Kitabı oxu: «Лабиринты благочестия»

© ООО ТД «Никея», 2023

© Савва (Мажуко), архим., 2023

Предисловие

Знатоки уверяют, что в солидных американских фирмах было неписаное правило: хозяин компании, каким бы состоятельным он ни был, обязательно раз в месяц целый день проводил «в зале», в сердце рабочей суеты, среди сотрудников самого низкого звена. Считалось, что это помогало руководителю не отрываться от реальности.

Для православного священника или епископа таким «хождением в народ» является исповедь прихожан. Ведь парение на высотах духа и обычная сословная замкнутость весьма способствуют отрыву от «широких народных масс». А я вообще человек неприлично благополучный: уже четверть века живу в монастыре на всем готовом и трудности, с которыми каждый день встречается рядовой гражданин, обходят меня стороной.

Люди более совестливые стыдились своего счастья. Удивительный мыслитель и писатель отец Сергий Дурылин в юности бросил гимназию, хотя был одаренным юношей. Ему было стыдно, что он получает добротное образование, в то время как этой возможности нет у большинства жителей Российской империи. Симона Вейль, тонкий философ, антиковед, яркий публицист, в свое время оставила спокойную и сытую жизнь преподавателя и ушла работать фрезеровщицей на завод «Рено», чтобы быть ближе к несчастным и обездоленным.

У меня нет таких нравственных сил. Видимо, я очень люблю покой и привык бездельничать. Но когда иду на исповедь или просто общаюсь с людьми, которых привела в церковь беда или забота, мое сердце сжимается от жалости. Может быть, если я еще способен к сочувствию, не такой уж я и пропащий?

Основная эмоция, поглощающая все душевные силы православного человека, это страх, что ты что-то делаешь не так, не по Святым Отцам, не по уставу, – а значит, ты не настоящий христианин. Во многом этот страх царствует в умах людей по причине невежества и недоразумения. Но не только поэтому. Есть еще и церковно-каноническая неразбериха, из-за которой совершенно непонятно, чего от нас хочет Бог, а чего требует Устав.

Православный человек словно находится между Богом и Уставом, причем Устав уважают больше, потому что он строже, страшнее, – значит, он и сильнее, а с силой считаются. С Типиконом не забалуешь! Это вам не какой-то Бог Любви, у Которого нет привычки заглядывать людям в тарелку. Типикон может и напугать, просто потому, что его краев и границ никто точно не знает. Законов о том, что можно, чего нельзя, как правильно, а как не по-православному, что одобряли, а что не одобряли Отцы и что об этом было сказано в последнем видении инокини-схимницы Дульсинеи, – всего этого так много и все это так противоречиво, что обычному человеку не то что выполнить, но и просто собрать воедино не представляется возможным.

Однако подвох состоит еще и в том, что даже соблюдение всех этих неписаных и писаных норм и правил не устраняет простого вопроса: а что, именно этого от меня хочет Бог? Такой замыслил Он жизнь Своих детей возлюбленных?

И видится картина последней встречи, на которой мне надо дать Богу отчет в прожитой жизни. Я стану перед Ним таким, каков есть, и честно признаюсь, на что ушли мои жизненные силы. Из чего же состояла моя религиозная жизнь? Из страха, чувства вины и растерянности! И Господь спросит:

– Но почему? Ведь Я этого не просил!

Правда, вездесущий и всеведущий Типикон предписывает Богу совсем другие вопросы и ответы. Он точно знает, как нам отольется на том свете вкушение в постные дни печенья на маргарине и ношение юбок неканонической длины. Правда, Типиконом я тут называю не церковный устав, а то коллективное и бессознательное творчество, в котором участвуют и миряне, и духовенство – и даже не понятно, кто больше и активнее. Наши страхи и недоразумения создают весьма своеобразный облик церковного благочестия, ветвящегося затейливым и непроходимым лабиринтом.

 
И в нем мы бродим, как по полю брани,
Хранящему следы падений, бегств, смертей,
Где полчища слепцов сошлись в борьбе своей.
 

Это из «Дуврского берега» Мэтью Арнольда. А вот история поближе.

В одном белорусском селе служил старенький священник, любивший проповедовать. В Неделю о Страшном суде он разразился такой страстной проповедью, так живо и ярко описал мучения грешников, что церковь не просто залилась слезами, а захлебывалась в плаче, бабульки ревели в голос. Батюшка перепугался не на шутку и принялся успокаивать заплаканных старушек:

– Ну чаго вы так… Можа тэта яшчэ и ня-прауда…

Мучения грешников – реальность. Необходимость Церкви иметь Устав и канонические нормы – бесспорна. Вместе с тем важно научиться отличать пшеницу от плевел и не налагать на себя и близких бремена неудобоносимые, – а мы, священники, очень любим это делать, оправдывая свои радикальные пастырские опыты и аскетические эксперименты фразой из послания апостола Иуды:

страхом спасайте (Иуд. 1: 23).

Однако этой педагогической стратегии возражал еще пророк Исаия:

…разве мало для вас затруднять людей, что вы хотите затруднять и Бога моего? (Ис. 7: 13).

Я отказываюсь спасать страхом. Современные христиане, буквально все, умеют читать и писать, до их сердец можно достучаться словами милосердия и доброты, не запугивая, не затравливая человека, не навязывая ему вечного чувства вины и выполнения ненужных и утомительных предписаний.

Время от времени я говорю себе, что не стану больше писать на эти темы, займусь чем-нибудь серьезным и значительным, тем более что мои слова многих раздражают. Меня разъедают сомнения: а надо ли вообще об этом говорить? Ведь людям нравится, их всё устраивает – и священников, и мирян, и епископов. Они мучаются, мучают других, но все довольны и другого счастья себе не желают. А я, выходит, только порчу всем праздник. Но мне жалко людей. И если я смогу облегчить жизнь хотя бы десятку человек, хотя бы чуть-чуть сделаю кого-то счастливее и добрее, то всё было не напрасно. Ведь тогда мы немного ближе станем к Тому, Кто Свою проповедь начал с призыва отпустить измученных на свободу (Лк. 4: 18).

Разрешение на радость

Стою на исповеди. Старушка всхлипывает и робко терзает усталый платок.

– Батюшка, я такая грешница!

– Правда?

– Даже стыдно сказать…

– Не робейте!

– Я на свадьбе плясала. И чего я туда пошла, на свадьбу на эту?

– Ну потанцевали, и ладно, чего переживать!

– Правда? Так это не грех?

– Что за глупости!

– Ой! А мне так хотелось!

Вы только подумайте, в чем каялась эта бабушка? Она танцевала! Что же тут такого? Да, собственно, ничего особенного, почему бы на свадьбе и не потанцевать? Но это вам «ничего особенного», а православному человеку непросто в этом мире, ему нужно особое разрешение на радость.

Одна моя знакомая как-то призналась, что завидует своим неверующим подругам: делают что хотят, кушают что хотят, загорают, танцуют, ходят на фитнес, в кино, театры, – а себе хоть пропади! Зовут на новый спектакль – а в это время всенощная. У сестры юбилей – а тут, как на грех, пятница, да еще, не дай Бог, Усекновение или Воздвижение! Сядешь обедать – опять помолиться забыл! Батюшку в магазине встретил – обойдешь стороной. Не потому, что не любишь, а во избежание сложностей: брать благословение или просто поклониться? А если он без подрясника? А можно ли священнику говорить «доброе утро»? И вдруг потом придется поддержать благочестивую беседу? А как беседовать, когда рядом соседка Людка? Ведь если искренне разговаривать – тщеславие, если сдержанно – веру предашь! Господи! И не прошел же Ты мимо, когда в церковь меня звал!

Не христианин, а нервный бегемотик!

