Kitabı oxu: «Когда ты нарушишь мои правила»

Пролог

Зои

У каждого журналиста есть золотое правило: никогда не становись частью истории, которую освещаешь.

У меня было ещё одно — куда более важное для выживания на этом чертовом кампусе: никогда, ни при каких обстоятельствах не подпускай к себе хоккеистов. Особенно тех, чей номер на свитере знает весь штат, а лицо регулярно мелькает в заголовках спортивных колонок рядом со словом «сенсация».

Но правила созданы для дураков. А сегодня ночью я вела себя как последняя идиотка.

Дом «Титанов» сотрясался от басов так, что стаканы с дешевым пуншем звенели на полированных стойках. Команда праздновала очередную победу, разорвавшую соперников в клочья, и воздух был буквально пропитан смесью разлитого пива, пота, дорогого парфюма и тестостерона. Где-то в дальнем углу гостиной Коул Мерсер — наш грозный нелюдимый «Жнец» — прижимал к себе Рори так бережно, словно она была сделана из хрусталя, и на его лице впервые за весь год не было привычной маски убийцы. Я искренне радовалась за лучшую подругу.

Вот только мой собственный вечер летел в пропасть с грацией подбитого «Боинга».

— Прячешься, Миллер?

Этот голос с хрипотцой и ленивой, абсолютно невыносимой уверенностью я узнала бы даже в эпицентре ядерного взрыва.

Я резко обернулась, уперев руки в бока. Броди Каллахан стоял в дверном проёме полутемной кладовой второго этажа, куда я сбежала, надеясь перевести дух от духоты и криков. Высокий, широкоплечий и слишком довольный собой. Его пшенично-русые волосы были взъерошены после душа, на рассеченной скуле темнела свежая ссадина, а серая тренировочная толстовка висела на широченных плечах так свободно, будто он даже не замечал собственного масштаба.

Он держал пальцем кольцо с ключами от своего купе, раскручивая их с раздражающим металлическим звоном.

— Я не прячусь, Каллахан. Я соблюдаю гигиену. На нижнем этаже передозировка чужого эго.

Броди усмехнулся, будто заранее знал, чем закончится разговор. Его зеленые глаза в полумраке опасно блеснули.

— Звучит грубо для девушки, которая пробралась в дом без приглашения.

— Меня пригласила Рори, — отчеканила я, инстинктивно делая шаг назад, пока спина не уперлась в холодные стеллажи с запасными коробками. — И вообще, вернись к своим фанаткам. Тебя там, кажется, искала половина группы поддержки.

— Они шумные. — Броди шагнул вперед. Всего один шаг — и он заполнил собой всё пространство тесной каморки. Запах морозного воздуха, геля для душа и опасности ударил в голову сильнее любого алкоголя. — А ты... ты на удивление тихая сегодня. Ни одного язвительного вопроса. Ни одного диктофона, прижатого к моему носу. Даже блокнота нет. Непривычно.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моих волос. Две шариковые ручки, скреплявшие мой небрежный пучок, тихо звякнули и упали на пол. Золотистые кудри рассыпались по плечам, и по телу мгновенно пробежала предательская дрожь.

— Руки, Каллахан, — выдохнула я, но голос предательски дрогнул.

— Или что? — он наклонился ближе. Так близко, что его горячее дыхание обожгло губы. — Напишешь разгромную статью о том, как капитан нарушил твоё личное пространство?

— Напишу, что ты переоценённый плейбой, который не умеет держать дистанцию.

— Проверь, — шепнул он прямо мне в губы, и его насмешливый тон внезапно сменился чем-то первобытным, темным и совершенно неконтролируемым. — Проверь, Зои. И напиши правду.

Его ладонь легла мне на талию, прижимая к крепкому, твердому как гранит телу, и весь мой цинизм, все мои железные принципы рассыпались в пыль за десятую долю секунды.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была рассмеяться ему в лицо и напомнить, что такие, как он, не играют честно.

Вместо этого я вцепилась пальцами в ткань его серой толстовки и потянула на себя.

Мы оба знали правила. Мы оба знали, чем это закончится. И в ту самую ночь мы оба решили, что правила созданы лишь для того, чтобы сжечь их дотла.

ЧАСТЬ I. ПРАВИЛА ИГРЫ И КОНСПИРАЦИЯ

Глава 1. Утренний побег

Зои

У похмелья есть свой особый, ни с чем не сравнимый звук.

Не звон и не гул — тишина, от которой трещит голова. Следом за звуком всегда приходят запахи: металлический привкус пересохшего рта, приторная сладость выветрившегося пунша и... кедр.

Кедр, прохлада льда и мужской гель для душа. Слишком знакомый запах.

Мои веки весили тонну. Комната вокруг плавала в туманном предрассветном сумраке — сквозь тяжелые темно-синие шторы пробивались лишь бледные, холодные полосы осеннего света, рисуя на высоком потолке геометрические тени. Воздух был морозным, спальню явно проветривали перед сном, но под слоями плотного пухового одеяла было невыносимо, жарко до испарины.

И причина этой жары лежала в десяти сантиметрах справа от меня.

Я не повернула голову — инстинкт самосохранения сработал быстрее, заставив меня замереть и превратиться в соляной столб. Медленно, почти не дыша, я скосила глаза.

Первое, во что уткнулся мой взгляд, было широкое, рельефное плечо, усыпанное золотистыми волосками, блестевшими в полосе света. Гладкая, смуглая кожа, пересеченная парой белесых тонких полосок — застарелых следов от хоккейной экипировки. Чуть ниже, вдоль мощных ребер, поднималась и опускалась грудная клетка — глубоко, размеренно, гипнотически.

Человек, занимавший три четверти гигантской кровати размера «king-size», спал на животе, уткнувшись лицом в темно-серую льняную подушку. Простыня сбилась к его бедрам, бесстыдно и щедро открывая идеальную линию позвоночника, переходящую в крепкую поясницу и край подтянутых ягодиц.

Его пшенично-русые волосы были дико взлохмачены — некоторые пряди прилипли к взмокшему затылку, а одна рука, тяжелая, с выступающими венами и мозолистыми от клюшки пальцами, лежала всего в дюйме от моего бедра. На тыльной стороне его ладони темнела свежая ссадина.

Броди. Чертов. Каллахан.

Сердце забилось быстрее. Только не это.

Боже мой. Господи. Черт возьми. Нет. Воспоминания накрыли меня с яростью океанской волны, сбивая с ног и лишая ориентации. Тесная полутемная каморка на втором этаже. Грохот басов, пробивающийся сквозь деревянный пол. Холодная стена, в которую он вжал меня своими бедрами. Запах опасности. Его губы — требовательные, горячие, на вкус как чистый яд и запрет. То, как легко он подхватил меня за бедра, словно я ничего не весила, и как мои ногти впивались в его спину, пока он нес меня по коридору в свое крыло дома, шепча в мои губы бессвязные, хриплые, сводящие с ума глупости.

А потом — эта самая кровать. Жадность. Спешка. Звук рвущегося хлопка, тихий стон, сорвавшийся с моих губ, и его руки — везде, на каждом сантиметре моего тела, не оставляющие шанса вспомнить ни о принципах, ни о гордости, ни о том, что этот парень — ходячая катастрофа с капитанской литерой на груди.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали красные искры.

Ты журналистка, Зои Миллер. Ты рациональный, циничный человек, который планирует выиграть национальную стипендию и уехать из этого захолустья в высшую лигу. Ты не заводишь интрижек с золотыми мальчиками. Ты не просыпаешься в их чертовых постелях.

Но факт оставался фактом: я лежала здесь абсолютно голая, с ломотой в мышцах и горящими от поцелуев губами, пока самый популярный спортсмен университета мирно сопел рядом, заняв почти всё одеяло.

Правило номер один для выживания: беги. Немедленно. До того, как эти чертовы зеленые глаза откроются, на его лице появится победная, самодовольная усмешка, и он произнесет что-то вроде: «Понравилось, Миллер?». От одной мысли об этом мои щеки залило такой волной жара, что комната показалась раскаленной духовкой.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, начала высвобождаться из-под пухового кокона. Каждое движение ощущалось как спецоперация по разминированию. Холодный утренний воздух коснулся обнаженной кожи, вызвав мгновенный табун мурашек. Каллахан что-то неразборчиво пробормотал во сне, его пальцы шевельнулись, сжимая край простыни, и я замерла на целых тридцать секунд, боясь даже моргнуть.

Он не проснулся. Только перевернулся на бок, подмяв подушку под щеку, открывая вид на волевую челюсть с темнеющей двухдневной щетиной.

Я бесшумно опустила ноги на пол. Темный деревянный паркет обжег босые ступни ледяным холодом, отрезвляя лучше любого кофе.

Теперь — спасательная операция под кодовым названием «Найди свои вещи».

Сначала лифчик. Потом ботинки. Достоинство, если найдётся, заберу последним.

Спальня Броди Каллахана была гимном небрежной роскоши и спортивного хаоса. Никаких плакатов на стенах, в отличие от комнат первокурсников. Дорогая мебель темного дерева, тяжелый дубовый комод, панорамное окно с видом на заиндевевший сад за домом. В углу, прислоненные к стене, стояли три запасные клюшки с белой изолентой на крюках. На кресле высилась гора из командных толстовок, на комоде валялась россыпь монет, наручные часы со стальным браслетом и неизменные ключи от его машины.

А вот мои вещи... мои вещи превратились в абстрактную инсталляцию по всей площади комнаты. Мой черный кружевной лифчик сиротливо висел на абажуре прикроватной лампы. Джинсы лежали у порога ванной, вывернутые наизнанку.

Крадучись, как вор в собственном кошмаре, я на цыпочках скользнула по холодному полу. Пол предательски скрипнул под левой пяткой. Звук в утренней тишине показался оглушительным, как выстрел стартового пистолета.

Я затаила дыхание и оглянулась через плечо.

Броди нахмурился во сне, его ресницы дрогнули, но он лишь глубже зарылся лицом в подушку, вытянув длинную мускулистую ногу. На его бедре виднелся тёмный синяк от шайбы — свежий трофей со вчерашнего победного матча.

Двигайся, Миллер. Быстрее.

Я сдернула лифчик с лампы, лихорадочно натягивая его через голову и едва справляясь с застежкой дрожащими пальцами. Подобрала с пола джинсы, втиснулась в узкие штанины, молясь, чтобы молния не загремела. Мой свитер валялся под кроватью — пришлось опуститься на колени, пытаясь достать его и одновременно не заглянуть под покрывало слишком глубоко, чтобы не встретиться взглядом с забытыми там спортивными трофеями капитана.

Свитер пах им. Тем самым кедром и дымом от камина. Я натянула его через голову, чувствуя, как ткань обнимает ноющие плечи.

Оставались ботинки. Мои тяжелые ботинки на шнуровке стояли у самой двери спальни.

Я подобралась к выходу, подхватила обувь в охапку и уже потянулась к бронзовой ручке двери, как мой взгляд упал на ковер возле кровати. Там, на темном ворсе, поблескивала моя любимая металлическая заколка со стразами — та самая, которую мне подарила Рори, и которой я обычно закалывала непокорные пряди, когда они выбивались из пучка. Она лежала в паре дюймов от свесившейся с кровати руки Броди.

Чтобы забрать её, нужно было подойти вплотную. Наклониться над ним. Рискнуть всем.

К черту заколку, — панически пронеслось в голове. — Жизнь дороже.

Я бесшумно нажала на ручку двери. Механизм щелкнул тихо, почти незаметно. Проскользнув в узкую щель, я прикрыла за собой дверь спальни и наконец выдохнула воздух, который держала в легких, кажется, целую вечность.

Коридор второго этажа дома «Титанов» напоминал поле боя после химической атаки.

В полумраке тянулся шлейф из разбросанных красных пластиковых стаканчиков, чьих-то брошенных кепок, конфетти и стойкого аромата пива, впитавшегося в ковролин. Из комнаты Коула в конце коридора не доносилось ни звука — там наверняка всё ещё спала Рори, укрытая широким крылом своего мрачного хоккеиста. За закрытыми дверями других спален раздавался заливистый храп кого-то из нападающих.

Сжимая ботинки в одной руке и носки в другой, я на цыпочках, крадучись вдоль плинтуса, двинулась к лестнице. Ступеньки скрипели, отзываясь болью в моем пульсирующем виске.

Гостиная на первом этаже выглядела ещё живописнее: перевернутые пуфики, гирлянда, свисающая с карниза, и два защитника из второго звена, спавшие прямо на полу, укрывшись одним командным пледом на двоих. Один из них обнимал пустую коробку из-под пиццы, как плюшевого мишку.

В этот момент второй защитник — крепкий второкурсник Робинсон, растянувшийся на полу в одном командном носке, — шумно всхрапнул, приоткрыл мутный со сна глаз и уставился на меня снизу вверх:

— Эй... — прохрипел он заплетающимся языком. — Ты кто вообще такая? Привидение?

Я замерла на одной ноге, прижимая ботинки к груди, и зашипела на него:

— Я твой персональный кошмар, Робинсон. Закрой пасть и спи дальше, если не хочешь попасть в мою колонку как парень, который спит в обнимку с картоном из-под пепперони.

Робинсон пьяно моргнул и снова уткнулся носом в ворс ковра:

— Пепперони хотя бы не орет за ошибки в защите...

— Вот и женись на ней, — шепотом бросила я, осторожно перешагивая через его лодыжку. — И не вздумай протрезветь до полудня.

Я перешагнула через чьи-то вытянутые ноги в спортивных штанах, проскользнула мимо разгромленной барной стойки и оказалась у массивной дубовой входной двери.

Только здесь, привалившись спиной к холодному дереву, я торопливо натянула носки и влезла в ботинки, даже не пытаясь завязать шнурки — просто запихнула их внутрь. Пальцы нащупали в кармане куртки, висевшей на вешалке у входа, ключи от моей старой «Хонды» и спасительный блокнот. Все на месте. Все под контролем.

Я повернула защелку замка, открыла дверь и выскользнула наружу.

Утренний воздух кампуса ударил в лицо ледяной пощечиной. Влажный, резкий, пахнущий приближающейся зимой и прелыми листьями. Небо над крышами общежитий только начинало светлеть, окрашиваясь в пепельно-розовые тона. Ни одной живой души вокруг — только редкий ветер гонял по пустым дорожкам обрывки праздничных флажков.

Я сбежала по ступеням крыльца, чувствуя, как холодный ветер остужает пылающие щеки. Адреналин бурлил в крови, смешиваясь с остатками алкоголя и диким, необъяснимым триумфом: я сделала это. Я сбежала. Никаких утренних неловкостей, никаких взглядов, никаких разговоров о том, «что это было».

Добежав до своей побитой синей машины, припаркованной через две улицы от капитанского особняка, я захлопнула дверцу, заперлась изнутри и уронила лоб на руль.

Моё отражение в зеркале заднего вида выглядело пугающе: золотистые кудри торчали во все стороны, тушь слегка размазалась под нижними веками, а нижняя губа была припухшей и отчетливо алой от поцелуев. А на ключице, прямо над вырезом свитера, наливался отчетливый, тёмный след от чужих зубов.

— Идиотка, — вслух прошептала я в тишину салона, заводя чихающий мотор. — Какая же ты безнадежная идиотка, Миллер.

Он капитан команды. Он плейбой, который меняет девушек чаще, чем ленту на клюшках. А ты просто сделала самую большую ошибку в своей студенческой жизни.

Я резко включила печку, сжимая руль побелевшими пальцами, и вдавила педаль газа в пол, уезжая как можно дальше от дома с номером «9».

Я была абсолютно уверена, что смогу сделать вид, будто этой ночи никогда не существовало. Я искренне верила, что держу ситуацию под контролем.

Господи, как же жестоко я ошибалась.

Глава 2. Холодный душ капитана

Броди

Первой проснулась боль в правом плече. Привычная, тупая, пульсирующая после того, как в третьем периоде защитник «Северных ястребов» попытался впечатать меня в борт за чужими воротами. Парень забыл, что масса всегда побеждает наглость, и в итоге сам уехал на скамейку штрафников с сотрясением, но моим связкам от этого легче не было.

Второе — это тепло. Тягучее, ленивое, разливающееся по паху и низу живота воспоминание о том, как несколько часов назад мои пальцы сжимали тонкую девичью талию, а в темноте спальни эхом отдавались сдавленные, прерывистые всхлипы удовольствия.

Я улыбнулся в подушку, не открывая глаз.

Черт возьми, эта ночь стоила каждого синяка. Больше чем стоила. Она была как авария на полной скорости — яркая, оглушающая, сминающая к чертовой матери все тормоза. Кто бы мог подумать, что под язвительными репликами, мешковатыми свитерами и вечной красной шапкой самой невыносимой журналистки кампуса прячется такое чистое, неразбавленное пламя.

Я лениво вытянул правую руку, намереваясь сгрести миниатюрное, мягкое тело в охапку, подмять под себя и продолжить начатое в четыре утра. Моя ладонь нащупала простыню.

Пусто.

И не просто пусто — холодно. Ткань подо мной давно остыла.

Я резко распахнул глаза. Резкий утренний свет резанул по зрачкам, заставив поморщиться.

Телефон на тумбочке показывал семь пропущенных уведомлений от учебного портала. Два касались статистики, одно — обязательного семинара. Капитан хоккейной команды, будущая звезда лиги и человек, который вчера не смог найти собственные носки, снова проигрывал электронному расписанию.

— Прекрасно, — сообщил я пустой кровати. — Миллер сбежала, а производная осталась.

Я открыл задание по математике. «Найдите предел». Лично я уже нашёл свой.

Я перевернулся на спину, оглядывая спальню. Никаких следов. Ни шороха в ванной, ни звука льющейся воды, ни брошенного на кресло шарфа. Одежда, которую я лично срывал с нее вчера ночью с таким нетерпением, будто от этого зависела моя жизнь, исчезла с пола без остатка.

Дверь спальни была приоткрыта на пару дюймов.

— Миллер? — мой голос прозвучал хрипло, растрепанно со сна.

— Отличное начало дня, Каллахан, — пробормотал я себе под нос. — Тебя впервые в жизни обыграли ещё до завтрака.

Тишина. Только мерное гудение вентиляции и скрип половиц где-то на первом этаже.

Я сел на кровати, спустив ноги на паркет и запустив пятерню в растрепанные волосы. По вискам мягко стучало похмелье, но уязвленное самолюбие ударило по мозгам куда сильнее любого алкоголя.

Она сбежала.

Зои Миллер сбежала из моей постели на рассвете.

Я уставился на пустое место рядом с собой, чувствуя, как внутри закипает нелепая, абсурдная злость. Девушки не сбегали от Броди Каллахана. Обычно всё происходило с точностью до наоборот: это мне приходилось к десяти утра деликатно намекать на утренний лед, заказывать чертово такси, варить кофе и натягивать ту самую вежливую капитанскую улыбку, которая говорила: «Было здорово, детка, но продолжения не будет».

А эта девчонка... она испарилась, как чёртов призрак. Словно я был для нее случайным промахом, грязным пятном в идеальном ежедневнике, которое нужно срочно стереть и забыть.

В грудь кольнуло что-то острое. Я опустил взгляд на подушку.

На темно-сером льне, прямо там, где ещё недавно лежали её растрепанные золотистые кудри, поблескивала металлическая заколка. Дешевые стеклянные стразы, серебристый зажим. Я протянул руку и поднял её. Вещица была крошечной, почти невесомой на моей широкой мозолистой ладони.

Она всё ещё пахла ею — мандаринами, свежей бумагой и каким-то сладковато-пряным кремом.

Я сжал заколку в кулаке так, что металл впился в кожу, и не сдержал кривой усмешки.

Думаешь, сможешь просто захлопнуть дверь и сделать вид, что ничего не было, Миллер? Плохо же ты меня знаешь.

В дверь спальни забарабанили с такой силой, будто за ней стоял отряд спецназа с тараном.

— Каллахан, поднимай свою задницу! Десять минут, или я уеду на арену без тебя и скажу Дженкинсу, что ты сдох от сифилиса!

Голос Коула Мерсера был способен воскрешать мертвых — или окончательно их добивать. Низкий, глухой, не знающий пощады с раннего утра.

— Заткнись, Мерсер! — рявкнул я, пряча заколку в ящик прикроватной тумбочки и натягивая серые спортивки, брошенные на спинку кровати. — Открыто!

Дверь распахнулась, и в комнату шагнул Коул. В отличие от меня, выглядел он так, будто провел ночь в санатории, а не на самой дикой пьянке семестра: свежий, в темном командном худи, с идеально уложенными темными волосами и огромной термокружкой в руках. Правда, на шее у него, прямо над воротом, виднелась крошечная царапина — Рори явно не давала ему спуску, даже когда они оставались наедине.

Коул окинул мою развороченную кровать тяжелым, сканирующим взглядом, задержался на помятых простынях, затем перевел глаза на меня. Его губы едва заметно дернулись.

— Судя по виду, тебя переехал грузовик.

— Я в полном порядке, — огрызнулся я, поднимаясь на ноги и потягиваясь. Спина отозвалась ноющей судорогой.

Коул хмыкнул, сделал глоток из кружки и прислонился плечом к дверному косяку:

— Двадцать минут назад синяя развалюха вылетела с нашей подъездной дорожки так, будто за рулем сидел каскадер, спасающийся от мафии. Глушитель этой колымаги разбудил Рори.

Я замер, делая вид, что очень занят поиском чистой футболки в комоде.

— И что?

— И то, Каллахан. Я знаю только одну машину на этом кампусе, которая звучит как умирающий трактор. Она принадлежит Зои.

Коул сделал паузу, буравя меня своим фирменным взглядом «Жнеца», от которого у нападающих соперника подгибались колени на вбрасывании.

— Ты спал с лучшей подругой моей девушки? Серьезно?

— Мы просто... зависли после вечеринки, — соврал я, натягивая черную хлопковую футболку через голову. Ткань обожгла свежие царапины на лопатках. Черт. Она расписалась на моей спине, как на чертовом контракте.

— «Зависли»? — Коул скептически изогнул бровь. — Каллахан, ты можешь дурить первокурсниц своей улыбкой, но не меня. Миллер тебя терпеть не может. Она полгода ходит за нашей командой и вынюхивает грязь для своей газетенки. Если ты впутал её в свое дерьмо...

— Ничего я не впутывал! — взорвался я, разворачиваясь к нему. — Она взрослая девочка, Мерсер. Это была одна ночь. Никаких драм. Никаких обязательств. Все довольны.

Коул Мерсер медленно отпил кофе из кружки и смерил меня тяжелым, немигающим взглядом «Жнеца»: — «Довольны»? — с ядовитым спокойствием переспросил он. — Каллахан, ты стоишь посреди комнаты в одних боксерах и выглядишь так, будто тебя только что бросили у алтаря в Лас-Вегасе.

— Никто меня не бросал! — огрызнулся я, сжимая в кулаке найденную футболку.

— Конечно, — хмыкнул Коул, кивнув на кровать. — Именно поэтому ты последние пять минут гипнотизируешь пустую подушку с мордой побитого лабрадора.

— Я просто не выспался, Мерсер. Отвали.

— Ну да, охотно верю, — Коул усмехнулся в бороду. — А синяя колымага сорвалась с нашей парковки со скоростью звука исключительно потому, что Миллер дико опаздывала на утреннюю мессу.

— Пошел к черту, Коул, — процедил я сквозь зубы.

— Она уехала отсюда так, будто дом заминирован, а ты стоишь посреди комнаты со взглядом брошенного щенка, — ровно констатировал Коул, абсолютно не впечатленный моей вспышкой. — Если Рори узнает, что ты обидел Зои, спать на диване будешь ты. Потому что меня она выставит из спальни за компанию.

— Никого я не обижал, — процедил я сквозь зубы, хватая полотенце. — Дай мне пять минут на душ.

— Три минуты. Дженкинс сегодня не в духе. До него дошли слухи о комиссии лиги, так что он будет гонять нас до кровавой рвоты.

Коул развернулся и пошел по коридору, но на пороге притормозил и бросил через плечо:

— И да, Каллахан. Замажь шею. У тебя там засос размером с шайбу. Будет неловко, если скауты из «Бостона» решат, что капитан перед драфтом увлекся вампирами.

Дверь за ним захлопнулась.

— Пошел ты, Мерсер, — пробормотал я в пустоту.

Я зашел в ванную, включил ледяную воду и уперся руками в края мраморной раковины, глядя в запотевающее зеркало.

