснодара мы переехали в поселок близ города Куйбышева (ныне – Самара) – Зубчаниновку. Это поселение железнодорожников к востоку от Самары возникло в 1910 году. Основателем его был Е. А. Зубчанинов (1864–1935), заместитель начальника управления Самаро-Златоустовской железной дороги Восточного района. Находясь под влиянием идей Льва Толстого, вместе со своими единомышленниками он решил создать город-общину, где уставом категорически запрещалась постройка в городке гостиниц, фабрик, винных магазинов, пивных, игорных и публичных домов, занятие ростовщичеством. Его жизнь после прихода к власти большевиков сложилась трагично. В 1919 году он был арестован ОГПУ, освобожден – через полгода. В 1923 году его направили на работу в Среднюю Азию. В 1927 году его парализовало. Последние пять лет (с 1930-го по 1935-й) прожил в почти полном одиночестве под домашним арестом по обвинению в антисоветской деятельности.

К тому времени, когда мы поселились в Зубчаниновке, это был обычный советский поселок, а в 1980-1990-е годы он стал самым криминальным районом Самары, центром распространения наркотиков.

Из Зубчаниновки папа ездил на работу в аэропорт, который находился в Смышляевке. Нынешний аэропорт в Курумуче был построен позже.

Восточная слобода

Осенью 1948 года мы переехали в Уфу. Сначала жили в гостинице аэропорта, а затем в деревянном домике, где располагался радиоцентр. Он находился между городом и аэропортом. Эта была северная окраина Уфы. Называлась она Восточная слобода. Ее появление относится к концу XIX века. На карте Уфы 1908 года она обозначена прямоугольником, который прорезают параллельно идущие улицы: Валентиновская, Ольгинская, Георгиевская, Васильевская. Есть предположение, что обладавший этими землями купец-хлебопромышленник Павел Иванович Костерин назвал улицы в честь своих сыновей и дочерей. В годы моего детства улицы эти имели уже другие названия: Большая Гражданская, Степана Халтурина, Клары Цеткин и др.

Наша Восточная слобода была отделена от города Новоивановским кладбищем. Чтобы попасть в город, надо было пройти вдоль взлетного поля аэропорта к остановке трамвая. Кольцо маршрута № 2, на котором добирались до центра, было там, где сейчас расположена небольшая площадь перед гостиным двором.

Нас, детей, город манил магазином «Динамо». На прилавках под стеклом мы любили разглядывать футбольные покрышки, камеры, рыболовные крючки, поплавки, фонарики. Чаще всего я попадал в центр, когда папа брал меня на базар. Хорошо помню деревянные ряды с двустворчатыми покатыми крышами. Папа обходил ряды и выбирал мясо. На рынке была площадка, на которой располагался зверинец, но мы туда ни разу не заходили.

Ш. Гумеров. 1948 г.

С запада естественной границей нашей слободы был глубокий овраг, который, расширяясь, спускался до реки Белой в районе Сафроновской пристани. На востоке от Восточной слободы находились земли, некогда принадлежавшие жителям деревни Глумилино. В детстве я часто слышал это название. Сейчас, работая над воспоминаниями, узнал, что это была деревня, которая около 1800 года становится собственностью землемера, надворного советника В. Ф. Глумилина. Позже деревню купил небогатый помещик Яков Барсов. В этой деревне родилась знаменитая оперная певица Елена Барсова (в замужестве – Цветкова; 1871–1929).

В 1924 году у деревни Глумилино был построен первый ангар для самолетов. В 1933-м была открыта первая уфимская авиалиния. В 1946-м Уфимский авиаотряд был передан в ведение Волжского управления с центром в Куйбышеве. Папа работал начальником службы радиосвязи аэропорта, администрация которого располагалась в двухэтажном загородном доме, принадлежавшем некогда купцу П. И. Костерину. Дом напоминал большой теремок из сказки. Верх его был украшен петушком. Хозяин стремился к затейливости и нарочитой привлекательности. Его городской дом на улице Пушкина, построенный в стиле модерн, до сих пор является архитектурным украшением Уфы.

За взлетным полем начинался лес, который называли монашеским. Оба уфимских монастыря (Успенский мужской и женский Благовещенский) до закрытия располагались далеко от этого места, в старой Уфе. В этом лесу, край которого виден был за аэропортом, возможно, были монастырские угодья. Может быть, имелась пасека.

На поляне, где стоял дом Костерина, в годы моего детства местами попадались кусты одичавшей смородины и крыжовника. Ягоды мы ели зелеными, не дожидаясь, пока они созреют. За домом с петушком находился трест «Зеленстрой». За ним был лесок, который надо было пройти насквозь, чтобы оказаться на большой поляне, на краю которой стоял дом. Возможно, это был дом садовника, проживавшего на даче у Костерина. В годы моего детства он был плотно заселен: в нем проживало не менее шести семей. Я часто посещал этот дом, потому что в нем жил с матерью друг моего детства Роберт Байбазаров. С ним я познакомился, когда мне было шесть лет. Потом мы учились в одном классе. Отец его погиб на фронте. Мама работала медсестрой. Она сутками дежурила, а Роберт большую часть времени проводил в нашей семье. Моя мама относилась к нему как к сыну: всегда кормила и заботилась о нем. Позже, когда он окончил авиационный техникум и почему-то (может быть, из-за матери) не поехал работать по распределению, мой папа взял его к себе на работу. Роберт всю свою жизнь питал к моим родителям особые теплые чувства. Он умер на работе от инфаркта на шестьдесят четвертом году жизни.

Скромное жилище

Нашей семье была предоставлена маленькая комнатка в двенадцать квадратных метров. Жилье было настолько тесным, что мне приходилось спать на полу под столом, когда к нам приезжали родственники. Быт был без малейших удобств. Водопровод отсутствовал. О душе или ванной трудно было даже помыслить. Каждую неделю в любую погоду мы ходили в баню. Дорога в одну сторону занимала почти час.

Топилась наша комнатка печкой, которая остывала к середине ночи. В морозные дни к утру в углах появлялся иней. Мы прожили в этой комнатке одиннадцать лет. Запомнились эти годы как необыкновенно счастливые. Эту крошечную комнату я бы не променял ни на какой дворец. причина нашего детского счастья была в той неистощимой любви, которая была у нашей мамы к нам.

Весь год (даже в жаркие летние дни) приходилось топить печь, чтобы сварить еду. Холодильника не было, поэтому мама готовила каждый день. На примусе, который находился в маленьком коридорчике, на приготовление обеда на четырех человек ушло бы несколько часов. В чулане, пристроенном к дому, хранились дрова на весь год. Папа договаривался с какой-то организацией, и на машине привозили бревна. Мы с братом должны были их пилить и колоть.

В наши обязанности также входило топить печь, чтобы мама до ухода на работу могла приготовить сразу завтрак и обед.

С братом мы ежедневно носили воду из колонки – ходили за ней за несколько кварталов, с большими ведрами, пользуясь коромыслом. Не помню, сколько раз за день ходили за водой. Вода требовалась, чтобы готовить пищу, пить, умываться, мыть посуду и пол, стирать. От мамы я слышал такой рассказ: «Пойдешь зимой за водой. Ты маленький. Вдоль дорожек сугробы высокие. Тащишь ведра по снегу. Вода постепенно выливается. Ты придешь и говоришь: „Мама, принес воду“. Я заглядываю в ведра, а воды там – на донышке».

С конца октября по март едва ли не каждый день нам с братом приходилось убирать во дворе снег. От дома до ворот – немалое расстояние. Дорожку в снегу нужно было прокладывать настолько широко, чтобы могла проехать телега, на которой привозили аккумуляторы, запчасти и прочие детали для передатчиков. Оттепелей не было. Постепенно в некоторых частях двора образовывались сугробы выше человеческого роста. Во дворе стоял вагончик полевой радиостанции. Вокруг него было особенно много снега. Мы забирались на крышу этого вагончика и прыгали в сугроб. Однажды мы прыгали с моим приятелем по фамилии Четверня. Он весь с головой ушел в снег. Я побежал в дом и позвал маму. Она с трудом вытащила его за поднятые вверх руки.

В конце апреля начинались работы на огороде. Территория радиоцентра была большая, на ней располагались мачты. Земли между мачтами было много. Мы сажали помидоры, огурцы, укроп, редис, морковь, свеклу и другие овощи. Это был настоящий земледельческий труд. Граблями сгребали прошлогоднюю ботву, а потом жгли. Приятно было вдыхать терпкий запах дыма. Приготовленную землю вскапывали и бороновали. Мама и папа делали самую ответственную работу – сажали семена и рассаду помидоров. Нам с братом каждый день надо было носить воду, чтобы поливать. Труды вознаграждались немалым урожаем. Всю вторую половину лета каждый день мы ели огурцы и помидоры. Когда мама готовила соленья, трудности возникали из-за того, что помидоры были слишком крупными и многие не проходили в горло трехлитровой банки.

За летным полем в нескольких километрах от нашего дома работникам аэропорта были выделены большие участки. Многих трудов стоило вскопать этот обширный надел земли и посадить картошку, чтобы получить урожай на целый год для семьи из четырех человек. Помню, как мы с папой с мотыгами на плечах ходили окучивать кусты картошки. В течение лета поле нужно было регулярно пропалывать.

Наконец наступал сентябрь. В один из воскресных дней, когда не было дождя, мы с раннего утра начинали уборку. К этому особому дню в году мы готовились заранее.

Нужен был навык: копнуть так, чтобы не порезать клубни и чтобы не оставить часть урожая в земле. Выкопанную картошку оставляли на несколько часов лежать, чтобы она подсохла. Потом ее засыпали в большие мешки и завязывали их. Они возвышались над вскопанным полем, как толстые бочки. Складывать их старались в одном месте. Так было легче грузить их вечером в кузов машины. Один мешок набивали подсолнухами, которые сажали всегда по краю всего участка.

День сбора картофеля был долгий и трудный. Работа заканчивалась, когда уже сгущались сумерки. Мы ожидали машину, которую предоставляла администрация аэропорта. На соседних участках тоже были готовы к погрузке.

Весь урожай мы ссыпали в погреб, который был под полом нашей комнаты. Спускались в погреб по специальной деревянной лестнице. Однажды кто-то спустился в погреб и оставил крышку откинутой. Я стоял спиной. Зачем-то попятился и… полетел головой вниз. Господь сохранил. Даже ушиба не было.

У нас с братом была постоянная обязанность: почти каждый день ходить в магазин, так как хлеб и другие продукты давались в те годы в одни руки в ограниченном количестве. До магазина надо было пройти несколько кварталов.

Святая Библия называет блаженным того, кто трудится: Ты будешь есть от трудов рук твоих: блажен ты, и благо тебе! (Пс. 127, 2). Любовь к труду – драгоценное качество, которое ценилось во все времена. Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым. Нет у него ни начальника, ни приставника, ни повелителя; но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою (Притч. 6, 6–8). Преподобный Антоний Великий говорит о духовной пользе физического труда: «Телесные труды суть орудия добродетелей и спасительны для души». Слова «ora et labora» («молись и трудись») были девизом монастыря преподобного Бенедикта Нурсийского (ок. 480–547).

Вспоминая наш уклад жизни, благодарю Бога, что с детства поставил меня в такие жизненные условия, которые ежедневно требовали от меня выполнения различных работ. Труд стал для меня внутренней потребностью. Это осталось на всю жизнь. Даже в старости труд не только мне не в тягость, но вызывает настоящее удовлетворение.

Школа

Хорошо помню один эпизод, который относится к первому году нашего пребывания в Уфе. Я стал усиленно просить родителей отвести меня в школу. Меня не могли принять учиться, потому что мне было только шесть лет. Однако у мамы была замечательная черта: она никогда не подавляла нашу детскую волю. И на этот раз она поступила мудро и с любовью. Мама хотела мне показать готовность исполнить мою просьбу и повела меня в школу. Там мне объяснили (кажется, это был завуч), что меня примут в следующем году. Я остался доволен.

Однажды, отроком, я попросил купить на рынке клетку для птички. Мама сказала: «Купить недолго, а ты сам сделай ее». Я начал делать. Мы жили при радиоцентре, поэтому было легко найти необходимые материалы: фанеру, рейки, стальную проволоку. Клетка, которую я смастерил, представляла собой ловушку. Я насыпал корм и выставил ее во двор. Попалась синичка. Они в неволе не живут. Я этого не знал. Случившееся вызвало в моей душе печаль. Больше я птиц не ловил.