Но самое страшное время – Великий пост! Время, когда православный понимает, что жить – это не только грех, но и большая ошибка!

Все религиозные журналы и календари пестрят заголовками про устав питания по дням: синим выделено сухоядение, фиолетовым – без масла, прямо под цвет лица и настроения! А в церкви службы дли-и-нные, пение по-о-стное! Постное пение – это не когда «Покаяние» Веделя и «Ныне силы» Львовского, а когда ты возьмешь ля-бемоль – и сил дойти до дома уже не останется.

А что делать? Всем трудно! Но обычаи храним и от веры не отречемся! Мы народ крепкий, истине верны! Это католики придумали, что пост надо обязательно держать, только если исполнилось восемнадцать и не стукнуло шестьдесят. А после шестидесяти что, уже и поститься не обязательно? Ловко придумали! Кто бы у нас тогда пост держал, если не старушки за шестьдесят?

И тут выяснятся, что и у нас все не так строго.

– Откуда вы знаете, что сейчас сухоядение?

– Из календаря.

– А как это правило попало в календарь?

– Из Типикона.

– А что такое Типикон? Вы его читали?

– Только первые главы. Но там так странно: выходит, что это устав какого-то мужского монастыря.

– Вы монах?

– Что вы! Я вообще женщина средних лет, и вот – трое детей и муж голодный из кухни выглядывает. Я лучше пойду, ладно?

Старушка, покаявшаяся в свадебных танцах, осталась мне благодарна. Но благодарна по-православному, то есть я абсолютно уверен, что в следующий раз она будет танцевать на свадьбе, а потом снова придет каяться, и скорее всего – ко мне, потому что все говорят: «Иди к Савве, он всем всё прощает! А если хочешь к настоящему батюшке, к строгому, то… (место для вашей рекламы)».

Внутри православной традиции вы можете найти взаимоисключающие правила и советы, и от этой неразберихи просто кружится голова; а человеку, особенно молодому, очень важно знать: как правильно? Как на самом деле? Чего от меня хочет Бог? Ведь надо жить по воле Божией, а не вопреки ей! Но подумаем:

– Сухоядения и вкушения рыбной икры в субботу Лазаря – это именно то, чего от меня ждет Бог?

– Что вы! Этого не требует даже Церковь. Ведь Типикон – устав жизни типового мужского монастыря, составленный как образец по стандартам жизни семнадцатого века.

– А если я не монах и довольно редко бываю в семнадцатом веке, почему я должен выполнять эти требования?

– Чтобы показать единство Церкви!

– Но в чем же это единство, когда подавляющее большинство просто не в силах выполнить эти предписания? И, как оказалось, никто эти требования мирянам и не предъявлял. Да и сами посмотрите: этот стиль благочестия не эффективен, он не делает людей добрее, не приближает их к Богу! Это не малое стадо Христово, это кучка испуганных и издерганных ягнят с такими же перепуганными пастырями!

– Но ведь надо почтить старину и традицию! Не нами положено, не нам и отменять!

Сколько за эти годы было написано на тему поста, богослужебного устава и православного благочестия! Но все реплики и призывы упираются в один суровый факт: необходимо творческое усилие Церкви и политическая воля церковного руководства, чтобы навести здесь порядок, сделать нашу религиозную жизнь более понятной, честной и логичной, иначе все эти статьи и книги будут иметь тот же эффект, что и поклейка обоев в горящем доме.

Однажды меня отправили получать водительские права, и я был потрясен открытием нового мира знаков и значений. Водитель машины находится в ином семантическом поле, нежели пешеход. Оказывается, сорок лет я жил в параллельном мире! Конечно, мне было известно, что улицу переходят на зеленый свет, но что такое разделительная полоса, двойная сплошная и знак «Движение без остановки запрещено» – я не знал.

Я беспечно бродил по тротуарам, а в это время дорога жила своей насыщенной знаками жизнью. Здесь нельзя поворачивать налево, тут запрещена стоянка. Если желаете идти на разворот, придется проехать до кольца, только не забудьте, что приоритет у того, кто уже на кольце.

Религиозная жизнь – это тоже система знаков. Ведь религия только об этом – об обнаружении в знаке, означивании значительного, самого значительного, что только есть на свете. То есть о Боге и о человеке.

Религия – словно дорога со своей разметкой, знаками и светофорами. Согласен, не самая удачная метафора, потому что сразу думаешь: какую же службу несут батюшки и епископы в этой объемной метафоре, «священники с большой дороги»? Но только представьте себе, что из глубокого уважения к трассе, которая помнит образцы героизма и доблести, из чуткой памяти к священному прошлому мы не меняем на этой дороге ни знаки, ни разметку!

Конечно, появились скоростные автомобили, дорожное полотно благодаря новым технологиям стало более прочным, люди лучше осведомлены и образованны, улучшились средства связи, и, совершенно естественно, появились новые знаки, нанесена свежая разметка. Вот только рука не подымается убрать старое, проверенное и уважаемое, с которым так много связано. И рядом с новым знаком по-прежнему стоит старый, и, рисуя новую разметку на асфальте, мы с чувством глубокого уважения обновляем и старую, которая, правда, противоречит новой, даже требует противоположного, – но ведь это настоящая старина, проверенная временем!

И автомобилист несется на свой страх и риск, потому что не может не ехать, – но и не в силах понять, где старый знак, где новый, и почему его штрафуют, и как случилась эта авария, и как так происходит, что на такой уважаемой трассе столько катастроф и столкновений и, главное, совершенно дезориентированы и водители, и пешеходы, и инспектор.

– Ты что, не видишь, что тут поворота нет?

– Так вот же знак – можно было поворачивать!

– А рядом какой стоит? Нет поворота!

– Так по какому знаку ехать, по старому или по новому? Хотя бы старый уберите!

– Как же мы его уберем? Он тут, знаешь, сколько стоит? С этим знаком столько всего связано! Не тобой поставлено, не тебе и трогать!

– Так ведь люди разбиваются!

– Потому что народ темный, учиться не хотят!

– А как учиться, если у вас и разметка на полдороги – и две сплошных, и прерывистая, и снова сплошная!

– Люди помудрее нас с тобой были, когда разметку ставили. К тому же народу очень нравится, когда старину чтят. Я бы вообще запретил по дорогам ездить. От ваших машин только суета. Копоть на древних знаках оседает да разметки священной из-за машин не видно. А ведь недавно отреставрировали! Если бы не такие, как ты, знаешь, какая бы у нас дорога была? Загляденье! Все бы хорошо, только люди мешают!

Мне этот выдуманный диалог напоминает воздыхания одного знакомого батюшки, который тосковал по «бесчеловечной службе», когда в храме был только он и регентша, которая все вычитывала, «не щадя живота своего».

И «маливались» они часов по пять, а потом чай пили у матушки Синклитикии из самовара.

Вот только дорога – чтобы ехать, ее строили не ради знаков и разметки. И если мы хотим, чтобы она была живой и служила своей цели, рано или поздно придется навести на ней порядок. Ведь Церковь – несущееся сквозь века ликование о Господе Воскресшем, и детям Божиим не нужно специальное разрешение на радость, если Христос посреде нас!

Многогрешные коты

Когда я начал ходить в церковь, то долго искал, как называется то, что так мешает мне жить, и, наконец, выдохнул с облегчением, потому что слово было найдено – «благочестие»! Вот оно какое! Всего одиннадцать букв, но какой объем, какая тотальная всеохватность! Самое неприятное, что только есть в религиозной жизни, – все сошлось в одном термине!

В это трудно поверить, но именно такие сложные отношения у меня были с благочестием в те далекие времена. Церковным человеком я сделался в 1990 году, и за тридцать лет из врага и критика благочестия превратился в его горячего защитника – и в это поверить еще труднее!