Коул был прав. Слева на шее, аккурат под челюстью, алел четкий, дерзкий след зубов. Я коснулся его подушечками пальцев. Кожу обожгло фантомным воспоминанием: её горячее дыхание, её пальцы, запутавшиеся в моих волосах, её сдавленный стон: «Не смей смеяться надо мной, Каллахан».

Я чертыхнулся и шагнул под ледяные струи душа.

Вода обожгла кожу, выбивая дурь из головы. Мне нужно было собраться. На носу драфт. Отец звонит каждые сорок восемь часов, напоминая, что третье место в списке проспектов — это позор для семьи Каллахан, а второе — утешительный приз для лузеров. Тренер Дженкинс ждет лидерства. Команда ждет побед. Мэйси... чёрт, Мэйси уже здесь, на кампусе, и мне нужно убедиться, что моя взбалмошная сестра не наломает дров в первую же неделю.

У меня не было времени думать о светловолосой фурии с диктофоном.

Это был просто секс по пьяни. Физиология. Сброс напряжения после тяжелой игры. Сегодня на утреннем раскате я выброшу её из головы.

Я выключил воду, вытерся жестким полотенцем и вышел обратно в спальню. Мой взгляд невольно метнулся к тумбочке, где лежала её дурацкая заколка со стразами.

«Никаких обязательств, Миллер», — мысленно повторил я, натягивая командный бомбер с нашивкой «С» на груди. — «Ты сама это начала. Сама и расхлебывай».

Но глубоко внутри, там, куда не проникали ледяные струи душа и голос разума, холодное предчувствие шептало: спокойная жизнь капитана «Титанов» закончилась в ту самую секунду, когда Зои Миллер переступила порог этой спальни.

Глава 3. Сделка с дьяволом

Зои

В понедельник утром редакция The Campus Herald снова проверяла мою веру в высшее образование: запах дешёвого пережженного кофе из капельной кофеварки, бесконечный треск механических клавиатур, заваленные черновиками столы и неоновые трубки под потолком, которые гудят на одной противной ноте, ввинчиваясь прямо в виски.

Особенно когда твои виски и без того готовы расколоться на сотню мелких осколков.

Я сидела за своим рабочим столом в самом углу опенспейса, стянув с головы фирменную красную вязаную шапку с помпоном и бросив её поверх пожелтевшей стопки прошлогодних номеров газеты. Мои золотисто-светлые кудри, ещё хранившие следы утренней паники, сырого ветра и безумной ночи, торчали во все стороны. Я привычным, отработанным до автоматизма жестом скрутила их на макушке в тугой небрежный узел, нащупала в пластиковом органайзере две шариковые ручки с черными колпачками и крест-накрест вонзила их в волосы вместо шпилек. Конструкция держалась на честном слове и моем упрямстве — впрочем, как и всё моё хрупкое душевное равновесие после той безумной ночи.

На краю стола лежал распечатанный план факультетского мультимедийного проекта: текст, аудио, фотографии, интервью и защита перед комиссией. Если бы дедлайны можно было складывать в одну коробку, мне потребовался бы грузовой лифт.

Соседка по редакции протянула мне степлер.

— Ты третий раз перечитываешь один абзац. Это любовь или сессия?

— Хуже. Групповой проект. Там даже расстаться нельзя: у вас общий документ.

Воротник укороченной джинсовой куртки я натянула повыше, плотно прижав его к горлу. Зудящий след от зубов Броди на левой ключице под тонкой черной водолазкой горел так, словно капитан «Титанов» всё ещё стоял за моей спиной, обжигая шею своим тяжелым, хриплым дыханием.

Выброси его из головы, Миллер. Сотри. Забудь. Это был программный сбой. Разовая ошибка системы.

Я сделала жадный глоток из картонного стаканчика. Горький, обжигающий эспрессо немного разогнал похмельный туман. В левой руке я нервно перекатывала черный прямоугольник своего диктофона, ощущая пальцами холодный ребристый пластик.

На экране смартфона в чехле со стразами высветилось входящее сообщение от Рори:

«Ты куда испарилась на рассвете? Коул сказал, что твоя колымага вылетела со двора так, будто за тобой гналась полиция. Ты жива вообще? Отзовись, я волнуюсь».

Пальцы замерли над сенсорным стеклом.

Рори знала меня лучше, чем кто-либо на этой планете. Она потеряла способность говорить год назад, но за время своей тишины научилась сканировать людей быстрее и точнее любого рентгеновского аппарата. Если я напишу хоть одно неверное слово, она сложит два и два раньше, чем Коул прикончит утренний кофе. А если Мерсер узнает правду, он первым делом вытрясет душу из своего капитана, после чего кампус станет зоной боевых действий.

Я торопливо отстучала ответ:

«Жива, всё нормально! Срочный вызов в редакцию, Маркус устроил утреннюю истерику. Вечером забегу к вам, честно-честно!»

Ложь кольнула кончики пальцев мерзким холодом. Признаться подруге, что я проснулась абсолютно голой в постели Броди Каллахана, было выше моих сил.

— Миллер! Оторви задницу от стула и зайди ко мне. Сейчас же.

— Как трогательно, — буркнула я, закрывая телефон. — А ведь некоторые начальники умеют писать «доброе утро».

Из стеклянного аквариума кабинета в конце зала раздался резкий, дребезжащий голос.

Маркус Вэн. Главный редактор The Campus Herald, пятикурсник с манией величия, идеальным пробором и вечно выглаженными воротничками рубашек Ка! рЬ Гаигеп, купленных на бездонные чеки папочки-корпоративного юриста. Маркус искренне полагал, что наша университетская газета — это восточноамериканское бюро The Athletic, а сам он

— непризнанный гений спортивной расследовательской журналистики, временно сосланный к студентам.

Я тяжело выдохнула, спрятала диктофон в глубокий карман куртки, подхватила потрепанный блокнот с логотипом команды и поднялась. Узкие черные лосины и мягкие кроссовки позволяли двигаться абсолютно бесшумно, но Маркус поднял взгляд от экрана макбука ровно в ту секунду, когда я толкнула тяжелую стеклянную дверь.

— Закрой плотнее, — бросил он, даже не утруждая себя приветствием.

Я прикрыла дверь до щелчка, демонстративно прислонилась бедром к краю полированного деревянного стола и скрестила руки на груди. Моя лучшая защита — непробиваемый сарказм и ледяной прищур зеленых глаз — включилась автоматически.

— Надеюсь, ты оторвал меня от работы, чтобы подписать заявку на национальный грант The Athletic, Маркус? Дедлайн подачи портфолио в пятницу. Мне нужна твоя подпись как главного редактора и официальная характеристика.

Маркус медленно откинулся на спинку дорогого кожаного кресла, переплетя холеные пальцы в замок. На его тонких губах заиграла та самая самодовольная, маслянистая улыбка, от которой у меня внутри всё мгновенно натянулось, как тетива перед выстрелом.

— Твоя заявка, Зои. Разумеется. Я перечитал твоё портфолио сегодня утром. Прекрасные репортажи. Отточенный слог. Твоё интервью с тренером женской сборной по плаванию вышло... на редкость милым.

— Выкладывай свое «но», Маркус, — отрезала я, не собираясь тратить драгоценные нервы на его словесный балет. — У меня нет времени ходить вокруг да около.

Маркус манерно поправил манжет своей накрахмаленной рубашки и скривился, глядя на меня сверху вниз:

— Знаешь, Зои, в спортивной журналистике женская эмоциональность часто мешает видеть общую картину. Тебе не хватает лоска.

Я демонстративно скрестила руки на груди и приподняла бровь:

— А тебе не хватает базовых знаний о хоккее, Маркус.

— Прости, что? — нахмурился редактор, явно не ожидая отпора.

— То, что слышал, — отрезала я. — На прошлой неделе ты назвал синюю линию «той синенькой полосочкой посреди площадки», а вратарскую трапецию перепутал с фигурой из школьной геометрии. Так что давай опустим твои лекции о лоске и перейдем к делу, пока я не начала экзаменовать тебя на знание правил проброса.

— Но этого мало, — жестко отчеканил он, подавшись вперед всем корпусом. — Для студенческой стенгазеты твои материалы безупречны. Для попадания на главную спортивную стажировку страны — пустышка. В The Athletic не ждут прилежных девочек-хроникёров, которые аккуратно считают забитые шайбы и цитируют протокольные фразы Дженкинса. Им нужна кровь, Миллер. Им нужен нерв. Настоящий скандал.

— Моя аналитика тактики «Титанов» при игре в меньшинстве — самый читаемый спортивный материал на нашем сайте за прошлый месяц, — напомнила я, чувствуя, как внутри разгорается опасное, злое пламя.

— Плевать на тактику! — Маркус скривился, словно надкусил незрелый лимон. — Кого колышет тактика, кроме пары сотен гиков? Ты вообще слышишь, о чем говорят в кулуарах последние две недели? Слухи об инспекции из Студенческой лиги. Шепотки о том, что наши непобедимые мальчики в третьих периодах летают по льду подозрительно бодро. Что в раздевалке гуляет рецептурная фарма, а тренерский штаб аккуратно прикрывает это дерьмо, чтобы протащить команду в Frozen Four и выгодно продать лица парней на предстоящем драфте.

Моё сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

Перед глазами тут же вспыхнул ночной сумрак спальни Броди. Запах кедра. Его широкие ладони, сбитые костяшки пальцев, темные синяки от шайб на бедрах. Каллахан мог быть заносчивым, самовлюбленным плейбоем, который менял девушек как перчатки, но трусом или жуликом он не был никогда. На льду он пахал как проклятый, подставляясь под удары ради каждого сантиметра площадки. Точно так же, как и Мерсер.

Мысль о том, что эти парни могут жрать запрещенные стимуляторы, вызывала внутренний протест.

— Это бессмысленные сплетни с анонимных университетских веток, Маркус, — холодно парировала я. — Банальная зависть конкурентов из Мичигана после того, как Броди раскатал их в щепки. У нас нет ни единого прямого доказательства.

— Вот именно поэтому ты их и добудешь, — Маркус выдвинул верхний ящик стола и с глухим стуком швырнул передо мной толстую белую папку с золотым тиснением университета. На титульном листе черным маркером было выведено: «Спецпроект: Закрытый лед».

Я нахмурилась:

— Что это?

— Деканат дал добро на расширенный проект к столетию спортивной программы. Полный картбланш для прессы. Допуск на закрытые утренние тренировки, совместные выезды, раздевалки, клубный автобус. Ректорат ждет глянцевую жвачку о героях кампуса, которую можно продать спонсорам. А я жду от тебя бомбу, которая взорвет эту лигу к чертям собачьим.

Маркус постучал кончиком дорогой ручки по картонной обложке:

— Ты пойдешь с ними до самого финала. Напишешь цикл из четырех репортажей о темной изнанке «Титанов». Деньги, драки за закрытыми дверями, вечеринки, таблетки. Ты выпотрошишь их идеальные золотые свитера наизнанку. Найдешь источник слухов о стимуляторах. Выяснишь, чем именно они накачивают себя перед решающими сиренами.

— Нет, — отрезала я, отталкиваясь ладонями от столешницы. — Я спортивный журналист, а не бульварная ищейка. Если там действительно есть нарушения, этим должна заниматься комиссия лиги и антидопинговый комитет, а не студентка с блокнотом наперевес. Я не стану рыться в чужих аптечках ради твоих кликов и дешёвого хайпа.

— Вот как? — Маркус медленно изогнул бровь, и в его глазах блеснул неприкрытый, расчетливый яд. Он неторопливо пододвинул к себе другой лист бумаги — официальный бланк рекомендации для гранта The Athletic, где в правом верхнем углу красовалась моя фотография. — Какая принципиальность, Зои. Прямо слезы умиления наворачиваются. Вот только у меня на столе лежит ещё одна заявка на этот грант. От Брайана с выпускного курса. У парня, конечно, нет твоего таланта, но зато у него нет дурацких моральных принципов. Он напишет всё, что я прикажу, и глазом не моргнет.

Воздух в кабинете словно заледенел, превратившись в колючее стекло.

— Ты шантажируешь меня? — мой голос упал почти до шепота, но в нем зазвенела такая ярость, что Маркус невольно вжался в кресло.

— Я делаю тебе деловое предложение, Миллер, — мягко, с омерзительной снисходительностью процедил он. — Ты берешь этот проект. Ты едешь с ними на выездную серию в этот четверг. Ты приносишь мне материал, который гарантированно обеспечит тебе национальную победу. Ни одно крупное спортивное издание в стране не откажет девушке, вскрывшей допинговую схему в топ-дивизионе. Либо... твоё место занимает Брайан, а твоё резюме отправляется в шредер прямо сейчас. Выбирай сама.

Мои пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти болезненно впились в ладони. В груди всё кипело от бессильного бешенства.

Три года. Три чертовых года бессонных ночей, отчетов с матчей с температурой под сорок, снисходительных ухмылок двухметровых громил, уверенных, что блондинка ростом метр шестьдесят годится только для группы поддержки. Этот грант был моим шансом пробиться в большую журналистику и продолжить дело отца. Дэвид Миллер погиб, когда мне было девять, но я до сих пор помнила, как он говорил: журналист обязан искать правду, даже когда её удобнее не замечать. Я выбрала спортивную журналистику не вопреки ему, а потому, что хотела быть такой же смелой, как он.

И этот слизняк держал моё будущее мертвой хваткой.

— Кто дал согласие на доступ журналиста внутрь команды? — сквозь зубы спросила я. — Дженкинс ненавидит репортеров. Он скорее скормит меня заливочной машине, чем подпустит к своим игрокам.

Маркус торжествующе осклабился:

— Ректор лично провел беседу с тренером. Дженкинс скрипел зубами, но согласился при одном жестком условии: за тобой будет неотступно закреплен один из старших игроков. Чтобы ты не совала свой нос под коньки и не мешала тренировочному процессу.

У меня внутри шевельнулось дурное, липкое предчувствие. — И кто эта нянька?

Маркус снова постучал ручкой по папке:

— А ты как думаешь? Их капитан. Броди Каллахан лично вызвался присмотреть за прессой. Сказал, что с огромным удовольствием покажет нашей лучшей журналистке всё, что её интересует. От и до.

Внутри меня будто оборвался трос скоростного лифта.

Броди. Вызвался сам.

Он знал. Каким-то непостижимым образом он уже был в курсе этой сделки, пока я в панике собирала свои шмотки по его спальне на рассвете. Это была не случайность. Это была его игра. Ответный ход плейбоя за то, что я посмела сбежать от него первой.

Я медленно протянула руку, схватила со стола белую папку и сжала её так, что плотный картон хрустнул под пальцами. Мои зеленые глаза встретились со взглядом Маркуса — и на этот раз в них не осталось ни тени сомнения. Только чистая, холодная ярость.

— Цикл из четырех статей, — отчеканила я каждое слово. — И если там нет нарушений, Маркус, я напишу чистую правду. И ты напечатаешь её без единой своей правки. А в пятницу утром твоё подписанное рекомендательное письмо ляжет мне на стол. Ты понял меня?

— Договорились, Миллер, — он расплылся в улыбке и протянул руку для рукопожатия.

Я демонстративно проигнорировала его жест, развернулась на пятках и толкнула стеклянную дверь с такой силой, что та жалобно зазвенела в раме.

Выйдя в душный коридор редакции, я натянула красную шапку глубже на лоб, скрывая горящие виски. Сердце колотилось в горле тяжелыми, глухими ударами.

Мне предстояло провести ближайшие недели нос к носу с человеком, который помнил каждую родинку на моем теле, чьи следы на моей коже горели огнем под одеждой, и чью карьеру я, возможно, должна была похоронить своими собственными руками.

Я крепче прижала папку к груди, чувствуя, как диктофон в кармане приятно холодит бедро.

Ну что ж, капитан Каллахан. Ты сам напросился на эту партию. Посмотрим, чьи правила сломаются первыми.

Глава 4. Проблема по имени Мэйси

Броди

Запах арены в понедельник утром невозможно спутать ни с чем во Вселенной.

Это не просто холод — это густая, въедливая взвесь из сухого морозного озона, свежесрезанной ледовой стружки, резины от шайб и тяжелого, застарелого запаха мокрой защитной экипировки, пропитавшей шершавые деревянные стены сушилки. Когда дышишь этим с шести лет, легкие привыкают реагировать на этот воздух быстрее, чем мозг успевает сварить первую чашку кофе: пульс подскакивает до сотни, плечи непроизвольно расправляются, а в пальцах появляется знакомый голодный зуд.

Я сидел на деревянной лавке перед своим шкафчиком в углу раздевалки «Титанов». Над головой, прямо над крючками для амуниции, блестела приклеенная металлическая пластина с выгравированным именем: CALLAHAN #9. Рядом алела вышитая вручную нашивка — белая литера «С», которую тренер Дженкинс бросил мне на колени перед началом сезона со словами: «Если облажаешься с дисциплиной, Каллахан, я лично сорву её вместе с твоим мясом».

Раздевалка жила своей обычной жизнью: стук клюшек, ругань из-за потерянной ленты, смех на дальнем конце скамейки.

Картер швырнул на скамью листок с университетским расписанием.

— Объясните, зачем мне дисперсия? Я могу с сорока футов положить шайбу в девятку.

— Дисперсия как раз объясняет, почему остальные девятнадцать попыток ушли в стекло, — сказал Мэтт.

— У меня ощущение, что университет меня недооценивает.

— Он видел твою ведомость, — заметил я. — Университет осторожничает.

Картер задумался. Для него это была самая тяжёлая часть тренировки.

Мэтт Донован — наш двухметровый непробиваемый голкипер — сидел на соседней скамейке в одних компрессионных шортах, методично, дюйм за дюймом, наматывал на черенок клюшки белый рифленый пластырь, не поднимая головы и не проронив за последние сорок минут ни единого слова. Для Мэтта мир делился на две категории: то, что летит в створ ворот, и всё остальное, не заслуживающее внимания. Чуть дальше по проходу Коул Мерсер молча перешнуровывал свои коньки «Вацег», затягивая вощеные шнурки с такой нечеловеческой силой, будто пытался переломить сухожилия, а на его широкой спине играли рельефные тени от неоновых ламп под потолком.

Картер, затягивавший шнурки на соседней скамейке, повернулся к нашему вратарю:

— Слышь, Донован, скажи честно: ты хоть раз в жизни улыбался? Ну, например, когда щенка увидел или когда сопернику ключицу в щепки разнесли?

Мэтт Донован даже не поднял головы, методично разглаживая слой белой ленты на черенке клюшки:

— В день, когда ты перестанешь устраивать мне выходы два в одного.

— То есть у тебя депрессия до выпуска? — крикнул защитник со скамейки.

— До твоего перевода в нападение, — ответил Мэтт и откусил ленту.

Я уже натянул термобелье, серые хлопковые штаны и застегивал наколенники, когда смартфон, лежавший на скамейке рядом с рулоном черной изоленты, ожил.

Он не завибрировал весело, не издал мелодичную трель. Он зарычал.

Короткая, глухая, вибрирующая дробь на полированном дереве лавки заставила меня замереть. На черном стекле высветилось имя, от одного взгляда на которое в горле моментально встал сухой колючий ком:

АРТУР КАЛЛАХАН

Коул, сидевший напротив, даже не поднял головы, но его пальцы на шнурках на долю секунды замерли. В раздевалке все знали, кто такой Артур Каллахан. Легенда «Бостон Брюинз», трехкратный обладатель Кубка Стэнли, человек с титановыми пластинами в коленях и гранитным надгробием вместо сердца. Человек, для которого серебряная медаль сына в детском турнире в двенадцать лет означала неделю тренировок на выживание в неотапливаемом гараже.

Я сжал зубы, чувствуя, как свежая ссадина на скуле отозвалась резкой вспышкой боли. Медленно провел пальцем по экрану, поднося телефон к уху.

— Да, отец.

В трубке не было шума. Ни радио, ни музыки, ни дыхания — только кристальная, стерильная тишина его кабинета в загородном поместье в Массачусетсе.

— Твоё звено вчера пропустило шайбу во втором периоде, — голос Артура звучал ровно, сухо, без малейшей эмоциональной окраски, как зачитываемый судьей смертный приговор. — Позиционная ошибка на синей линии. Ты засмотрелся на чужого центрального и оставил правый фланг открытым. Если ты повторишь этот цирк на глазах скаутов «Монреаля» через месяц, на драфте тебя скинут в третий раунд. Ты меня услышал, Броди?

Я прикрыл глаза, шумно втягивая носом ледяной воздух раздевалки. В висках тяжело застучала кровь. Мне было двадцать два года, я был капитаном команды из первого дивизиона МСАА, меня признавали лучшим ассистентом лиги, но в телефонных разговорах с отцом я каждый раз снова превращался в перепуганного десятилетнего пацана с тяжелыми щитками на худых ногах.

— Мы выиграли со счетом четыре-один, — спокойно произнес я, стараясь, чтобы ни одна связка в голосе не выдала бешенства. — Я отдал три голевые передачи.

— Меня не интересуют твои подачки со скамейки, когда защита превращается в решето, — безжалостно отрезал Артур. — Победа над второсортным колледжем ничего не стоит. Запомни это. Твой дед играл с переломом ключицы и не жаловался. Я в твоем возрасте уже подписал предварительный контракт. А ты до сих пор красуешься перед студенточками и раздаешь фанатские автографы.

Я молчал, стискивая телефон так, что пластиковый чехол затрещал под пальцами. Возражать было бессмысленно — это всё равно что пытаться остановить бульдозер голой ладонью.

— Я звоню не ради разбора твоих детских ошибок, — после паузы продолжил отец. Тон его стал ещё холоднее, приобретя отчетливый стальной оттенок. — Твоя сестра.

Мои плечи мгновенно окаменели. — Что с Мэйси?

— Эта неблагодарная девчонка забрала документы из подготовительного колледжа бизнеса в Бостоне, — Артур даже не пытался скрыть брезгливого презрения. — Собрала свои манатки, погрузила холсты в машину и вчера вечером укатила в твой университет. Она заявила матери, что зачислена на первый курс факультета изящных искусств. Живопись. Чертова мазня красками.

Я медленно выдохнул через нос.

Мэйси. Черт бы побрал твоё упрямство, мелкая. Она сделала это. Она всё-таки пошла против него открыто.

— Отец, она мечтала рисовать с детства...

— В нашей семье никто не тратит жизнь на мазню! — голос Артура впервые за весь разговор налился глухим рыком. — Фамилия Каллахан открывает двери в спорте и в большом бизнесе. Если она думает, что я стану оплачивать её причуды и богемные попойки в студенческой общаге, она глубоко заблуждается. Я заморозил её трастовый фонд. Карты заблокированы с сегодняшнего утра.

— Ты сделал что?! — я вскочил на ноги, задев плечом подвешенный шлем. Шлем глухо ударился о дерево. Несколько парней во главе с Мэттом на секунду подняли глаза, но быстро сделали вид, что поглощены экипировкой.

— Я преподал ей урок, — невозмутимо парировал отец. — Она продержится без денег ровно две недели. Попробует жить на студенческую подачку, жрать дешевую лапшу и приползет обратно на коленях, готовая учиться там, где я скажу. А твоя задача, Броди — не вмешиваться.

Артур сделал тяжелую, давящую паузу, в которой отчетливо слышался приговор:

— Ты не дашь ей ни цента. Ты не пустишь её в свой дом. Ты не станешь сопливой нянькой для девчонки, которая плюнула мне в лицо. Если я узнаю, что ты оплачиваешь её счета, Каллахан, я позабочусь о том, чтобы звонок руководству «Брюинз» навсегда закрыл для тебя драфт в оригинальной шестерке. Ты меня понял?

— Она твоя дочь, — глухо выдавил я сквозь сжатые челюсти.

— Она упрямая дура, которую нужно сломать, пока она не сломала себе жизнь, — сухо бросил отец. — Сфокусируйся на хоккее. В четверг у вас выезд в Мичиган. Если я увижу на льду такую же вялую игру в большинстве — разговор будет другим.

Короткие гудки отбоя ударили по перепонкам, как удар шайбой в плексиглас.

Я медленно опустил руку с телефоном. Дыхание сбилось, в висках молотило, а кулаки тряслись от такой дикой, концентрированной ярости, что мне стоило колоссальных усилий не разнести экран смартфона об угол железного шкафчика.

— Что старик? — тихо спросил Коул, не поднимая глаз от шнурков.

— Как обычно, — процедил я, снова опускаясь на лавку и запуская пальцы в растрепанные волосы. — Учит жизни и угрожает переломать ноги.