Наконец настал долгожданный день – меня повели в школу. Учиться я очень любил. В школу всегда ходил охотно. Располагал к этому и мой общительный характер.

С 1949 года до четвертого класса я учился во 2-й начальной железнодорожной школе. Построена она была, как и многие другие, в 1911 году в связи с программой введения в царской России всеобщего начального образования. В советские годы, на которые выпало мое детство, она находилась на углу уже переименованных улиц Большой Гражданской и Клары Цеткин. Затем я перешел в школу № 7 с полным десятилетним обучением.

Ближайшим к нашему дому был Дачный переулок. По нему мы с братом ходили в школу. Переулок был кривой, без асфальта, в мокрую погоду пробраться по нему можно было только в сапогах. Мы с братом носили сапоги, сделанные «на заказ», – склеенные из кусков автомобильной камеры. Они надевались на стеганые ватные сапожки. Помню, что надевать и снимать такую двойную обувь было очень нелегко.

В восемь часов утра все школьники и учителя должны были строем стоять в коридоре первого этажа, чтобы прослушать гимн Советского Союза, с исполнения которого начиналось в Москве в шесть часов радиовещание. До революции учащиеся в нашей стране начинали занятия с молитвы. Новая власть совершила подмену традиции, но не отторгла ее полностью. Тотальное разрушение традиций – дело постсоветского времени.

Директором школы при мне был Иосиф Антонович Избицкий, грузный и молчаливый. Мне никогда не приходилось разговаривать с ним. Работая над книгой, я прочитал воспоминания о нем его дочери Валерии Иосифовны, которая вела у нас потом в школе № 7 уроки литературы. По национальности он был поляк. Дед его был дворянин. За участие в антиправительственном восстании 1830–1831 годов род Избицких был лишен дворянства. Его потомкам высочайшим повелением дворянское звание было возвращено, но, кроме титула, ничего дворянского уже не было: жили крестьянским трудом. Несмотря на бедность, Иосиф Антонович окончил учительские курсы и трудился на ниве просвещения крестьянских детей. В Первой мировой войне участвовал как фельдшер. Получил контузию. В 1918 году Иосиф Антонович отправился трудиться в Уфимскую губернию. Выбор не был случайным: у него начался туберкулез. Несмотря на столь тяжелую болезнь, он много сделал для постановки учительского дела в Уфе. В воспоминаниях его дочери я прочитал: «В начале 1950-х он встречался с гастролировавшим тогда в Уфе А. Н. Вертинским – с ним Иосифа Антоновича связывали родственные связи, – и они долго вспоминали о молодости, о прежних людях. И наверное, о родине. Родине, которая для Иосифа Антоновича была потеряна и которую Александр Николаевич вновь обрел»³.

Жена И. А. Избицкого, Мария Григорьевна, преподавала нам математику. Из тех же воспоминаний Валерии Иосифовны я узнал, что Мария Григорьевна называла себя кержачкой. Кержаки – этнографическая общность старообрядцев. Название происходит от реки Керженец в Нижегородской области. В широком значении кержаками стали называть всех старообрядцев.

Помню, как хоронили И. А. Избицкого. Мне хотелось в эти дни утешить Марию Григорьевну. В классе я всем сказал, чтобы на ее уроках не позволяли себе шалости. Сидел я за одной из первых парт. Когда слышал сзади шум, поворачивался и грозил своим маленьким кулачком. Мария Григорьевна это заметила и не могла скрыть волнения.

В школу носили не только учебники, линейку, карандаши, но и перьевую ручку. Патент на металлическую перьевую ручку был впервые выдан в Европе в 1803 году. К середине XIX века они вытеснят гусиные перья, а потом и сами будут потеснены. Я застал конец этой эпохи. С 1960-х годов в нашей стране повсеместно стали употребляться шариковые ручки. Они были удобны, но это приобретение обернулось гораздо большей потерей – умением красиво писать. Каллиграфия, конечно, прежде всего зависит от личных способностей учащегося, однако шариковая ручка, упрощая технику письма, способствовала небрежности, так как ранее, хотя бы для того чтобы не поставить кляксу, пишущий должен был быть собран и аккуратен. К тому же известно: человек серьезнее относится к тому, что ему сложнее дается.

Мы живем в поврежденном грехом мире. К сожалению, любое техническое изобретение, являясь кажущимся благом, почти всегда имеет серьезные негативные последствия для человека и его жизнедеятельности. Преподобный Паисий Святогорец (1924–1994) говорил: «Прежде люди работали с помощью животных и отличались состраданием. Если ты нагружал на несчастное животное груз больший, чем тот, который оно могло понести, то оно опускалось на колени, и тебе становилось его жалко. Если оно было голодным и жалобно глядело на тебя, то твое сердце обливалось кровью… А сегодня люди имеют дело с железками, и сердца их тоже железные. Лопнула какая-нибудь железяка? На сварку ее. Сломалась машина? Везут в автосервис. Нельзя починить? На свалку, душа не болит: железо, говорят, оно и есть железо. Сердца людей нисколечко не работают, а ведь таким образом в человеке возделывается самолюбие, эгоизм»⁴.

В итоге из виду теряется главное – сам человек. Атрофируются не только сердце, но и ум. Массовое внедрение калькуляторов обернулось тем, что многие дети не знают теперь таблицы умножения. Появление почти в каждом доме компьютеров привело к еще одному бедствию: современное молодое поколение не имеет любви к чтению.

Я застал еще то время, когда в школу нужно было носить с собой и чернильницу. Для этого к портфелю привязывались специальные мешочки. Края чернильницы собирались к центру сосуда в виде конусообразной воронки, и если она переворачивалась, то уровень чернил все равно был ниже края этой воронки и они не проливались. Это приспособление называли чернильница-непроливайка.

Обязательной принадлежностью школьников была перочистка: несколько слоев тряпичных кружочков, скрепленных в центре ниткой. Сверху была пришита пуговица, чтобы было удобно держать. В тетрадку был вложен лист пористой бумаги – промокашка. Все это научало прилежанию. Надо было не ставить клякс, следить за чистотой рук, парты. С семи лет ребенок приобретал навыки собранности и ответственности.

В те годы школьники и школьницы носили обязательную форму. Введена она была в 1948 году, но до нашей школы очередь дошла не скоро, кажется, лет через шесть, когда я учился уже в пятом классе. Помню серую гимнастерку с металлическими пуговицами, такого же цвета брюки и фуражку с черным пластмассовым козырьком. На поясе был ремень с большой желтой пряжкой. На ней были изображены две скрещенные ветки, раскрытая книга, лента и буква «Ш». Образцом для формы 1948 года стала форма дореволюционных гимназий. Только раньше гимнастерки были синие, а брюки черные. Была также у гимназистов шинель, похожая на офицерскую: светло-серая, двубортная. У нас все было проще и беднее. Школьницы носили коричневое платье с фартуком – повседневным черным и белым для торжественных дней.

Единая форма укрепляет сознание общности, сплачивает и дисциплинирует. Она лишает учащихся и родителей повода проявлять тщеславие и демонстрировать в одежде свои материальные возможности. Возражения против единой формы очень слабые. Противники говорят, что она нивелирует личность и ограничивает проявление индивидуальности. Странно, неужели форма может как-то влиять на индивидуальность человека, если она у него действительно есть?

У меня случайно сохранилось несколько листков дневника, который я вел в шестнадцать лет. Перечитывая их, понимаю, что сейчас совсем не помню своей внутренней жизни тех лет: мыслей, чувств, переживаний. Память этого не сохранила. Приведу некоторые записи:

«21 февраля 1958 г. Начал дневник. Начал я его не только потому, что нужно искоренить некоторые отрицательные черты, но и передать все внутренние чувства, которые не всегда приходится передавать кому-либо словами. Какие же отрицательные черты, о которых я уже упомянул, у меня имеются? Во-первых, безволие. Постараюсь обосновать последнее предложение. Я часто раздражаюсь, когда мне говорят напротив. Даю сам себе обещания, но иногда их не выполняю. Следить, например, за своей речью. Не обзывать ребят. Во-вторых. Эту черту я даже затрудняюсь назвать одним словом. Может быть, это – малодушие. Я очень редко плачу, когда ударюсь или сильно ушибусь. Например, когда я сломал руку, не только не заплакал, но, наоборот, рассмеялся (для храбрости, наверно). Но если меня кто-нибудь сильно обидит, то у меня сразу же на глазах появляются слезы. Скажу несколько слов о моей повседневной жизни. Я ложусь между 11 и 12 часами ночи (когда как). Встав, делаю зарядку и, умывшись и покушав, приступаю к урокам. Нужно сказать, что уроки я делаю добросовестно, но иногда некоторые предметы бывают слабо выучены (но такое, к счастью, случается редко, и это от недостатка времени, а не от лени). Я еще не совсем внимателен на уроках. Иногда задумываюсь о чем-нибудь другом. Думаю, на сегодня хватит.

22 февраля 1958 г. День прошел как обычно. Плохо слушал урок химии. Сегодня был математический вечер, но я на него не остался, так как не желал зря терять время на увеселения.

Попросил Т. Лебедева нарисовать карикатуру Глеба, за что я сам себя потом упрекнул.

Сегодня день рождения Эмиля. Был один только Шурик.

Подводя итоги дня, можно отметить два проступка, о которых я уже упомянул в сегодняшней записи.

Хочу попросить в школьной библиотеке что-нибудь об Авиценне. Я как-то немного читал о нем, и мне показалось это очень интересным.

25 февраля 1958 г. На уроке литературы получил 5. Классное сочинение, которое писал недели три назад, было оценено Валерией Иосифовной баллом 4. Хотя я надеялся на лучшее. Причиной такой оценки является „сверхсвободное изложение“. Я настолько удалился от литературы, что это сочинение можно отнести к уроку истории.

5 марта 1958 г. Все так же монотонно течет жизнь. Сейчас закрыл последнюю страницу „Страданий юного Вертера“ Гёте. Это мое первое знакомство с его талантом. В художественном отношении эта книга прекрасна (особенно по композиции)».

Эта последняя запись со страниц дневника напомнила мне о моем сильном увлечении. Я очень любил читать. Когда учился в начальной школе, то часами сидел в читальном зале библиотеки, которая была рядом со школой. Меня огорчало, что мне не выдавали книги, которые могли читать только старшие школьники и взрослые. Позже, учась в десятилетней средней школе № 7, я записался в районную библиотеку. Помню, прочитал все тома собрания сочинений Тургенева, выходившие в приложении к журналу «Огонек». Любил Бальзака: «Шагреневая кожа», «Евгения Гранде», «Отец Горио», «Утраченные иллюзии». Читал подряд тома Большой советской энциклопедии. Библиотекарь нашей школы с неохотой давала мне домой эти тома. Она была права. Я мог потерять их. Восстановить потерянные тома было невозможно.

Брал из библиотеки домой и от начала до конца прочитывал годовые подшивки журнала «Знание – сила». Позже узнал, что название этого научно-популярного издания основано на высказывании Ф. Бэкона: «Knowledge itself is power» («Знание само по себе – сила»).

К этому же времени относится мое увлечение философией. Не знаю, каким образом в районной библиотеке оказалось много книг философской классики: сочинения Р. Декарта, Г. Лейбница, Г. Гегеля и др. Была возможность даже брать их домой. Не могу вспомнить, прочитывал ли я все, что мне выдавали на руки. Однако несомненно, что философия вызывала у меня особый интерес. Однажды я даже предложил провести в школе беседу по философии с учениками. На перемене слышу объявление по школьному репродуктору: «После занятий ученик девятого класса Шамиль Гумеров проведет беседу о философии Гегеля». В классе было немало школьников, но содержание беседы в памяти не сохранилось.

В старших классах школы у меня появилось сильное желание покупать книги. Я подписался на собрание сочинений В. О. Ключевского в восьми томах, двенадцатитомное собрание трудов академика Е. В. Тарле. Родители, несмотря на скромную зарплату, дали мне деньги даже на приобретение Большой советской энциклопедии в пятидесяти томах. К тому времени, когда я подписался, издание почти завершилось. Каждая книга была очень объемная и стоила немалых денег. Я восхищаюсь родителями: подписка и приобретение сразу нескольких десятков томов требовали огромной суммы, а зарплата у родителей была скромная. В этом сказалась не только их любовь и доброта, но и то значение, которое они придавали нашему образованию.