Однако наша первая встреча не была дружеской.

Мне было четырнадцать. Я зашел в единственный православный храм в нашем городе, и меня захватил и навсегда увел в плен этот мир, сотканный из необычных запахов, мерцания лампад и свечей, потемневших икон. Все было так таинственно, значительно и чудесно, что я почти на цыпочках переходил от иконы к иконе, не понимая, чьи эти святые лица с огромными глазами и почему они так прекрасны. Я просто таращился вокруг, как любопытный школьник, заложив руки за спину. И тут я встретил его – Благочестие! Оно подкралось незаметно, когда я вглядывался в один потемневший лик, и сочно врезало мне по рукам.

– Ты чего это? Как в церкви ходишь? Разве можно, чтобы руки за спиной?

Маленькая старушка выговорилась и тут же погрузилась в чистку подсвечника. А я стоял слегка оглушенный, потому что в тот момент вместе с обычной и естественной обидой родилась законная мысль: а почему, собственно? Какой смысл спрятан в запрете складывать руки за спину? Ведь это все неспроста? Может быть, это даже опасно и грешно, а я хожу тут в беспечности?

Со старушкой мы позже подружились. Она оказалась бабушкой редкой доброты, но мои недоумения она совершенно искренне не понимала:

– Почему нельзя? Ну понятно почему – грэх тяжки, неотпущоны!

Этого объяснения ей было достаточно. Но только не мне. И так не знаешь, куда эти руки во время службы пристроить, а тут по ним еще и бьют!

Затем случилось новое открытие: оказывается, сидеть нога на ногу – не по-православному!

И моя словоохотливая бабушка тут же рассказала целую историю, как один старец обличил монаха, который себе позволял такую кощунственную вольность.

– А отчего же так сидеть нельзя?

– Ну, тебе же сказано: грэх тяжки, неотпущоны!

Осталось только вздохнуть и взяться за решительное перевоспитание ног. И я бы с этим справился и вошел в счастливый список благочестивых юношей, если бы не кошки. Между мной и категорическим спасением оказались коты, причем довольно симпатичные. Оказалось, что, если ты погладил кота, тебе нельзя три дня есть антидор.

– А просфорку можно?

– Можно.

– А причаститься?

– Разрешается.

– А почему же тогда антидор нельзя?

– Так матушки старинные говорили! Грэх тяжки, неотпущоны!

Вы смеетесь, а тогда для меня это было настоящим испытанием веры. И надо же было случиться, чтобы в этот решающий момент мой кот сломал лапу. Он был из профессорской семьи, резвый и ранимый, и я не успел оглянуться, как он свалился с третьего этажа. И когда наш славный Муся с грустными глазками страдал в гипсе, я просто не мог променять его на самый святой на свете антидор!

Но тут появились «божественные книжечки» – полуслепой репринт девяностых, и я принялся страстно приобщаться к мудрости. И вот читаю у святителя Игнатия Брянчанинова: на молитве полезно стоять с руками за спиной, представляя себя раскаявшимся преступником со связанными за спиной руками. Выходит, можно было мне так бродить в храме, и даже молитве это не мешает, наоборот, способствует!

Позже стали выходить альбомы со старинными фотографиями новомучеников, дореволюционных священников и епископов, и там я увидел страшное: благочестивые митрополиты и будущие исповедники сидели в этой кощунственной позе – нога на ногу! И самое неожиданное – у некоторых святых на руках были те самые многогрешные коты, которых мне запрещали гладить! Но этих самых котов так любил святитель Тихон, патриарх Московский, праведник-«тяжеловес», уж если речь зашла об авторитетах! И кто знает, не дойди дело до кошек, сумел бы ли я достаточно разволноваться, чтобы хоть слово написать о благочестии?

И вот передо мной уважаемые и милые люди. Уважаемые – потому что святые, милые – потому что любят кошек. Но кроме всего прочего, это были настоящие христиане, святые, подтвердившие верность Христу своей благородной смертью! Значит, не видели они ничего зазорного в том, чтобы сидеть не по-православному, гладить кошек, молиться с руками за спиной?

– Так ведь батюшкам можно! Это ж батюшки! – нашлась моя мудрая старушка.

И нормальный человек на этом бы успокоился. Но ведь я был советский пионер, воспитанный с обостренным чувством справедливости, и мне очень нужно было знать, как правильно и почему одним все, а другим – ничего.

Мои церковные подружки, веселые и шустрые бабушки, постились до обморока, вычитывали бесконечные правила, на своих разбитых ножках выстаивали все службы, при этом считая себя недостойными и грешницами, а священники в алтаре часто сидели на службе, не так истово крестились и, оказывается, перед литургией не только не исповедовались, но даже и не постились.

Говорят, что греческая философия родилась, когда эллины-путешественники начали сравнивать свои обычаи с обрядами других народов. Вот и я начал сопоставлять и обобщать, и не нашлось человека, который бы меня остановил и отвадил задавать вопросы.

Если священникам можно то, чего нельзя мирянам, значит, батюшки необычный народ, и как мне объяснил один протоиерей, во время рукоположения дается особая «защита», чтобы выдержать «накал таинства», а у простых прихожан этого нет, и к святыне им так близко подходить опасно! Вот почему мирянам в алтарь нельзя, а бабам так и вовсе вход закрыт!

Конечно, тогда я и не смел возражать, тем более что меня уже взяли в алтарь, «облекли доверием», но вопросов стало больше. Если мирянам сюда нельзя, почему же директора завода, который выделил храму приличную сумму, человека абсолютно нецерковного, даже религиозно дикого, торжественно завели в алтарь в конце литургии и причастили прямо у престола? Ведь дело не в этом директоре или вероятном раболепии перед ним, а в возможности как таковой. Почему алтарь поручили убирать бодрой старушке, а игуменья с монахинями спокойно заходили сюда пошептаться с владыкой? Значит, дело не в секретной защите, а в совсем других вещах?

Вопросы всё множились. Если так важно соблюдать Устав, почему его можно нарушить и, если владыка торопится на встречу с гостями, сократить богослужение? Или, наоборот, вставить лишнюю кафизму, если архиерей немного опаздывает или хочет посидеть перед полиелеем? Значит ли это, что и Устав не абсолютен? И я погрузился в изучение Типикона, а поступив в семинарию, жадно читал книги по истории богослужебных чинов. А поскольку я был тайно влюблен в древлеправославную традицию, первым делом раздобыл знаменитую книгу профессора Голубинского «К нашей полемике со старообрядцами» – и совсем запутался. Оказалось, что современные чины и обряды мы приняли не от апостолов, что богослужение находится в постоянном развитии, и пусть двоеперстие древнее троеперстия, но во времена Златоуста крестились и вовсе по-другому, и литургию совершали иначе. Где же правда?

Может показаться, что вопросы, которые меня волновали, мало между собой имеют общего. Ведь любой грамотный христианин заметит, что устав богослужения – это из литургики, крестное знамение – история обряда, статус духовенства и мирян – каноническое право, а руки за спиной и все прочее – область этикета и морали.

Это так. Но есть у этих вопросов общая основа, которая и называется «благочестие», и насколько важна эта сфера, судите хотя бы по тому, что благочестие не ограничивается только территорией храма и обряда, вбирает в себя не только чин богослужения и каноническое право, но выходит за рамки церковной ограды. Благочестие – это еще и стиль обыденной жизни верующего человека. Благочестие – это про быт, про характер взаимоотношений, социальную иерархию, культуру общения, тональность семейной жизни, воспитание детей, отношение к телу, питание, сексуальные отношения, культуру досуга, болезни, труда и даже сна.

Вопрос «Что благочестиво?» в нашей речи звучит в своей негативной версии: «Грешно ли?»