— Мэйси здесь? — Мерсер знал мою семью не хуже меня самого. Мы играли в одном звене с шестнадцати лет, и он прекрасно помнил те дни, когда Артур запирал меня на арене до полуночи, заставляя бросать по пустым воротам сотни шайб подряд.

— Приехала вчера. Заселилась в общежитие искусств. Старик перекрыл ей все счета. Заблокировал кредитки. Хочет взять её измором.

Мэтт Донован на соседней скамейке наконец оторвался от своей клюшки, медленно моргнул светлыми, не выражающими ни единой эмоции глазами и бросил глухим басом:

— Девчонке восемнадцать. Общага художников — это кошмар. Там вечный притон и оргии на крыше каждые выходные. Долго она там не протянет.

— Спасибо за поддержку, Донован, ты невероятно тактичен, — огрызнулся я, потирая ноющую переносицу.

Мэтт был прав. До чертиков, до тошноты прав. Мэйси была талантливой, яркой и совершенно неуправляемой. В ней бурлила та же безумная каллахановская кровь, что и во мне, только я с детства сливал её в яростные силовые приемы и разбитые губы соперников на льду, а она — в бунты, кричащие цвета на холстах и дурные компании, где искала признания, которого никогда не видела дома. Если оставить её одну на кампусе без гроша в кармане, хищники из университетских братств разорвут её на куски за первую же неделю.

Я полез в карман тренировочных штанов, вытащил ключи от машины и набрал её номер. Гудки шли бесконечно долго. На седьмом щелчке в трубке раздался прерывистый, запыхавшийся голос, заглушаемый фоновым грохотом инди-рока:

— Если это снова отец с лекцией о семейных ценностях, то передай ему, что я скорее продам почку, чем вернусь в Бостон!

— Мэйси, это я, — резко оборвал я её тираду.

Музыка на заднем плане стала чуть тише. — Броди? Ты... ты уже знаешь?

— Знаю ли я, что моя младшая сестра устроила революцию и сидит на кампусе без единого доллара на еду? Да, Мэйс, до меня дошли слухи. Где ты?

— В корпусе Б, комната 314, — в её голосе прорезалась привычная ершистая броня, за которой я безошибочно расслышал дрожь подступающей паники. — И со мной всё в порядке, ясно? Я взрослая. Я сама могу о себе позаботиться. Мне не нужны подачки от него, и тебе не нужно лезть в мои дела.

— Заткнись и сиди в комнате, — жестко приказал я. — У меня сейчас утренний раскат. Через два часа я буду у тебя. И если я увижу рядом с тобой хоть одного мутного типа — я намотаю его кишки на клюшку. Поняла меня?

— Ты тиран, Броди! Весь в папочку! — выкрикнула она и швырнула трубку.

Я замер, глядя на погасший экран. Слова сестры обожгли сильнее, чем удары отца. «Весь в папочку». Худшее, что можно было сказать мне в лицо.

— Каллахан! — тяжелая дверь тренерской распахнулась с грохотом, заставив вздрогнуть всю раздевалку.

На пороге стоял тренер Дженкинс. Седой, приземистый, с вечным свистком на шее и лицом человека, который только что узнал о конце света. В руках он сжимал официальную папку деканата с гербовой печатью.

— Поднимай задницу и дуй ко мне в кабинет. Живо.

Я переглянулся с Коулом. Тот лишь молча пожал плечами, натягивая игровой свитер.

Я поднялся, поправил лямки щитков и шагнул за тренером в тесную каморку, где пахло крепким кофе и мазью от растяжений. Дженкинс захлопнул дверь, обошел массивный заваленный бумагами стол и грузно опустился в скрипнувшее кресло.

— У меня для тебя потрясающие новости, капитан, — в голосе старика сквозил неприкрытый сарказм. — Ректорат продал нас с потрохами.

— В каком смысле? — нахмурился я.

— В прямом. Столетие спортивной программы, бла-бла-бла, открытость для студенческого сообщества. Деканат утвердил спецпроект для университетской газеты. Полный закрытый доступ. Раздевалка, выездные матчи, командный автобус, закрытые тренировки по четвергам.

Я насторожился. — Пресса? Дженкинс, вы же сами говорили, что журналисты в раздевалке — это табу. Они будут лезть под ноги, сбивать парней с фокуса перед плей-офф...

— Ты думаешь, я в восторге от этой херни?! — рявкнул Дженкинс, хлопнув ладонью по столу так, что карандашница подпрыгнула. — Меня поставили перед фактом: либо мы пускаем репортера, либо спортивный бюджет урезают на двадцать процентов, и мы поедем на Frozen Four на чертовом рейсовом автобусе! Но я выбил условие. За этой ищейкой будет закреплен сопровождающий. Тот, кто будет следить, чтобы она не совала свой нос туда, куда не просят, и не отвлекала команду.

Дженкинс поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых седых бровей:

— Ты капитан, Каллахан. Это твоя головная боль.

Я замер. Воздух в тесном кабинете словно выкачали насосом. — Кто?

Дженкинс открыл папку и зачитал с листа, поморщившись:

— Зои Миллер. Журфак, четвертый курс. Острая на язык девка, вечно крутится возле скамейки. Знаешь такую?

Моё сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеное, глухое пике.

Зои Миллер.

Перед глазами мгновенно вспыхнуло утреннее солнце, холодная пустая простыня рядом со мной и крошечная заколка со стразами, спрятанная в ящике моей тумбочки. Её запах. Её побег на рассвете. Её горячая, сводящая с ума кожа, на которой я оставил свои следы всего несколько часов назад.

Она сбежала от меня, думая, что вычеркнула эту ночь из жизни. А судьба швырнула её обратно мне в руки — с официальным разрешением от деканата не отходить от меня ни на шаг.

Я не удержался от усмешки.

— Знаю, тренер, — протянул я, лениво крутя на пальце кольцо с ключами от купе. — Прекрасно знаю.

Дженкинс подозрительно прищурился, глядя на мою улыбку:

— Не скалься, Каллахан. Держи её на коротком поводке. Если эта пиранья накопает хоть грамм грязи перед драфтом — я лично спущу с тебя шкуру.

— Не беспокойтесь, тренер, — я шагнул к двери, чувствуя, как в крови закипает чистый, концентрированный адреналин, смывая и похмелье, и тяжесть отцовского звонка. — Я прослежу за ней так, что она даже вздохнуть без моего разрешения не сможет.

Я вышел из тренерской, бросив взгляд на часы на стене.

Через сорок минут начиналась открытая часть утренней тренировки. А значит, Зои Миллер скоро появится у ледового борта — в своей дурацкой красной шапке, с диктофоном наперевес и святой уверенностью в том, что она контролирует эту игру.

Она думала, что сбежала. Она забыла, что на этом льду правила устанавливаю я.

Глава 5. Столкновение у льда

Зои

Университетский ледовый комплекс «Титанов» напоминал гигантский бетонный саркофаг, в который студенческое руководство зарыло больше спонсорских миллионов, чем во все гуманитарные корпуса кампуса вместе взятые.

Каждый раз, подходя к тяжелым стальным дверям служебного входа, я чувствовала себя чужаком, переступающим границу суверенного государства. Здесь царили свои законы, своя валюта — выраженная в очках полезности и контрактах с брендами экипировки — и своя неприкасаемая каста. Если на факультете журналистики люди мерялись количеством прочитанных источников и остротой метафор, то здесь мерилом всего был чистый вес, свирепость и способность разогнать стокилограммовое тело на узких лезвиях коньков до сорока километров в час.

Я поправила лямку сумки, сильнее вцепилась пальцами в плотную папку с ректорской печатью и толкнула дверь.

Запах ударил сразу. Холодный, сухой, насыщенный фреоном из холодильных установок, мокрым деревом, застарелой мазью на основе камфоры и тонким, металлическим привкусом ледяной крошки. Этот воздух обжигал легкие почище мятного леденца. Где-то в глубине коридора, за рядами закрытых служебных помещений, гудела вентиляция, а сквозь бетонные перекрытия доносился ритмичный, вибрирующий грохот: бам. Бам. Вжжжих.

Утренняя тренировка была в самом разгаре.

На телефон пришло напоминание от преподавателя: презентация спортивного спецпроекта на кафедре в пятницу, рабочая группа обязана присутствовать полностью. Я открыла таблицу задач: на мне интервью, видеоматериалы и половина монтажа; на остальных, судя по пустым клеткам, — моральная поддержка.

Сначала я услышала голос Дженкинса:

— Картер, я просил закрыть ближнюю штангу, а не устроить ей экскурсию! Вернись в позицию!

— Я показывал нападающему ложный коридор, тренер!

— Вот и закрой его по-настоящему, пока Донован не выставил тебе счёт за каждый сейв!

Из-под маски Мэтта донеслось короткое:

— Уже выставил.

Я невольно улыбнулась и тут же спрятала улыбку за блокнотом. Профессиональная объективность, Миллер. Не смей любить эту компанию.

Мои кроссовки глухо чмокали по мокрому черному резиновому покрытию, уложенному вдоль технических проходов арены. Полосы резины были иссечены тысячами глубоких царапин от лезвий — шрамы бесконечных сезонов. Я стянула с головы красную шапку, скомкала её и сунула в глубокий карман джинсовки. Мои кудри, собранные ручками в тугой пучок, слегка натянулись у корней, отзываясь привычным зудом.

Я глубоко вздохнула, расправила плечи и заставила лицо принять самое непроницаемое, холодное выражение из своего репертуара. Маска профессионала. Никаких эмоций. Ночь в доме «Титанов» осталась в прошлом. Та постель, те поцелуи, тот тёмный след на ключице, спрятанный под воротником — просто химическая аномалия, не имеющая отношения к реальности.

Я вышла из тоннеля к борту арены и замерла.

Масштаб стадиона всегда слегка сбивал с толку, когда на трибунах не было десяти тысяч вопящих болельщиков. Ряды пустых темно-синих пластиковых кресел поднимались крутыми уступами к темным фермам крыши, теряясь в полумраке. Основной свет был включен лишь над чашей льда — яркие, белые галогеновые прожекторы заливали белоснежное полотно площадки хирургическим, слепящим светом, от которого резало глаза.

На льду шла двусторонка.

Скорость, с которой двигались эти парни, с трибун казалась быстрой, но вблизи, стоя прямо у прозрачного плексигласа, она попросту пугала. Огромные, закованные в броню плеч и щитков тела неслись по кругу с гулким, свистящим скрежетом стали о лед. Свитер шелестел на ветру, шайба летала от клюшки к клюшке с хлесткими, как выстрелы из мелкокалиберной винтовки, щелчками: пасс — щелк — прием — щелк.

Я сразу нашла Коула. Тринадцатый номер двигался с тяжелой, безжалостной методичностью. Его широкая спина перекрывала весь левый борт: нападающий из резерва попытался пробросить шайбу ему за спину, но Мерсер даже не посмотрел на лед — он просто сместил центр тяжести, впечатал бедолагу плечом в борт так, что пластик передо мной содрогнулся до самого основания, и одним легким кистевым движением выгреб шайбу на крюк. Ни единого лишнего движения. Чистый «Жнец».

А затем моё зрение, вопреки воле разума, зацепилось за центр площадки.

Номер девять.

Броди Каллахан парил надо льдом совершенно иначе. Если Коул был тараном, проламывающим оборону, то Броди был ураганом. Его размах плеч под черным игровым свитером с золотыми полосами казался ещё шире из-за массивных наплечников. Пепельно-пшеничные волосы промокли от пота и торчали из-под шлема мокрыми иглами, одна прядь прилипла ко лбу. На его скуле под левым глазом темнела свежая бордовая полоса вчерашнего рассечения, а волевой подбородок был темным от двухдневной щетины.

Он вел шайбу на невероятной скорости, перекладывая крюк с такой мягкостью, словно резиновый диск был привязан к клюшке невидимой леской. Ложный замах — плечи ушли влево, защитник клюнул, теряя равновесие, — и Каллахан резко ушел вправо, срезая угол к воротам.

Удар.

Шайба просвистела мимо плеча Мэтта Донована и вонзилась в девятку ворот с таким звоном перекладины, что звук эхом раскатился под самыми сводами арены.

— Смена! — раздался оглушительный рев, усиленный простуженным свистком.

Тренер Дженкинс стоял у открытой калитки скамейки запасных, сжимая в руке пластиковый планшет со схемами.

Броди успел бросить взгляд на мою папку, угол которой размок под дождём. Не говоря ни слова, он подвинул к борту сухое полотенце, оставленное кем-то из игроков. Я посмотрела на него с подозрением.

— Для протокола: это не взятка журналисту?

— Для протокола: твоя папка капает на наш лёд, Миллер. Дженкинс меня за такое убьёт.

Броди затормозил. Он сделал это с нарочитой, показной резкостью: развернул коньки боком всего в паре метров от борта, прямо напротив того места, где стояла я. Сноп ледяной крошки взметнулся белым веером, с шуршанием ударив в нижнюю часть прозрачного заграждения.

Каллахан оперся обеими руками о верхнюю кромку борта, тяжело дыша. Пар клубами вырывался из его приоткрытого рта. Он стянул шлем левой рукой, тряхнул головой, разбрасывая брызги пота, и лениво поднял глаза.

Наши взгляды встретились сквозь плексиглас.

Его насыщенные зеленые глаза, подернутые азартом только что закончившейся атаки, мгновенно сузились. На губах расцвела та самая улыбка. Он явно наслаждался моим замешательством.

Он окинул меня взглядом с головы до ног: задержался на моих сжатых губах, скользнул по укороченной джинсовке, сполз к лосинам и снова вернулся к глазам. И в этом медленном взгляде читалось каждое воспоминание прошлой ночи: я помню, Миллер. Я помню вкус твоей кожи, помню, как ты стонала, и знаю, куда ты спрятала следы моих зубов.

Мои пальцы побелели на картонной папке. Пульс подскочил до горла, но я не отвела глаз. Я вздернула подбородок и холодно, с легким оттенком брезгливости окинула его ответным взором, словно передо мной стоял не признанный бог кампуса, а грязный манекен для отработки силовых приемов.

— Миллер! — рявкнул скрипучий голос слева. — Какого черта ты забыла у борта во время тактической раскатки?!

Я оторвала взгляд от Каллахана.

Тренер Дженкинс ковылял в мою сторону по резиновой дорожке. Его лицо цвета несвежей ветчины побагровело ещё сильнее, кустистые седые брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. Свисток на шнурке бешено раскачивался на его круглой груди.

— Я задал вопрос, юная леди! У нас закрытая часть тренировки. Проваливай на трибуны, если не хочешь, чтобы охрана вышвырнула тебя на мороз!

К борту тем временем начали неторопливо подъезжать остальные игроки. Коул Мерсер остановился чуть позади Броди, положив предплечья на борт и наблюдая за мной своим немигающим взглядом. Несколько нападающих из второго звена начали тихо переглядываться и гоготать, предвкушая, как старик Дженкинс сейчас сотрет в порошок наглую студентку.

Я шагнула вперед, сокращая дистанцию до минимума. Мой голос звучал кристально чисто, без единой дрожи:

— Доброе утро, тренер Дженкинс. Я здесь не ради праздного любопытства.

Я протянула ему белую папку. На обложке жирным черным шрифтом выделялась эмблема ректората и визитная карточка декана.

— Официальное распоряжение ректора и спортивного департамента. Проект «Столетие Титанов». Газета The Campus Herald получила эксклюзивные права на серию расширенных репортажей с полным доступом к внутренней кухне команды. Включая утренние закрытые тренировки, раздевалку и поездку на выездную серию в Мичиган.

Дженкинс замер с открытым ртом. Его рука дернулась к папке, он вырвал её у меня из пальцев с такой силой, что картон едва не лопнул. Он перелистнул первый лист, пробежал глазами гербовую печать, подпись ректора и с каждым прочитанным словом наливался всё более ядовитым оттенком багрового.

— Бюрократические крысы... — прошипел он сквозь зубы, комкая угол документа. — Продали команду. Сдали нас с потрохами бумагомарателям.

Он поднял на меня взгляд, полный неприкрытой ненависти:

— Ты понимаешь, что у нас на кону плей-офф?! Что скауты НХЛ будут сидеть на каждой игре до конца месяца?! Мне не нужны здесь сопливые журналисты, вынюхивающие дешевые сплетни для первокурсников! Раздевалка — это храм! Туда не пускают посторонних девок с блокнотами!

— Распоряжение подписано попечительским советом университета, тренер, — спокойно, с легким ядом в голосе парировала я. — Если у вас есть возражения, вы можете обсудить их лично с деканом. Но пока эта бумага в силе, вы обязаны предоставить мне доступ. Или я напищу в завтрашнем номере колонку о том, что руководство «Титанов» панически боится гласности. Как думаете, что скажет комиссия лиги?

За моей спиной послышался приглушенный смешок.

Калитка борта щелкнула. Броди Каллахан шагнул со льда на резиновую дорожку.

На коньках он казался невероятно, пугающе огромным — легко переваливал за два метра, нависая надо мной, как монолитная башня из мышц и черной спортивной синтетики. От него разило горячим телом, холодным льдом и тем самым удушающим кедровым ароматом, который сводил меня с ума всю прошлую ночь.

— Спокойнее, тренер, — ленивый, бархатный баритон Броди разрезал напряженную тишину. Он подошел вплотную, положив тяжелую руку в краге на плечо Дженкинса. — Зачем так нервничать с самого утра? У вас давление подскочит.

Дженкинс зло дернул плечом, но руку капитана не сбросил. — Ты читал эту херню, Броди? Они хотят посадить её нам на шею. До самого Егогеп Еоиг!

— Читал, — Каллахан медленно повернул голову ко мне. Его зеленые глаза блеснули неприкрытой насмешкой. — И мы с вами уже всё обсудили утром, помните? Деканат хочет открытости — они её получат. А команда получит спокойствие.

Дженкинс перевел тяжелый взгляд с Броди на меня, затем снова на Броди. Его челюсти сжались так, что на щеках заходили желваки.

— Ты уверен, Каллахан?

— Абсолютно, — Броди стянул вторую перчатку, обнажая широкую сбитую ладонь, и небрежно сунул её под мышку. — Я капитан. Это моя работа — заботиться о безопасности команды. И о её... репутации.

Тренер шумно втянул воздух через нос, захлопнул папку и с размаху ткнул ею мне в грудь. Я поймала её обеими руками, едва удержав равновесие.

— Слушай сюда, Миллер, — прохрипел Дженкинс, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах его мятной жвачки. — Ты получаешь доступ. Но если ты нарушишь хоть одно правило безопасности, если ты сунешься на лед без спроса или твоя дурацкая писанина собьет настрой хотя бы одного из моих парней — я найду способ вышвырнуть тебя не только из команды, но и из университета. Плевать мне на ректора. Ты поняла меня?

— Предельно ясно, тренер, — отчеканила я.

— Отлично, — Дженкинс резко повернулся к Броди: — Ты за нее отвечаешь, Каллахан. Ни шагу без твоего присмотра. Если эта пиранья сунет нос туда, куда не просят — ты лично берешь её за шкирку и выбрасываешь за дверь. Держи её на коротком поводке.

Старик развернулся на пятках своих спортивных ботинок и зашагал обратно к скамейке, оглушительно свистя в свисток:

— Всё, цирк окончен! Второе звено — отработка большинства! Мерсер, покажи этим придуркам, как нужно перекрывать синюю линию! Живо, шевелите задницами!

Команда нехотя покатила обратно на лед. Коул проезжал мимо открытой калитки, на мгновение задержав на мне тяжелый, предупреждающий взгляд своих темных глаз, но не сказал ни слова.

Мы остались одни.

Точнее, почти одни — на льду звенели клюшки и летели маты, но вокруг нас в узком техническом проходе образовался невидимый вакуум.

Броди стоял надо мной, возвышаясь на лезвиях своих коньков, и смотрел вниз с таким неприкрытым торжеством, что мне захотелось со всей силы впечатать свою тяжелую папку ему в идеально сломанный нос.

— Короткий поводок, Миллер? — протянул он с хрипотцой, опуская руки на пояс и склоняя голову набок. — Звучит многообещающе. Как думаешь, какой цвет ошейника тебе пойдет больше? Красный, под цвет твоей нелепой шапки?

Я скрестила руки на груди, сжав пальцы на ткани куртки, чтобы унять предательскую дрожь.

— Заткнись, Каллахан.

Броди Каллахан оперся локтями о верхнюю кромку борта, нависая надо мной на коньках, и нахально осклабился:

— Брось, Миллер, мы оба прекрасно знаем, что в глубине души ты в диком восторге.

Я задрала подбородок, глядя ему прямо в глаза:

— В восторге? От чего именно? От аромата твоей пропотевшей формы?

— От того, что ты получаешь эксклюзивный круглосуточный доступ к лучшему телу университета на целых две недели, — Броди подмигнул мне с обезоруживающей наглостью. — Без смс и регистрации.

— Я видела тела и получше в анатомическом атласе за девятый класс, — фыркнула я. — Там хотя бы у экспонатов мозг присутствовал.

— Зато в моем атласе страницы не пылятся, детка, — протянул он с хрипотцой.

— Хочешь проверить плотность пресса перед интервью? Приложи диктофон, ты же им всё подряд измеряешь.

— Ещё один шаг ближе, Каллахан, — отчеканила я, вскидывая диктофон, — и я приложу этот прибор тебе прямо между глаз.

— О, какая грубость, — он цокнул языком, делая шаг вперед. Всего один шаг — и расстояние между нами сократилось до жалких дюймов. Тепло, исходившее от его разгоряченного тренировкой тела, волной накрыло меня с головой. — А как же журналистская этика? Как же уважение к ньюсмейкеру? Я теперь твой главный источник, Зои. Твой проводник в мир большого хоккея. Твой... надзиратель.

— Ты моя головная боль, — я уперлась взглядом прямо в его зеленые насмешливые глаза, игнорируя то, как предательски сладко заныло внизу живота от звука моего имени, слетевшего с его губ. — Ты сам вызвался на это дерьмо, Броди. Зачем? Чтобы потешить свое раздутое эго? Думаешь, я испугаюсь твоих мускулов и забуду, зачем сюда пришла?

Броди медленно наклонился вперед. Так низко, что его влажная пшеничная прядь едва не коснулась моего виска. Его голос упал до интимного, обжигающего полушепота, предназначенного только для моих ушей:

— Я вызвался, потому что ты сбежала из моей постели в пять утра, Миллер. Как воровка.

Его взгляд скользнул к моей шее, к плотно застегнутому вороту водолазки.

— И потому что ты забыла у меня одну очень важную вещь.

Моё сердце оборвалось. — Какую ещё вещь? — процедила я.

Каллахан криво усмехнулся, обнажив ровные белые зубы. Он полез пальцами под край своего влажного нательного белья и вытащил на свет маленькую серебристую заколку со стразами. Зажал её между указательным и большим пальцем, покручивая перед моим носом.

— Твои манеры, детка, — шепнул он. — Ты оставила у меня свои манеры. Но не переживай. У нас впереди две недели выездной серии. Я лично научу тебя хорошему поведению.

Он подмигнул мне, ловко спрятал заколку обратно в карман штанов, развернулся на коньках и с легким шорохом выкатился обратно на сверкающий лед арены.

Я осталась стоять на резиновом коврике, судорожно хватая ртом холодный воздух и чувствуя, как внутри меня медленно, неотвратимо разгорается пожар, который ни один лед в мире потушить уже не сможет.

Глава 6. Разбор полетов в сушилке

Броди

Сушильный отсек за раздевалкой «Титанов» — это место, где неподготовленный гражданский теряет сознание примерно через сорок секунд.

Тут не было ни окон, ни намека на цивилизацию: узкий бетонный бункер с глухими крашеными стенами, под потолком которого с надсадным утробным ревом крутились три промышленные турбины вентиляции. Из широких гофрированных труб хлестал сухой, перегретый воздух градусов под сорок пять. На десятках металлических крюков покачивалась мокрая командная броня первого состава: массивные наплечники, истертые щитки, утяжеленные шорты и черные с золотом свитера, пропитанные соленым, едким потом двухчасовой двусторонки на выживание. Пахло жженой резиной, сырой кожей, разогревающей мазью на основе стручкового перца и тем первобытным духом раздевалки, который невозможно выветрить даже напалмом.

Я уже успел сбросить коньки и стянуть экипировку. Теплый душ слегка разогнал молочную кислоту в забитых бедрах, но ссадина под глазом саднила, а в лопатках стреляло каждый раз, когда я поворачивал шею.