Мне понятны и близки слова святой царицы-мученицы Александры Федоровны: «Самое богатое наследство, которое родители могут оставить детям, это счастливое детство с нежными воспоминаниями об отце и матери. Оно осветит грядущие дни, будет хранить их от искушений и поможет в суровых буднях жизни, когда дети покинут родительский кров»⁵.

Именно в первые годы жизни человека рождаются и формируются особенности его духовного и душевного облика, который определит всю его дальнейшую жизнь.

Я не был в те далекие годы верующим человеком. Ничего в той действительности, в которой жил, не содействовало этому, но я абсолютно уверен, что к христианству я был подготовлен в детстве и отрочестве. Больше всего для этого сделала моя мама. Ее постоянная любовь, пример жертвенных трудов ради близких, внутренняя потребность быть со всеми в мире и жизнестойкость имели глубокое влияние на меня. Эти нравственные качества и ценности сделали меня чутким к восприятию христианства. Думаю, что не ошибаюсь в этих предположениях, потому что и сама мама смогла в свои восемьдесят лет принять христианство как учение, близкое ее душе.

С детства мое образование и воспитание проходило в культуре, которая генетически связана с христианством: русская и западноевропейская литературная классика, живопись, история. Этот опыт, который имеет христианские корни, был для меня органичен. В годы зарождения моей религиозности передо мной не стояла проблема выбора веры. Для меня невозможна была никакая другая религия, кроме христианства.

Когда я думаю о моем пути к православной вере, то изумляюсь тому, как Господь меня вел. Он не только действовал через маму, которую тоже с детства готовил к христианству, но и проявлял заботу обо мне, сохраняя от гибели.

Я был порой неудержимо активным. По этой причине несколько раз оказывался в лапах смерти, но оставался жив и невредим. Я не получил в детстве религиозного воспитания. Не мог тогда увидеть в этих событиях чуда Божьего попечения. Однако у меня было смутное сознание, что произошло что-то необычное. Уверен, что это было одной из причин, почему я без каких-то особых событий и жизненных потрясений постепенно пришел к христианству.

На всю жизнь запомнился такой случай. Недалеко от нас располагался трест «Зеленстрой». Войти на территорию можно было через огромные металлические решетчатые ворота, которые тогда почему-то были сняты с петель и прислонены к металлическим столбам. Перед входом зияла глубокая лужа. Я был в летней обуви и не мог пройти, не замочив ноги. Тогда я решил воспользоваться одной из створок ворот. Я просовывал ножки между вертикальными прутьями и ставил их, как на ступени, на поперечный брус, которым они были скреплены. Переставляя ноги, я двигался боком с одного края створки к другой. Поскольку я висел на ней, то под тяжестью моего тела ворота стали падать. Я упал спиной в глубокую лужу. На меня повалились тяжелые ворота. Они бы прибили меня, если бы не принявшие на себя удар «берега» лужи и толстый слой жижи, в которую я погрузился. А не захлебнулся я потому, что мое лицо оказалось между металлическими прутьями. Приподнять ворота и вылезти я не мог. Тогда, держась за прутья, я пополз на спине к верхнему краю ворот. Мне это удавалось до тех пор, пока голова не уперлась в верхнюю поперечную перекладину, которая связывала, как и нижняя, металлические прутья. Почему-то в это время никто там не проходил, чтобы помочь мне. Тогда произошло, как я думаю, чудо. Я своими маленькими ручками смог приподнять тяжеленную створку ворот и освободиться. Вся моя одежда до последней нитки была пропитана грязью. Мама не ругала. Но удивлялась: «Где можно так сильно испачкаться?» Чтобы ее не пугать, я не стал ей рассказывать эту историю. Понадобилось много воды и мыла, чтобы отстирать мою одежду.

Другой случай был недалеко от нашего дома. На территории радиоцентра должны были поставить новую мачту. В то время использовались длинные куски рельсов, которые под углом вкапывали в землю, чтобы зафиксировать оттяжки для мачты. Я находился во дворе, когда увидел, что в ворота въезжает телега с рельсами. Я побежал навстречу и, вскочив на нее, уселся сверху. Лошадь с трудом везла груз. Возница шел рядом. К месту установки мачты надо было проехать по дорожке между грядками. Вдруг одно колесо съехало с твердого грунта и оказалось на вскопанной земле. Груз вдавил колесо в рыхлую землю. У лошади не хватало сил вытащить телегу. Возница стал хлестать ее кнутом. Бедное животное сделало несколько рывков, но воз не сдвинулся с места. Тогда она стала перемещаться боком и повернула оглобли под прямым углом к телеге… Возница не успел остановить занесенную руку и хлестнул лошадь. Та дернулась вперед… Кто ездил на телеге, знает, что она опрокидывается, если во время езды оглобли повернутся перпендикулярно. Так и произошло. Первым упал я, потом посыпались рельсы. Совсем не помню, как их убирали. И каковы же были радость и удивление тех, кто, сняв рельсы, застал меня, живого и невредимого, лежащим в узкой, но достаточно глубокой ложбинке между грядками, сверху которых поперек легли рельсы…

Много переживаний у родителей вызвала и опасность, которой я подвергся на каникулах в летнем лагере. Воспитатели повели нас купаться. Плавал я слабо, но почему-то отплыл от берега настолько далеко, что у меня не было сил вернуться назад из-за течения реки. Я стал тонуть. Помню: то погружаюсь с головой в воду, то на короткое время выныриваю и вижу берег. Меня заметил находившийся на берегу юноша. Он бросился в воду и спас мне жизнь. Брат сказал мне потом, что этот парень по национальности грек. Работая над воспоминаниями, я специально поинтересовался, как в советской Уфе очутились греки. Оказывается, греки из Крыма были выселены в Башкирию по постановлению Государственного комитета обороны (ГКО), подписанному И. В. Сталиным. Их обвиняли в «создании подпольной контрреволюционной буржуазной националистической организации». За одну ночь 28 июня 1944 года из Крыма депортировали 15 040 греков, а также 12 422 болгарина, 9621 армянина. В июле 1944 года в Башкирию было доставлено 5727 человек. Большинство из них были крымскими греками. Поселили их в Черниковке – городке к северу от Уфы.

О случившемся со мной сообщили моим родителям. Вечером приехали папа и мама. Они меня ни разу не упрекнули.

Были и другие случаи, когда мне явно грозила гибель, но я оставался жив. Бог хранил меня. Сейчас я уверен, что эти происшествия и благополучный их исход незаметно приготовляли меня к осознанной вере, которую я обрел спустя несколько десятилетий.

Детские игры и увлечения

Воспоминания о детстве невозможно представить без рассказов об играх. Потребность в них глубоко коренится в природе детей.

Комната, в которой мы жили, была очень тесной, но за стенами деревянного дома было просторно. Дом окружала обширная территория радиоцентра. Кругом росли большие деревья, между стволами которых мы устраивали качели и турник. Там же, под защитой их крон, сооружали шалаш и летом спали в нем по ночам.

Зимы были снежные. Оттепелей я не помню. За несколько месяцев вырастали огромные сугробы. Если весна была дружной, то вода во дворе и за забором напоминала бурную реку. Из толстых досок мы выпиливали кораблики, высверливали в них отверстие для мачты, на которую крепили картонный парус. Вода несла такое судно, пока плавание не заканчивалось крушением от встреченного препятствия.

Когда овраг за нашим домом наполнялся талой водой, мы собирали куски бревен, доски, фанеру, чтобы сделать плот. Плавали от одного края оврага до другого, длинными шестами отталкиваясь ото дна. Это было рискованное развлечение. Как-то раз на берегу собралось много ребят. Каждому хотелось поплавать. Никто не хотел остаться на берегу. Плот отчалил, но один его край опустился в воду. Кто-то из старших ребят с криком «Тонем!» столкнул меня с плота. Я спиной упал в воду в пальто, сапогах и шапке. К счастью, мы не успели далеко отплыть. Когда я встал на ноги, вода доходила мне до плеч. Выйдя на берег, я кинулся бежать домой. С меня стекали потоки, выстилая мокрый след. Не помню, чтобы мама меня за такие происшествия ругала.

Однажды мы пришли к тому месту, где обычно причаливали плот, но нашли его изрубленным. Наверно, кто-то из родителей не хотел, чтобы мы подвергали себя опасности.

Мы часто бегали в лес за аэропортом. Кто-то научил нас делать свистки. Надо было найти ветку липы толщиной с палец взрослого человека. Срезался побег без сучков и трещин. Изготовление свистков не требовало много времени. Мы пользовались ими, когда шли к кому-нибудь из ребят в гости. Не надо было стучать. На свист наш друг выходил на крыльцо и шел открывать калитку.

В лесу встречались кусты орешника. Уже в июле мы собирали орехи и ели их, еще незрелые. Орехи созревали в конце августа. Но в это время найти плоды было уже почти невозможно. Когда случайно в гуще леса удавалось обнаружить нетронутый куст, рука осторожно тянулась, чтобы снять плоды. Если ты от неосторожного движения задевал ветку, то золотисто-коричневый орех тут же выпадал из плодоножки, разыскать его в увядшей траве и ворохе опавшей листвы было очень трудно. Но упорство вознаграждалось: до сих пор помню сладковатый вкус созревшего лесного ореха.

Мама рассказывала, что как-то в августе меня отправили на отдых в лагерь, который назывался «Медсантруд», что располагался в «монашеском» лесу: «Однажды утром выглянула в окно. Вижу, ты идешь в очень ранний час. Оказывается, ты убежал из лагеря, чтобы поздравить меня с днем рождения. Принес в подарок полный карман орехов». День рождения у мамы – 18 августа. В это время собрать полный карман орехов было нелегко. По-видимому, подарок маме я готовил несколько дней.

В летние месяцы мы любили купаться. Река Белая протекала в нескольких километрах от нашего дома. Сначала надо было пройти «Зеленстрой». От него дорога вела в лес. Не доходя до дома лесника, нужно было свернуть налево на тропинку, которая спускалась по склону горы. На пути был родник. Из трубы текла студеная вода. Мы всегда останавливались и пили ее. Земля вокруг была сырая и очень холодная, нам было приятно босыми ногами стоять на ней.

За родником спуск становился еще круче. Пройдя мимо алебастрового завода, мы выходили к железнодорожным путям. От них оставалось несколько сот метров до желанного берега.

Мы проводили на реке большую часть дня. О еде не думали. До сих пор помню запах речной сырости, смешанный с запахом нефти.

Плавать я научился сам. Не помню, сколько было мне лет, когда я решил впервые переплыть Белую у Сафроновской пристани. Ширина реки здесь около 140 метров.

Трест «Зеленстрой» имел конюшню. В ней находилось десятка полтора лошадей. Конюх несколько раз поручал нам купание их в реке Белой. Надо было проскакать несколько километров без седла. Я был маленький. Чтобы держать узду, приходилось сидеть не на плоской части спины, а на острой части хребта, ближе к шее. Скакать было больно, но я не обращал на это никакого внимания. Был счастлив, что мне доверили лошадь. Помню, как в первый раз прискакали к берегу. Как и другие, я спрыгнул с лошади, но первые минуты не мог нормально ходить. Сильно болели мышцы.

Наши игры были разнообразны. Мы любили движение. Летом чаще всего играли в футбол, в догонялки, в прятки, в казаки-разбойники, в городки. Зимой особенно любили кататься на лыжах. За домом начинался тот самый овраг, по засыпанным снегом склонам которого мы скатывались. В некоторых местах спуск был очень крутой. Требовалось преодолеть боязнь, чтобы решиться съехать вниз. Катались по нескольку часов. Колени и варежки почти всегда были мокрыми. Катались мы и на коньках. Помню «снегурки», которые крепились к валенкам. Были специальные способы завязывать крепления, чтобы коньки не спадали и не съезжали вбок. На коньках, правда, катались редко, потому что поблизости не было льда. В старших классах нам с братом купили коньки с ботинками. Мы на трамвае ездили в центр на стадион. Стоял я на льду довольно уверенно. Мог ездить назад и делать некоторые виражи.

Зимой очень увлекала игра в «штурм горы». С мальчишками мы распределялись поровну. Одни находились наверху, другие должны были завладеть снежной крепостью. Борьба так захватывала нас, что мы уже не замечали, что в снегу валяются наши варежки и шапки, пальто расстегнуто, в валенки набился снег. Разгоряченные, мы продолжали эту возню до победного конца. Домой я приходил счастливый и мокрый.