Грешно ли держать дома собаку?

Грешно ли чистить зубы перед причастием?

Грешно ли стирать в воскресенье?

Грешно ли помогать сыну-бездельнику?

Грешно ли спать после литургии?

Грешно ли загорать на пляже?

Выходя из церкви, верующий человек не ставит свою религию «на паузу», не ограничивает свою веру пределами храмового пространства, он продолжает быть христианином все двадцать четыре часа в сутки и в любом месте. И отличает его как религиозного человека от других людей именно благочестие.

Оно настолько всеохватно, что не будет ошибкой сказать, что благочестие тождественно религии, и временами мы можем использовать эти слова как синонимы. Как обычно называют верующего человека? Набожный, богомольный, религиозный, я даже слышал редкое слово «боговерующий», а в Белоруссии есть еще слово «знающий». Это всё синонимы благочестия. Религиозный человек – человек благочестия.

Хоть слово «благочестие» отдает стариной и большим авторитетом, оно не совсем русское. Это калька с греческого слова «евсевия» (enoe|3ia), в котором древние греки слышали не только почтение к богам, набожность, благоговение, но и почтительность к родителям и отечеству, и нередко к списку четырех классических добродетелей – мудрости, справедливости, храбрости, умеренности – присоединяли ещё и пятую – благочестие.

Греческое «евсевия» – слово составное, и эту составность как раз и скалькировало русское «благочестие»: «ев» (ей) значит «благо, добро, хорошо», как в слове «евангелие» – «добрая весть» или имени Евгений – «доброго рода, благородный». Глагол «сево» (ое|3о) означает «почитать, благоговеть, поклоняться, чтить» – как бы сейчас сказали, «проявить уважение». Ведь уважение – такая вещь, что на руки не возьмешь и глазом не увидишь, это духовное состояние, и как таковое оно требует проявить себя в знаке – значительное должно быть означено!

Благочестие – проявленное уважение к Богу или священному. Слово «уважение» восходит к славянскому «вага» – «тяжесть, весы», от которого произошло прилагательное «важный» – «ценный, значительный, весомый». Для религиозного человека Бог – это Некто весьма значительный, и для того, чтобы обозначить значительное, используется система достойных и признанных знаков почтения, которую мы и называем благочестием. Благочестивый есть тот, кто благо – то есть правильно, хорошо, благообразно, «как следует» – чтит Бога, оказывает Ему знаки уважения, соответствующие Его важности и значительности.

В некоторых книгах вы найдете мысль, что религиозное благочестие – это система моделей поведения, призванных помочь человеку в единении с Богом. Однако вопрос: как некие внешние жесты помогают стать ближе к Богу? Разве благочестие не есть действие в одну сторону? Разве подлинное благочестие не предполагает бескорыстия по отношению к Богу: Господи, я восхищаюсь Тобой, я просто рад тому, что Ты есть, и вот как я рад, смотри!

О бескорыстии в отношениях с Богом говорили еще языческие авторы. Например, Цицерон во второй книге диалога «О природе богов» пишет: «Мы должны относиться к этим богам с благоговением и почитать их. А самая лучшая, самая бескорыстная, самая светлая и полная благочестия форма почитания богов состоит в том, чтобы всегда и в мыслях, и словами искренне чтить их чисто и беспорочно».

Цицерон использует латинский термин «pietas», который так и переводится – «набожность, благочестие», но признаки настоящего благочестия для философа – бескорыстие, искренность, почтение, которое охватывает и мысли, и чувства, и слова.

Такое благочестие Цицерон отождествляет с религией, возводя это слово к глаголу «перечитывать»: «А те, которые над всем, что относится к почитанию богов, усердно размышляли и как бы перечитывали (relegerent), были названы религиозными (religiosi)». Конечно, такая этимология слова «religio» многими оспаривалась уже в древности, но для русского уха любопытно это созвучие «благочестия» с «чтением», «воздаяния чести» с «перечитыванием».

Как и положено философу, Цицерон, или персонаж его диалога, не просто дает определение благочестию, но отличает его от того, что есть ложное благочестие, суеверие: «Не только философы, но и предки наши делали различие между религией и суеверием. Ибо те, которые целыми днями молились и приносили жертвы, чтобы их дети пережили их (superstiti sibi essent), те были названы суеверными (superstitiosi), позже это название приобрело более широкий смысл». То есть для римского мыслителя и его современников «благочестие» четко отличалось от «суеверия» – тоже важное слово, которое неслучайно в русском варианте имеет призвук суеты.

Значит, есть благочестие подлинное – бескорыстное, искреннее, глубокое, а есть псевдоблагочестие, корыстная религиозность, суетная набожность. Если вспомнить моих веселых старушек, то к какому типу благочестия отнести их священные запреты – держать руки за спиной, сидеть нога на ногу, гладить кошек? Как бы я к ним ни относился, но суеверием я это не назову. Потому что опыт моих православных бабушек требует более точной и гибкой системы классификации, нужен метод получше, поцицеронистей!

Церковь холопов и церковь господ

В 1937 году мать Мария (Скобцова) написала статью «Типы религиозной жизни». Это не трактат кабинетного ученого, а, скорее, первая попытка дискуссии внутри русской традиции женского монашества. Про мать Марию написано немало, ведь она настолько поразила современников, что стала, пожалуй, единственным религиозным деятелем эмиграции, о котором в Советском Союзе сняли художественный фильм, сделанный с большой симпатией к героине.

Мать Мария была убеждена, что монашество может быть разным, не только монастырским тихим затворничеством, но и деятельным служением людям, неудержимым благовестием любви Божией. «Или христианство – огонь, или его нет» – очень характерная фраза для матери Марии, звучит почти как манифест. Однако сестры, проживавшие с ней в одной общине, имели другие взгляды, им был ближе другой стиль иноческой жизни. И вот в полемике с монахинями появляется эта небольшая работа, ставшая уже классическим анализом типов благочестия Русской церкви.

Таких типов мать Мария насчитывает пять: синодальный, уставщический, эстетический, аскетический и евангельский. Само собой, единственно приемлемым для матери Марии был последний тип, евангельский, который отождествлялся с путем охристовления жизни, жизни только Христом и во Христе. Первые четыре типа подверглись вполне справедливой критике как раз потому, что выстраивали религиозную жизнь не вокруг Христа, а путем подмены, своего рода идолопоклонства: синодальный тип – поклонение идее православного государства с верой в национальную исключительность, уставщический – обожествление Типикона и обрядового благочестия, эстетический – служение церковной красоте и благолепию, аскетический – плохо прикрытый духовный эгоцентризм, которому Христос порой даже мешает.

Анатомия стилей благочестия проведена в этой работе так страстно и остроумно, что и сегодня эта почти столетняя статья читается с большим интересом как не утратившая – увы! – своей актуальности. Этот текст заслуживает самого вдумчивого чтения и отдельного курса в богословских институтах и семинариях.

Однако анализ, проделанный матерью Марией, не кажется мне исчерпывающим, потому что ее пылкая мысль ветвилась только по вертикали. Чтобы понять и определить стили религиозной жизни, нам необходима, если угодно, «марксистская горизонталь», потому что проблемы современного церковного благочестия коренятся в той реальности, которую мы сегодня представляем себе с большим трудом. Благочестие родилось не сегодня. Вступая в Церковь, мы принимаем традицию, которой тысячи лет, и формировалась эта традиция в обществе, жившем совсем по другим законам.

Сословная праведность

Церковные историки будущего еще напишут немало исследований о том, как повлияли на жизнь христиан двадцать первого века средства массовой информации: что, например, сделало телевидение с православным благочестием, к каким уродствам привели умилительные программы и карамельно-ванильные сюжеты, представлявшие Православие как явление фольклора и этнографии, а православных как ревнителей старины и не очень удачливых реконструкторов.