На мне были только темно-серые хлопковые треники с низкой посадкой, шлепанцы на босу ногу и тонкая черная футболка, влажная на груди от не до конца высохших после душа волос. Пшеничнорусые пряди падали на лоб небрежными иглами.

Я стоял в узком проходе между двумя рядами висящих нагрудников, привалившись плечом к металлическому стеллажу, и лениво накручивал на указательный палец кольцо с ключами от купе.

Цок. Цок.

Ключи звенели у меня в руке.

Я ждал Миллер. И сам себе в этом не признавался.

В кармане вибрировал телефон: одногруппник прислал фотографию доски с вычислениями и подписью «Разберём на паре». Я увеличил снимок и убедился, что человечество совершило серьёзную ошибку, придумав буквы в математике.

— Как дела, капитан? — спросил появившийся Коул.

— Веду бой с интегралом.

— Кто ведёт в счёте?

— Не задавай вопросов, если дорожишь нашей дружбой.

Коул прошёл мимо сушилки, заглянул в проём и смерил меня взглядом.

— Если ждёшь журналистку, советую хотя бы сделать вид, что ищешь шайбу.

— Я проверяю инвентарь.

— Конечно. Особенно тот, который носит красную шапку.

Он скрылся прежде, чем я успел придумать ответ. Предатель.

План был прост, как щелчок от синей линии. После того цирка, который Зои Миллер устроила у борта на глазах старика Дженкинса, у нее был только один путь на парковку — через служебный технический коридор мимо боксов инвентаря. Главный холл арены сейчас кишел первокурсницами из группы поддержки, караулившими автографы, а Миллер органически не переваривала толпу. Она пойдет низом. В одиночку.

Картер, едва успевший стянуть коньки, выглянул в коридор и присвистнул:

— Кэп, там очередь за твоей улыбкой. Одна девушка спрашивала, можно ли забронировать её до следующего сезона.

— Скажи, что бронь закрыта, — бросил Мэтт, не отрываясь от шнурков. — Система перегрелась от самолюбования.

— Вообще-то поклонницы приходят на хоккей, — заметил Картер.

— За хоккеем — на трибуны, — ответил Коул. — А у раздевалки они ждут, пока Каллахан закончит расчёсывать эго.

— Не мешайте человеку, — сказал Мэтт. — Ему сегодня ещё капитанскую нашивку с зеркалом согласовывать.

Я закатил глаза. Обычно такие подколы меня веселили. Сегодня же я смотрел только в сторону служебного выхода, за которым исчезла Миллер.

И я собирался перехватить её ровно посередине этой дистанции.

Шаги в коридоре раздались через четыре минуты.

Легкие. Пружинистые. Быстрый цокот резиновых подошв кроссовок по настилу. Никаких сомнений: эта походка принадлежала девчонке ростом метр шестьдесят, которая была свято уверена, что может войти в клетку к хищникам, щелкнуть затвором фотоаппарата и выйти целой и невредимой.

Когда её миниатюрная фигура в укороченной джинсовой куртке поравнялась с распахнутым проемом сушилки, я даже не стал окликать её по имени.

Я просто шагнул из полумрака вперед, вытянул руку и сомкнул пальцы вокруг её тонкого предплечья.

— Эй! Какого чер...

Договорить она не успела. Я дернул её на себя — мягко, но с неотвратимостью корабельной лебедки, затаскивая в душное, ревущее нутро сушилки. Моя нога ударила по тяжелой металлической створке, и дверь с глухим, окончательным щелчком захлопнулась, отрезая нас от арены и запирая автоматический замок.

Реакция у Миллер была мгновенной. Никакого испуганного писка, никаких слез — чистый инстинкт самосохранения уличного бойца.

Она резко крутанула корпусом, пытаясь вывернуть руку из моего захвата, и одновременно с этим выбросила вперед правую ладонь.

Тюк.

Черный ребристый корпус её цифрового диктофона с размаху врезался мне точно между ребер, аккурат в то место, где под черным хлопком футболки колотился пульс.

— Руки убрал, Каллахан! — прошипела она, задрав подбородок.

Воздух в сушилке мгновенно стал тяжелым и густым, как смола.

Зои тяжело дышала, упираясь пластмассовой коробочкой мне в грудь, словно это был крупнокалиберный револьвер. Разница в сорок сантиметров роста делала её попытку казаться смертоносной почти комичной, но пламя в её глазах... боже, эти зеленые глазища полыхали такой чистой, отборной яростью, что могли прожечь насквозь бетон.

Её знаменитая прическа снова терпела полное фиаско. Пышные золотисто-светлые кудри наполовину выбились из пучка, обрамляя разгоряченное лицо влажными завитушками. Две черные шариковые ручки, заменявшие ей шпильки, накренились под опасным углом. Красная вязаная шапка торчала из кармана джинсовки, а на бледных щеках горел лихорадочный, ядовитый румянец.

И эти губы.

Пухлые, розовые, чуть припухшие после нашей ночи, вызывающе приоткрытые, жадно глотающие перегретый воздух.

Я не шелохнулся. Напротив — медленно опустил руку, удерживавшую её локоть, и засунул обе ладони в карманы спортивных штанов, лениво подавшись вперед всем корпусом. Я нависал над ней монолитной скалой из ста килограммов мышц, вынуждая её задирать голову ещё выше.

— Осторожнее с аппаратурой, Миллер, — мой голос прозвучал низко, с хриплым срезом, легко перекрывая гул вентиляторов. — Ты так старательно тычешь этой штукой мне в сердце, будто надеешься записать предсмертные хрипы. Боишься, что я не дышу?

— Я проверяю, есть ли у тебя там хоть что-то, кроме стероидов и завышенной самооценки, — отчеканила она, но диктофон от моей груди не убрала, используя его как символический щит между нашими телами. — Ты совсем берега попутал, капитан? Затаскивать репортера силой в подсобку с вонючими тряпками? Если Дженкинс или кто-то из парней увидит...

— Дженкинс сейчас в кабинете декана глотает таблетки от давления и кроет матом твоего главного редактора, — перебил я, сокращая дистанцию ещё на полдюйма. — Парни ушли в сауну. А эта дверь закрыта изнутри на магнитную защелку. Мы здесь совершенно одни, Зои.

Звук её имени, сорвавшийся с моих губ мягко и тягуче, заставил её длинные светлые ресницы предательски дрогнуть. Она попыталась отступить на шаг назад, но её поясница мгновенно уперлась в подвешенную защитную амуницию Мерсера. Металл звякнул. Сзади был глухой тупик из сохнущей брони, спереди — я.

Ловушка захлопнулась.

— Чего ты хочешь, Броди? — её голос потерял часть командного напора, в нем прорезалась настороженная, натянутая как струна нота. — Потешить эго? Показать, кто здесь хозяин арены? Тренер приставил тебя ко мне надзирателем, а не конвоиром. Так что отойди и открой чертову дверь.

— Я хочу закрыть один очень важный академический долг, — я медленно вытащил правую руку из кармана.

Зои напряглась всем телом, готовая ударить меня коленом в пах при первой же попытке распустить руки, но я не стал хватать её.

Я просто поднял руку и кончиком указательного пальца зацепил плотную ткань высокого воротника её черной водолазки.

Её дыхание мгновенно застряло в горле. Глаза расширились.

Я плавно потянул эластичный воротник вниз. Всего на пару сантиметров.

Ровно настолько, чтобы тусклый желтый свет ламп упал на бледную, шелковистую кожу ключицы.

И на тёмный, наливающийся багрово-синим отпечаток моих зубов.

След был идеальным: четкий контур моих резцов на её нежной коже, метка, оставленная в четыре утра, когда она сжимала мои волосы на затылке и умоляла меня не останавливаться.

Я медленно провел подушечкой большого пальца по краю этого следа. Кожа под пальцем была горячей, гладкой, как фарфор, и я отчетливо ощутил, как под тонкой кожей судорожно, словно пойманная птица, забилась жилка её сонной артерии.

— Спринтерский забег на рассвете, Миллер, — прошептал я, глядя, как её зрачки затапливают зеленую радужку. — Ты вылетела из моей спальни со скоростью олимпийской чемпионки. Без записки. Без «спасибо, капитан, это было потрясающе». Даже кофе мне не сварила. Это чертовски задело мои нежные чувства.

Зои судорожно втянула горячий воздух сушилки, вскинула руку и с силой хлопнула ребром ладони по моему предплечью, сбивая руку.

— Твои чувства сделаны из бронебойной стали, Каллахан. Не строй из себя брошенную невинность, тебе это идет так же, как Картеру балетная пачка.

Она дернула подбородком, расправляя воротНИК, И на её красивых губах расцвела та самая ядовитая, высокомерная улыбка, от которой у половины журналистов кампуса начинался нервный тик:

— Ты хотел обсудить прошлую ночь? Серьезно? Ладно. Давай обсудим, раз уж ты так напрашиваешься на конструктивную критику.

Она сделала шаг вперед. Сама. Вплотную. Так дерзко, что её грудь под укороченной курткой почти коснулась моей груди.

— Твердая троечка с плюсом, Каллахан. Не обольщайся.

В сушилке словно выключили звук турбин.

Я замер.

— Что? — переспросил я очень тихо. Опасно тихо.

— Что слышал, номер девять, — Зои не моргнула ни единым глазом. В её взгляде плескалось чистейшее, отборное издевательство. — Физические данные, конечно, впечатляют. Размах плеч отличный, бицепсы зачетные, старт резкий. Но вот техника... техника хромает, капитан. Слишком много прямолинейного напора, полное отсутствие тактической гибкости и нулевой контроль за сменой темпа. Для парня, чье имя полощут все чирлидерши университета, это было... пресно. Так что твой утренний кофе остался не сваренным по сугубо объективным спортивным показателям.

Она безбожно, нагло, феерично врала мне прямо в лицо.

Я слишком отчетливо помнил каждую секунду этой ночи. Помнил, как дрожали её бедра под моими пальцами, как её ногти впивались мне в лопатки, оставляя кровавые борозды, и как она кусала подушку, чтобы не перебудить весь дом криками от оргазма, когда я брал её в третий раз перед самым рассветом.

«Пресно»? «Гроечка с плюсом»?

Чертова пиранья точно знала, какую кнопку нажать, чтобы сорвать с петель все мои предохранители.

Внутри меня что-то с глухим звоном лопнуло. Тонкая корка капитанского самообладания разлетелась в пыль.

Я не стал отвечать словами.

Я сделал один быстрый, резкий шаг вперед. Моё левое предплечье сбило её руку с диктофоном в сторону — пластиковый прибор с глухим стуком отлетел в угол, упав на скомканный тренировочный свитер.

Прежде чем Зои успела хотя бы вдохнуть для крика, мои руки легли ей на талию. Я оторвал её от пола так легко, будто она ничего не весила, и с размаху припечатал лопатками к металлическому каркасу стеллажа.

Бам!

Стеллаж содрогнулся. Подвешенные коньки позади нее жалобно звякнули стальными лезвиями.

Зои ахнула, её руки инстинктивно взметнулись вверх и вцепились в ткань моей футболки на плечах, сминая плотный хлопок в маленьких кулаках.

— Каллахан...

— Троечка с плюсом, значит? — мой голос упал до низкого, вибрирующего рыка у самого её лица. Я вжался в нее бедрами, вбивая её в каркас и не оставляя между нами ни миллиметра свободного пространства. Она должна была чувствовать каждый дюйм того, как сильно моё тело отзывалось на её дерзость. — Плохая техника, Миллер? Недостаточно тактической гибкости?

Её грудь вздымалась так тяжело, что я чувствовал удары её сердца через два слоя ткани. Её зрачки расширились, почти полностью поглотив зелень радужки. Она пыталась выглядеть невозмутимой, пыталась удержать на лице маску сарказма, но я видел, как мелко подрагивает её нижняя губа и как судорожно сжимаются её пальцы на моих плечах.

Страх? Возможно, капля. Но под этим страхом полыхало такое же первобытное, голодное, темное влечение, от которого у меня плавились мозги.

— Отпусти меня, — выдохнула она, но хватку на моей футболке не разжала. Напротив — её пальцы натянулись сильнее, не отталкивая, а удерживая меня на месте. — Броди, клянусь, если ты...

— Хочешь пересдать норматив прямо здесь, Зои? — я наклонился ближе, обжигая её губы своим тяжелым дыханием со вкусом морозного льда и адреналина. Мои пальцы на её талии сжались сильнее, сминая куртку. — Прямо на этом чертовом полу? Среди сохнущих свитеров? Давай проверим твою объективность ещё раз. Посмотрим, сколько баллов ты поставишь мне, когда будешь умолять меня заткнуть тебе рот поцелуем, чтобы за дверью не услышали твои стоны.

Её ресницы дрогнули. Она закусила нижнюю губу — ту самую, которую я целовал до крови несколько часов назад, — и этот жест окончательно добил остатки моего разума.

Я не выдержал.

Моя рука скользнула вверх по её шее, пальцы запутались в растрепанных золотистых кудрях, выбивая одну из ручек. Черная пластмасса со звоном упала на кафель. Я впился в её губы жадным, злым, сокрушительным поцелуем, выбивая из нее весь воздух.

Зои издала сдавленный, прерывистый звук — что-то среднее между протестом и всхлипом облегчения.

Её губы на долю секунды замерли, сопротивляясь, но уже в следующее мгновение раскрылись навстречу. Она ответила на поцелуй с той же дикой, остервенелой яростью: её зубы прихватили мою нижнюю губу, пальцы зарылись в мои влажные волосы на затылке, притягивая меня к себе так близко, будто она пыталась врасти в меня сквозь одежду.

Это не было нежностью. Это была драка на льду, перенесенная на территорию плоти.

Я целовал её так глубоко, что во рту появился солоноватый привкус её блеска и моей крови. Мой язык властно хозяйничал в её рту, диктуя тот самый темп, на отсутствие которого она жаловалась минуту назад. Зои выгнулась в моих руках, её бедра инстинктивно качнулись навстречу моим, и низкий, протяжный стон сорвался с её губ прямо мне в рот.

Она горела. Вся. До кончиков пальцев.

Я оторвался от её губ с влажным звуком, тяжело хватая ртом воздух.

Наши лица разделяли считаные миллиметры. В её глазах плясали безумные, шальные зеленые искры. Её губы были пунцовыми, влажными, блестящими от поцелуя, а на щеках пылал такой яркий румянец, что на его фоне веснушки на носу казались золотыми крапинками.

— Ну как? — прохрипел я, глядя прямо в её расширенные зрачки. Моя рука все ещё сжимала её затылок, удерживая на весу. — На четверку наскреб, Миллер?

Зои часто и неровно дышала, её грудь ходила ходуном под джинсовкой. Она медленно перевела дыхание, сглотнула и... на её лице снова проступила та самая убийственная, несгибаемая усмешка.

— Тройка с двумя плюсами, Каллахан, — прошептала она сорванным, охрипшим голосом, в котором звенела неприкрытая издевка. — За старание. Но над эмоциональным контролем тебе ещё работать и работать. Ты слишком легко ведешься на провокации.

Я тихо рассмеялся — хриплым, грудным смехом, в котором смешались бешенство и дикое, пьянящее восхищение.

Чертова девчонка. Она была сделана из титана и битого стекла. Любая другая на её месте уже дрожала бы в моих объятиях или закатила истерику, но Зои Миллер продолжала огрызаться, даже когда её колени дрожали от оргазмического послевкусия.

Я медленно разжал пальцы на её талии и сделал полшага назад, давая ей возможность встать на ноги твердо.

Зои тут же оперлась спиной о каркас стеллажа, незаметно переводя дух, и принялась торопливо поправлять воротник водолазки и сбившиеся набок кудри. Вторая шариковая ручка держалась на честном слове, но она гордо проигнорировала этот факт.

Я наклонился, поднял с пола её упавший диктофон, сдул невидимую пылинку с дисплея и протянул ей.

— Твоё оружие, Миллер.

Она выхватила прибор из моих пальцев с такой резкостью, будто боялась, что я передумаю:

— Не надейся, что этот цирк что-то изменит, Каллахан. У меня есть официальное разрешение ректората. Я еду с вами на выездную серию в Мичиган. И если я найду хоть один повод для статьи о вашей внутренней кухне — я напишу её. Без купюр.

— Ищи. — Я усмехнулся. Зои не отвела взгляд. — Рой землю носом, Зои. Заглядывай под лавки. Допрашивай первокурсников. Но помни: ты будешь делать это на моих глазах. От звонка до звонка.

Я подошел к двери, нажал на механическую клавишу разблокировки замка. Металл щелкнул. Дверь приоткрылась, впуская в душный отсек струю свежего, пахнущего льдом воздуха арены.

Я повернулся к ней, взявшись за ручку:

— И ещё кое-что, Миллер.

Зои замерла на пороге, сверля меня подозрительным взглядом:

— Что ещё?

Я скользнул взглядом по её пылающим губам, затем опустил глаза к её карману:

— Вытащи шапку из кармана и натяни на уши. На арене сквозняки. Если ты простудишься до четверга, с кем я буду спорить на заднем ряду автобуса?

Зои фыркнула, с силой впечатала красную вязаную шапку себе на макушку, скрывая растрепанные кудри, и бросила на меня уничтожающий взгляд через плечо:

— Пошел ты к черту, капитан.

— Только после вас, репортер, — подмигнул я ей.

Она выскочила в коридор, хлопнув дверью с такой силой, что в сушилке жалобно звякнули КОНЬКИ.

Я остался стоять посреди ревущих вентиляторов, опустив руки в карманы штанов. Мои губы все ещё горели от привкуса её кожи, а сердце колотилось о ребра, как шайба в пустых воротах.

Внутри всё пело. Дикий, голодный, первобытный азарт, какого я не испытывал даже перед финалами плей-офф.

Она думала, что ведет расследование. Она думала, что держит дистанцию.

Черт бы меня побрал, Миллер, — подумал я, слизывая с разбитой губы каплю крови. — Ты даже не представляешь, в какую игру ввязалась. И я сделаю всё, чтобы ты проиграла её с разгромным счетом.

Глава 7. Спасение первокурсницы

Зои

Студенческий городок к вечеру понедельника погрузился в сырую, промозглую мертвую хватку октября.

Листья клена, сбитые дневным ветром, гнили на мокром асфальте темно-бордовой кашей, прилипая к подошвам кроссовок. Из вентиляционных решеток учебных корпусов клубился белый пар, а над темными аллеями, ведущими к жилым блокам, дрожал тусклый свет старых чугунных фонарей.

После стычки с Броди в проклятой сушилке меня колотило мелкой, противной дрожью ещё добрых три часа. Пульс упорно отказывался приходить в норму, а кожа под воротником водолазки горела так, будто Каллахан стоял за моим плечом и продолжал жечь меня своими зелеными глазищами. Я выпила два двойных американо в библиотеке, исписала три страницы блокнота яростными тезисами о тактике «Титанов» (хотя половина строчек упорно превращалась в карикатуры на самодовольного нападающего с девяткой на спине) ив конце концов решила, что мне жизненно необходим горячий душ в общежитии.

Западный корпус — пятиэтажное кирпичное чудовище, построенное ещё в семидесятых годах прошлого века, — встречал своих жильцов традиционной какофонией звуков. С верхних этажей доносился глухой бас хип-хопа, в холле пахло подгоревшим попкорном, дешевым стиральным порошком и сыростью от мокрых зонтов.

Я толкнула тяжелую стеклянную дверь вестибюля, натянув фирменную красную шапку глубже на уши, и уже сделала шаг к турникетам, как моё внимание привлек шум у подножия широкой лестницы.

— Да ладно тебе, художница, брось ломаться. Мы просто хотим посмотреть, как ты смешиваешь краски в неформальной обстановке.

Голос был визгливым, пьяным и до тошноты знакомым.

Я остановилась. У меня был выбор: вызвать охрану или сначала вмешаться, чтобы Мэйси не осталась с ними ещё на одну минуту. Телефон я уже достала.

Возле автомата с газировкой трое парней из «Сигма-Каппа» — самого пафосного братства юристов на кампусе — окружили девушку.

Она буквально вжалась лопатками в холодный кафель стены, выставив перед собой громоздкий фанерный планшет для черчения и набросков, как средневековый щит. Из-под расстегнутой джинсовой куртки оверсайз, перепачканной пятнами засохшей охры и ультрамарина, виднелась тонкая черная майка на бретельках. Рваные джинсы с цепочкой на бедре, тяжелые армейские ботинки, растрепанные темные волосы, выкрашенные на кончиках в кислотно-бирюзовый цвет, и глаза...

Огромные, ярко-зеленые глаза. В них плескался такой бешеный, отчаянный коктейль из паники и ненависти, что у меня внутри что-то оборвалось.

Глаза. Разрез век. Волевой изгиб бровей. На долю секунды передо мной мелькнуло лицо Каллахана, когда я заявила ему про «троечку с плюсом». Но сходство было смазанным — черты лица девушки были тоньше, острее, а губы подрагивали от подступающих слез, которые она отчаянно пыталась подавить.

— Отойди от меня, урод, — прохрипела она, замахиваясь планшетом. — Я сказала: руки убрал!

Тот, что стоял ближе всех — самодовольный второкурсник с гладко зализанным пробором и в клубном бомбере «Сигмы» — схватил планшет за край, дернув его на себя. Тонкая фанера с треском накренилась, листы плотной акварельной бумаги с шелестом веером разлетелись по грязному линолеуму, прямо под мокрые подошвы.

— ОЙ, какая грозная первокурсница, — осклабился парень, шагнув вплотную и прижимая ладонь к стене прямо над её плечом. От него разило текилой за три мили. — Забыла правила кампуса, куколка? Если старшие приглашают тебя на афтепати в особняк братства, ты улыбаешься и говоришь «да, сэр». Особенно если у тебя нет денег даже на жетон в прачечную. Нам шепнули, что твои карточки с утра заблокированы. Так что бартер — твой единственный вариант.

Девушка задохнулась от унижения, сжав кулаки с облупившимся черным лаком на ногтях. Она явно собиралась врезать ему в челюсть, но против троих рослых мажоров у нее не было ни единого шанса.

Мой мозг даже не успел включить логику.

Три года среди хоккеистов научили меня не уступать, когда меня пытаются запугать.

— Эй, отбросы юридического факультета! — мой звонкий, хлесткий голос разрезал гул холла, отразившись эхом от плиточных стен.

Троица синхронно дернулась и обернулась.

Я медленно подошла ближе, не вынимая рук из карманов укороченной джинсовки. Мой взгляд был холодным, как лед на арене «Титанов».

— Миллер? — парень с зализанным пробором скривился, узнавая меня. — Какого черта ты лезешь? Иди строчи свои статейки о хоккеистах.

— Я лезу туда, где нарушают уголовный кодекс штата, Чендлер, — я остановилась в двух шагах от него, слегка склонив голову набок. Золотистая прядь, выбившаяся из-под красной шапки, качнулась у щеки. — Домогательство в общественном месте. Порча личного имущества. И, если я не ошибаюсь, ты стоишь в пяти футах от стойки дежурного коменданта в состоянии тяжелого алкогольного опьянения, находясь на испытательном сроке после весеннего дебоша.

Чендлер нервно дернул шеей:

— Мы просто шутили. Она сама...

Я сделала ещё один шаг вперед, вынуждая Чендлера окончательно убрать потную ладонь от испуганной Мэйси: — «Она сама»? — мой голос сочился чистым сарказмом. — Чендлер, ты явно перепутал реальный кампус со своими влажными фантазиями.

— Миллер, не суй свой нос! — взвизгнул парень, оглядываясь на дружков в поисках поддержки. — Это дела нашего братства!

— То, что ты напялил бомбер с греческими буквами, не делает тебя мужчиной, — холодно отрезала я, глядя ему в переносицу.

— Это лишь доказывает, что ты заплатил членский взнос, чтобы не бухать в одиночестве. А теперь убрал свои руки и пополз в свой склеп, пока я не вызвала коменданта и полицию кампуса.

— Если ты прямо сейчас не оторвешь свою потную лапу от стены, — я сделала шаг вперед, глядя ему прямо в переносицу с тем выражением лица, от которого даже стокилограммовые защитники Дженкинса предпочитали не спорить, — я достану свой диктофон. На нем уже включена запись. Затем я наберу декана по студенческим делам. А после этого позвоню Мерсеру.

При звуке фамилии Коула у одного из дружков Чендлера за спиной дернулся кадык.