Испокон веков подвижные игры были основой здорового детства. В Святой Библии игра – образ чистой радости. Господь, говоря о прекращении для Иерусалима дней бедствий, предсказывает: И улицы города сего наполнятся отроками и отроковицами, играющими на улицах его (Зах. 8, 5).

Воспоминания об этих радостных, упоительных играх вызвали в моей душе боль за будущее нынешних и следующих им на смену детей. Мы являемся молчаливыми свидетелями событий, тяжелые последствия которых обнаружатся в жизни тех, кто придет после нас. Научить ребенка какой-нибудь добродетели бывает нелегко. Нужны труд, терпение, воспитательный навык мам, пап, бабушек, дедушек, учителей. Соблазнить же чем-то вредным и даже опасным, к великому сожалению, можно быстро и просто. Сейчас на смену кропотливому общению с ребенком родителей и педагогов и детским подвижным играм пришли мобильные телефоны, ноутбуки, планшеты, смартфоны. Пока еще трудно во всей полноте представить, сколь разрушительным для физического, духовного и социального здоровья окажется этот «прогресс».

В годы моего детства, отрочества и юности не было ни одного случая наркомании среди школьников или подросткового самоубийства. Сейчас это стало зловещей реальностью.

Болезни

Нет, наверное, человека, которому не приходилось в детстве болеть. Я тоже болел. Не считая простуды, перенес болотную лихорадку (малярию), корь, свинку, коклюш. Другие болезни не помню. Интересно, что в памяти сохранились не сами заболевания, а лечение от них.

Малярией я болел в Краснодаре. Мне было четыре года. Согласно современной медицине, больные малярией подлежат обязательной госпитализации в инфекционное отделение. Меня, кажется, в больницу не помещали. Как я перенес этот довольно тяжелый и опасный недуг, не помню, но на всю жизнь осталась в памяти горечь желтых таблеток хины. О том, что я болел корью, знаю лишь по рассказам мамы.

Самым необычным было лечение коклюша, который я подхватил, когда мы жили уже в Уфе. Болезнь эта сопровождалась приступами судорожного кашля. Меня подняли на двухместном самолете в воздух. При сильном понижении атмосферного давления микробы, вызывающие коклюш, погибают. Я был одет в зимнее пальто и обвязан теплой шалью. Впереди сидел пилот, а я за ним один в отдельной кабине. Нас обоих покрывал общий прозрачный фонарь из целлулоида, который отодвигался, когда это было нужно, назад. После набора необходимой высоты пилот убрал крышку, чтобы я дышал при пониженном атмосферном давлении. Когда мы приземлились и пилот спустил меня на землю, я увидел папу, который шел к самолету. Мама говорит, что вскоре после полета я полностью поправился.

Простуда – болезнь, которая, наверно, никого еще не миновала. Живо помню, как мама нас лечила. Она натирала спину и грудь нутряным салом и обматывала полотенцем, а потом накрывала одеялом. Но больше всего запомнились банки. Лежишь на животе и ждешь, как они будут всасываться в спину, которую мама предварительно смазывала вазелином. Потом наматывала на палочку вату и закрепляла ее ниткой. Обмакнув в «тройной» одеколон, зажигала и, подержав несколько секунд этот горящий желто-синим пламенем факел внутри банки, быстрым движением прикладывала ее к спине. Кожа втягивалась в эту нагретую емкость. Ощущение не очень приятное, но надо было терпеть, чтобы выздороветь. Потом еще несколько дней на спине оставались багровые круги. Этот достаточно действенный и простой способ лечения основан на том, что банка, благодаря созданному в ней вакууму, присасываясь к коже, усиливает кровообращение в мышцах спины, что способствует притоку крови к дыхательным органам.

В качестве общеукрепляющего средства мы в детстве пили рыбий жир. Пишу об этом, и перед глазами стоит зеленая бутылка из-под шампанского с маслеными подтеками и серая от долгого употребления алюминиевая столовая ложка. Пить рыбий жир было малоприятно. Поэтому мама, налив полную ложку, сверху посыпала жир солью. Он был настолько густой, что кристаллические крупинки не тонули. Когда я пил, почему-то сначала в рот попадал жир, а потом только соль, которая как раз перебивала неприятное ощущение.

В детстве болезнь воспринимается не так, как в старости. Для детей, не имеющих серьезных, неизлечимых недугов, болезнь – непродолжительный перерыв в их повседневных занятиях, который только помогает ребенку острее чувствовать радость от всего, к чему он возвращается после выздоровления. Даже если дети не задумываются об этом, то, болея, они все равно учатся еще больше ценить ту жизнь, которая им дана.

* * *

Детство мое было счастливым. Если бы нужно было прожить детство снова, я бы желал повторить прожитое. Поэтому мне дорого мое маленькое отечество – Восточная слобода на окраине Уфы. Ее улицы с бедными домами, неровными тротуарами, покосившимися деревянными заборами я отчетливо помню и шестьдесят лет спустя.

Сейчас, летом приезжая в Уфу, я с трудом узнаю город моего детства. Он оживает в моей уже слабеющей памяти не столько на улицах, сколько в кругу семьи, когда я рассматриваю старые фотографии. Недавно я увидел уфимские снимки Сергея Михайловича Прокудина-Горского (1863–1944), сделанные им в 1910 году: Межгорье, Семинарская слобода и вид со Случевской горы. Сразу же вспомнилось детство!

За последние четверть века разросся новый город, который поглотил дорогую мне Восточную слободу.

Мой первый университет

В семнадцать лет в моей жизни произошло очень важное событие – я сделал выбор жизненного пути. До этого мне приходилось принимать разные решения: с кем играть, куда поехать на отдых, каким спортом заняться; но ни одно из них не могло повлиять на ход всей моей жизни. Окончание школы изменило мое положение коренным образом. Что делать дальше? Поскольку у меня был интерес к познанию, мне было ясно, что надо продолжать учиться.

Теперь я с внутренним волнением и благодарением ко Господу вижу, что Он направил мою любознательность по тому руслу, которое привело меня к богословию и священству.

Я уже говорил, что в школе серьезно увлекался философией. Тогда я не мог заинтересоваться непосредственно богословием, о котором в той обстановке, в которой протекало мое детство, я не мог ничего знать. По воле Божией к богословию меня привела философия, которую в Средние века называли служанкой богословия (philosophia est ministra theologiae).

По окончании средней школы я хотел поступить на философский факультет Московского университета имени М. В. Ломоносова, но туда принимали только с трудовым стажем. Мама не хотела, чтобы я прерывал учебу. Она уговорила меня поступить на исторический факультет Башкирского государственного университета и остаться дома, в Уфе.

Во время вступительного письменного экзамена по литературе было предложено несколько тем. Я выбрал творчество М. Ю. Лермонтова. Решительно не помню содержания своего сочинения. По-видимому, при написании проявилась зародившаяся еще в школе склонность к философии. Потом мне сказали, что мое сочинение понесли показать ректору. Интересно отметить, что это повлияло на мою судьбу. Об этом напишу позже.

Исторический факультет я тогда выбрал потому, что история, как мне представлялось, была ближе всех других предметов к философии. А философского факультета в Башкирском госуниверситете еще не было, его открыли только в 2000 году. Но я ни в коем случае не жалею о моих первых университетских годах учебы. Занятия на историческом факультете дали мне знания по всемирной и отечественной истории. Позже мне это помогло глубже понять, каким великим и уникальным событием стало боговоплощение и утверждение христианства в истории человечества.

Из изучаемых дисциплин больше всего меня интересовала античная история. Лекции читала Татьяна Федоровна Пиленкова (1920–2002). Она любила свой предмет и преподавала его с увлечением. Знание отечественной истории мне тоже впоследствии пригодилось, особенно при работе над житиями наших святых, а также при ответах на вопросы читателей сайта «Православие. Ru», связанных с объяснением смысла происходившего тогда в России.

Три раза наш курс посылали летом в археологическую экспедицию. Больше всего запомнились раскопки около города Бирска. Мы изучали могильники Бахмутинской культуры (середина I тысячелетия по Р. Х.). Название дано известным археологом и востоковедом А. В. Шмидтом (1894–1935) в 1928 году по могильнику у села Бахмутино Благовещенского района на реке Уфе.

Первым ректором Башкирского государственного университета, открытого в 1957 году, был прочитавший мое сочинение Шайхулла Хабибуллович Чанбарисов (1916–1996). Именно по его инициативе в моей жизни произошел поворот, во многом определивший дальнейшие встречи и события. Чем больше я размышляю об этом, тем явственней вижу Божественную волю. Мне хочется помянуть ректора добрым словом. Не только за его внимание ко мне, бывшему одним из тысячи студентов университета. Он как никто другой много сделал в целом для развития университетской науки в Башкирии. Оказавшись сразу после войны в 1946 году на преподавательской работе в Педагогическом институте, довольно быстро был назначен его ректором, а вскоре в силу своих выдающихся организаторских способностей создал и возглавил первый в республике университет.

О его участии в войне следует сказать отдельно. С декабря 1941 года он в свои двадцать пять лет был уже комиссаром отдельного стрелкового батальона на Северо-Западном фронте. В одной из книг я прочитал о нем: «Во время наступательных действий бригады под Ново-Рамушевым в августе 1942-го три батальона, в том числе и тот, где комиссаром был Ш. Чанбарисов, вырвались далеко вперед и оказались отрезанными от своих. Им была поставлена задача удерживать захваченные позиции, отвлекая на себя крупные силы врага. По инициативе Чанбарисова связь окруженных батальонов с командованием бригады в силу невозможности пользоваться кодом осуществлялась на татарском языке, который оказался для фашистов не поддающимся расшифровке».

Не так давно довелось прочитать воспоминания профессора-биолога Бориса Михайловича Миркина «Полвека в Башгосуниверситете». Автор пишет о Ш. Х. Чанбарисове: «Он создал университет и построил те здания, в которых сегодня студенты слушают лекции, проходят практикумы, живут и занимаются спортом… Чанбарисов был теоретиком университетского образования и автором монографии на эту тему… Кроме дела, других интересов у него не было. Он неплохо разбирался в людях, хотя изредка и ошибался. Но нельзя не признать того, что фундамент сегодняшнего БГУ с более чем полуторастами профессоров заложил именно он. Многое из происходившего в стране его не устраивало. Как-то, помню, в столовой (он не допускал, чтобы ректорат обедал в отдельной комнате, просто в зале был „стол ректората“) он подозвал меня, попросил сесть рядом и разоткровенничался: „Знаешь, сейчас был на комсомольском активе, из четырех часов (время засек) три часа стояли и аплодировали!“»⁶

С руководителями обкома КПСС на протяжении многих лет у него были очень натянутые отношения. Время от времени ожидалось, что его снимут, но он проработал двадцать восемь лет.

Несмотря на огромную занятость, Чанбарисов регулярно интересовался моей учебой. Когда я окончил четыре курса и перешел на последний курс, ректор университета, который знал о моем увлечении философией, неожиданно для меня предложил перевестись на философский факультет Московского государственного университета: «У меня хорошие отношения с начальником Главного управления университетов, экономических и юридических вузов Министерства высшего и среднего образования РСФСР Н. В. Пилипенко. Я напишу ходатайство о переводе в МГУ». Я согласился. Это соответствовало моим жизненным планам.

Для меня это был еще и урок благотворности послушания родителям. Потом уже, исходя и из своего отцовского и пастырского опыта, я осознал, что это Господь вознаградил меня тогда за то, что я послушался маму. Даст ти Господь по сердцу твоему, и весь совет твой исполнит (Пс. 19, 5).

Прежде чем расстаться с Уфой, скажу, что в жизни нашей семьи в 1959-м, в год окончания мною школы, произошла перемена. Руководство аэропорта выделило папе жилье в новом ведомственном доме. Мы оставили нашу маленькую комнатку и стали жить в городской двухкомнатной квартире с ванной, горячей водой, паровым отоплением и газовой плитой. Наша семья переехала из Восточной слободы с ее деревенским укладом в центральную часть Уфы. Трехэтажный дом находился на улице Новомостовой. Старое ее название – Спасская. Она начинается от храма Спаса Нерукотворного, построенного по обету в 1779 году. Тогда после Пугачевской смуты в Уфу из Елабуги доставили чудотворный образ Спаса Нерукотворного. Однажды во время крестного хода несший чудотворную икону человек вдруг встал и не мог дальше идти. Никто его, несмотря на все усилия, сдвинуть с места не мог, пока не сообразили дать обет воздвигнуть на этом месте Спасский храм, посвященный этой иконе. Икона тут же последовала дальше. А вскоре была выстроена церковь, сначала деревянная, а после случившегося пожара и каменная по образу Казанского собора Санкт-Петербурга. При советской власти храм был изуродован, и только в 2000-х годах его вернули Церкви. В нем начались богослужения.