«Издревле на Руси повелось в этот день выпускать голубей».

«В первую седмицу Поста на Руси всегда вкушали без масла».

«На Благовещение говорят, что птица гнезда не вьет, а девица косы не плетет».

А вот мое самое любимое: «Нигде так не молятся, как на Руси!»

Хочется спросить: а на какой Руси? Нет, меня интересует не историческая ретроспектива, а социальная. Ведь дореволюционная Россия – это не только хронология и историческая протяженность, но это сословное общество, слоеный пирог сословий, которые существовали внутри государства не только как разные народы, но и как разные типы благочестия внутри Православия, то есть в каком-то смысле даже разные религии.

Почему этот вопрос важен для современника? Потому что в религиозном обществе старина всегда выступает как аргумент, и весьма весомый. Какие вопросы задают современному православному священнику?

Можно ли бить детей?

Как воспитывать жену?

Какое вычитывать правило перед причастием?

Можно ли в воскресные дни поста есть рыбу?

Разрешается ли работать по праздникам?

На эти и другие недоумения батюшка может ответить вопросом: а как принято в вашем сословии? – и это вполне резонный вопрос, потому что тысячу лет православный русский народ жил в классовом обществе, для которого справедлив древний римский принцип: что позволено Юпитеру, то не позволено быку! Поэтому, чтобы понять, откуда родом стили современного благочестия, нам не обойтись без классового подхода.

Ответ на вопрос «Можно ли стирать по праздникам?» будет одним, если вы графиня Орлова, и совсем другим, если вы мещанка Пыжикова, и третьим, если вы купеческая жена Филатова. Вернее, в определенных сословиях такой вопрос вообще не появится, потому что графини не стирают.

– Батюшка, как благословите детей бить? А жену как правильно смирять?

– А как принято в вашем сословии? В хороших дворянских семьях детей не бьют, уважая в них человеческое достоинство, а в женщине видят даму. Но для подлого сословия она всего лишь баба. Если вы бьете детей и унижаете супругу, вряд ли вы хорошего общества. Поступайте согласно своей классовой принадлежности.

Сословия исчезли из российской жизни лишь в 1917 году, и это одно из величайших достижений Октябрьской революции. Да, я позволяю себе такую оценку, потому что не все из нас происходят из дворян, и когда ты понимаешь, что твой смышленый малыш никогда бы не смог поступить в университет только потому, что он «подлого сословия», монархическая романтика испаряется сама собой.

Замечательный детский поэт и литературовед Корней Чуковский был изгнан из гимназии не только потому, что считался незаконнорожденным, но и потому, что был сыном прачки. Список подобных фактов можно умножать до бесконечности, как и политические споры, до которых мне нет дела. Меня интересует другое: как сословное благочестие прошлого повлияло на современную религиозную жизнь?

Мой тезис прост: в православной России наряду с «вертикальным благочестием», точно описанным матерью Марией, существовало и горизонтальное измерение – сословные стили благочестия, настолько отличные друг от друга, что с некоторой долей условности мы можем говорить о разных религиях внутри дореволюционного русского Православия. Это не гипотеза и не научный факт, просто наблюдение читателя и публициста.

Позволю себе еще одно некорректное сравнение: сословные стили благочестия дореволюционной России напоминают ситуацию с существованием внутри англиканского общества Высокой и Низкой церквей – двух движений со столь непохожими установками, что их можно с некоторой оговоркой называть разными религиозными традициями.

Как смирять жену?

Сословное общество имело свои удобства и преимущества. Например, человек, родившийся крестьянином, знал, куда ему расти, на что

рассчитывать, а что закрыто для него навсегда. И не нервничал. Одевался, как положено лицам его происхождения, богател не больше, чем принято, и религиозная жизнь тоже проходила по «сословным лекалам».

Например, ни у кого не вызывает сомнений, что одной из особенностей православного храма является отсутствие скамеек: настоящий верующий всю службу выстаивает на ногах, не то что какие-нибудь там католики! Попробовали бы они постом по пять часов выстоять, тогда бы и узнали, чья вера истинная! Мы-то их точно в вере перестоим! Однако уточню: русские молятся стоя – в каком сословии?

Есть известная картина Василия Перова «Проповедь в селе»: батюшка что-то вещает бедно одетым крестьянам, которые слушают его с волнением в глазах, а на переднем плане мы видим двух господ – мужчину и женщину. Барин дремлет, а барышня перешептывается с кавалером, заглядывая в изящный молитвослов. Крестьяне слушают на ногах, господа – сидят! Они сидят в церкви! Для них специально поставлены стулья! Мне хочется, чтобы акценты были расставлены правильно: я говорю не о лицеприятии церкви, которое, безусловно, было, есть и будет, а о самой принципиальной возможности богослужения в православном храме, в котором люди могут сидеть, не страдая от угрызений совести и укоров ревнителей веры.

– В богослужении Православной церкви допустимо только хоровое пение!

– Правда? А в каком сословии?

Потому что в домовой церкви графа Шереметева, славившейся знаменитым хором, песнопения за богослужением исполнялись иногда в инструментальном сопровождении. Возможно, этот факт повлиял на инициативу великих церковных композиторов А. Гречанинова, А. Кастальского и священника Дмитрия Аллеманова просить разрешения у Поместного собора 1917 года на введение в богослужебную практику пения под фисгармонию или в сопровождении оркестра. Для ревнителей благочестия инструментальная музыка в церкви – мерзость и обмирщение, и я не буду спорить, потому что меня интересует другое: для дворянского стиля благочестия это было приемлемо.

Когда в наших храмах критикуют женщин за шляпки, а ребят за модные штаны или шорты, хочется спросить: а вы видели, в каких нарядах дворяне заходили в церковь, скажем, в восемнадцатом веке? Господам можно? А почему? Потому что для каждого сословия существовал свой код благочестия, благочестивый дресс-код.

«Православное богослужение идет строго по Типикону». Вопрос: для какого сословия? В автобиографической «Пошехонской старине» Салтыков-Щедрин вспоминает, как служилась всенощная в канун престольного праздника в доме его матери, властной и породистой помещицы. Всенощное бдение с акафистом длилось очень долго – около часа! Современные ревнители Устава всплеснут руками, но для дворянского стиля благочестия даже такая служба наделяла хозяйку дома репутацией ревностной христианки.

Современным поборникам церковного брачного права интересно будет обсудить факт венчания Александра Герцена на своей двоюродной сестре Наталье Александровне, кстати незаконнорожденной дочери обер-прокурора Святейшего синода. Блюстителей канонов возмутит не только недопустимая степень родства, но и тайное бракосочетание со сбежавшей от опекунов девушкой.

– Как же так? На двоюродной сестре! Без согласия родителей!

Романтики в эту мелодраматичную историю добавляет и то, что венчались молодые по благословению архиерея, который тепло и душевно напутствовал супругов, посоветовав Наталье Александровне научиться солить огурцы. Значит, допустимы были такие истории для дворянского типа благочестия?

Еще раз подчеркну: меня интересуют эти факты не как примеры уступчивости церковного начальства, а как явления принципиально допустимые. Если так было можно дворянам, то принципиально это допустимо и для всех остальных.

Если уж речь зашла о канонах, то что бы сказал современный священник на просьбу взять лютеранина в крестные вашего ребенка? Ответ очевиден: как такое вообще в голову могло вам, православному человеку, прийти? Однако такова была старинная традиция, например, царской семьи Романовых, у которых в крестных было немало лиц протестантского исповедания. И это считалось нормой для дворянского стиля благочестия, который был не лучше остальных, но и не хуже, просто располагался на одной горизонтальной линии благочестия со всеми прочими, оставляя для себя возможность роста по вертикали – в сторону евангельского типа религиозной жизни внутри своей дворянской традиции.