— Думаю, «Жнецу» будет очень интересно узнать, что парни из «Сигмы» отрабатывают борцовские захваты на первокурсницах прямо в холле жилого блока, — сладко добавила я, обнажив зубы в опасной улыбке. — Хочешь проверить, сколько зубов останется в твоей холеной пасти до полуночи, Чендлер?

Наступила мертвая, звенящая тишина.

Чендлер переглянулся со своими дружками. Он был трусом — как и большинство избалованных сынков с юридического, чья храбрость держалась исключительно на количестве выпитого спиртного и отцовских чеках. Связываться со мной — ауж тем более навлекать на себя гнев Мерсера и команды — вего планы явно не входило.

— Психованная, — процедил он сквозь зубы, отступая на шаг и брезгливо отряхивая рукав бомбера. — Идем отсюда, парни. Тут воняет дешевкой.

Они развернулись и торопливо зашагали к выходу, бросая на меня злые, затравленные взгляды.

Стеклянная дверь с грохотом захлопнулась за их спинами.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя привычную усталость в плечах.

— Эй, — я опустилась на корточки, собирая с пола разлетевшиеся листы ватмана. Бумага была плотной, дорогой, покрытой экспрессивными, яростными набросками углем: искаженные человеческие фигуры, сплетения канатов, анатомические этюды напряженных мышц. Рисунки были пугающими, но в них чувствовался невероятный, дикий талант. — Ты цела?

Девушка у стены медленно выпрямилакь. Её грудь тяжело вздымалась. Она окинула меня подозрительным, колючим взглядом своих зеленых глаз, выдернула из моих пальцев собранные листы и прижала их к груди.

— Я не просила меня спасать, — бросила она хриплым, ломким голосом, в котором отчетливо слышался знакомый бархатный тембр.

— Всегда пожалуйста, — фыркнула я, поднимаясь на ноги и отряхивая колени. — В следующий раз могу просто постоять в сторонке и подождать, пока эти идиоты измажут твои эскизы соусом из автомата.

Она прикусила нижнюю губу. Её бирюзовая прядь упала на лоб, скрывая тонкий бледный шрам возле брови. Гордость в ней вела ожесточенную войну с очевидным облегчением.

— Спасибо, — наконец выдавила она сквозь зубы, опустив глаза на помятые углы бумаги. — Чендлер с утра крутился возле художественного крыла. Говорил, что может «помочь с жильем», если отец перекроет мне кислород. Откуда он вообще узнал про мои счета, понятия не имею.

«Отец перекроет кислород».

Слова эхом отозвались в памяти. Утренний разговор в тренерской, бешенство Дженкинса, странная напряженность Броди, когда он крутил ключи от машины...

Я внимательнее вгляделась в её лицо. Острые скулы. Тонкий нос с крошечной горбинкой. Та самая ямочка на левой щеке, которая появлялась у Каллахана, когда он собирался сказать очередную ядовитую гадость.

Боже правый.

— Ты... Каллахан? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Девушка вздрогнула, словно я ударила её хлыстом, и в её глазах снова вспыхнула колючая проволока:

— Откуда ты знаешь? Броди подослал тебя? Он уже нанял шпионов, чтобы следить за мной?! Передай моему драгоценному братцу, что я не вернусь в Бостон! И пусть засунет папочкины миллионы себе в...

— Воу-воу, притормози, кавалерия, — я вскинула ладони вверх, останавливая её словесный водопад. — Никто меня не подсылал. Я Зои Миллер. Журфак. И поверь мне, твоей золотой семейки мне хватает по горло и без шпионажа.

Она замерла, недоверчиво сощурив глаза:

— Зои Миллер? Та самая Зои, которая пишет спортивную колонку и полощет «Титанов» за каждый пропущенный гол?

— Та самая, — на моих губах появилась кривая усмешка. — А ты, стало быть, Мэйси?

— Мэйси, — нехотя буркнула она, слегка ослабляя хватку на планшете. — Откуда ты вообще про меня слышала? Броди никогда не говорит обо мне с посторонними. Для него хоккейная команда — это секта, куда вход запрещен.

— У стен кампуса отличная акустика, — уклонилась я от прямого ответа. Я не стала говорить ей, что её брат сегодня утром выглядел так, будто готов разорвать на части любого, кто косо посмотрит в её сторону. — Послушай, Мэйси. Холл закрывается через пятнадцать минут. Чендлер может вернуться с дружками, а в общаге художников, говорят, крыло на ремонте и царит полная разруха.

Мэйси опустила плечи. Вся её напускная агрессия вдруг осыпалась, оставив лишь дико уставшую, замерзшую восемнадцатилетнюю девчонку, которой некуда было идти.

— Меня поселили в резервную комнату на первом этаже, — тихо призналась она, глядя в пол. — Там течет труба под раковиной, воняет сыростью, а замок на двери держится на соплях. Отопление ещё не включили.

Я посмотрела на её тонкую джинсовку, на пальцы с облупившимся лаком, посиневшие от холода, и внутри меня шевельнулось то самое чувство солидарности, которое вечно втягивало меня в неприятности. Я сама помнила свой первый курс: съемный угол на окраине, пустой холодильник и ледяной ужас перед будущим.

— Чай с мятой пьешь? — спросила я, поправляя сумку на плече.

Мэйси подняла голову, недоверчиво моргнув:

— Что?

— Я живу на третьем этаже, комната 312. Одноместный блок. У меня есть электрический обогреватель, горячий душ, целая коробка мятного чая и, кажется, половина вчерашней пиццы с грибами.

— Ты... зовешь меня к себе? — её голос прозвучал почти испуганно. — Но мы даже не знакомы. И ты ненавидишь моего брата.

— Твоего брата я считаю заносчивым кретином, это чистая правда, — честно призналась я, разворачиваясь к турникету и прикладывая студенческий пропуск. — Но ты — не он. И оставлять девушку одну в холодном подвале с незапертой дверью, когда по кампусу шатаются пьяные юристы, я не собираюсь. Идем, Каллахан. Пока я не передумала.

Мэйси колебалась ровно три секунды. Затем подхватила свой фанерный планшет, поправила бирюзовую прядь и торопливо зашагала за мной по лестнице.

Когда мы вошли в мою тесную, но уютную комнату, залитую теплым светом настольной лампы, Мэйси огляделась с почти благоговейным трепетом. Повсюду лежали стопки газет, распечатки тактических схем, на вешалке висела моя запасная куртка, а на подоконнике мерно шумел обогреватель, разгоняя сладковатый аромат коричных палочек.

Пока я щелкала кнопкой чайника и доставала из мини-холодильника контейнер с едой, Мэйси осторожно присела на край кресла-мешка, бережно прислонив свои эскизы к ножке стола.

— Твой чайник пахнет раем, — призналась она, растирая озябшие ладони. — Отец заблокировал мои карты в восемь утра. Я даже кофе не успела купить перед первой парой по композиции. Думает, я приползу обратно в Бостон на коленях и пойду учиться на корпоративного юриста, как его дружки.

— Не приползешь, — уверенно сказала я, ставя перед ней большую керамическую кружку с дымящимся чаем и подогретую пиццу. — У Каллаханов, кажется, патологическое упрямство заложено в ДНК.

Мэйси слабо улыбнулась — впервые за вечер. Её улыбка была на удивление мягкой, совсем не похожей на хищный оскал Броди.

— Это точно. Только Броди сливает свое упрямство в шайбы, а я — в холсты. Знаешь, он звонил мне сегодня. Орал в трубку, как сумасшедший. Обещал переломать ноги всем, кто приблизится к моей общаге. Он думает, что всё ещё может контролировать меня, как в детстве.

— Он просто боится за тебя, — слова сорвались с моего языка прежде, чем я успела подумать.

Мэйси замерла с куском пиццы в руке, внимательно глядя на меня поверх кружки:

— Защищаешь его? Я думала, репортеры мечтают разорвать капитана на куски.

— Я не защищаю, — буркнула я, пряча глаза в своей чашке. — Просто констатирую факт. Твой брат невыносим, но если дело касается семьи, он превращается в цепного пса.

Мэйси вздохнула, отпивая чай:

— Если бы он ещё понимал, что мне нужна свобода, а не поводок. Отец давит с одной стороны, Броди пытается прикрыть с другой... Иногда мне кажется, что в этой семье проще задохнуться, чем научиться дышать самой.

Я посмотрела на нее и почувствовала неожиданное тепло. Мы были из совершенно разных миров: она — бунтующая дочь хоккейной династии, я — пробивная журналистка без гроша за душой. Нов этот вечер в комнате 312 нас объединяло одно: мы обе отказывались прогибаться под чужие правила.

В дверь моей комнаты внезапно постучали.

Короткий, тяжелый, властный стук. Три удара, от которых задрожала тонкая фанерная перегородка.

Мэйси испуганно вскинула голову, чуть не расплескав чай:

— Это Чендлер? Он выследил нас?

— Сиди здесь, — тихо приказала я, поднимаясь с кровати.

Я подошла к двери, заглянула в глазок и замерла.

За дверью на лестничной площадке стояла тёмная фигура. Не Чендлер. Человек был вдвое шире в плечах, одет в черную кожаную куртку поверх командного худи «Титанов». Его пепельно-пшеничные волосы были взъерошены осенним ветром, а на скуле белел свежий медицинский пластырь.

Броди Каллахан.

Он стоял, прислонившись затылком к стене коридора, скрестив руки на груди, и смотрел прямо в глазок двери с таким выражением лица, будто знал наверняка: я стою по ту сторону и не дышу.

Мой палец дрогнул на защелке замка.

Капитан нашел мою комнату. И вечер окончательно перестал быть томным.

Глава 8. Свод правил Каллахана и Миллер

Броди

В коридоре третьего этажа пахло попкорном и сырой штукатуркой. Лампа над комнатой 312 мигала.

Я прислонился к стене и уже в третий раз посмотрел на номер двери.

Официально я поднялся сюда ради сестры.

Снизу донёсся хор голосов: в комнате для отдыха спорили о том, кто съел всю лапшу из общего шкафчика и почему студенческий совет решил проводить конкурс на самый аккуратный этаж именно здесь.

Один парень сообщил, что у их крыла единственный шанс победить — сфотографировать стену и вырезать всех жильцов. В обычный вечер я бы рассмеялся. Сейчас у меня была другая проблема — дверь с номером 312.

После раскатки я приехал к корпусу искусств, где мне популярно объяснили, что первокурсницу Каллахан в слезах видели в холле общежития после стычки с местными юристами-мажорами. Я готов был вырвать позвоночник Чендлеру голыми руками прямо на лужайке его элитного братства, но дежурный на вахте буркнул, что Мэйси увела к себе блондинка с журфака — «та, что вечно в красной вязаной шапке».

Комната 312.

Неофициально я стоял здесь из-за Зои Миллер. Последние шесть часов не выходили из головы её раскрасневшиеся щёки в сушилке и дерзкое «троечка с плюсом».

Она думала, что может дернуть ручку замка, хлопнуть дверью и вычеркнуть меня из своей жизни.

Черта с два, Миллер.

В замке с тихим, сухим металлическим щелчком провернулся ключ.

Дверь приоткрылась на пару дюймов, удерживаемая тонкой страховочной цепочкой. В образовавшемся проёме появилось лицо Зои.

Без красной шапки Зои казалась совсем маленькой. Кудри выбились из пучка, скреплённого двумя ручками; зелёные глаза смотрели настороженно. Серая футболка сползла с плеча.

— Каллахан, — её голос прозвучал сухо, сдержанно, но я отчетливо уловил, как на её тонкой бледной шее судорожно дернулась сонная артерия. — Ты ошибся адресом. Собрание анонимных самовлюбленных качков проходит в восточном крыле.

— Впусти меня, Зои, — я не шелохнулся, лениво окинув её взглядом сверху вниз. Внутри, в районе солнечного сплетения, сладко и тяжело потянуло привычной горячей волной. — Мы оба знаем, что эта цепочка не выдержит даже легкого толчка плечом. Не заставляй меня выбивать дверь твоего кукольного домика.

— Попробуй только тронуть эту дверь, — зашипела она, придвигаясь ближе к щели, — и я закричу так, что весь этаж сбежится. Дежурный комендант спит в конце коридора.

— Кричи, — я криво усмехнулся, обнажив ровный ряд белых зубов, и склонил голову набок, разглядывая пучок из ручек в её волосах. — На арене ты кричала куда громче, когда спорила со стариком Дженкинсом. И вообще, я пришел с миром. Нам нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить. Наше общение ограничено четырьмя статьями и льдом.

— Четырьмя статьями? — переспросил я. — А как же твоё обещание уничтожить меня в первом абзаце?

— Это входит в пакет услуг. За дополнительную плату могу уничтожить во втором.

— Щедро.

— Не привыкай.

— Зои, кто там? — донесся из глубины комнаты звонкий, чуть надтреснутый голос.

Я замер. Усмешка моментально сползла с моего лица.

Этот голос я знал с пеленок. Я слышал его, когда вытаскивал семилетнюю сестру из ледяного ручья в Бостоне; слышал, когда отец орал на нее за разбитую фарфоровую статуэтку; слышал сегодня утром в трубке телефона.

Зои поняла, что проиграла, в ту же долю секунды. Её зрачки расширились.

— Отойди, Миллер, — мой голос потерял всякую насмешливость, став тяжелым и глухим, как удар клюшки о борт.

Она попыталась захлопнуть створку, но я успел вставить носок кроссовка в проем. Не прилагая почти никаких усилий, я надавил широкой ладонью на дерево — цепочка с жалобным металлическим звоном вырвала хлипкие шурупы из косяка.

Я шагнул внутрь и задвинул дверь за собой, отрезая шум коридора.

Комната Зои была крошечной, но уютной: мята в воздухе, старый радиатор у окна, рабочий стол под грудой конспектов и спортивных справочников.

А в единственном мягком кресле-мешке у батареи, поджав под себя босые ноги, сидела Мэйси.

Мэйси держала большую кружку; на коленях у неё лежала тарелка с остатками пиццы. При виде меня она сразу насторожилась.

— Привет, братишка, — ядовито протянула она, вжимаясь глубже в кресло. — Быстро же ты вынюхал мой след. Натаскивал собак или Чендлер уже настучал тебе в обмен на автограф?

Я шумно выдохнул через нос, чувствуя, как в груди закипает бешенство пополам с диким, душащим облегчением. Жива. Цела. Ни синяков, ни порванной одежды.

— Мэйс, — я сделал шаг к ней, но дорогу мне моментально преградила Зои.

Она встала между нами, уперев кулаки в свои тонкие бедра. Её макушка едва доставала мне до середины груди, но стояла она так прочно, будто за её спиной находились ворота в седьмом матче финала.

— Сделай шаг назад, Каллахан, — отчеканила она, глядя мне прямо в глаза снизу вверх. — Она не в полиции на допросе, а ты не шериф этого округа. Ты вломился в мою комнату, выломал замок и ведешь себя как последний придурок. Остынь.

Я посмотрел на неё. От знакомого цитрусового запаха захотелось подхватить Зои за талию, но я остался на месте.

— Миллер, отойди, — процедил я сквозь зубы. — Это семейное дело.

— Плевать я хотела на твоё «семейное дело», — парировала Зои, не шелохнувшись ни на миллиметр. — Пока Мэйси находится в этой комнате, она под моей защитой. Твоя сестра замерзла, была голодной и едва не попала в лапы ублюдков из юридического, пока ты красовался на льду и строил из себя непобедимого капитана. Так что убавь тон, Броди. Или я лично выставлю тебя за эту дверь.

— Ты? — я не сдержал короткого, хриплого смешка, окинув взглядом её хрупкие плечи под растянутой футболкой. — Ты выставишь меня? Девяносто пять килограммов чистых мышц, Миллер. Ты меня даже с места не сдвинешь.

— Зато я могу прострелить тебе колено диктофоном, — не моргнув глазом, заявила она.

— Диктофоном? — Я посмотрел на её карман. — Ты хотя бы умеешь им пользоваться?

— Запись включается одной кнопкой. Твою самовлюблённость он, правда, целиком не вместит.

— Мэйс, ты слышишь? Мне угрожают профессиональным оборудованием.

— Я на стороне оборудования, — отозвалась сестра.

В комнате повисла тишина, разбавляемая лишь гудением радиатора.

Затем из угла раздался тихий, сначала робкий, а потом всё более звонкий девичий смех. Мэйси опустила кружку на подоконник и запрокинула голову, хохоча от души.

— Боже мой, — простонала сестра, вытирая пальцем выступившую слезинку. — Броди, ты бы видел свою рожу. Тебя только что опустила на землю девчонка ростом метр шестьдесят. Это лучший день в моей жизни.

Я потёр переносицу. После разговора с отцом, тренировки и истории с Мэйси сил спорить почти не осталось.

Я обошел Зои — она напряженно следила за каждым моим шагом — и опустился на корточки перед креслом Мэйси.

Она тут же перестала смеяться, поджав губы и глядя в сторону. Я молча протянул руку и коснулся её холодного запястья. Пальцы сестры мелко подрагивали.

— Он заблокировал счета, да? — тихо спросил я. Мой голос звучал совершенно иначе — без капитанского металла, без напускного цинизма.

Мэйси шмыгнула носом, упорно разглядывая обогреватель на полу:

— Утром. Я хотела купить растворимый кофе в автомате у корпуса, а терминал запищал красным. Потом пришло сообщение от банка. «Доступ ограничен распорядителем фонда». Он хочет меня сломать, Броди. Хочет, чтобы я приползла назад и на коленях умоляла его отправить меня в этот чёртов бизнес-колледж.

— Я знаю, — я сжал её тонкие пальцы в своей широкой ладони. — Он звонил мне перед раскаткой. Требовал, чтобы я не вмешивался. Угрожал закрыть драфт через свои связи в Бостоне.

Мэйси резко вскинула голову, её глаза расширились от испуга:

— Он угрожает твоей карьере из-за меня?! Броди, нет… ты не должен…

— Заткнись, мелкая, — мягко перебил я, слегка щелкнув её по кончику носа. — Плевать мне на его угрозы. Мой драфт зависит от моей игры на льду, а не от звонков старого маразматика. Слушай меня внимательно: завтра утром я открою на твоё имя дебетовую карту в городском банке. Переведу туда часть своих подъемных со стипендии. На еду, холсты и краски тебе хватит с головой.

— Броди, я не могу брать твои деньги…

— Можешь и будешь, — отрезал я, поднимаясь на ноги во весь свой гигантский рост. — Но жить в том сыром подвале корпуса Б ты не останешься. Завтра же я поговорю с ребятами. В нашем доме на третьем этаже есть пустая гостевая спальня. Переедешь туда.

— Исключено, — в разговор снова врезался звонкий, возмущенный голос Зои.

Она подошла ближе, скрестив руки на груди:

— Каллахан, ты вообще соображаешь своей хоккейной головой? Дом «Титанов» — это проходной двор. Там через день гремят пьянки, половина команды ходит в одних трусах, а к выходным туда съезжаются фанатки со всего кампуса. Ты хочешь поселить восемнадцатилетнюю первокурсницу в эпицентр этого тестостеронового дурдома?

— И не делай вид, будто не знаешь, кто такие хоккейные зайки, — добавила Зои. — Они у вас на домашние матчи собираются раньше, чем судьи.

— Судьи хотя бы знают правила, — хмыкнула Мэйси. — На прошлой неделе одна спросила, когда Броди забросит тачдаун.

— Вот именно, — Зои указала на неё пальцем. — Я отказываюсь отдавать твою сестру в этот заповедник спортивной грамотности.

— Заповедник сейчас стоит перед вами и всё слышит, — сказал я. Но Мэйси уже смеялась.

Я повернулся к ней, приподняв бровь:

— А какие у нее варианты, Миллер? Оставить её в аварийном блоке, где замок выбивается пинком, а по коридорам бродят похотливые юристы вроде Чендлера?

— Она может остаться здесь, — спокойно произнесла Зои.

Зои убрала со стула конспекты, освобождая место для рюкзака Мэйси, и спросила, успела ли та поужинать. Сестра растерянно моргнула.

Мы с Мэйси уставились на нее одновременно.

— Что? — вырвалось у меня.

— То, что слышал, гений, — Зои пожала плечами, и её серая футболка снова опасно соскользнула с плеча, открывая изящную ключицу. — У меня одноместный блок с отдельным санузлом. Раскладушка берется у коменданта за пять долларов в неделю. Мы обе встаем рано, обе не выносим шумных сборищ. До конца месяца, пока в крыле искусств идет ремонт, Мэйси поживет со мной.

Мэйси затаила дыхание, переводя взгляд с Зои на меня, и в её глазах вспыхнула такая отчаянная надежда, что у меня перехватило горло.

— Зои… ты серьезно? — прошептала сестра. — Я могу рисовать по ночам? Я не буду шуметь, честно!

— Будешь мыть за собой посуду и выносить мусор — и рисуй хоть до посинения, — усмехнулась Зои, и на её щеках впервые за весь вечер появились мягкие, обезоруживающие ямочки.

— И не трогай мой ноутбук, — добавила Зои. — Там незаконченные статьи и список людей, которых я собираюсь публично унизить.

— Броди там есть? — с надеждой спросила Мэйси.

— В первой тройке, — призналась Зои.

Я хотел возмутиться. Вместо этого поймал себя на том, что улыбаюсь: сестра впервые за вечер смеялась по-настоящему.

— И никаких хоккейных носков на батарее, — добавила Зои, глядя уже на меня.

— Я даже не живу здесь, Миллер.

— Именно поэтому предупреждаю заранее.

— И ещё, — Мэйси подняла палец. — В семь утра я никуда не еду. У меня лекция в девять. Это не хоккей: нас не штрафуют за сон.

— У меня тоже есть расписание, — сказал я.

— Отлично. Повесь на холодильник, — предложила Зои. — Может, хоть он начнёт тебя слушаться.

— Слушай, Миллер, ты всегда так гостеприимна?

— Только с людьми, которые сначала выбивают мне дверь, а потом предлагают поселить здесь всю команду.

Мэйси фыркнула в кружку. Я вдруг понял, что проигрываю разговор, в котором даже не собирался участвовать.

Мэйси впервые за вечер улыбнулась так, словно действительно поверила, что ей разрешили остаться.

Я смотрел, как Зои хлопочет вокруг сестры. Она могла сколько угодно злиться на меня, но Мэйси впустила без вопросов.

В ней было столько света и стального внутреннего стержня, что рядом с ней всё моё хваленое капитанское превосходство казалось дешевой мишурой.

— Мэйс, — я повернулся к сестре, стараясь говорить строго. — Иди в душ. Смой с себя этот сумасшедший день. Нам с Миллер нужно обсудить детали наедине.

Мэйси послушно вскочила, схватила свое полотенце с комода, бросила на Зои благодарный взгляд и юркнула в крошечную совмещенную ванную. Дверь захлопнулась, и через секунду послышался шум бегущей воды.

Мы остались одни.

В ванной шумела вода. Мы с Зои молчали, и это молчание оказалось неловче любой ссоры.

Зои медленно отступила назад, пока не уперлась поясницей в край своего рабочего стола. Её руки судорожно вцепились в полированное дерево позади себя. Взгляд зеленых глаз стал настороженным, защитным.

— Не думай, что я сделала это ради тебя, Каллахан, — тихо, почти шепотом произнесла она. — Я сделала это ради нее. Она замечательная девчонка, которой не повезло с семьей.

Я сделал два медленных, неслышных шага вперед.

Мои бедра почти коснулись её коленей. Я оперся обеими ладонями о край стола по обе стороны от её талии, полностью отрезая ей пути к отступлению и наклоняясь вперед. Моё лицо оказалось в считаных дюймах от её губ.

— Спасибо, — глухо выдохнул я прямо в её приоткрытый рот.

Зои вздрогнула, моргнув от неожиданности. Она явно ждала подколки, сарказма, высокомерия — чего угодно, только не искренней, неприкрытой благодарности.

— Не за что, — её голос сорвался на прерывистый вздох. Её грудь часто вздымалась, едва не задевая ткань моей кожаной куртки. — Броди… отойди. Ты слишком близко.

— Я ещё даже не начинал приближаться, Зои, — прошептал я, и моя рука сама собой оторвалась от столешницы.

Пальцы скользнули вверх по её шее, коснувшись нежной кожи под челюстью. Она тяжело, прерывисто выдохнула, но не оттолкнула меня. Её ресницы задрожали, веки полуприкрылись. Тело помнило всё: каждое прикосновение, каждую вспышку вчерашней ночи.