Для меня значим тот факт, что я жил близ храма. В те годы я не знал и того, что недалеко, всего в тридцати пяти – сорока минутах ходьбы от нашего дома, живет святой. О преподобном Моисее Уфимском (1913–1982) я узнал уже после крещения, от иеромонаха Мартиниана (Личманюка). Я пришел в Церковь, когда архимандрит Моисей (Чигвинцев) уже почил. В 1990-е годы я сблизился и подружился с его другом игуменом Софронием (Шаробыровым; 1913–1999). Но о нем расскажу позже, когда буду писать об уфимских священниках.

Московский университет

Летом 1963 года я приехал в Москву. Без затруднения попал на прием к Н. В. Пилипенко. Он принял положительное решение по ходатайству Ш. Х. Чанбарисова и направил меня к декану философского факультета МГУ профессору В. С. Молодцову (1900–1985). Тот, прежде чем зачислить меня, недоумевал, что со мной делать. Если меня принять на первый курс, то я буду учиться в высших учебных заведениях девять лет, почти в два раза дольше, чем другие. «Вы знаете, сколько стоит обучение в год одного студента?» – спросил он меня. Я не знал. Он назвал сумму, которую я не запомнил. Тогда я сказал, что меня можно зачислить на третий курс. Он с удивлением посмотрел на меня. Перед ним лежал документ с перечнем всех экзаменов и зачетов, которые я сдал на историческом факультете. Программа философского факультета была совсем другая. Но, поскольку ходатайство о принятии меня в МГУ было подписано начальником Главного управления министерства, то он не мог отказать. Помолчав, он строго сказал: «Принимаем на третий курс, но в течение текущего учебного года вы должны сдать все экзамены за два первых курса». Я так обрадовался, что меня не испугало требование за год окончить три курса университета. Наряду с философскими дисциплинами на первых двух курсах преподавались высшая математика, общая физика, общая химия, органическая химия, биология, психология. Сдать все я успел, но в конце учебного года чувствовал сильную усталость.

Общежитие наше было в высотном здании, построенном в 1947–1953 годах. Здание строилось по инициативе И. В. Сталина. Он же утвердил технический проект и генеральную смету на строительство, а также количество этажей и высоту шпиля. Курировал строительство университета Л. П. Берия. Так что и на этой стройке трудились несколько тысяч заключенных.

Высота центральной части здания – 182 метра (36 этажей), со шпилем высота – 240 метров. Известна такая подробность. На девятом этаже в зале заседаний ученого совета размещены четыре колонны из цельной яшмы, унесенные из Храма Христа Спасителя до его сноса и сохранявшиеся на складе НКВД. Их использовали при строительстве университета по личному распоряжению Л. П. Берии.

Первым архитектором был Б. М. Иофан, который ранее проектировал Дворец Советов высотой в 420 метров. На архитектурный образ этого своего невоплощенного проекта он ориентировался, разрабатывая проект здания университета. В частности, хотел на самом верху поставить скульптурную группу. Б. М. Иоафана в 1948 году заменили архитектором Л. В. Рудневым. Он изменил проект. По новому проекту на вершине центральной башни предполагалось поместить 35-40-метровую статую М. В. Ломоносова. Однако создавалось впечатление, что здание является гигантским пьедесталом для относительно маленькой при взгляде с земли скульптуры. Поэтому от этой идеи отказались. Вместо изваяния установили шпиль.

В этом здании я жил ровно три года: с сентября 1963-го по сентябрь 1966-го. Мы, студенты философского факультета, ездили на занятия на автобусе, который шел от главного корпуса до самого центра. Наш факультет располагался на Моховой, недалеко от старого университетского здания. В нем еще митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым) 12 сентября 1837 года была освящена домовая церковь в честь святой мученицы Татианы, в день памяти которой я родился.

Философский факультет в те годы был сильно идеологизирован. В программах совершенно отсутствовала религиозно-философская тематика (даже в курсе истории философии). Может быть, и к лучшему. Скорее всего, все бы свелось к грубым оценкам и критике.

В первой половине 1960-х годов в стране продолжалась так называемая оттепель. Молодые философы нашего факультета и Института философии Академии наук пытались внести свежую струю. Проявилось это в стремлении дать «гуманистическую интерпретацию» некоторых мыслей Карла Маркса. С этой целью обращались к его ранним произведениям. В истории философии старались от примитивной критики философских учений (к этому часто сводилось преподавание на факультете) перейти к более точному их изложению.

Что мне дал философский факультет? Несомненно, изучение философских систем, создававшихся на протяжении нескольких тысяч лет, постепенно готовило меня к богословию. Занятия философией мне были полезны также для приобретения культуры мышления, а изучение логики (я потом даже преподавал ее) очень пригодилось для апологетики и опровержения лжеучений.

Наконец, еще один важный факт. На пути к моему священству была Московская духовная академия. Я был приглашен туда преподавать именно потому, что у меня было базовое философское образование.

На философском факультете МГУ из преподавателей мне больше всех запомнилась Пиама Павловна Гайденко. Молодая, увлеченная немецким экзистенциализмом, она вела у нас семинары. Как-то раз мы встретили ее у входа в здание факультета на Моховой. Она сказала, что хочет поговорить со мной, и спросила, кем я хотел бы стать. Потом прибавила: «Нам это важно». Скорее всего, она имела в виду мою специализацию. Сама она была на кафедре зарубежной философии. Не помню, что я тогда ответил. Сейчас этот случай дает повод к размышлениям над тем, как неожиданно может измениться течение жизни человека. Мысль о том, что я буду священником и монахом, тогда была абсолютно невероятной.

В самом конце последнего, пятого курса аспирантский совет рекомендовал меня в аспирантуру, но я не воспользовался этим. Я остро переживал кризис мировоззрения: ясно сознавал фальшь официальной философии, но собственного положительного мировоззрения еще не имел, а это было весьма мучительно.

Э. М. Чудинов

Во время учебы я познакомился, а позже, когда уже работал, подружился с человеком, память о котором мне дорога. Это был Чудинов. Родители назвали его Энгельсом. Он старался избегать этого имени. Все близкие и знакомые звали его Геннадием.

Он, несомненно, был человеком очень талантливым. Родился он в городе Бирске в Башкирии в 1930 году. Сразу же после школы поступил в Ленинградский государственный университет. Учился одновременно на двух факультетах – физическом и философском. Диплом специалиста-физика он получил в 1951 году, а диплом философа – в 1953-м. В двадцать пять лет он защитил диссертацию, имел ученую степень кандидата философских наук. Сначала преподавал философию в Бирском педагогическом институте, потом читал лекции по философии в Уфимском авиационном техническом институте. Мой брат Эмиль, учившийся в этом вузе, говорил мне тогда, что у них ведет занятия яркий и глубокий преподаватель. Позже я узнал, что это был Чудинов.

Познакомились мы с ним в МГУ, когда он был докторантом. Виделись довольно часто. С 1966 года он жил в Долгопрудном. Был профессором на кафедре философии расположенного там Московского физико-технического института, а с 1970 года заведовал этой кафедрой. Ему там выделили однокомнатную квартиру. Телефона не было. Несмотря на то что ехать приходилось фактически в другой город без уверенности застать его дома, я бывал у него часто. Он искренне и внимательно относился ко мне. Когда я поступил в аспирантуру, он давал советы по работе над диссертацией. Они касались не содержания, а общих принципов исследовательского труда. Помню один из них: «Живи темой. Все, что читаешь по специальности, переводи в плоскость своих научных проблем». Опытно я убедился, что это помогает. Когда я защищал диссертацию, он приехал на Волхонку в Институт философии, чтобы морально меня поддержать.

Чудинов нередко летом приезжал в Уфу. Там жила его дочь. Обычно он брал направление от общества «Знание» и читал в разных аудиториях научно-популярные лекции. Я проводил лето в Уфе у родителей. Приезжая, он звонил мне. Мы встречались. Однажды я поехал с ним на лекцию. Не помню содержание, но осталось общее впечатление: рассказывал ясно и убедительно.

В быту он был скромен и неприхотлив. Даже в день его сорокалетия я оказался у него единственным гостем. Геннадий любил классическую музыку. Я подарил ему несколько пластинок с музыкой Иоганна Себастьяна Баха («Страсти по Матфею», «Страсти по Иоанну» и др.).

Последний раз я видел Чудинова у нас дома в Теплом Стане. Это было 31 декабря 1979 года. Он приехал к нам вместе с женой Лией Павловной. Мы вместе встретили Новый год.

Летом в Уфе я узнал о его внезапной смерти, наступившей 4 июля 1980 года в результате опухоли мозга. Трудно было сразу поверить в это. Ему было сорок девять лет. Трагедия его была не в том, что он ушел из жизни, когда еще было много творческих сил, а в том, что он не пришел к христианской вере. Мне, его другу, ставшему через десять лет после его ухода священником, невозможно даже полноценно поминать его. Болезнь, вызвавшая его кончину, коренилась в его организме. Возможно, были и генетические причины. Однако это не является абсолютным предопределением. Уверен: если бы он пришел к христианству, открылась бы новая духовно-нравственная перспектива и Господь продлил бы ему жизнь, дал бы время на покаяние и спасение.

У меня хранятся два письма, которые написала мне мать Чудинова Клавдия Васильевна после его смерти. В одном из них она упоминает о перенесенной ею операции глаз, которую сделал мой тесть: «Я Вас благодарю за знакомство с профессором Р. Г. Кудояровым. Второй глаз оперировал сам Радомес Габдуллович. Чудесный, добрый он человек!»

В. П. Карелин

В 1966 году на последнем курсе философского факультета я часто общался с искусствоведом Леонидом Васильевичем Бетиным (1938–2002), исследователем древнерусской иконы, который познакомил меня с Геннадием Павловичем Заостровцевым. Человек он был яркий, но, к сожалению, дарований своих не реализовал. Хотя мы принадлежали к разным поколениям (Геннадий родился в 1930 году), на протяжении нескольких лет мы были приятелями. Я часто заходил в его комнату в коммунальной квартире в доме на Остоженке. Однажды с каким-то недугом Геннадий попал в больницу. Я поехал навестить его. Там я встретил его сводного (по матери) брата Владимира Петровича Карелина. Тогда я даже не догадывался, что на протяжении более тридцати лет нас будут связывать узы дружбы. Невозможно объяснить, как рождается дружба и что ее поддерживает в течение нескольких десятилетий. Мы различались характерами, образованием, профессиональными занятиями. Он был ученый-генетик, доктор медицинских наук. От этой области я всегда был далек. До священства я четверть века занимался философией. На философские темы мы с ним никогда не беседовали. Он был православным верующим, но наша дружба началась задолго до моего обращения и крещения.

Владимир был необыкновенно целеустремленным. На этом пути его не могли остановить самые серьезные трудности. Он был внук настоятеля Воскресенской церкви Усть-Паденьгского погоста Шенкурского уезда Архангельской губернии протоиерея Александра Карелина, расстрелянного большевиками в середине декабря 1918 года. Владимиру долго не удавалось узнать подробности смерти деда. С 1960-х годов он почти ежегодно ездил в деревню, где служил дед, чтобы найти старых людей, которые знали подробности его гибели. Однажды он ездил туда со своим духовным отцом протоиереем Валерианом Кречетовым. Одновременно Владимир вел розыск в архивах, встречался с занимающимся подобными изысканиями игуменом Дамаскиным (Орловским; ныне архимандрит). Но все было безрезультатно. И только в 1990-е годы в военно-историческом архиве он обнаружил следственное дело своего деда.

Это милость Божия, что меня в течение более тридцати лет связывала дружба с этим талантливым и нравственно чутким человеком. Постоянно поминаю его в своих молитвах.

Потребность в дружбе заложена Творцом, она – в духовной природе человека. Интересно, что в латинском языке слово «дружба» (amicitia) является производным от существительного «любовь» (аmor). В библейских книгах дружба означает самые тесные взаимные узы: Верный друг – крепкая защита; кто нашел его, нашел сокровище. Верному другу нет цены, и нет меры доброте его (Сир. 7, 14–15). Марк Туллий Цицерон в диалоге «О дружбе» (XIII. 44) устами консула Гая Лелия справедливо признает дружбой только такие узы между людьми, которые поддерживаются не взаимной пользой, а духовно-нравственными мотивами: «Да будет незыблемо установлен вот какой первый закон дружбы: будем просить друзей о нравственно-прекрасном, будем совершать ради друзей нравственно-прекрасные поступки; даже не будем ждать, чтобы нас о них просили».