Невежество как добродетель

– Нигде так не молятся, как на Руси!

– Спрошу еще раз: в каком сословии?

Сегодня духовники не допускают к причастию человека, который не вычитал правило, не был на вечерне или не постился «как положено». Два вопроса: кем и кому положено? Кто обязывает нас непременно вычитывать правило по именно этому сборнику молитв, кто его составил, кто приговорил всех христиан ему следовать? – Лучше не спрашивать? Нет, вы спросите и добейтесь ответа! Дворяне, купцы, мещане, духовенство, крестьяне – каждое сословие имело свой стиль благочестия и свои представления о норме поста и молитвы.

Вы хотите знать, какие молитвы читали перед причастием на Руси? Начните с того факта, что по результатам всеобщей переписи населения 1897 года, например, в Могилевской губернии, к которой относился мой родной город Гомель, уровень неграмотного населения составлял восемьдесят пять процентов – вы себе представляете эту цифру? А я ее переживаю как священник: ставлю себя на место батюшки, который должен говорить проповедь прихожанам, подавляющее большинство которых не в состоянии написать даже своего имени. Как им говорить о Христе, о Евангелии, о принципах духовной жизни, чтобы они тебя правильно поняли? За столетия общения с такой паствой клирики привыкли разговаривать с народом на языке красочных преданий, эффектных историй и откровенного запугивания, потому что все увещания строились вокруг аргумента «Бог накажет». И самое грустное, что эта пастырская привычка не исчезла и пастыри до сих пор разговаривают с людьми так, будто они не умеют читать и писать.

Восемьдесят пять процентов неграмотных! Целые поколения православных христиан рождались и умирали, ни разу не прочитав Евангелия! Что говорить, если даже для грамотных людей Священное Писание было роскошью: Пушкин знакомился с текстом Библии на французском, а русский перевод вышел в свет за сорок лет до революции! Это очень грустно, но таковы факты, которые можно суммировать только фразой из «Макбета»:

 
Добра и зла неразличимы грани среди
болот в гнилом тумане.
 

Почему так важно сегодня говорить о крестьянском стиле благочестия? Потому что в силу различных исторических причин именно этот тип религиозной жизни стал доминирующим в послереволюционном Православии. Я бы даже назвал его не крестьянским стилем, а крестьянкинским, потому что в советское время хранили, определяли и развивали этот стиль религиозной жизни в основном верующие женщины крестьянского происхождения. Конечно, были и другие, но самым массовым, а потому определяющим был именно этот тип, так что с ним считалось и ему часто подыгрывало единственное из сохранившихся сословий – духовенство.

Батюшки и папиросы

Известно, что священники до революции курили и это не считалось чем-то ужасным. Для духовного звания это было чем-то скорее нескромным, нежели греховным. Вот почему в дневниках отца Иоанна Кронштадтского вы можете встретить упоминание о том, что батюшка временами любил выкурить хорошую сигару. Курили даже архиереи. Но я упоминаю эти факты не для того, чтобы оправдать курение или, не дай Бог, опорочить память хороших людей. Просто на примере отношения к курению хорошо видно, как менялась палитра благочестия в советское время.

Характерная черта крестьянского благочестия – всему искать религиозное обоснование и даже под вполне бытовые действия «подкладывать» мистический смысл. Видимо, это наследие вековой неграмотности. Для людей этого типа психологические, политические, социальные, природные явления – одним словом, вся жизнь имеет квази-религиозную подкладку, делится на «грех» и «не грех» – без вариантов и полутонов. Например, греческие и болгарские священники – и даже монахи – спокойно курят и принимают в подарок сигары. Но для наших церковных бабушек курение есть не просто дурная привычка или глупость, но «страшны грэх, неотпущоны»: курить – бесам кадить! Логика проста: какой бы феномен нашей жизни мы ни взяли, он, исходя из крестьянского типа благочестия, или от Бога, или от дьявола. Курение от Бога? – Нет! – Значит, грех! – А если грех, то, естественно, за ним стоит сатана, за которым всегда следует адское пламя. Всё просто и, главное, очень понятно. С таких позиций можно объяснить все что угодно, найти ответ на любой вопрос. Кто же от такого откажется?

В девяностые годы огромными тиражами выходили церковные книги, написанные в той же логике. Например, у нас на приходе большой популярностью пользовался своеобразный «путеводитель» под названием «Дороги, ведущие в ад» – сборник статей с впечатляющими названиями: «Щупальца князя мира сего в современной музыке» (сейчас читается как название музыкальной композиции, не так ли?), «Телевизор – окно в преисподнюю» (не поспоришь!) и так далее.

Повторяю: речь вообще не о курении, я совершенно далек от апологии папиросных опытов. Просто мне жалко моих друзей, особенно женщин, которые любят церковь, но никак не могут бросить курить и изводят себя религиозным ужасом и дешевыми страшилками, будто они уже за сигарету и веру продали, и давно горят в аду, и вовсе они не тихие курильщицы, а прожженные грешницы рангом не ниже, чем содержательницы притонов, в то время как в курении не больше греха, чем в обжорстве или осуждении.

– Почему до революции к курению относились более терпимо?

– Вопрос следует ставить иначе: отношение было терпимым в каком из типов благочестия, то есть в каком сословии? Среди дворян, мещан и духовенства. После революции церковное благочестие целиком сосредоточилось в руках крестьянства, крестьянский тип благочестия стал доминирующим, отсюда и смещение акцентов.

И когда меня просят постращать небесными карами подростков за пирсинг или тату, я всегда вспоминаю о доминанте «крестьянкинского» стиля благочестия, который привычно ищет за подростковым порывом к самоутверждению языческие или прямо сатанинские корни. Но ведь тату, пирсинг, курение – не грех, а просто глупость или безответственное увлечение, и нет никакого смысла изводить себя и близких. Но попробуйте это доказать «нашему человеку»!

Изображая веру

Есть и другие «родимые пятна» крестьянского типа благочестия, который уже в советское время постепенно превратился в стилизацию. Например, игра в детство, в которой христианин должен на всё спрашивать благословения у батюшки. Я уже устал повторять: товарищи! вы не обязаны ни у кого спрашивать позволения, что вам кушать на обед! То, что говорят церковные календари – монашеская практика, и, если вы не монах, эти запреты на масло и рыбу вас вообще не касаются! И неужели вы не чувствуете, как это унижает человека – брать разрешение на трапезу у кого бы то ни было?

Но убедить людей непросто, потому что игра в народ-ребенок очень увлекательна. Для нее характерно подозрительное отношение к книжности, богословской учености, а здоровое любопытство считается грехом. Ведь грамотны мы недавно, и сословная память нас не отпускает. А рядом с этим – выдаваемая за смирение заниженная самооценка с небрежностью к себе, своим интересам и здоровью, привычка страдать и мучиться, даже если без этого можно обойтись, демонстративная грубость и богословски обоснованное хамство и, конечно же, клерикализм, потому что – кто мы такие! Вот батюшки – это Церковь, а мы рабы неключимые, и наше дело – кланяйся и цалуй! И попробуйте рассказать этим людям о всеобщем священстве и сыновнем достоинстве христианина!

Вместе с тем я ничего не имею против этого стиля религиозной жизни. Моя задача подчеркнуть, что крестьянский тип благочестия – не единственный, и нет никаких оснований считать его самым лучшим, правильным и спасительным и именно его ставить критерием веры, вплоть до полного отождествления его с Православием, а его носителей – с церковным народом.