— Ты сводишь меня с ума, Миллер, — признался я с кривой, пьяной от желания усмешкой. — Весь чёртов день. На льду. В раздевалке. На этой чертовой лестнице. Я не могу выкинуть тебя из головы.

— Это пройдет, — прошептала она, но её пальцы сами собой вцепились в лацкан моей куртки, не отталкивая, а притягивая ближе. — Это просто химия, Каллахан. Обычный гормональный сбой. Мы переспим ещё пару раз и возненавидим друг друга.

— Значит, мы переспим ещё пару раз? — в моих глазах блеснул торжествующий огонек.

Зои опомнилась, тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение, и уперлась ладонью мне в грудь.

— Нет! Ни за что. У нас проект. В четверг мы уезжаем на выездную серию в Мичиган. Если кто-то узнает, если в редакции или в деканате пронюхают, что я сплю с капитаном команды, о которой пишу расследование… моя карьера будет уничтожена, Броди. Мой грант в The Athletic сгорит дотла.

Она говорила с такой отчаянной, неподдельной тревогой за свое будущее, что я почувствовал, как во мне просыпается не капитан, а защитник. Тот, кто привык закрывать собой ворота от любых бросков.

Я медленно опустил руку, скользнул взглядом по столу и увидел блокнот. Вырвал из него чистый белый лист, схватил одну из ручек, лежавших возле ноутбука, и с глухим стуком припечатал бумагу к столешнице прямо рядом с её бедром.

— Что ты делаешь? — нахмурилась она, пытаясь заглянуть через моё плечо.

— Если сейчас появится пункт о том, что я обязана посещать твои матчи, порву бумагу, — предупредила Зои.

— Хотел вписать запрет на разгромные заголовки. Но ты всё равно нарушишь.

— Наконец-то разумная оценка моих способностей.

— Запиши ещё, что ты обязана хотя бы раз признать мой удачный пас, — предложил я.

— Я готова. Как только увижу его без трёх повторов на табло.

— Ты невыносима.

— А ты хотел контракт с лёгким соперником? Ошибся раздевалкой.

— Заключаю контракт, Миллер, — я быстро, размашистым почерком вывел заголовок:

СВОД ПРАВИЛ КАЛЛАХАНА И МИЛЛЕР

— Ты спятил, — выдохнула она, но её взгляд приковался к бумаге.

— Пункт первый, — вслух продиктовал я, записывая: — Никаких ночевок. Мы проводим время вместе, снимаем стресс, получаем удовольствие — и один из нас уходит до рассвета. Никаких утренних объятий, совместных завтраков и дурацких побегов через заднюю дверь.

Зои нервно сглотнула, но согласно кивнула:

— Разумно. Пункт второй: Никакого хоккея в постели. Никаких расспросов о тактике, закрытых протоколах, медицинских картах и внутренней кухне команды, пока мы наедине. В спальне ты не капитан, а я не журналист.

Я усмехнулся и вывел строчку под номером два:

— Принято. Пункт третий: Полная конспирация. На публике, перед командой, перед твоей редакцией и даже перед Коулом и Рори — мы едва выносим друг друга. Ты всё так же язвишь, я всё так же закатываю глаза. Никаких намеков.

— Пункт четвертый, — Зои перехватила ручку из моих пальцев. Её тонкие пальцы уверенно вывели: — Никакой ревности. Это соглашение без обязательств. Если кто-то из нас захочет пойти на свидание с кем-то другим — никаких скандалов, разбитых морд и сломанных клюшек.

Мои челюсти сжались. Мысль о том, что какой-нибудь лощеный придурок вроде Чендлера или того аспиранта из редакции коснется её талии, вызвала внутри первобытный глухой рык. Но я сдержался, криво улыбнувшись:

— Договорились, Миллер. Посмотрим, кто из нас сорвется первым.

— И последнее, — Зои подняла на меня свои пылающие зеленые глаза. Ручка в её руке замерла над нижним краем листа. — Пункт пятый. Кто влюбится первым — безоговорочно проиграл.

Мы оба замолчали. Шум воды в ванной внезапно стих — Мэйси выключила кран.

Я встретил взгляд Зои. Отказываться от этой игры уже не хотелось.

— Ставки? — тихо спросил я. — Что получает победитель?

Зои вызывающе вздернула подбородок:

— Если ты влюбишься первым, Каллахан — ты даешь мне эксклюзивное, абсолютно честное интервью под запись о всей изнанке «Титанов». С ответами на любые мои вопросы. Без цензуры и купюр.

— А если первой проиграешь ты, Миллер? — я шагнул ещё ближе, обжигая её губы своим дыханием.

— Если первой сдамся я… — её голос дрогнул, — я лично сожгу свой чёртов блокнот со всеми материалами расследования прямо на центральной точке твоей арены.

Я забрал ручку из её пальцев и размашисто расписался внизу листа: Б. Каллахан.

Затем протянул ручку ей.

Зои не колебалась ни секунды. Рядом с моим автографом легли аккуратные, острые буквы: З. Миллер.

Она подняла на меня взгляд, собираясь сказать очередную язвительную колкость, но я не дал ей произнести ни слова.

Я просто притянул её к себе за затылок, пальцами выдернув обе шариковые ручки из её волос. Золотисто-светлые кудри водопадом рассыпались по моим рукам, и я впился в её губы жадным, глубоким, сокрушительным поцелуем, запечатывая наш контракт.

Она застонала мне в рот, её пальцы вплелись в мои волосы на затылке, прижимая меня к себе с той же дикой, ненасытной жаждой. Мы целовались прямо над столом, среди черновиков и конспектов, пока щеколда на двери ванной не щелкнула.

Мы оторвались друг от друга за долю секунды до того, как пар из ванной вырвался в комнату.

Зои тяжело дышала, поправляя растрепанную футболку, её губы горели алым пламенем, а в глазах плескался чистый, неразбавленный хаос.

Я аккуратно сложил исписанный лист пополам, сунул его в нагрудный карман своей куртки прямо к сердцу, подмигнул ей и направился к выходу.

— Спокойной ночи, соседкам, — бросил я через плечо выходящей из пара Мэйси. — Завтра в семь утра я жду вас обеих на парковке.

В коридоре я машинально коснулся кармана, где лежал наш листок.

Соблюдать каждую строчку я, конечно, не собирался.

Глава 9. Кулинарный ад и двойной допрос

Зои

На ужин к Коулу и Рори я согласилась ради лазаньи. Уже у порога стало ясно: платить придётся нервами.

У меня в сумке лежал ноутбук с недоделанной раскадровкой для факультета и записка преподавателя: «Недостаточно аналитики, больше собственного голоса». В понедельник я рассказывала группе, зачем нужен журналистский взгляд. Во вторник искала этот взгляд между нарезкой лазаньи и очень подозрительным вниманием одного хоккеиста.

— Ты что-нибудь сделала за сегодня, кроме того, что посмотрела на Броди? — шепнула Рори.

— Сделала монтаж на четыре минуты.

— О, значит, он посмотрел на тебя четыреста раз?

— У тебя развился талант к клевете.

Вечер вторника на Элм-стрит быстро превратился в допрос за ужином.

В доме на Элм-стрит пахло лазаньей. За окном мокла октябрьская листва; на кухне было так жарко, что я пожалела о свитере.

Здесь все кричало о присутствии Авроры.

После мемориального концерта Рори стала увереннее: свободно говорила, смеялась и при случае командовала Мерсером не хуже Дженкинса.

Но главное — её голос.

— Мерсер, если ты ещё раз сунешь свою лапу в миску с соусом до того, как я поставлю лазанью на стол, ты будешь ужинать протеиновым батончиком прямо на коврике у двери, — её голос прозвучал чисто, звонко, с той бархатной музыкальной глубиной, которую она вернула себе такой страшной ценой.

Коул, стоявший у холодильника в одних серых трениках и черной майке-борцовке, лишь хмыкнул. Его широкая, исполосованная татуировками спина перекрыла половину кухни. Он молча шагнул к ней сзади, легко обхватил за талию одной рукой, оторвав от пола на добрых полфута, и прижался губами к её шее прямо под деревянной шпилькой. Рори тихо ойкнула, уронив прихватку, и её возмущенный тон мгновенно растаял в тихом, мягком смехе.

Я вцепилась в кружку с сидром. В тёплой кухне высокий ворот моего свитера казался пыткой, но снять его я не решалась.

Потому что прямо под этим воротом, на левой ключице, алел четкий, дерзкий след зубов.

А человек, который его там оставил, сидел наискосок от меня.

Броди развалился на стуле, вытянув длинные ноги в проход. На скуле белел пластырь после вчерашнего матча, на губах играла невыносимая ухмылка.

Пункт третий нашего соглашения, записанного на листе из моего блокнота, гласил: «Полная конспирация. На публике — взаимная неприязнь».

И Каллахан превратил этот пункт в изощренную пытку.

— Миллер, ты так усердно кутаешься в эту шерстяную броню, будто на дворе середина января, а не теплый октябрь, — протянул он с ленивой хрипотцой, поднимая свой стакан с водой и глядя на меня поверх стекла с неприкрытой издевкой. — Или на факультете журналистики отопление отключили за долги по грамматике?

Я медленно опустила кружку на стол, чувствуя, как внутри закипает чистое, незамутненное бешенство.

— Я берегу связки, Каллахан. В отличие от некоторых одноклеточных организмов, чья работа заключается в том, чтобы разгонять сто килограммов тупого веса в борт, мне мой голос нужен для работы. Хотя кому я это объясняю? Ты словарный запас пополняешь исключительно по субтитрам спортивных новостей.

Броди тихо цокнул языком, подавшись вперед всем корпусом. Его зеленые глаза в теплом свете ламп полыхнули опасным, тягучим золотом:

— Мой словарный запас вполне достаточен, Зои. Особенно в ситуациях, когда слова вообще не требуются. Ты ведь помнишь: на коротких дистанциях решает не длина монолога, а точность броска.

Он сделал крошечную, едва уловимую паузу, и его взгляд скользнул к моему горлу. Медленно. Нагло. Обжигающе. Словно он физически провел пальцем по скрытому под тканью следу.

Мои ногти впились в ладони. Черт бы побрал этого самоуверенного наглеца. Он балансировал на самом краю пропасти, дразня меня прямо перед глазами Мерсера и Авроры, и получал от этого извращенное удовольствие.

— Точность броска — это когда шайба летит в сетку, а не мимо ворот, капитан, — отчеканила я, заставляя свой голос звучать ровно и холодно. — А у тебя в последнем периоде против Мичигана два проброса из трех ушли в заградительный плексиглас. Видимо, прицел сбился. Переутомился на разминках?

Коул, который в этот момент ставил в центр стола дымящуюся форму с лазаньей, замер. Его темные глаза медленно переместились с меня на Броди. «Жнец» нахмурился, и складка между его бровей стала глубже.

— Мне кажется, у этой лазаньи уже больше свидетелей, чем у моего последнего расследования, — сказала я.

— Наконец-то достойная публика, — заметила Рори.

— А я думал, мы просто ужинаем, — буркнул Броди.

— С тобой «просто» бывает только удаление на две минуты, — ответил Коул.

— Если вы двое планируете устроить здесь ледовое побоище над ужином, который Рори готовила три часа, — ровным, низким басом произнес Коул, выдвигая массивный стул для девушки, — я лично вышвырну вас обоих на задний двор. Без тарелок.

— Коул, — укоризненно сказала Рори, — ты только что пригрозил гостям изгнанием из-за лазаньи.

— Не гостям. Двум стихийным бедствиям, — поправил он.

— Мне нравится, — заметила я. — Наконец-то точная классификация Каллахана.

— Какой из нас стихийное бедствие? — спросила я, повернувшись к Броди.

— Ты — пожарная тревога, — ответила Рори раньше него. — Он — причина, по которой она срабатывает.

Коул молча подвинул Рори тарелку с самым румяным куском лазаньи. От этой привычной заботы мне почему-то стало труднее смотреть на Броди.

— Ты ведь понимаешь, что тоже в списке? — уточнил Коул.

— Я подам апелляцию.

— Дженкинс её отклонит, — сообщил Броди, даже не подняв вилку.

— Дженкинс вообще умеет одобрять что-нибудь? — поинтересовалась Рори.

Пока мы спорили о Дженкинсе, Броди молча подвинул ко мне кувшин воды: мой стакан опустел ещё в начале ужина. Я потянулась за ним и только потом заметила, что он даже не посмотрел в мою сторону. От этой небрежности жест почему-то смутил сильнее, чем все его ухмылки за вечер.

— Победы с сухим счётом и закрытые двери, — ответил Коул.

— И тишину, — добавил Броди.

— Тогда почему ты всё ещё капитан? — спросила я.

Коул прикрыл рот салфеткой. Броди показал мне вилкой, что этот вопрос обязательно запомнит.

Рори села за стол, взглянула на Коула, потом на нас — и заинтересованно приподняла бровь.

— Коул прав, — мягко произнесла она, раскладывая подрумяненные куски лазаньи по тарелкам. — Вы сегодня странные. Зои, ты обычно нападаешь первой, но с фактами и блокнотом наперевес, а сейчас шипишь, как рассерженная кошка. А ты, Броди… ты слишком довольный для человека, у которого отец вчера заблокировал счета сестры, а тренер грозится снять капитанскую нашивку за появление прессы на закрытых раскатах.

При упоминании Мэйси лицо Броди на долю секунды дрогнуло. Капитанская маска дала микротрещину, но он тут же взял себя в руки, подцепив вилкой кусок запеченного сыра:

— С Мэйси все под контролем. Она взрослая девочка. Поживет в общежитии, перебесится, поймет, что богемная жизнь без папочкиных чеков пахнет дешевым раменом, и остынет.

Я поперхнулась глотком сидра.

«Поживет в общежитии».

Этот лицемерный идиот сидел с невозмутимым видом и врал лучшим друзьям, прекрасно зная, что его младшая сестра в этот самый момент раскладывает свои кисти и тюбики с акрилом на моем подоконнике в комнате 312, а на двери общежития до сих пор болтаются вырванные им шурупы от цепочки.

— Да неужели? — ядовито протянула я, не удержавшись. — Под контролем, говоришь? А мне казалось, первокурсницам на факультете искусств требуется чуть больше поддержки, чем высокомерное молчание старшего брата. Особенно когда в корпусе Б течет крыша, а в холле ошиваются типы из юридических братств.

Вилка Броди звякнула о тарелку. Он повернулся ко мне, предупреждающе прищурившись.

«Пункт третий, Миллер. Полная конспирация», — читалось в его немигающем взгляде.

— Откуда такие познания о быте первокурсниц корпуса Б, Зои? — тихо, с опасным нажимом спросил он. — Ты же у нас специализируешься исключительно на раздевалках первого дивизиона.

— Общежитие журналистов находится в пятидесяти метрах, Каллахан. До нас слухи долетают быстрее, чем ты успеваешь зашнуровать коньки.

— Так, стоп, — вмешался Коул.

Мерсер опёрся локтями о стол и по очереди посмотрел на нас. От него трудно было что-либо скрыть.

— Дженкинс сегодня после раскатки рвал и метал, — Коул говорил медленно, не сводя глаз с Броди. — Сказал, что ректорат продал команду газете со всеми потрохами. И что за Зои закреплен сопровождающий. Каллахан, ты вызвался сам?

— У меня не было выбора, — Броди пожал плечами с нарочитой небрежностью, хотя я видела, как под черной тканью футболки окаменели его трапециевидные мышцы. — Старик хотел поручить это кому-то из второкурсников. Они бы разинули рты и выложили вашей подружке все наши тактические связки до конца недели. Мне проще держать её на глазах.

— На коротком поводке, — процедила я сквозь зубы.

— На очень коротком, Миллер, — парировал он, не отводя глаз. — Чтобы под коньки не лезла.

— Вообще-то, — вмешалась Рори, — вы оба разговариваете так, будто спорите за право первым получить удаление.

— У Каллахана уже две минуты за неспортивное поведение, — сказала я.

— А у Миллер матч-штраф за злоупотребление диктофоном, — ответил Броди.

Коул посмотрел на нас по очереди.

— Вот. Именно об этом я и говорю. Вы даже ужинаете в формате протокола матча.

Рори опустила вилку. Посмотрела на моё раскрасневшееся лицо, затем на Броди — и едва заметно улыбнулась.

Коул тяжело вздохнул, отодвинул тарелку и хлопнул ладонью по столу:

— Каллахан. Пойдем покурим на террасу.

Броди нахмурился:

— Я не курю перед выездом, Мерсер.

— Значит, постоишь и подышишь свежим воздухом, пока я курю, — отрезал Коул тем самым тоном, которым он разгонял драки у судейского столика. — Поднимай задницу. Живо.

Броди бросил на меня последний, тёмный, нечитаемый взгляд, скомкал льняную салфетку, швырнул её на стол и поднялся во весь свой пугающий рост. Дверь на террасу с глухим стуком отъехала в сторону, впустив в душную кухню струю ледяного ночного сквозняка, и тут же закрылась за широкими спинами хоккеистов.

Мы остались одни.

За стеклом Коул прикурил у перил. Броди стоял рядом, засунув руки в карманы, и спорил с ним.

Рори заварила нам мятный чай, поставила кружку передо мной и села рядом.

— Ты сваришься в этом свитере, Зои, — произнесла она мягко, почти шепотом. — Здесь жарко. Сними его.

Моё сердце глухо ударилось о ребра:

— Мне нормально, Рор. Я правда простужена…

— Перестань, — Рори протянула руку и аккуратно, кончиками пальцев коснулась высокого воротника моего свитера. — Ты дергаешься каждый раз, когда он делает вдох. Ты ни разу не назвала его по имени — только «Каллахан» и «капитан», будто боишься обжечься. А он… Броди за весь вечер ни разу не посмотрел ни на лазанью, ни на Коула. Он смотрит только на тебя. Так, будто в этой комнате больше никого нет.

Я прикусила губу, чувствуя, как предательский жар заливает уши:

— Мы просто… мы заключили дурацкое соглашение по поводу расследования. Он бесится, что ректор дал мне допуск, вот и всё.

Рори тихо покачала головой. В её глазах не было осуждения — только бесконечное тепло и легкая грусть человека, который сам прошел через отрицание очевидного:

— Ты прячешь шею, Зои. Ты поправляешь этот чёртов ворот каждые три минуты. И каждый раз, когда твоя рука тянется к ключице, у Броди дергаются пальцы на руках.

Она наклонилась ближе, заглядывая мне прямо в глаза, и её голос стал тихим, проникновенным, бьющим без промаха:

— Ты ведь переспала с ним, да? После той вечеринки.

Воздух застрял у меня в горле. Я закрыла лицо ладонями, шумно выдохнув в темноту пальцев. Держать оборону перед Рори было бесполезно — она чувствовала ложь кожей.

— Это была ошибка, — глухо пробормотала я, не отнимая рук от лица. — Катастрофическая, идиотская ошибка. Мы напились. У него эго размером с арену, а я просто хотела доказать, что не ведусь на его капитанские штучки. А теперь… теперь мы подписали гребаный пакт на листе из блокнота.

Рори моргнула, с трудом сдерживая смешок:

— Пакт? Вы серьезно составили список правил?

— Пять пунктов, — я подняла голову, сердито сдувая со лба выбившуюся золотистую кудряшку. — Никаких ночевок. Конспирация. Никаких чувств. Это просто физиология, Рори! Сброс напряжения перед выездом в Мичиган. Кто влюбится первым — тот безоговорочно проиграл.

Рори смотрела на меня несколько секунд, а затем запрокинула голову и тихо, мелодично рассмеялась. Этот чистый смех эхом разнесся по кухне, разбивая напряжение последних часов вдребезги.

— Боже мой, Миллер, — выдохнула подруга, вытирая пальцем выступившую от смеха слезинку. — Вы двое стоите друг друга. Два упрямых, заносчивых барана. Правила? Против Броди Каллахана? Против себя самой?

— Я держу ситуацию под контролем!

Рори мягко накрыла мою ладонь своей тонкой, прохладной рукой:

— Посмотри на него, Зои.

Я невольно повернула голову к стеклянной двери.

На террасе Броди резко развернулся к Коулу, провёл рукой по волосам и посмотрел сквозь стекло прямо на меня.

Я не отвела глаз.

— Ты прячешь шею, а он пожирает тебя глазами, — прошептала Рори мне на ухо, сжимая мои пальцы. — Вы уже в огне, наивная. Вы оба уже сгорели дотла, просто боитесь признаться себе, что от ваших дурацких правил остался один пепел.

Дверь террасы с грохотом отъехала в сторону.

Холодный октябрьский воздух ворвался в дом, всколыхнув края штор. Мужчины шагнули обратно в тепло. Коул бросил окурок в пепельницу на подоконнике и посмотрел на Аврору со спокойным, немым вопросом, на который она ответила едва заметным кивком головы.

А Броди… Броди подошел прямо к моему стулу.

Возле стула лежал мой шарф: Броди принёс его из прихожей, не говоря ни слова. Я намотала шарф на шею и тоже промолчала.

Он не стал соблюдать приличия. Он просто остановился надо мной, нависая своей огромной темной фигурой, и бросил на стол ключи от машины. Звон металла прозвучал как выстрел стартового пистолета.

— Поднимайся, Миллер, — его голос был низким, хриплым от холодного ветра и чего-то ещё — темного, густого, не терпящего возражений. — Ужин окончен. Я отвезу тебя в кампус.

— Моя машина стоит у ворот, Каллахан, — ощетинилась я, инстинктивно вжимаясь в спинку стула.

— Твоя синяя развалюха сегодня никуда не поедет, — невозмутимо сообщил он, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло мою щеку. — Коул только что проверил твой аккумулятор. Он сдох окончательно. Так что закрывай рот, бери куртку и шевели ногами, пока я не закинул тебя на плечо прямо на глазах у твоей лучшей подруги.

Я метнула взгляд на Мерсера. Грозный защитник лишь невозмутимо пожал мощными плечами, пряча в кулаке усмешку, и отпил сидр из кружки. Предатель. Они спелись.

Я медленно поднялась, чувствуя, как ноги становятся ватными. Рори подошла ко мне, крепко обняла за плечи и прошептала прямо в ухо, обжигая теплым дыханием:

— Не обожгись об его лед, Зои. Но если решишь сгореть — гори красиво.

Я натянула свою фирменную красную шапку на лоб, сунула руки в карманы куртки и пошла к выходу, слыша за спиной знакомые шаги Броди.

Правило номер один: никаких ночевок.

Правило номер пять: кто влюбится первым — проиграл.

Я захлопнула пассажирскую дверь его купе. За рулём Броди уже улыбался так, словно прочёл каждую строчку наших правил — и придумал, как нарушить их первым.

Глава 10. Анатомический шок

Броди

Стрелка спидометра дрожала у восьмидесяти миль в час. Стеклоочистители с глухим скрежетом резали октябрьскую морось.

В салоне стоял запах дождя и остывшего сидра. Зои сидела в профиль ко мне, не снимая пальто, и смотрела, как мимо проносятся редкие фонари университетского городка. Двадцать минут назад мы вышли из дома Мерсера, где Коул половину ужина сверлил меня взглядом, а Рори деликатно делала вид, что не замечает, как мы с Миллер обмениваемся шпильками над тарелками с лазаньей.

Я свернул на подъездную дорожку дома на Элм-стрит, заглушил двигатель и выключил фары. Двор накрыла густая темнота.

— Твоя «Хонда» под навесом общежития не заведется до утра, — сказал я, не поворачивая головы. — Аккумулятор сдох. Так что два часа пересидишь здесь. До трех ночи. Строго по твоему первому пункту.

Зои медленно повернулась. В темноте блеснули её глаза: — Ты так печешься о моем расписании, Каллахан, будто сам составлял регламент.

— Я берегу свои нервы, Миллер. И твой лимит наглости. Выходи.

Она не стала ждать, пока я обойду машину. Выскочила в сырость, хлопнула дверью и пошла по мокрой траве к черному входу. Конспирация: никаких следов на парадном крыльце.

Я повернул ключ в замке, распахнул дубовую дверь кухни и пропустил её вперед. В доме было тихо. Панорамные окна в сад пропускали бледный свет уличного фонаря, падавший ровной полосой на массивный кухонный остров из черного полированного гранита.

Я бросил ключи на край стола, стянул куртку и развернулся: — Итак, Миллер. На чем мы остановились у Коула? Ты обещала выставить мне неуд по поведению за столом.

Она не ответила.