Встреча на жизненных путях и последующая дружба не бывает случайной.

 
Нас манит даль не пройденных дорог…
А друг в дороге – радость и подмога.
И не сочтем высокопарным слог:
Нас всех друг другу посылает Бог.
И слава Богу – нас у Бога много.
 

Борис Пастернак

Жизнь в казарме

По окончании Московского университета я вернулся в Уфу. Жил с родителями. В Башкирском университете мне было поручено вести семинары по философии и читать на филологическом факультете курс логики. Благо что мне не пришлось читать лекции по философии и излагать то, что уже не соответствовало моим убеждениям. Семинары же давали некоторую свободу обсуждать философские проблемы. Преподавание логики на заре моей профессиональной деятельности оставило след на всю жизнь. Логика есть учение о доказательствах. Она – инструмент всякой науки, всякого строгого мышления. Владение этим инструментом мне помогло в богословии и в защите христианства.

В. П. Карелин

Однако эта работа вскоре была прервана. В октябре мне принесли повестку в армию. Военной кафедры в МГУ на гуманитарных факультетах не было. Поэтому предстояло служить солдатом. В октябре 1966 года я прибыл на центральный призывной пункт, расположенный на Владивостокской улице. На всей его территории, обнесенной забором, стояли бараки с нарами. Сюда в период призыва являлись офицеры в сопровождении нескольких сержантов из воинских частей, расположенных в различных областях и республиках. Они должны были получить для своей части необходимое пополнение. Их называли купцами. Они знакомились с личными делами и выбирали новобранцев по профессиям: водителей, механиков, плотников, поваров. Ценились художники. В каждом батальоне были так называемые ленкомнаты, в которых проводились занятия по политической подготовке. Оформлением их занимались солдаты-художники. Они делали различные стенды, вырезали из пенопласта названия рубрик. Если результат нравился командиру, то автора могли отпустить на несколько дней в отпуск домой.

Спроса на преподавателей философии и логики, по-видимому, в воинских частях не было. Никто из купцов меня не брал. Поэтому я провел на призывном пункте около месяца. Спать мне на нарах в бараке ни разу не пришлось. На ночь отпускали домой. Наконец в декабре 1966 года меня включили в большой отряд, состоявший из нескольких десятков новобранцев, которым предстояло служить в Новокуйбышевске. Поздно вечером нас посадили в поезд. Ехали мы всю ночь. Не помню, удалось ли поспать. Скорее всего, нет, так как ехали сидя.

Утром мы сошли на станции Липяги. Это русское слово вышло из употребления. В XVII–XVIII веках так называли небольшие леса и рощи на возвышенности в степи. Липягом называлась и сама возвышенность, поросшая лесом. Станция, на которую нас доставили, действительно находилась в лесочке. Вскоре нас привели к воротам воинской части, расположенной на пригорке. Дневальный по КПП широко открыл ворота. Длинная колонна вошла на территорию части. Нас встретила большая толпа сержантов, ефрейторов и солдат последнего года службы. Их интересовала одежда призывников. Облюбовав пальто, шапку, свитер, обувь, они требовали, чтобы владелец никому их не отдавал, после того как получит обмундирование. Свои трофеи они посылками отправляли родственникам.

Воинская часть оказалась совсем небольшой – два батальона. Третьим батальоном мы называли стадо свиней, которых держали при части. Был специальный наряд кормить их и чистить свинарник.

Нас одели в шинели без утепления. Носили их, надев прямо на хлопчатобумажную гимнастерку. Такое название эта плотная удлиненная рубашка получила потому, что первоначально в XIX веке она предназначалась для гимнастических упражнений. Под гимнастеркой в качестве белья предполагались еще две нательные рубашки (одна простая, а другая с начесом – такие выдавали в советское время в больничных палатах). Также надевались брюки-галифе – штаны, облегающие голени и сильно расширяющиеся на бедрах. Интересна история появления этой очень распространенной во многих армиях формы. Французский кавалерийский генерал Гастон Огюст Галифе во время франко-прусской войны 1870–1871 годов получил ранение, из-за которого его правое бедро оказалось изуродованным и искривленным. Так как военной формой кавалеристов были облегающие лосины, то генерал стал редко выходить в свет. Но однажды он был приглашен на бал, устраиваемый правительством, на котором появился в совершенно неожиданных брюках: они были чрезвычайно свободны в бедрах, но сильно заужены ниже колен.

На ногах зимою и летом были одни и те же кирзовые сапоги с портянками. Этот заменитель носков был заимствован в свое время у крестьян, которые наматывали портянки под лапти.

В Средней России четыре времени года (весна, лето, осень, зима). Соответственно этому существуют три вида одежды: летняя, зимняя и весенне-осенняя. Армейский устав знает только два сезона – лето и зиму. Переход на зимнюю или летнюю форму всегда происходит по приказу в одно и то же время, если даже погода не соответствует сезону. Солдат должен стойко переносить холод, если летнее тепло еще не пришло, а зимнюю форму уже забрали. Зима 1966/67 года была необыкновенно холодная. Мороз часто доходил до -35-37 °C.

Первый день в части был очень-очень долгим. Однако все имеет конец. На исходе дня я чувствовал крайнюю усталость. Когда наступило время сна, я заснул в ту же секунду, как только голова коснулась подушки. Утром в шесть ноль-ноль нас разбудил крик дневального: «Рота, подъем!» Мне казалось, что я спал всего несколько минут. Так быстро наступило утро.

Приказано было надеть только брюки и сапоги. Нас без гимнастерок строем повели на улицу делать зарядку. Чтобы не окоченеть, я порывисто, почти судорожно, делал упражнения. Но это не помогло согреться. Зарядка продолжалась полчаса. Наконец нас строем повели к дверям казармы. Но на крыльце в шинели стоял офицер – дежурный по части. Он посмотрел на часы и дал знак, чтобы мы повернули назад. О ужас! – нам предстояло быть на морозе еще пять минут. Расписание нарушать нельзя!

Во время продолжительных занятий на улице я мерз, шинель не согревала, но ничего поделать было невозможно. Приходилось терпеть. Вскоре я простудился. У меня начался сильный кашель. Мысль пойти в санчасть почему-то пришла мне в голову не сразу. Ни командир отделения, ни командир роты на мой лающий кашель не обращали никакого внимания. Вечером, когда до отбоя еще оставалось время, я в казарме ставил табуретку у горячей батареи, садился и прижимался к ней спиной. Мне казалось, что так легче согреться. Наконец я понял, что простуда сама не пройдет, а проводить несколько часов на морозе и в нарядах становилось все тяжелее. Я отпросился и пошел в медсанчасть. В полку был врач-офицер. Но так как я пришел вечером, его не застал, он уже ушел домой, а дежурил сержант. Мне не нужно было долго объяснять, что меня беспокоит. Я непрерывно кашлял. Он предложил раздеться до пояса и лечь на кровать спиной вверх. Пока я раздевался, он приготовил все необходимое, чтобы поставить мне банки. Потом накрыл меня шинелью. Когда он снял банки, то сказал, что я могу одеваться и возвращаться в казарму. Никакого освобождения от занятий и нарядов он не дал. Возможно, что такого права он и не имел.

Банки мне помогли. Вскоре я поправился. Сейчас я вижу, что Господь явил Свою чудесную помощь. Обычно человек, сильно простудившись, сидит минимум неделю дома в тепле. Домашние приносят ему горячее молоко с медом, заваривают специальные травы, приготовляют раствор для полосканий. Мне оказалось достаточно медицинских банок. Я действительно стал здоров. Кашель прошел.

Месяц спустя нас повезли в сильный мороз на стрельбы в открытом, с откидными сиденьями кузове грузовика. Когда мы уселись, машина с ветерком помчалась по шоссе. Шинель совсем не защищала от холода. Мы ехали часа полтора, а потом несколько часов провели на полигоне. Пойти погреться было некуда. После стрельб нас вновь везли в открытой машине по морозу. Когда я спрыгнул из кузова на землю, то не почувствовал ног. Их словно не было. Но при этом я кинулся бежать в казарму. Так бывает: несколько часов терпишь лютую стужу, а когда это испытание заканчивается, то нет возможности выдержать даже несколько минут. Я тогда не задумывался, почему не заболел. Ведь той стужи, которую пришлось терпеть в течение целого дня, было достаточно для нескольких простуд и воспаления легких. Сейчас для меня очевидно, что Господь Бог еще раз уберег меня от болезни.

Хотя я знал, что мне предстоит нелегкая жизнь в условиях армейской несвободы, но реальный контраст между жизнью дома и в казарме был для меня настолько неожиданным и разительным, что в первое время тот мир, из которого я пришел сюда, воспринимался как вымысел. Недавно оставленная жизнь уже казалась сном, настолько я был подавлен обрушившимися на меня впечатлениями. Только постепенно ко мне вернулось сознание реальности другого мира, в котором я прожил до этого четверть века.

В армии кроме ежедневных занятий по расписанию (строевая, специальная и физическая подготовка, политзанятия, уборка казармы и территории) приходится ходить в наряды. Тяжесть их неодинакова. Сравнительно легким было дежурство по батальону и на КПП (контрольно-пропускном пункте). Последний наряд бывает трудным только днем, когда надо регулярно выходить и открывать ворота, чтобы выпускать и впускать машины. Помню, когда я нес наряд на КПП, дежурный офицер приказал мне взять молоток и гвозди, чтобы пройти вдоль всего забора воинской части и забить дыры, которые постоянно проделывали самовольщики.

Довольно тяжелым является патрульный наряд. Потребность в сторожевой службе возникла на заре истории человечества. В Святой Библии часто упоминаются стражи (сторожа): в военных станах, на крепостных башнях, на городских стенах и на улицах. Говорится также о страже в виноградниках, о сторожах дверей и ворот. В библейские времена евреи переняли у римлян деление ночи на четыре стражи. Наш армейский устав использует не славянское слово «стража», а тюркское – «караул» (кара – смотри; аул – поселение).

Послушание караульного сложное и опасное. Сон раздроблен. Трудность караульной службы заключается также и в том, что ты должен нести ее в любую погоду: в мороз и зной, под проливным дождем и при порывистом ветре. О тяжести сторожевой службы говорит Псалмопевец, намеренно выбирая самое сильное из возможных сравнений: Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи – утра (Пс. 129, 6).

За все время моего пребывания в нашей части не было никаких серьезных происшествий при несении караульной службы. Только однажды ночью в автопарке у продуктовой машины кто-то снял и унес колеса. Мне приходилось дежурить на этом посту. Ума не приложу, как это могло случиться. Автопарк был небольшой. Его можно было пройти минут за шесть. Снятие колес требовало времени. Часовой не мог этого не заметить. Происшествие сильно встревожило помощника замполита – майора, фамилию которого я не помню. В автопарке он держал свой «Запорожец». На другой день, выступая перед солдатами, он сказал, что часовым против таких преступников, которые снимают колеса с машин, нужно действовать решительно и не жалеть патронов.

Кухонный наряд был для меня предпочтительней других из-за того, что со сном здесь дело обстояло более нормально. Что касается работы, то на кухне ее всегда больше, чем в любом другом наряде. В сохранившемся дневнике, который я вел в армии (носил его всегда в голенище сапога, так как тумбочки проверяли), есть такая запись от 2 марта 1967 года: «За 24 часа мы с Рифкатом Байбулатовым вымыли 750 мисок, 760 ложек, 120 бачков для раздачи пищи, 50 чайников, вычистили сковороду, вскипятили воду в трех больших котлах (сами же заготовляли дрова), отнесли в свинарник 4 больших бака с пищевыми отходами, 3 раза мыли в посудомойке пол (один раз с содой), помогли расставить по столам пустые миски и кружки с компотом. К концу дня чувствовал я себя изнуренным и выжатым. Впереди непродолжительная ночь».

Для призывника время службы в армии воспринимается как выпавшее из жизни (говорю о своем времени). Некоторые с первых же месяцев начинают считать, сколько дней им осталось быть на службе. Вместо того чтобы найти что-либо интересное и полезное даже в этих однообразных, уныло повторяющихся днях, такой солдат живет иллюзорной радостью приближения той поры, которая для него начнется сразу же после демобилизации.