Приобщение к сословному типу благочестия автоматически предполагает также принятие культурного и морального кода этого сословия. Вот почему внимательные и осторожные люди боятся церкви: им кажется – и на это есть веские причины, – что воцерковление необходимо повлечет за собой погружение в «подлое сословие» или же просто «обабливание», усвоение грубых манер, небрежности в общении, сужение кругозора. Сколько бы христианские проповедники ни говорили правильных слов, ярких примеров такого «обабливания» так много перед глазами, что требуются слишком весомые аргументы или по-настоящему сильная любовь к Богу, чтобы пройти «сквозь строй» сословных предрассудков, оставшись самим собой. Пусть не оскорбляет вашего слуха это жуткое слово «обабливание» – у него нет никаких гендерных смыслов. Это, скорее, попытка схватить в слове грустную реальность затянувшейся болезни нашей религиозной жизни, при которой все личное и непохожее грубо подавляется, загоняется в темный подвал бессознательного.

Однако вспомним, что для классовой горизонтали благочестия возможны вариации вертикали: например, эстетский тип крестьянского благочестия, уставщический дворянский или синодальный мещанский, и для каждого из горизонтальных типов был доступен евангельский. А крестьянский тип благочестия ничем не хуже всех прочих.

Правда, будет ошибкой предположить, что современный христианин непременно стоит перед выбором: в дворяне податься или купеческий стиль благочестия предпочесть? Сословий больше нет, и это сам по себе повод заказать благодарственный молебен! Сегодня, чтобы стать христианином, вам не обязательно загонять себя в сословные рамки, изо всех сил пытаясь соответствовать тому типу благочестия, который оформился внутри классового общества.

К сожалению, верующие имеют склонность самих себя терзать за то, что не соответствуют образу «истинного православного», спасаются не «как следует», – не понимая того, что быть христианином вовсе не значит стать благочестивым казаком, богомольным купцом или религиозным дворянином. Вы вступаете не в касту, а в Церковь Христову, вы не верноподданный, а – дитя Божие, наследник Царства Отца Своего! А царскому сыну и настоящей принцессе глупо тратить себя на стилизацию или ролевые игры.

После упразднения сословий нашлись люди, которые сделали из случившегося правильные богословские выводы и вместо реставрации и воздыханий по «России, которую мы потеряли» начали создавать, и довольно успешно, новый тип религиозной жизни, который можно назвать благочестием свободы.

Но, прежде чем говорить об этом типе благочестия, надо описать стиль религиозной жизни еще одной социальной группы – духовенства. Тем более, что это было не одно сословие, а… сколько?

Как вернуть епископу отцовство?

Россия не раньше победит Америку, чем «Мосфильм» одолеет Голливуд, и после выхода последнего «Терминатора» у русских хорошие шансы. Не то чтобы я кому-то указывал на неприятеля, но уж так устроены люди – им гораздо проще, когда ясно, кто враг: тогда можно готовиться к схватке, помня о возможной угрозе.

– А у Церкви есть враги? Мы уже определились?

– Неужели это так важно?

– Нет, вы не подумайте! Мы из миролюбивых соображений! Ведь за врагов надо молиться, а мы не знаем имен!

Кто враг Церкви? – Это очень хороший вопрос! Чаще других в списки попадают либералы, коммунисты, прогнивший Запад, масоны. Только все это не то! Гонители уходят, приходят новые, – но одно древнее зло никогда не покидает церковный горизонт и нависает густой тенью так плотно, что не всякий сразу поймет, где свои, а где чужие.

И имя у этого врага есть. Только помолиться за него не получится, потому что это не человек и не организация, а безликое и всеохватное мироощущение, крайне живучее, потому что удобное и, похоже, до конца не истребимое. Смертельный враг Церкви – клерикализм. Только ему одному под силу нанести Церкви такие раны и повреждения, которые заживают не скоро и приносят новые страдания.

Что такое клерикализм? Это мировоззренческая позиция, которая предполагает отождествление Церкви с духовным сословием. Почему клерикализм так живуч и почему он преследует Невесту Христову на протяжении тысячелетий? Потому что клерикализм – это совершенно естественная реакция на религию, а поскольку христианство выдает себя за религию не одну сотню лет, есть большой соблазн и Евангелие подверстать под удобную и привычную систему общественных отношений, которая предполагает, что религия – удел особой касты жрецов, выполняющих определенные функции и отправления.

С такими мыслями бродил я недавно по набережной вдоль гомельского парка, и вдруг меня останавливает гражданин с пакетом солнечных мандаринок:

– Возьмите, батюшка! Ведь у вас там пост!

Пост, получается, у нас, у попов!

– А что же этот добродушный дядечка – не православный, что ли, не крещеный, в храм не ходит?

– Как же! Крещен, и бабушка молиться научила, и покойников поминает! Просто он и сам не понял, что озвучил позицию, которая не вызывает сомнений ни у одного нормального человека: религия – это то, чем батюшки занимаются. А мы, грешные, придем в храм когда положено, выполним что скажут, а потом нам что-нибудь выдадут, главное, руку не забыть поцеловать. Что выдадут? Зачем выдадут? Кем положено? Про такое только масоны спрашивают и обновленцы! Батюшки сами разберутся! Вот мы и разбираемся. И каждую Пасху хотя бы одна дама подойдет с вопросом:

– Батюшка! А когда в церкви артроз выдают?

– Зачем вам артроз? Берите артрит!

– Нет, мне артроз! Сказали, очень помогает! Надо, чтоб дома был!

И несут домой целые пакеты ни в чем не повинного артоса, чтобы через год ломать голову: в землю закопать, в реку бросить или сжечь эту великую святыню?

Отсюда и нехорошее слово «миряне» – не выношу его, не принимаю! Это не просто слово, это своего рода «символ веры», вероисповедальная концепция, которая раскрывается в книжках под общим названием «Как спастись в миру?» – то есть если ты не принадлежишь к одному из духовных сословий, то ты уже не дитя Божие, а человек внешний Церкви.

И не подумайте, что это духовенство, говоря «Церковь», имеет в виду церковную организацию. Нет, церковная организация есть Тело Христово в глазах клерикалов – только клерикалами я называю не священников, а всякого человека, даже неверующего, который сознательно или бессознательно отождествляет Церковь с духовным сословием, остальных относя к категории мирян, «собирающих крошки с трапезы господ». И не обижайтесь, пожалуйста, потому что это не может звучать оскорбительно для человека, которого вполне устраивает такое положение дел: и духовенству хорошо, и мирянам не обидно – ведь всё за нас делают! И когда говорят о том, что миряне участвуют в богослужении, мне видится посетитель филармонии, внимательно слушающий скрипичный концерт, – только никому и в голову не придет сказать, что слушатель участвует в концерте.

Схимницы и феодалы

В девяностые годы как о великом достижении говорили о том, что единственным сословием, уцелевшим в годы советской власти, является духовенство. К сожалению, это факт. Почему я об этом сожалею? Потому что сословность – величайшее зло в жизни Церкви.

На самом деле в годы советской власти выжило не одно духовное сословие, а как минимум три: епископы, священники и монахи. Сейчас мы живем в бесклассовом обществе, и это очень хорошо. В свое время введение сословий было настоящей революцией, облегчившей жизнь многим, но впоследствии этот принцип общественных отношений превратился в ненужный груз, который мешал развитию, и от него отказались, где смогли.

Однако для человека, находящегося внутри церковной организации, время словно остановилось, а может быть даже пошло вспять. Такое чувство, что кто-то довольно неряшливо выпилил кусок феодального мира и внедрил в современность. Если ты десятилетиями живешь внутри церковного сообщества, это не так бросается в глаза, но вот приходят свежие люди и хватаются за голову:

– «Вашего Преосвященства смиренный послушник»? Это вы так письма подписываете?

– А как вам обращение «Припадая к стопам Вашего Преосвященства…»?