Она стояла посреди кухни, глядя на меня в упор. Затем медленно расстегнула пальто, позволила ему упасть прямо на паркет и рывком сдернула с головы красную шапку, швырнув ее в пустую раковину. Пальцы метнулись к затылку — черные ручки со звоном полетели на кафель, освобождая золотистые кудри.

Она осталась в широком шерстяном свитере грубой вязки и плотных черных лосинах.

— Ты слишком уверен в себе, Каллахан, — тихо произнесла она, шагнув ко мне. — Считаешь, что раз заставил меня сесть в твою машину, то контролируешь дистанцию?

— Я контролирую игру на этой площадке, Зои. Всегда.

— Ошибаешься, капитан.

Она подошла вплотную. Ее ладони легли мне на грудь — горячие, твердые. Пальцы смяли ткань футболки. В ее взгляде не было сомнений — только чистая, выверенная провокация репортера, знающего слабое место соперника.

— Ты с самого начала вечера буравил меня глазами, — прошептала она, глядя снизу вверх. — Злился, что Мерсер лезет не в свое дело? Или бесился оттого, что под этим свитером все еще горит след твоих зубов ?

Мой пульс глухо ударил в виски. — Проверяешь прочность льда, Миллер?

— Проверяю твою хваленую выдержку.

Она встала на носочки и впилась в мои губы.

Это не было похоже на нежный поцелуй. Зои нападала первой: жестко, глубоко, прикусив мою нижнюю губу до металлического привкуса крови. Этот укол боли сорвал последний предохранитель.

Я зарылся ладонью в ее густые кудри на затылке, запрокидывая ее голову, и ответил с той же яростью. Вторая рука скользнула вниз, сметая дистанцию, и прижала ее бедра к моим джинсам. Она тихо охнула мне в рот, чувствуя, как мгновенно и тяжело отозвалось мое тело.

— Хотела проверить? — прохрипел я ей в губы, прерывая поцелуй на долю секунды. — Смотри внимательно.

Я подхватил ее под бедра, оторвал от пола и одним движением усадил на полированный гранит острова. Посуда на сушилке тихо звякнула от вибрации.

Зои инстинктивно уперлась ладонями в холодный камень позади себя, шумно втягивая воздух. Свитер задрался, обнажая полоску бледной кожи на животе.

Я не стал снимать с нее свитер. Контраст между этой тяжелой шерстью и ее наготой снизу сводил с ума сильнее любой открытости.

Мои пальцы подцепили резинку ее лосин вместе с тонким кружевом белья и резко стянули их вниз по ее бедрам, бросив на пол. Прохлада камня обожгла ее кожу — Зои мелко вздрогнула, но не отвела взгляда. Ее колени сами раздвинулись шире, впуская меня в пространство между ног.

Я расстегнул ремень, рванул замок джинсов вниз и освободил горячую, пульсирующую плоть.

— Все еще думаешь, что диктуешь правила, Зои? — мой голос сел до хрипоты.

Она подалась вперед, обвивая ногами мою талию и сцепляя щиколотки за моей спиной. Ее пальцы вцепились в мои плечи, сжимая мышцы сквозь футболку: — Меньше самолюбования, номер девять. Забей уже эту шайбу.

Я вошел в нее сразу — одним тяжелым, выверенным толчком на всю длину.

Зои запрокинула голову, из ее горла вырвался хриплый, звонкий стон, эхом ударивший о высокие потолки кухни. Ее внутренние мышцы сжались вокруг меня влажными, невыносимо тугими тисками, выбивая воздух из моих легких.

Я замер на мгновение, положив ладони ей на талию, чувствуя, как бешено бьется ее пульс под тонкой кожей.

— Боже… Миллер…

— Двигайся, Броди, — выдохнула она, распахивая темные от расширившихся зрачков глаза. — Не смей останавливаться.

И я начал двигаться.

Никакой неспешности, никаких пауз. Стоя между ее разведенных бедер, я задал жесткий, непрерывный ритм, с каждым толчком вдавливая ее в гранитную столешницу. Звук глухих соударений тел и наше рваное дыхание заполнили кухню. Гранитный остров был ледяным, но там, где мы соприкасались, стоял удушливый, обжигающий жар.

Зои не закрывала глаза. Она смотрела прямо на меня, закусив губу до белизны, пока ее ногти впивались мне в спину через трикотаж. Она встречала каждый мой выпад коротким встречным движением таза, не уступая ни дюйма контроля, требуя больше, глубже, быстрее.

В этой темноте не было романтики. Была чистая анатомия, помноженная на упрямство двух людей, которые ненавидели проигрывать друг другу.

— Каллахан… — ее голос сорвался, дыхание стало частым, прерывистым.

Ее бедра задрожали мелкой дрожью. Щиколотки сжались на моей пояснице с такой силой, будто она пыталась удержаться на краю обрыва. Внутри нее поднялась первая судорожная волна, обжигая меня пульсирующим спазмом.

— Зои, — выдохнул я, перехватив ее за бедра и ускоряя темп до предела. — Ты меня уничтожаешь.

Развязка настигла ее с глухим, протяжным вскриком, который она даже не попыталась сдержать. Ее тело натянулось струной, мышцы вокруг меня запульсировали с сокрушительной силой, вытягивая из меня последние крупицы самообладания.

Я сделал три последних, сокрушительных толчка, вжимая ее в камень, и кончил глубоко внутрь, зарычав сквозь стиснутые зубы от ослепляющей волны жара, прокатившейся от позвоночника до кончиков пальцев.

Минуту мы не двигались.

Я стоял, тяжело опираясь руками о гранит по обе стороны от ее бедер, уронив голову и пытаясь восстановить сбитое дыхание. Капли пота с виска капали на край острова. Зои сидела передо мной, обмякнув, ее грудь под свитером вздымалась так часто, будто она только что пробежала кросс по пересеченной местности.

Ее пальцы медленно разжались на моих плечах.

Она сделала глубокий вдох, моргнула, сгоняя пелену с глаз, и опустила взгляд на зеленую панель микроволновки на стене.

Цифры высвечивали 02:48.

В ее взгляде снова блеснула знакомая, колючая собранность.

— Твое время вышло, капитан, — хрипло произнесла она, осторожно расцепляя ноги за моей спиной. — Пункт первый. Никаких ночевок.

Я медленно выпрямился, поправляя одежду, и усмехнулся — криво, чувствуя, как ноет разбитая губа: — Ты сейчас с трудом стоишь на ногах, Миллер.

— Это временный дефект покрытия, — парировала она, соскальзывая с гранита на пол. Колени ее предательски дрогнули, но она удержала равновесие, подхватила с пола белье с лосинами и быстро натянула их обратно. — Завтра утром у меня верстка номера, а у тебя ледовая раскатка. Так что вызови машину.

— Я могу довезти тебя сам.

— В прошлый раз спидометр показывал восемьдесят на мокром асфальте. Я намерена дожить до публикации своего репортажа.

Она подошла к раковине, вытащила красную шапку, натянула ее на растрепанные кудри и застегнула пальто. Ее движения были четкими, закрытыми — броня репортера захлопнулась обратно так быстро, будто десять минут назад ее тело не билось в судорогах на моем столе.

Я достал телефон и нажал вызов такси.

Фары машины высветили мокрый забор ровно в 02:55.

Зои взялась за ручку черного входа, на секунду задержалась, обернулась через плечо и окинула меня быстрым, оценивающим взглядом: — Протри стол, Каллахан. И приложи лед к губе. Ты выглядишь так, будто подрался в первом периоде.

Дверь захлопнулась.

Я остался стоять посреди темной кухни, слушая, как за окном шуршат шины отъезжающего такси, чувствуя на языке вкус ее кожи и понимая: ни одно из наших пяти дурацких правил больше не работает.

Глава 11. Откровение Мэйси

Зои

Такси высадило меня у кованых ворот студенческого городка в начале четвёртого. Октябрьский туман стоял над кампусом плотной, белесой стеной, оседая на ресницах ледяной росой и пробирая до костей сквозь укороченную куртку. Но холод был бессилен: под одеждой моя кожа всё ещё пылала. Бедра предательски подрагивали при каждом шаге, поясницу ломило от жесткого полированного гранита, а на ключицах и внутренней стороне бедер наливались саднящие багровые следы — безмолвные свидетельства того, как легко капитан «Титанов» превратил весь мой хваленый самоконтроль в груду пепла.

«Четверка с плюсом за старания, Каллахан», — эхом звучало в голове.

Кого я пыталась обмануть? Этот парень играл не на оценку. Он брал реванш за каждую мою колкость, за каждый побег, выжигая на мне свое имя с яростью голодного зверя.

Я проскользнула мимо спящего на вахте коменданта, преодолела три пролета скрипучей пожарной лестницы и остановилась перед дверью комнаты 312. Металлическая цепочка с вырванными шурупами так и висела на косяке, тихо звякнув, когда я коснулась ручки.

В комнате царил серый предрассветный полумрак.

Электрический радиатор на подоконнике тихо гудел, отбрасывая оранжевые блики на плотные шторы. К привычному запаху моих черновиков, кофе и сухой лаванды теперь примешался стойкий, терпкий аромат льняного масла, скипидара и свежей масляной краски.

На раскладушке у стены, укутавшись в клетчатый плед до самых ушей, крепко спала Мэйси. Из-под одеяла торчала только макушка с кислотно-бирюзовыми прядями. Она дышала глубоко и мерно, посапывая во сне, как загнанный зверек, наконец-то добравшийся до безопасной норы.

Я на цыпочках прошла в крошечную ванную, заперлась и включила душ.

Горячая вода хлестала по плечам, смывая запах кедра и мужской кожи, но в зеркале над раковиной на меня смотрела незнакомка: пунцовые, искусанные губы, взлохмаченная копна золотистых кудрей и темные зрачки, в которых до сих пор плескался вчерашний адреналин.

Соберись, Миллер. Ты журналист. Ты не имеешь права плыть от его поцелуев.

Я натянула чистые серые спортивные штаны и самую безразмерную толстовку с глухим капюшоном, надежно прятавшую шею. Спать уже не имело смысла. На часах было без двадцати семь. За окном забрезжил серый, промозглый рассвет, расчертив мокрое стекло стальными полосами.

Я поставила на плитку эмалированный кофейник, засыпала двойную порцию темного помола и зажгла конфорку. Густой, горьковатый аромат жареных зерен медленно поплыл по комнате.

Шорох одеяла за спиной возвестил о пробуждении соседки.

— Если этот запах означает, что кофе настоящий, я готова простить тебе скрип двери среди ночи, — раздался хриплый сонный голос.

Мэйси села на раскладушке, зевая во весь рот и потирая глаза кулаками. Футболка с принтом Nirvana сползла с её худенького плеча, бирюзовая прядь торчала вверх. Она потянулась, зажмурившись, и шлепнула босыми ногами по линолеуму прямо к столу.

— Держи, богема, — я протянула ей большую керамическую кружку с дымящимся черным напитком. — Сахар на подоконнике.

Мэйси с благоговением вдохнула пар, сделала жадный глоток и плюхнулась на стул, поджав ноги под себя. Её ярко-зеленые глаза — чёрт побери, до боли похожие на глаза её брата — медленно сфокусировались на моем лице.

Она прищурилась:

— Выглядишь так, будто тебя всю ночь крутили в центрифуге, Зои. Но при этом подозрительно довольно.

Моя рука с собственной чашкой на секунду замерла.

— По твоей походке я бы сказала, что статья была о верховой езде, — невинно уточнила Мэйси.

— По твоему кофе я бы сказала, что ты хочешь умереть молодой.

— Зато с отличным вкусом. Это семейное.

— Прекрасно. В комнате теперь два Каллахана: одна по документам, второй — в моих ночных кошмарах.

Мэйси прыснула в кружку и наконец перестала меня разглядывать.

— Писала аналитику. Дедлайн по материалу к выезду команды.

— Ну да, конечно, — фыркнула Мэйси с той самой каллахановской интонацией, от которой у меня внутри всё натянулось в струну. — Именно от аналитики девушки приходят на рассвете с походкой ковбоя и прячут шею под воротниками до подбородка. Броди хотя бы на такси тебе дал?

— Мэйси! — рявкнула я, чувствуя, как уши заливает предательский жар.

— Молчу-молчу, — она вскинула ладони в шутливом жесте капитуляции, хихикнув, и потянулась к стопке вчерашней прессы на краю стола.

Она лениво перелистнула страницы студенческого вестника, пока не наткнулась на мой разворот со статьей: «Анатомия победы: почему железная дисциплина делает "Титанов" лидерами сезона». В центре страницы красовалась большая фотография Броди в черном свитере с литерой «C», летящего в атаку на фоне ревущих трибун.

Мэйси пробежала глазами первые строчки, и её губы искривились в горькой, саркастичной усмешке.

— «Безупречная этика», «чистый расчет», «стандарты прозрачности университетского спорта»… — зачитала она вслух с неприкрытым презрением и швырнула газету обратно на стол. — Господи, Зои. Ты чертовски красиво пишешь, но эта твоя колонка — рафинированная, глянцевая чушь.

Я нахмурилась, опуская кружку на стол:

— В каком смысле?

Мэйси пожала острыми плечами, отпивая кофе:

— В прямом. Ты лепишь из них рыцарей без страха и упрека. Будто они выигрывают матчи на одной только овсянке и праведной злости. А на деле они обычные перепуганные качки, которые готовы жрать любую дрянь из-под полы, лишь бы их не вышвырнули на мороз перед скаутами.

Я поставила кружку. Вчерашняя ночь мгновенно отошла на второй план.

— Мэйси. О чем конкретно ты говоришь?

Девушка замялась, поняв, что сболтнула лишнего. Она нервно закусила губу, постукивая пальцами с облупившимся черным лаком по краю чашки:

— Да брось, ты репортер, ты наверняка в курсе всех этих слухов.

— Слухи меня не интересуют. Мне нужны факты, — мой голос стал тихим, собранным и жестким. — Что ты видела?

Мэйси бросила тревожный взгляд на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто-то в коридоре, и глубоко вздохнула:

— Обещай, что не впутаешь меня официально. Если отец узнает, что я открыла рот, он перекроет мне кислород окончательно.

— Слово журналиста. Твоё имя нигде не всплывет. Выкладывай.

— И слово соседки, — добавила я. — В комнате триста двенадцать можно рассказывать неприятные вещи, не оглядываясь на фамилию Каллахан.

Мэйси посмотрела на меня поверх кружки. — Ты всегда разговариваешь как заголовок?

— Только пока не выпью вторую чашку кофе.

Она обняла себя за плечи, зябко поведя лопатками:

— Вчера днем. Около четырех. У нас закончилась пара по академическому рисунку в дальних мастерских корпуса Б. Там за зданием есть старый тупик — пожарная лестница, ржавые контейнеры и свалка разбитых подрамников. Камеры туда не достают, там вечно студенты прячутся.

Я кивнула. Это место на кампусе знали все.

— Я сидела на втором ярусе пожарной лестницы, сохла грунтовка на холсте, — продолжила Мэйси, понизив голос почти до шепота. — Внизу скрипнула калитка. Вошел Трэвис. Ваш новенький защитник, первокурсник. Зои, он выглядел просто кошмарно. Лицо белое как мел, испарина на лбу, руки трясутся. И он волочил правую ногу так, будто колено заклинило намертво. Он нервно дергал телефон, набрал кого-то и начал орать шепотом: «Где тебя черти носят?! Мне нужно сняться с боли до вечернего льда, иначе Дженкинс заметит и вычеркнет меня из заявки на Мичиган!».

Моё сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

«Сняться с боли».

Не лед. Не законные противовоспалительные таблетки из аптечки команды.

— А потом? — тихо подтолкнула я.

— А потом из-за мусорных баков бесшумно вышел Донован, — Мэйси вздрогнула всем телом. — Этот ваш вратарь… он реально жуткий, Зои. Двухметровая глыба в черном капюшоне, лицо мертвое, ни единой эмоции. Он вырос за спиной Трэвиса, как призрак. Трэвис даже не успел среагировать — Мэтт просто положил свою лапищу ему на плечо. Трэвис чуть не взвыл от страха, начал заикаться. А Донован даже тон не повысил. Сказал всего два слова: «Сумку открой».

Мэйси сделала паузу, шумно сглотнув:

— Трэвис попытался огрызнуться, но Мэтт просто сжал его плечо сильнее — я с лестницы слышала, как у парня кости хрустнули. Трэвис всхлипнул и расстегнул боковой карман спортивного баула. Донован залез туда и вытащил две плоские серые коробки. Без этикеток. Без аптечных логотипов. Только маркером от руки написано: «200 мг». Внутри были серые блистеры с мутными капсулами и ампулы с раствором для блокады нервов.

В комнате повисла звенящая, ледяная тишина.

Слышно было только, как монотонно гудит радиатор под окном.

Серые блистеры.

Блокаторы нервных окончаний экстремальной дозировки. Препараты из глухого черного списка спортивного комитета, за которые спортсмена ждала пожизненная дисквалификация, а команду — лишение всех титулов. Они намертво глушили боль на шесть часов, позволяя выходить на лед с разрывом связок, пока сустав буквально перемалывался в костную муку.

— Что сделал Донован? — мой голос упал до хрипоты.

— Он сжал коробки в кулаке так, что картон лопнул, — прошептала Мэйси, глядя мне прямо в глаза. — Засунул их к себе в карман толстовки, наклонился к Трэвису вплотную и сказал: «Ещё раз увижу эту дрянь рядом со стадионом — я лично выбью тебе зубы прямо на тренировке и спишу на рикошет. Ты не выйдешь на лед под блокадой, щенок. Сдохнуть ради одного матча я тебе не дам. Пошел вон».

Мэйси перевела дух, её пальцы нервно перебирали край кружки:

— Трэвис зарыдал от бессилия, схватил баул и, хромая, убежал. А Мэтт постоял минуту, огляделся, достал мобильник, набрал номер и сказал в трубку: «Каллахан. Проблема подтвердилась. Товар у меня. Встретимся в сушилке после вечерней раскатки».

Мир вокруг меня на секунду потерял четкость.

Стены комнаты качнулись.

«Каллахан. Товар у меня. Встретимся в сушилке».

Перед глазами с ослепляющей вспышкой возникла вчерашняя ночь.

Темная кухня. Запах дождя. Руки Броди на моих бедрах. Его требовательные, сводящие с ума губы. И его жесткий, не терпящий возражений голос за столом у Мерсера: «Не лезь в это, Миллер. Это внутренние дела команды. Мы сами разберемся».

Его настойчивые попытки заткнуть мне рот правилами.

«Никакого хоккея в постели. Никаких вопросов о внутренней кухне».

Господи.

Какой же слепой дурой я была.

Он не просто защищал раздевалку от прессы. Он не просто боялся за свое имя перед драфтом НХЛ.

Броди Каллахан — капитан, лидер, золотой мальчик университета — лично руководил сокрытием серых препаратов. Донован был его цепным псом, изымавшим немаркированную фармакологию у испуганных новичков, а Броди решал, как замести следы, чтобы инспекция лиги ничего не раскопала.

Они покрывали подпольный канал прямо под носом у тренера.

И теперь эта улика была у меня в руках.

Если я раскручу эту цепочку, найду поставщика и положу материал на стол Маркусу — это будет не просто рекомендация в The Athletic. Это будет ядерный взрыв. Громкое расследование, которое сотрет спортивное будущее Броди Каллахана в порошок. Его снимут с драфта, вышвырнут из хоккея с волчьим билетом, а отец окончательно добьет его карьеру.

А если я промолчу… я предам всё, ради чего не спала ночами три года. Я стану девчонкой, которая продала свои принципы за жаркие стоны на кухонном острове и красивую капитанскую улыбку.

— Зои? — голос Мэйси выдернул меня из оцепенения. Она испуганно смотрела на меня, сжав мою ледяную руку. — Эй, ты в порядке? Ты бледная как смерть.

Я судорожно втянула воздух сквозь зубы. Сердце колотилось в горле с такой силой, что в висках звенело.

— Да, — выдавила я, заставляя губы сложиться в привычную кривую усмешку. — Всё нормально. Просто кофе… слишком крепкий.

Я медленно поднялась из-за стола, подошла к окну и прижалась горячим лбом к холодному стеклу.

Вдалеке, сквозь пелену осенней мороси, высился купол ледовой арены «Титанов».

Там в сушилке хранились серые коробки.

Там тренировался парень, чей след зубов на моей ключице жег кожу сильнее любого яда.

Пакт на листе из моего блокнота дал первую смертельную трещину. Игра перестала быть шуткой: теперь на кону стояло не просто интервью, а чья-то сломанная жизнь.

ЧАСТЬ II. ТАМ, ГДЕ ТАЮТ ПРАВИЛА

Глава 12. Опасные вопросы

Зои

К утру я успела принять душ, натянуть толстовку и убедить себя, что ночные решения не имеют права мешать работе. Правда, стоило сделать шаг к ледовому комплексу, как тело напомнило о Броди, а память — о вчерашнем разговоре с Мэйси. Отдохнувшей я не выглядела. Зато диктофон был заряжен.

Каждая мышца в бедрах ныла так, будто меня заставили пробежать марафон в полной хоккейной экипировке. Поясница отзывалась тупой, сладкой пульсацией на каждое движение, а холодный душ в комнате 312 лишь распалил саднящие следы от его зубов и пальцев, рассыпанные по ключицам и внутренней стороне бедер. Мэйси на рассвете спала как убитая, уткнувшись носом в клетчатый плед, и я смогла собраться без лишних расспросов: натянула плотные черные лосины, тяжелые армейские ботинки на шнуровке и безразмерную серую толстовку с капюшоном, под которой можно было спрятать контрабанду средних размеров.

Фирменную красную шапку я натянула до самых бровей, а золотистые кудри привычно заколола на затылке двумя черными шариковыми ручками. На шею лег ремень тяжелой зеркальной камеры, в карман джинсовки перекочевал черный диктофон.

Я шла к ледовому комплексу, и осенний ветер хлестал в лицо сырой, колючей моросью, но внутри меня горел раскаленный, тревожный нерв.

Вчера днем в тупике за мастерскими Мэйси видела, как Донован вытряс из сумки новичка Трэвиса коробку с серыми блокаторами боли. А ночью парень, который только что заставлял меня задыхаться от дикого наслаждения на своем граните, лениво процедил: «Мы сами разберемся с этим дерьмом, Миллер».

Они покрывали это. Они знали о серых препаратах, знали о травме новичка и выстроили вокруг него глухую оборону, чтобы не сорвать скаутские отчеты перед выездом в Мичиган.

И моя работа заключалась в том, чтобы пробить эту стену насквозь.

Возле служебного входа на арену царил привычный, до тошноты знакомый цирк.

Несмотря на ранний час и промозглый октябрьский холод, у шлагбаума толпились пак-банни — стайка студенток в коротких юбках поверх тонких колготок, с идеально уложенными волосами и стаканчиками тыквенного латте в замерзших руках. Они дежурили здесь перед каждой утренней раскаткой, как хищники на водопое, жадно высматривая фары темно-синего спортивного купе капитана.

— Ты видела его историю в соцсетях? — щебетала высокая брюнетка с искусственными ресницами, нервно поправляя шарф с символикой «Титанов». — Он вчера был на закрытом ужине. Я писала ему в директ в два часа ночи, но он даже не прочитал! Броди никогда не игнорирует меня дольше часа!

— Ой, брось, Джесси, — фыркнула её подруга, подкрашивая губы ягодным блеском на ледяном ветру. — Каллахан перед играми всегда включает режим недосягаемого бога. Зато в субботу после матча он точно будет в баре. Я надену то красное боди с вырезом до пупка. В прошлый раз он не сводил с меня глаз…

Я прошла мимо них, натянув козырек шапки пониже. Внутри шевельнулась странная, тёмная волна злорадства пополам с раздражением.

Если бы вы знали, девочки, где именно этот «недосягаемый бог» был в два часа ночи и что он делал на полированном граните, ваше латте встало бы вам поперек горла.

Я приложила пресс-бейдж к турникету, толкнула тяжелую металлическую дверь и шагнула в гулкое, пахнущее фреоном и мокрой резиной нутро стадиона.

Коридор, ведущий к раздевалкам, был наполнен привычным рабочим шумом: глухой скрежет заливочной машины на дальней площадке, стук клюшек о бетон и басы хип-хопа, пробивающиеся сквозь двери гостевой раздевалки.

Но возле медицинского бокса стояла неестественная, напряженная тишина.

Именно там я его и увидела.

Трэвис. Первокурсник, девятнадцатилетний защитник, на которого тренерский штаб возлагал надежды как на сменщика Мерсера.