И чем больше переживаний перед увольнением, тем сильнее та непосредственная радость, которая приходит на сердце солдату, когда он выходит за ворота КПП. Приведу дневниковую запись от 26 марта 1967 года (воскресенье): «Еще в субботу я узнал, что мне предоставили возможность провести воскресенье в Куйбышеве. Однако до последней минуты я был далек от удовольствия предвкушать предстоящее увольнение… Но все обошлось. Мне вручили увольнительную, и в 10 часов 15 минут я уже нетерпеливо ходил по перрону в ожидании электропоезда. Когда человек наполнен радостным чувством, ему все кругом нравится. Мне было приятно ждать электричку, ехать в ней, идти по улице, перепрыгивая через лужи, трястись в трамвае. Однако все это через девять часов, когда я возвращался в казарму, уже не казалось столь прекрасным».

Простая мысль, что свободу умеет ценить только тот, кто ее лишился, хорошо известна солдату. Он воспринимает свободу как абсолютное благо. Солдат не отказывается от нескольких часов увольнения даже тогда, когда ему совершенно нечего делать в ненастную погоду на безлюдных, наводящих уныние улицах чужого города. Помню, как я провел несколько часов в увольнении, бродя по улицам Новокуйбышевска. Был морозный день. Я стал замерзать. Но отпускное время еще не кончилось. В казарму возвращаться совсем не хотелось. Поэтому все оставшееся время я простоял в магазине, чтобы не застыть.

В той воинской части, в которой я служил, были такие же обычаи и нравы, как и в любой другой. Была и дедовщина. Меня она почему-то никак не коснулась. Ни разу никто из старослужащих не заставлял меня делать что-нибудь унизительное, никто ни разу не ударил и даже не оскорбил. Объяснить я это не могу.

Хотя во время непродолжительного моего пребывания в армии ничто прямо не напоминало мне о духовной жизни и я не встретил там ни одного верующего, который мог бы на меня оказать влияние, я убежден, что эта страница моей жизни не была случайной. Сейчас я хорошо вижу, что Бог, Который ведет меня по жизни, не оставлял меня и там. Он сохранил меня. Я вернулся к преподаванию и дальнейшим трудам здоровым, хотя порой тяжко страдал от сильных морозов в своей легкой шинельке. О службе в армии не жалею. Мне, будущему священнику, было полезно познать еще одну грань жизни.

Ш. Гумеров во время службы в армии

В начале лета 1967 года наш полк расформировали. Каждый волновался и переживал, не зная, в какую воинскую часть его направят. Мой приятель Борис Полтавец попал в Колпино. Некоторые оказались в Прибалтике. Мне пришлось нести службу в Альметьевске (город в Республике Татарстан). Там был создан отдельный моторизованный батальон для тушения нефтяных пожаров. Предполагалось снабдить танки специальными пушками, которые бы «стреляли» мощной струей пены и гасили пламень.

На новом месте я пробыл недолго – около трех месяцев. Я ждал августа. Меня должны были отпустить в соответствии со специальным указом к началу учебного года. Действительно, в двадцатых числах августа это произошло. Ожидание свободы переживается сильней, чем сама свобода. Не помню, как я прошел КПП. Выйдя из ограды воинской части, я оказался на воле. Воспоминания этого дня у меня крайне отрывочны. Смутно помню, как садился в автобус, чтобы доехать до железнодорожной станции Бугульма. Предстояло проехать на поезде более четырех часов. Я ехал в общем вагоне и по дороге охотно общался с пассажирами. Совершенно не помню, как приехал домой и встретился с мамой и папой.

Возвращение в Москву. Аспирантура

Мое возобновившееся преподавание в Башкирском университете продолжалось немногим более года. Летом 1968 года я подал документы в аспирантуру социологического института, который в проекте Президиума Академии наук СССР получил название Института конкретных социальных исследований (ИКСИ). Этот документ, подписанный 26 октября 1967 года президентом Академии Мстиславом Всеволодовичем Келдышем (1911–1978), был направлен в ЦК КПСС.

Тогда я не знал историю создания института, в аспирантуре которого потом я учился три года. Только сейчас, работая над этой частью воспоминаний, узнал любопытные подробности. Привожу часть документа, который зримо показывает, насколько настороженным было отношение у власти к социологии.

Постановление Политбюро ЦК КПСС

«Об организации Института конкретных социальных исследований

Академии наук СССР»

22 мая 1968 г.

Совершенно секретно

1. Принять предложение Академии наук СССР об организации Института конкретных социальных исследований на базе Отдела конкретных социологических исследований Института философии АН СССР. Сосредоточить научную деятельность Института конкретных социальных исследований на разработке социологических проблем развития советского общества. ‹…›

3. Утвердить директором Института конкретных социальных исследований АН СССР т. Румянцева А. М., вице-президента Академии наук СССР.

_{Секретарь ЦК Л. Брежнев}

Подлинник: ЦХСД. Ф. 4. Оп. 20. Д. 356. Л. 17–18.

Гриф «Совершенно секретно» вызывает крайнее недоумение. В советское время были закрытые институты. Решения об их создании, разумеется, были секретными. Но ИКСИ не был секретным. О его создании известили научную общественность. Любой желающий мог попытаться попасть в него в качестве сотрудника. Объявили прием и в аспирантуру. У входа в институт было указано его название.

Тот факт, что решение о создании института, который должен был заняться социологическими исследованиями, принималось на высшем уровне, говорит о том, что советская номенклатура переживала серьезные трудности. Экономика была неэффективной. В стране был дефицит продуктов и товаров. Руководство не могло не знать о недовольстве в обществе. Поэтому партийная верхушка приняла проект, подписанный академиком М. В. Келдышем. У властей была иллюзия, что в результате специального социологического изучения некоторых сфер жизни общества могут быть даны научные рекомендации для решения существовавших проблем. Более чем сорокалетний опыт социологии в нашей стране показал беспочвенность таких представлений.

Однако сотрудники, пришедшие в 1968-1970-х годах в институт, переживали неподдельный энтузиазм. Это была не только эйфория мнимой свободы научного творчества. Ведущие социологи того времени (Б. А. Грушин, Н. И. Лапин, Г. В. Осипов, В. В. Ядов, А. Г. Здравомыслов и др.) считали социологию социальной инженерией. В основе такого взгляда лежит упрощенное понимание общества. Оно не состоит подобно машине из деталей. Даже наименование общества социальным организмом неточно. Клетки организма имеют генетически заданные функции, не предполагающие ни творчество, ни свободу. Общество же составляют люди, обладающие свободой и способностью мыслить.

Господь Творец наделил каждого из нас свободой воли. Божественный Промысл действует не только в жизни всего человечества и каждого народа, но также и в жизни отдельного человека. Бог дал всем Свои заповеди. Исполнение их не только ведет к полной реализации духовной природы человека, но и является необходимым условием достижения человеком нравственного здоровья. Если подавляющее большинство членов общества нравственно здорово, то весь социум стабилен и все его сферы функционируют эффективно и продуктивно. Познание духовных основ общественного бытия недоступно социологии. Ее методы, концепции и понятийный аппарат не позволяют войти в столь глубокую и тонкую область. Никакие инженерные рекомендации социологов не могут залечить тяжелые болезни общества, страдающего массовым неверием и другими недугами.

Если большинство членов общества утратило духовно-нравственные ценности, которыми веками жили их предки, то эта общность людей находится в состоянии деградации. Это мы наблюдаем в наше время. Социология здесь совершенно бессильна. Она не может даже поставить правильный диагноз. Это дело христианского богословия и основанной на христианских началах социальной философии.

Не случайно среди сотрудников социологического института за три года аспирантуры я не встретил ни одного человека, у которого был бы интерес к религии. Я регулярно посещал семинар, которым руководил Юрий Александрович Левада (1930–2006). На семинаре делали доклады социологи, философы, лингвисты, логики, востоковеды, историки, культурологи. Помню, однажды выступал поэт Арсений Тарковский (1907–1989). Однако не помню ни одного выступления с христианских позиций. Сейчас, работая над воспоминаниями, я попробовал проследить судьбу ведущих сотрудников ИКСИ. У меня складывается впечатление, что они остались вне Церкви. Только Нина Федоровна Наумова (1930–2002) в конце жизни пришла к православной вере. Крестил я ее дома в 2000 году. Было ей семьдесят лет. Она была больна. И уже никуда из квартиры не выходила.

Александр Галич

Ко времени моей учебы в аспирантуре относится мое сближение с Сергеем Чесноковым. В ИКСИ он работал в отделе Б. А. Грушина (1929–2007). Человек он талантливый. В математике у него есть творческие результаты. Мне в те годы Сергей был интересен как яркий исполнитель песен Булата Окуджавы, Александра Галича, Юлия Кима и др. По моей просьбе он пел для сотрудников отдела Ю. А. Левады. Было это на квартире Михаила Виткина. Пение его было настолько захватывающим и впечатляющим, что еще и на другой день память продолжала воспроизводить слышанное.

Александр Галич

Однажды Сергей предложил мне пойти к Александру Галичу. Галич – псевдоним, образованный из букв фамилии, имени и отчества (Гинзбург Александр Аркадьевич; 1918–1977). В декабре 1971 года он был исключен из Союза писателей СССР, а в 1972 году – из Союза кинематографистов.

Жил он около метро «Аэропорт» на улице Черняховского. Двухкомнатная квартира располагалась на втором этаже. Дело было летом 1971 года. Галич встретил нас приветливо. Он был в светлой футболке с короткими рукавами. Рука (кажется, правая) была забинтована выше локтя. Он рассказал, как несколько недель назад во время поездки в Питер в результате укола (кололи инсулин, так как у него был диабет) на руке возникло заражение. Врачи, к которым он обратился, решили ампутировать руку. Однако нашлась женщина-врач, которая взялась за лечение, и рука была спасена.

Галич говорил об этом спокойно, даже с некоторым юмором. Потом он попросил Сережу спеть. Когда тот начал играть на гитаре, Галич с мягкой грустью сказал: «Я так не умею». Не помню, какие песни исполнил Сергей.

Все это время мы находились в большой комнате. Она была проходной. Из нее дверь вела в комнатку-кабинет. Там на стене висела карта Парижа. Я взглянул на нее с удивлением. «Зачем ему карта Парижа, ведь он никогда не будет там?» – подумал я. Действительно, карта не картина. Карту вешают для того, чтобы ею пользоваться. В 1971 году казалось невероятным то, что Галич может оказаться в столице Франции. Однако все так и произошло.

В 1973 году он крестился. В июне 1974 года получил документы на выезд и билет на самолет. Позже я прочитал рассказ его дочери Елены Архангельской-Галич: «Была заминка на таможне, когда ему устроили досмотр. Уже в самолете сидел экипаж и пассажиры, а его все не пускали и не пускали. Отцу велено было снять золотой нательный крест, который ему надели при крещении, дескать, золотой и не подлежит вывозу. На что папа ответил: „В таком случае я остаюсь, я не еду! Все!“ Были длительные переговоры, и наконец велено было его выпустить. Отец шел к самолету совсем один по длинному стеклянному переходу с поднятой в руке гитарой».

Сначала он прибыл в Норвегию. Затем некоторое время жил в Мюнхене, а после поселился с женой в Париже, где и умер в декабре 1977 года от несчастного случая: по ошибке пытался вставить конец антенны в электрическую розетку. Получил смертельный удар электрическим током, вставив вилку от антенны в гнездо под напряжением. Правда, существует и другая версия, что этот трагический эпизод не является случайностью, а был спланирован.

На его могиле на русском кладбище в Париже стоит мраморный крест. Ему очень хотелось вернуться:

 
Когда я вернусь – ты не смейся, – когда я вернусь,
Когда пробегу, не касаясь земли, по февральскому снегу,
По еле заметному следу к теплу и ночлегу,
И, вздрогнув от счастья, на птичий твой зов оглянусь —
Когда я вернусь.
О, когда я вернусь!.. ‹…›
 
 
…Я пойду в тот единственный дом,
Где с куполом синим не властно соперничать небо,
И ладана запах, как запах приютского хлеба,
Ударит в меня и заплещется в сердце моем —
Когда я вернусь…
О, когда я вернусь!.. ‹…›
 

ИКСИ: конец иллюзиям

Знакомому с историей Института конкретных социальных исследований первых лет его существования легко объяснить, почему через четыре года (в 1972-м) он был разгромлен. Дело в том, что в институте работало несколько десятков исследователей, которые были ориентированы на американскую и западноевропейскую социологию.