Архиереи всегда были отдельным социальным классом, и эта отделенность сохраняется до сих пор вместе с сословными привилегиями. В этом тоже нет ничего оригинального. В англиканском обществе епископы до сих пор являются «духовными лордами», Lords Spiritual, их не спутаешь с простым духовенством. Православный епископат тоже лорды, то есть «владыки», что и зафиксировано в речи. Обращение «владыка» – русский эквивалент греческого слова, которое указывало на особый статус его носителя в феодальной иерархии. Если снова вспомнить англичан, то наше «владыка» это английское «сэр», причем в Британии так обращаются только к носителям дворянского титула. Иногда мы слышим в новостях, как английская королева возводит в рыцарское достоинство того или иного деятеля шоу-бизнеса, и скандальный музыкант, протестующий против социальной несправедливости, внезапно сам становится «сэром».

У нас есть традиция и навык всем церковным обычаям давать духовное толкование задним числом. Например, старинные прихожане не уйдут из храма, пока не поцелуют крест. Бывает, в обморок падают от длинной службы, но домой не идут, потому что сказано: если крест после службы не поцеловал, считай, что и на литургии не был! То есть отстоять литургию и не причаститься – это нормально, но не дай Бог без креста из церкви уйти: грэх тяжки, неотпущоны! Недавно одна схимница наставляла меня, что целование креста – это такая крепкая защита, что сама служба только ради этого и совершается. Разубеждать бесполезно. Но внимательные люди понимают, что дело вовсе и не в кресте, и не в мистической защите, а в элементарной вежливости: прихожане, на самом деле, не к кресту подходят, а к священнику – поблагодарить за служение и попрощаться. Со временем первоначальный смысл был забыт, а потом не очень удачно додуман новый. И на место вежливости пришла магия.

Нечто похожее произошло с духовным сословием. В эпоху Константина Великого христианство легализовалось, то есть заняло свое легальное место в раннесредневековом обществе. Это общество имело свою понятную структуру, унаследованную от Римской империи, и совершенно естественно христианское духовенство поместилось в вакантную нишу жреческого сословия со своими правами и привилегиями. Время от Миланского эдикта до революции 1917 года принято называть эпохой Константина или эпохой государственного христианства. А ведь это время Вселенских соборов, появления монашества и многих других прекрасных вещей, вместе с которыми мы бережливо сохраняем до сих пор и то, что по своей природе порой и вовсе чуждо Евангелию, являясь не более чем рудиментом феодальных отношений.

Синдром Навуходоносора

Когда я был иподьяконом, меня всегда удивляло, почему епископ никогда не входит в алтарь с жезлом. Вот мы его встречаем перед литургией, одеваем его в огромную неудобную мантию, вручаем жезл, и владыка идет к иконостасу, слушая входные молитвы, потом благословляет народ, отдает жезл и снимает мантию. И на каждом месте его остановки должен обязательно лежать орлец – кругленький коврик с изображением птицы. Рождался вопрос: неужели, чтобы прослушать эти короткие молитвы, нужно непременно все это на себя надевать, чтобы через минуту снова снять? И почему он не может просто стоять на ковре без всяких дополнительных ковриков? Ноги мерзнут?

А потом я узнал, что жезл и мантия, как и титул «владыка», – это знаки, необходимые и понятные внутри феодального общества. Архиерейский жезл и мантия – элементы одежды высшего сословия, высокопоставленных императорских чиновников, причем это именно светские элементы – как, например, судейские мантии или парики у английских адвокатов. В качестве символов статуса на феодальной лестнице эти знаки вручались вассалу сюзереном, то есть епископу императором, а когда Константинополь пал, эти знаки отличия греческие епископы получали из рук султана. Вот почему епископ никогда не заносит в алтарь жезл, этот светский атрибут. Если искать эквивалент в современной знаковой системе, то на ум приходят знаменитые «мигалки» – тоже знак статуса и сословных привилегий.

Такого же происхождения и другие сакральные предметы архиерейского обихода: митра, саккос, поручи и палица (ромбовидный кусок ткани, который носили светские чины под саблей или мечом, чтобы не бил по ногам). «Духовные лорды» холодным оружием не пользовались, но подчеркнуть статусность тоже было необходимо. Митра и саккос – из гардероба императора, высочайше пожалованные, словно шуба с царского плеча. Правда, об этом даже в семинарии не рассказывают, чтобы не шокировать впечатлительных юношей. Вместо исторического обзора дают псевдодуховное толкование: митра – терновый венец Спасителя, мантия с «источниками» – апостольское служение епископа, орлец – «обновится яко орля юность твоя», палица – «меч духовный», дикирий и трикирий – догмат о Троице и учение о двух природах и так далее. А ведь эти трикирии и дикирии с каждением на тропарях – элемент богослужения в присутствии императора, сложившийся еще в языческом Риме.

– Но, если мы откажемся от всего этого, что останется?

– Так ведь и не надо отказываться. Я всего лишь призываю выстроить к этим, безусловно важным, вещам правильное отношение. Кроме того, священнические ризы, действительно, могут быть очень красивыми, а я никогда не пойду против красоты. Просто есть вещи куда важнее.

Дело в том, что феодальное общество никогда не было полностью светским. Права и привилегии всегда имели религиозное обоснование. И у меня есть подозрение, что характер взаимоотношений внутри духовных сословий зиждется не на Евангелии, а на феодальных правах, которые не только отравляют церковный быт, но и проникли в сложную ткань канонического права.

Отец Сергий Булгаков часто сокрушался, что наши архиерейские литургии, на самом деле, давно выродились в архиереепоклонство: многократное повторение имен и титулов «господина нашего», поклоны в сторону епископа всякий раз, как поминается его имя, бесконечное переодевание омофоров и митр, подкидывание орлецов, частое пение «исполла эти дэспота» – как не возомнить себя деспотом, когда всю литургию тебе только об этом и поют? Нет, я не против митр и мантий, просто мне кажется, что мы слишком серьезно воспринимаем все эти наши «шубейки» и «шапейки»!

Всю свою церковную юность я постоянно слышал: «Архиерей – князь Церкви!» Приводились веские доводы, вспоминались чудесные откровения про силу архиерейского благословения и особенно проклятия. Но я смотрел на епископов и видел часто растерянных и очень одиноких людей. Потому что сословные рамки не позволяют тебе дружить с подчиненными, ты для них «владычинька», а дружба с равными, то есть между епископами, дело не только сомнительное, но и опасное. Вот и задыхается от одиночества человек среди хора льстецов и ненавистников. Хотя некоторые и вправду начинают верить в свое божественное происхождение и довольно быстро подхватывают «синдром Навуходоносора». Помните библейского царя, которому приснился страшный сон? Созвал он наутро мудрецов и толкователей с требованием разъяснить видение, но вот беда – не запомнил, что снилось! Когда тебя постоянно называют «владыкой», целуют руки, поют исполлу и величают «господином», неудивительно, что со временем и сам начнешь верить в свою исключительность, в то, что Церковь это и есть ты – человек особенный, предызбранный и всемогущий.

И, кажется, так оно и есть: вот и в учебниках церковной истории всё больше про епископов да патриархов. Только обычно затрудняются ответить на простые вопросы: как звали митрополита, в епархии которого подвизался старец Амвросий Оптинский, имя какого владыки поминали на литургии в Саровской пустыни, когда там жил старец Серафим? Видимо, не все в церковной жизни сводится к владыкам, и лучшие из них это прекрасно понимают. Потому что помимо феодальных взаимоотношений могут быть и просто человеческие, христианские, евангельские, и для обоснования прав архиерея необязательно вспоминать уложения и обычаи приснопамятной Византии, – достаточно человеческого такта, взаимной деликатности и вежливости.