Сам я поступал в отдел Ю. А. Левады. Экзамены сдал успешно, но свободного места не оказалось. Выручил мой приятель по философскому факультету Анатолий Василенко. Еще до поступления в аспирантуру он помогал Ф. М. Бурлацкому (1927–2014) в качестве референта. Анатолий воспользовался этим, чтобы рекомендовать меня ему. Бурлацкий не только заведовал отделом, но был и заместителем директора института. Он обещал добиться дополнительного места. Благодаря академику А. М. Румянцеву (1905–1993), который, став директором ИКСИ, оставался вице-президентом Академии наук, он исполнил свое обещание. В аспирантуру я был зачислен в январе 1969 года. Серьезное затруднение было в том, что я хотел заниматься теоретической социологией, а Бурлацкий был политологом. Эта дисциплина меня не интересовала. Формально я числился его аспирантом, а реально участвовал в жизни отдела Ю. А. Левады.

Для подготовки специалистов-социологов, которых тогда в стране было очень мало, руководство института придавало особое значение аспирантуре. В начале 1970 года вместе с прикомандированными из союзных республик в аспирантуре ИКСИ числилось семьдесят шесть человек. Заведовала аспирантурой Любовь Анисимовна Воловик. Эта пожилая женщина хотя и имела вполне официальные идеологические убеждения, сохранила отзывчивое сердце. Она по-матерински заботилась об аспирантах. Ко мне она относилась очень тепло. Кода в дирекции института было решено создать аспирантский совет, она предложила председателем меня.

Поступление в аспирантуру определило мой профессиональный выбор. Однако сейчас сквозь внешнюю последовательность событий вижу иные, более глубокие реалии. Меня с отрочества интересовала философия, но со временем четко определился интерес к живому человеку, к его обществу и истории. Сейчас ясно сознаю: так Господь вел меня к христианскому богословию и священству. Я тогда еще не знал, что ничто не может сравниться с душой, даже целый мир (святитель Иоанн Златоуст).

* * *

Аспирантура является более высокой по сравнению с высшим учебным заведением ступенью научной профессионализации. Однако к аспирантуре Института конкретных социальных исследований это определение совершенно не подходит. Никто из поступивших в аспирантуру в 1968–1969 годах не имел базового социологического образования, так как не было специальных институтов и факультетов. Фактически за три года аспирантуры нужно было не только написать диссертацию, но и, что главное, изучить имеющиеся книги и статьи по социологии. Заместитель директора института Г. В. Осипов не только руководил аспирантурой, но и сам возглавлял экзаменационную комиссию. Сдать кандидатский минимум было очень трудно. Прежде всего потому, что существовал огромный список литературы, которую надо было хорошо знать. Экзаменовал Осипов строго. Он задавал специальные вопросы, чтобы убедиться, прочитал ли отвечающий все указанные в списке книги. Это была хорошая школа самообразования.

Термин «социология» ввел в 1839 году Огюст Конт, который исходил из понимания общества как особой сущности, которая подчиняется собственным естественным законам. Он предполагал, что общество может быть изучено подобно природе, и пытался представить социологию как социальную физику. Поэтому социология должна, по его представлениям, иметь свой научный язык и специальные методы. Главная специфика этой науки в том, что она исследует общество как целостность.

Конечно, социология за полтора века своего существования не оправдала ожиданий О. Конта. В социальных науках ограничены возможности наблюдений и экспериментирования. Общество по сравнению с природой несоизмеримо более сложный объект познания. Однако целенаправленное его изучение с помощью логики и специальных исследовательских методов позволяет все же выявить некоторые устойчивые закономерности не только поведения людей, но и жизнедеятельности, и изменений социального организма в целом.

Все, что окружает человека (природа, общество, отдельные явления и события), оценивается им априорно. Результаты такого знания вполне удовлетворяют человека. Но если какие-то причины побуждают его специально изучить какой-нибудь предмет или явление, он сразу же узнает, насколько поверхностными и неточными были его предварительные представления. В таком же соотношении находятся социологическое знание и обыденная оценка общества, в котором мы живем.

Специальные социологические знания оказались мне полезными, когда три десятилетия спустя в Сретенском монастыре мне приходилось отвечать на письма и готовить ответы на вопросы священнику, задаваемые читателями сайта «Православие. Ru».

Вижу заботу Божественного Промысла обо мне в том, что я не был зачислен в отдел Ю. А. Левады при поступлении в аспирантуру. Сотрудники его сектора составляли некую неформальную группу. Они вместе собирались по случаю Нового года, дней рождений и других событий. Я участвовал в этих домашних собраниях, но не чувствовал себя частью этого маленького сообщества, объединенного личностью Ю. А. Левады. Если бы я был зачислен в его сектор, должен был бы интегрироваться в их коллектив. Хорошо известно, что включенность в неформальную группу неизбежно приводит сознание и поведение членов к конформизму. Возникает плен, о котором участник сообщества часто даже не догадывается.

Сейчас, вспоминая время моей аспирантуры, я увидел еще одно промыслительное событие. Благодаря тому что я был аспирантом Ф. М. Бурлацкого, я смог удержаться в аспирантуре, когда попал в поле зрения сотрудников КГБ, и закончить диссертацию. Чтобы объяснить произошедшее, требуется некоторое отступление.

Несостоявшийся побег

В конце моей учебы на философском факультете, где-то к 1965 году, я осознал несостоятельность и ложь коммунистической идеологии. Насколько это было для меня важно, я понял позже, когда стал человеком верующим.

Коммунистическое мировоззрение является богоборческой подменой христианства. Всю глубину опасности социализма ясно понимал священномученик Иоанн Восторгов (1864–1918). Он посвятил этому специальное исследование «Социализм при свете христианства». Протоиерей Иоанн писал: «Христианство не может вступать с социализмом в союз. Оно может и должно, напротив, вступить с ним в борьбу за спасение чад Божиих, которых социализм увлекает в пропасть неверия, материализма и в конце концов анархии, – за спасение вековых сокровищ христианской культуры»⁷.

В студенческой среде еще в годы моей учебы получили хождение произведения «самиздата» и «тамиздата». Помню, читали «Доктора Живаго» Бориса Пастернака, «Реквием» Анны Ахматовой, «Роковые яйца» Михаила Булгакова и др.

О своем романе Б. Л. Пастернак писал двоюродной сестре Ольге Фрейденберг 13 октября 1946 года: «Атмосфера вещи – мое христианство».

Христианской настроенностью проникнута и поэма А. А. Ахматовой. Она заметна прежде всего в том, что поэтесса личное горе (арест и приговор сыну) переживает как часть общенародной трагедии:

 
Узнала я, как опадают лица,
 

Однако диссидентом я никогда не был. По своему характеру я был неспособен заниматься деятельностью, которая делала меня совершенно беззащитным перед лицом безжалостной карательной государственной машины. Став христианином, я не мог быть диссидентом по духовным причинам, но беззащитным себя я уже не чувствовал. Знал: моя жизнь и смерть – в руках Божиих.

Когда я учился на последнем курсе Московского университета, познакомился с аспирантом физического факультета Дмитрием Михеевым. Он был вице-президентом Международного дискуссионного клуба физиков. Нас сближала критическая настроенность к официальной идеологии и режиму. Однако, в отличие от меня, он все воспринимал и переживал более эмоционально и болезненно.

Дмитрий жил в отдельной комнате общежития в высотном здании на Воробьевых (тогда – Ленинских) горах. Когда я приходил к нему, мы вели обычные разговоры на волновавшие нас темы. Только потом я узнал, что он стремился оказаться на Западе. План был достаточно детективным. Его знакомые нашли похожего на Дмитрия швейцарца, который согласился специально прибыть в Москву и передать Михееву свои документы, чтобы он улетел на самолете под его именем. Звали швейцарца Франсуа де Перрего, в своей стране он был преподавателем биологии. Побег готовился почти год. Использовалась дипломатическая почта. Дмитрию надо было освоить необычную для него роль. Внешне он должен был во всем походить на европейца: одеждой, обувью, манерами.

Франсуа де Перрего прибыл в Москву 2 октября 1970 года. Дмитрий встретился с ним в холле гостиницы «Украина». Иностранец незаметно передал Михееву документы и билет на самолет до Вены. Как только, по расчетному времени, беглец должен был прибыть в Европу, Франсуа де Перрего сообщает в милицию о потере документов.

Как выяснилось на следствии, ни Михеев, ни организаторы его побега не догадывались, что сотрудники КГБ внимательно следили за этой акцией. Они намеренно не пресекли ее в самом начале, чтобы был состав преступления для судебного процесса. Дмитрию позволили пройти регистрацию, таможенный досмотр и подняться на трап самолета.

17-23 августа 1971 года в здании Мосгорсуда состоялся процесс. Ему было предъявлено семь обвинений по четырем статьям УК РСФСР, в том числе незаконное пересечение границы. Самым тяжелым было первое (64-я статья): «Исходя из антисоветских убеждений пытался осуществить с изменническими целями, в частности для антисоветской пропаганды, побег за границу». В зале суда были мать и двоюродная сестра подсудимого. Отец Дмитрия был летчиком Гражданского воздушного флота. Он погиб в авиакатастрофе. Присутствовал в зале академик А. Д. Сахаров.

Суд приговорил Дмитрия Михеева к восьми годам лагеря. Бедный и наивный Франсуа де Перрего, который без всякой материальной заинтересованности хотел помочь неудавшемуся беглецу, получил три года.

Дмитрий вел дневник, который был изъят у него при обыске. По-видимому, там были записи и наших бесед. Но не только подслушивание разговоров и дневник, но и признания Дмитрия дали сотрудникам КГБ полное представление о моей «нелояльности». Дело в том, что Дмитрий пять месяцев стойко держался, а потом признал себя виновным и стал подробно все рассказывать.

Не помню, от кого я это узнал. Зато хорошо помню, как томительны стали дни и недели в ожидании приближающихся бедствий, которые сломают всю мою жизнь. О том, что меня ждут серьезные испытания, я впервые почувствовал в одном из разговоров с заведующей аспирантурой. Любовь Анисимовна, относившаяся ко мне с материнской заботой, очень волновалась, общаясь со мной. Было ясно, что она что-то знает, но открыть не может. Неумело пыталась сказать мне что-то утешительное.

Прошло несколько дней. Заместитель директора нашего института Ф. М. Бурлацкий, который был моим научным руководителем, попросил меня сесть в его «Волгу» и поехать с ним. Я стал догадываться, что будет серьезный разговор, так как беседа во время езды исключала возможность ее прослушивания. Когда машина помчалась по улицам Москвы, он сказал мне, что из КГБ в институт пришло требование исключить меня из аспирантуры. Сказав это, он резко упрекнул меня: «Вы не знаете, что значит всю жизнь быть с перебитым хребтом». Затем сказал, что поручился за меня и отчисления не будет.

Если бы я был аспирантом Ю. А. Левады, меня бы исключили из аспирантуры. В этом я абсолютно уверен. Я лишился бы возможности заниматься научной работой, ни в один институт меня бы не приняли. Господь вновь явил мне Свою охранительную помощь. Мне это очевидно: если из КГБ приходило требование исключить или уволить кого-нибудь, это исполнялось безоговорочно. Благодарю Бога, что дал мне возможность остаться. Мне трудно даже представить, как бы сложилась моя дальнейшая жизнь, если бы я был изгнан из науки. С признательностью вспоминаю Федора Михайловича, который, чтобы отвести от меня угрозу, взял ответственность на себя.

Что стало с Дмитрием Михеевым? Он шесть лет отсидел в лагерях Мордовии. В 1979 году был выпущен за границу. Эмигрировал в Америку. Сначала смог там устроиться лишь ночным сторожем пивного склада. Но потом благодаря своим аналитическим дарованиям сделал стремительную карьеру. Он стал ведущим сотрудником Гудзоновского института стратегических исследований США и консультантом американских президентов. Рональд Рейган подарил ему свою фотографию с надписью: «To Dmitry Mikheyev. With best wishes. Ronald Reagan».

Когда он находился в апогее своей карьеры, у него произошла радикальная смена убеждений. Про свою деятельность на Западе он, вернувшись в 1998 году в Россию, признался в одном из интервью: «Это лежит тяжелым бременем на моей совести». Теперь он часто выступает на телевидении на тему «Американский тупик» и отстаивает патриотические убеждения.