Парень сидел на низкой скамейке у двери процедурного кабинета, сгорбившись и уронив голову на ладони. Его широкие спортивные плечи мелко подрагивали. Даже издалека, при тусклом свете люминесцентных ламп, было видно, как он плох: серое, почти бескровное лицо, темные круги под запавшими глазами и капли холодного пота на висках. Правая штанина тренировочных штанов была закатана до колена — сустав выглядел опухшим, неестественно круглым, а вокруг чашечки желтел застарелый, глубокий синяк.

Рядом со скамейкой валялась его раскрытая спортивная сумка.

Мой журналистский инстинкт сработал быстрее, чем включился страх. Я бесшумно скользнула по резиновому настилу коридора, держась ближе к крашеной стене. Мои мягкие подошвы не издавали ни звука. Пальцы правой руки внутри кармана джинсовки привычным щелчком сдвинули тумблер диктофона на запись: крошечный красный индикатор отозвался едва заметной вибрацией в подушечку пальца.

Трэвис даже не поднял головы. Он сидел, уперев локти в колени, и судорожно дышал ртом, будто только что отпахал двойную смену в меньшинстве.

Его пальцы — длинные, с разбитыми костяшками — судорожно сжимали тонкий металлический ключ от шкафчика. Но взгляд парня был прикован к раскрытому карману баула.

Там, среди скомканных напульсников и мотка белой изоленты, темнела пустота. Тот самый карман, откуда Донован вчера вытряс запрещенный груз.

— Трэвис? — мой голос прозвучал мягко, почти участливо, без привычной репортерской стали.

Парень вздрогнул всем телом, будто его ударили током в двести двадцать вольт. Он резко вскинул голову, попытавшись вскочить на ноги, но больное правое колено предательски подломилось: сдавленный, полный муки стон вырвался сквозь его сжатые зубы, и он рухнул обратно на скамейку, инстинктивно прижимая ладони к воспаленному суставу.

— Твою мать... — просипел он, зажмурившись до белых кругов перед глазами. По его виску покатилась крупная капля холодного пота.

Я сделала два шага вперед и опустилась перед ним на корточки, держа дистанцию, чтобы не спугнуть загнанного в угол зверя. Камера на шее качнулась, глухо стукнув по пряжке ремня.

— Сиди. Не дёргайся, — попросила я, взглянув на распухшее колено. Оно выглядело плохо даже без врачебного диплома. — Ты давно обращался к врачу?

— Кто ты? — прохрипел Трэвис, тяжело дыша и пытаясь натянуть штанину обратно на щиколотку дрожащими руками. — Тебе сюда нельзя. Это закрытая зона перед раскаткой.

— Я Зои Миллер. The Campus Herald. У меня официальный пропуск от деканата, — я не стала доставать бейдж, продолжая удерживать зрительный контакт. — Но прямо сейчас я говорю с тобой не для передовицы, Трэвис. У тебя разорван мениск. Или крестообразная связка. И ты скрываешь это перед выездом в Мичиган.

Лицо первокурсника из серого стало мертвенно-белым. Зрачки расширились от панического ужаса, дыхание перехватило:

— Что за бред... Я здоров. Просто ушиб на вчерашней двусторонке... неудачный силовой прием...

— Ушибы не дают такого отека за сутки, — отрезала я тихим, ровным тоном. — И ради ушибов не достают немаркированные серые блистеры в тупике за мастерскими корпуса Б.

Слова упали между нами, как куски сухого льда.

Трэвис замер. Вся его напускная защита осыпалась в прах за долю секунды. На лице парня отразилось такое чистое, детское отчаяние, что у меня на мгновение сжалось горло. Ему было всего девятнадцать. Обычный талантливый мальчишка из рабочей семьи, для которого хоккейная стипендия была единственным шансом выбиться в люди и оплатить счета матери.

— Ты... ты видела? — его голос сорвался на сиплый шепот. Пальцы вцепились в ткань спортивных штанов так, что побелели ногти. — Ты расскажешь Дженкинсу? Пожалуйста... Зои, умоляю тебя. Если меня снимут с заявки, меня лишат финансирования. У меня мать одна тянет двоих младших братьев в Огайо. Если меня вышвырнут из команды перед драфт-сезоном, мне конец. Я просто хотел доиграть ноябрь... заглушить боль на шесть часов...

— Я не хочу тебя подставлять, — сказала я уже тише. — Но если ты сейчас соврёшь, хуже от этого станет только тебе.

— Ты не понимаешь. Я не просто потеряю место в составе. Мама рассчитывает на мою стипендию.

Я не стала говорить, что всё обойдётся. Таких обещаний у меня не было.

— Трэвис, послушай меня, — я подалась чуть ближе, понизив голос. — Блокаторы в такой дозировке при разрыве связок разрушают сустав за пару недель. Ты выйдешь на лед, не чувствуя ноги, сделаешь один резкий вираж — и останешься инвалидом на всю жизнь. Никакая НХЛ тебе не светит с искусственным коленом.

— У меня не было выбора! — в его шепоте звенели слезы, которые он яростно пытался сдержать. — Мне нужны были эти ампулы.

— Кто принес их тебе? — я задала главный вопрос, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. — Кто канал на кампусе, Трэвис? Это Донован? Это Каллахан снабжает вас этой дрянью?

Парень уставился на меня с таким искренним, диким недоумением, будто я заговорила на мертвом языке.

— Что?.. Каллахан?! Ты с ума сошла?!

Трэвис судорожно замотал головой, вжавшись лопатками в стену:

— Броди ничего не знал! Никто не знал, чёрт возьми! Я достал номер через пацанов из братства юристов... они возят препараты из частных клиник без рецептов. А Донован... Донован выследил меня вчера, потому что заметил, как я хромал в душевой! Он отобрал всё, до единой капсулы!

Я затаила дыхание. Мир на секунду качнулся.

— Отобрал?

— Он сказал, что переломает мне пальцы, если я ещё раз сунусь к барыгам, — задыхаясь, выпалил Трэвис. — Сказал, что капитан снимет с меня шкуру, но сдохнуть на арене они мне не дадут. Они... они забрали коробки, чтобы проверить состав через своих врачей. Броди обещал...

— Достаточно, Трэвис.

Этот голос не был громким. Он не повышал тона.

Но от его ледяной, потусторонней монотонности воздух в коридоре мгновенно вымерз до абсолютного нуля.

Я медленно поднялась с корточек, чувствуя, как по позвоночнику стекает холодная струйка пота, и обернулась.

В трех шагах позади меня, перекрывая коридор от стены до стены, стоял Мэтт Донован.

Наш вратарь уже был в полной нижней экипировке: тяжелые щитки, компрессионные термоштаны и черная толстовка без рукавов, открывающая огромные, рельефные руки, покрытые старыми шрамами от коньков. На его лице не было ни злости, ни испуга, ни напряжения. Только две серые, немигающие льдины глаз под тяжелыми бровями. Человек-крепость. Человек, чья работа заключалась в том, чтобы вставать на пути шайб, летящих со скоростью поезда, и не моргать.

— В раздевалку, Трэвис, — ровно произнес Донован, даже не взглянув на первокурсника. Его ледяной взгляд был прикован исключительно к моему лицу. — Дженкинс ждет.

Трэвис подхватил свою сумку с пола, поднялся, стараясь не наступать на больную ногу, бросил на меня панический, умоляющий взгляд и захромал прочь по коридору, исчезая за поворотом.

Мы остались вдвоем.

Донован медленно опустил руки в карманы спортивных штанов. Он возвышался надо мной почти на два метра — массивная, непробиваемая скала, от которой веяло угрозой куда более опасной, чем ярость Каллахана. Если Броди был огнем, то Донован был ледником, способным раздавить тебя и даже не заметить этого.

— Ты сунула нос не в ту дверь, Миллер, — его низкий, глухой бас эхом отозвался от кафельных стен.

Я заставила себя расправить плечи, уперев руки в бока и глядя прямо в его бесстрастное лицо:

— Я делаю свою работу, Донован. Журналистское расследование.

— Тогда начни с вопроса, кому станет лучше после твоей статьи, — ответил Мэтт.

— От того, что я промолчу, таблетки не исчезнут, — сказала я.

— Согласен, — ответил Мэтт после паузы. — Поэтому разбирайся. Только сначала узнай, что Броди уже сделал для Трэвиса. А потом решай, о чём писать.

Он не потребовал убрать диктофон. И почему-то именно это заставило меня внимательнее слушать.

— Мне не нужно разрешение вратаря, чтобы задавать вопросы.

— Я и не даю разрешений. Я закрываю ворота. Сегодня — перед парнем, который едва стоит на ногах.

— Если он выйдет таким на лёд, одними воротами его не спасти.

Я заметила, что Мэтт держит в руке запасную бутылку воды и упаковку обычных спортивных батончиков. Он не предложил их мне — просто поставил рядом с дверью кабинета, к которому всё время поглядывал Трэвис. За его каменным лицом пряталась та же тревога, которую Броди так старательно выдавал за злость. Я впервые подумала, как много они делают друг для друга, не называя это заботой.

Мэтт впервые посмотрел на меня не как на помеху. На секунду в его взгляде мелькнуло согласие — и тут же исчезло.

— Ты шантажируешь перепуганного сопляка в коридоре перед раскаткой, — парировал он без единой эмоции. — Это не работа. Это падальщичество.

— Падальщичество — это покрывать оборот серых блокаторов в команде перед скаутскими отчетами, — отчеканила я, чувствуя, как диктофон в кармане жжет бедро. — У Трэвиса порваны связки. Вы с Броди знали об этом. Вы забрали препараты, но не заявили врачу команды. Знаешь, как это называется по регламенту лиги? Соучастие и сокрытие нарушений медицинского протокола. За это летит вся верхушка.

Мэтт медленно наклонил голову набок. Ни один мускул на его каменном лице не дрогнул.

— Ты думаешь, что всё понимаешь, блондинка, — тихо произнес он, и в его голосе впервые прорезался глухой, зловещий металл. — Думаешь, наш мир черно-белый: правила на бумажке, статьи в газетенке, чистые протоколы. Но если бы мы сдали Трэвиса Дженкинсу вчера — его бы аннулировали к вечеру. Без права на восстановление стипендии. Без операции. Парня просто выкинули бы на улицу с разбитым коленом и долгами за учебу.

Донован сделал один тяжелый, неторопливый шаг вперед, сокращая дистанцию так, что его массивная тень полностью накрыла меня:

— Каллахан вчера ночью не спал не только потому, что развлекался с тобой на своем кухонном столе.

Моё сердце оборвалось. Дыхание перехватило. Земля под ногами дрогнула.

Он знает.

Господи, он знает всё.

Мэтт скользнул взглядом по воротнику моей толстовки, под которым я так старательно прятала синяки Броди, и его тонкие губы скривились в подобии холодной, презрительной усмешки:

— Он вчера поднял на уши трех спортивных хирургов в Бостоне и Чикаго. Ищет клинику, которая прооперирует пацана конфиденциально за личный счёт Броди, пока Дженкинс не заметил хромоту. Каллахан спасает этому дураку жизнь ценой собственных сбережений и своего драфта. А ты пришла сюда со своим дурацким диктофоном, чтобы продать скандал Маркусу и получить вонючую стажировку?

Я не сразу нашла, что ответить Доновану.

В ушах зазвенело.

«Каллахан ищет клинику... за личный счёт».

Перед глазами вспыхнула тёмная кухня. Рассвет. Броди, стоящий у кухонного острова с разбитой губой, тяжело дышащий, с глазами, полными невысказанной боли и усталости. Его ярость за столом у Мерсера, когда Коул заговорил о Трэвисе. Его слова: «Мы сами разберемся».

Он не был главой преступного синдиката.

Он не покрывал допинг ради побед.

Он был капитаном, который закрывал собой слабого пацана от безжалостной машины университетского спорта. Он рисковал всем — своим драфтом, карьерой, доверием отца, — чтобы спасти девятнадцатилетнего первокурсника от инвалидности и нищеты.

А я… я стояла здесь и выбивала признания из перепуганного мальчишки, свято веря, что вершу правосудие.

— Донован, — раздался резкий, властный оклик с конца коридора.

Из-за угла быстро вышел Броди.

На нем уже был черный тренировочный свитер с капитанской нашивкой «C», на плечах висели щитки, а в руках он держал пару коньков. На его скуле белел пластырь, пепельно-пшеничные волосы были взъерошены, а на нижней губе отчетливо темнел след моих зубов.

Его зеленые глаза мгновенно оценили диспозицию: меня, вжавшуюся в стену, Донована, нависающего надо мной, и пустую скамейку, где минуту назад сидел Трэвис.

Челюсти Броди сжались так, что на щеках вздулись бугры. В его взгляде полыхнуло такое дикое, собственническое пламя пополам с яростью, что температура в коридоре подскочила на десяток градусов.

— Донован, — повторил Каллахан, подходя вплотную и вставая плечом к плечу со своим вратарем. Две гигантские темные фигуры перекрыли свет ламп. — Дженкинс вызывает тебя на лед. Прямо сейчас.

Мэтт медленно перевел взгляд с меня на Броди. Несколько секунд они молча буравили друг друга взглядами — разговор двух лидеров команды, которым не требовались слова.

— Держи её подальше от раздевалки, Каллахан, — негромко бросил Донован, развернулся и тяжелой, неспешной походкой пошел к выходу на арену.

— Он всегда такой приветливый? — спросила я, когда шаги Мэтта стихли.

— Сегодня у него почти праздничное настроение, — ответил Броди. Но улыбка так и не появилась.

— Замечательно. Значит, знакомство удалось.

— Ты разговаривала с Трэвисом, Зои. Нам нужно обсудить это всерьёз.

Мы остались одни.

Тишина в коридоре стала густой, почти осязаемой. Слышно было только прерывистое дыхание Броди и мерный гул вентиляционных труб под потолком.

Капитан сделал шаг ко мне. Один шаг — и он заполнил собой всё моё поле зрения. Запах морозного льда, пота и знакомого терпкого кедра ударил в ноздри, сбивая с толку, лишая остатков профессиональной брони.

Он опустил коньки на скамейку, уперся одной рукой в стену прямо над моей головой и наклонился так близко, что его дыхание обожгло мою щеку.

— Ты нарушила второе правило, Миллер, — его голос упал до опасного, вибрирующего хрипа у самого моего уха. — «Никакого хоккея. Никаких вопросов о внутренней кухне». Ты допрашивала моего игрока за моей спиной?

Я подняла на него глаза. Внутри всё дрожало, но я не отвела взгляда. Я видела темные круги под его зелеными глазами, видела смертельную усталость, которую он прятал за капитанской ухмылкой, и чувствовала, как рушится последняя стена между нами.

— Трэвис рассказал мне всё, Броди, — выдохнула я, и мой голос предательски дрогнул. — Про блокаторы. Про клинику. И про то, что ты делаешь.

Броди замер. Напряжение в его теле стало почти осязаемым — мышцы под свитером натянулись, как стальные тросы. Он внимательно, мучительно долго вглядывался в моё лицо, пытаясь найти там насмешку, угрозу или триумф репортера.

Но нашел только чистую, обнаженную правду.

— И что теперь? — глухо спросил он, и в его голосе впервые прорезалась глухая, безнадежная тоска человека, приготовившегося к удару в спину. — Напишешь статью, Зои? Похоронишь меня перед драфтом? Заберешь свою стажировку в The Athletic?

Я медленно вытащила руку из кармана.

Пальцы разжались. На моей ладони лежал черный цифровой диктофон.

Глядя Броди прямо в глаза, я нажала кнопку «Стоп», затем открыла меню и одним движением пальца нажала: «Удалить запись».

Экран мигнул красным и погас.

Броди судорожно втянул воздух через нос, его зрачки расширились. Он смотрел на пустой экран прибора так, будто я только что совершила невозможное.

— Никакого хоккея в постели, Каллахан, — прошептала я, чувствуя, как по щеке предательски катится горячая капля. — Ты сам установил это правило.

Он не ответил.

Он просто протянул руку, зарылся пальцами в мои золотистые кудри на затылке, выдернул обе шариковые ручки — они со звоном упали на резиновый пол — и впился в мои губы сокрушительным, отчаянным, почти болезненным поцелуем прямо здесь, в коридоре арены, рискуя всем на глазах у всего стадиона.

Глава 13. Задний ряд автобуса

Зои

В четверг в шесть утра у арены уже рычал командный автобус. Картер спорил с тренером из-за клюшки, Мэтт пил кофе, а я пыталась вспомнить, зачем добровольно согласилась на этот выезд.

Пока игроки грузили сумки, Дженкинс собирал подписи под списком академических пропусков. Выездной матч не отменял лабораторных работ, и это, по мнению тренера, было прекрасным способом привить характер.

— Нам прислали задания в учебную систему, — пожаловался Картер.

— Считай это тренировкой мозга, — сказал Коул.

— У мозга выходной по четвергам.

— Мы заметили, — заметил Мэтт.

Огромный двухэтажный командный автобус «Титанов» — черный, матовый, с золотым хищным профилем титана во весь борт — стоял у служебного пандуса арены, утробно урча на холостых оборотах. Вибрация его мощного двигателя передавалась прямо через подошвы моих армейских ботинок, заставляя внутренности мелко подрагивать. Вокруг багажных отсеков царил управляемый хаос: парни в одинаковых черных выездных костюмах с золотыми лампасами закидывали внутрь тяжелые баулы с экипировкой, ящики со станками для заточки лезвий и канистры с изотониками.

Тренер Дженкинс стоял у передней двери, прижимая к круглому животу планшет с путевыми листами, и рявкал так, что утренние вороны срывались с веток кленов:

— Картер, если твоя клюшка снова будет валяться в проходе, я заставлю тебя бежать за автобусом до самой границы штата! Шевелитесь, придурки! В Мичигане нас не ждут с цветами, нас ждут, чтобы переломать нам ребра!

— А за превышение веса багажа у нас штрафуют? — поинтересовался Картер, поднимая чехол с клюшками.

— Тебя уже оштрафовали за превышение количества глупых вопросов, — сказал Коул.

— Отлично. Значит, лимит исчерпан, можно продолжать.

Я поглубже натянула свою красную вязаную шапку, перехватила поудобнее ремень сумки с ноутбуком и, стараясь не привлекать внимания, проскользнула мимо тренерского штаба внутрь салона.

Внутри автобуса царила полутьма.

Тяжелые темно-синие шторы на окнах были наполовину задернуты, приглушая серый рассвет. Пахло кондиционером, кожаными креслами, остатками вчерашней пиццы и густым мужским дезодорантом. Первые ряды традиционно оккупировали тренеры, физиотерапевты и медики. Середину салона уже захватили второкурсники — там звенели банки с энергетиками, кто-то уже включил портативную приставку, а из наушников доносился отрывистый рэп. Чуть дальше, у окна в седьмом ряду, сидел Коул Мерсер: «Жнец» натянул капюшон на самые глаза, засунул в ухо беспроводной наушник и тихо, почти неслышно говорил с кем-то по FaceTime. На экране его смартфона мелькало тонкое, улыбающееся лицо Рори на фоне их залитой солнцем кухни, и суровые скулы Мерсера в этот момент казались непривычно мягкими.

Я прошла в самый конец салона — туда, где спаренные сиденья упирались в глухую заднюю перегородку. Идеальная берлога. Слепая зона для тренерских глаз, где можно было открыть ноутбук, вытянуть гудящие ноги и попытаться разложить по полочкам хаос, творящийся в моей голове после вчерашнего безумия в коридоре арены.

Я плюхнулась на место у окна, прижалась виском к холодному двойному стеклу и со щелчком открыла крышку лэптопа.

Перед глазами до сих пор стоял удаленный файл с диктофона.

И губы Броди. Его сокрушительный, почти болезненный поцелуй, пахнущий яростью, облегчением и чем-то настолько глубоким и пугающим, от чего у меня до сих пор перехватывало дыхание. Я не сдала его. Я стерла улику, способную гарантировать мне стажировку в The Athletic. Я нарушила главный закон профессии ради хоккеиста, с которым заключила пакт «без чувств».

Идиотка. Профессиональная самоубийца.

Автобус качнулся, пневматическая подвеска с шипением опустилась, и тяжелая машина плавно тронулась с места, выезжая с университетской парковки на межштатное шоссе.

Шорох шагов по ковролиновой дорожке прохода заставил меня поднять взгляд от светящегося текстового редактора.

По проходу, слегка покачиваясь в такт движению автобуса, шел капитан.

Броди Каллахан даже в дорожном спортивном костюме выглядел так, будто сошел с разворота глянцевого спортивного журнала. Широченные плечи обтягивала плотная черная олимпийка с золотой девяткой на груди, пепельно-пшеничные волосы были влажными после душа и небрежно откинуты назад, а на скуле белел свежий медицинский пластырь. Он нес в руке огромную термокружку с эмблемой команды и свою массивную зимнюю парку — тяжелую, длинную, подбитую густым искусственным мехом.

Парни приветствовали его шлепками по плечам и короткими шутками, но Броди лишь лениво кивал, не сбавляя шага.

Его взгляд — насыщенный, темно-зеленый, тяжелый — был намертво прикован ко мне.

Он дошел до самого конца, остановился напротив моего ряда и оперся широкой ладонью о край спинки впереди стоящего кресла, заслонив собой весь слабый свет из прохода. Запах морозного воздуха, дорогого кедрового геля и терпкого кофе мгновенно вытеснил весь кислород вокруг меня.

— Двигайся, Миллер, — негромко бросил он с ленивой капитанской хрипотцой.

Я демонстративно уперлась локтем в подлокотник, задрав подбородок:

— Впереди полно свободных мест, Каллахан. Иди посиди с Картером, обсудите размер фанатских стрингов.

— Картер уже обсудил, — отозвался Броди. — Составил рейтинг худших способов попросить автограф.

— На первом месте просьба расписаться на чужом парне, — объявил Картер.

— Почему на чужом? — уточнила я.

— Потому что на своём она уже расписалась сама. Маркером. «Броди, возьми меня в состав».

Мэтт опустил глаза в телефон:

— С таким уровнем защиты от неловкости она бы прошла у нас в первую пятёрку.

— Первое место — написать «забери меня в НХЛ» на лбу, — донеслось спереди.

— Второе — перепутать капитана с талисманом, — сухо добавил Мэтт.

— А третье? — спросила я.

Броди устроился удобнее. — Притвориться, будто тебя интересует тактика большинства.

— Ужас. Представь, девушка действительно захочет поговорить о хоккее.

— С такой я бы и сел в автобус, Миллер.

— Поздно. Место занято, — сказала я, не поднимая глаз от блокнота.

— Заодно научишься отличать офсайд от проброса, — добавила я. — Судя по твоим вчерашним объяснениям, это один и тот же вид личного оскорбления.

— Если ты сейчас начнёшь брать у меня интервью, я потребую кофе и отдельный гонорар.

— Гонорар? Броди, твоё лицо уже на половине университетских афиш.

— И ни на одной нет твоего номера телефона. Непорядок.

Броди криво усмехнулся, обнажив ровный ряд белых зубов, но в его глазах не было насмешки — там полыхало темное, опасное пламя.

— Дженкинс лично приказал мне осуществлять непрерывный капитанский надзор за прессой, — он даже не стал дожидаться, пока я уберу рюкзак со свободного кресла рядом с собой. Он просто сгреб мою сумку одной рукой, небрежно закинул её на верхнюю багажную полку и грузно опустился на сиденье рядом со мной.

Он едва уместился рядом. Наши бедра соприкоснулись — даже через плотную ткань моих черных лосин и его спортивных штанов я обожглась о его жар, будто к моей ноге прижали раскаленную чугунную сковороду.

— Ты занимаешь слишком много места, — прошипела я, спешно вбивая бессмысленные буквы в клавиатуру, пытаясь создать видимость бурной профессиональной деятельности.

— Могу пересесть на пол, — предложил он без тени раскаяния.

— Отлично. Там как раз безопаснее для окружающих.

— Ты так говоришь, будто я нарушил правила.

— Каллахан, ты буквально сел на мой пресс-бейдж.

— Привыкай, Зои, — шепнул он, наклоняясь ко мне так близко, что его горячее дыхание шевельнуло прядку волос у моего уха. — В ближайшие пять дней я буду занимать всё твоё пространство. От и до.

Он перехватил свою тяжелую черную парку, встряхнул её и одним широким движением набросил сверху на наши колени, полностью укрывая нижнюю половину наших тел плотным, непроницаемым пологом от сквозняков из окон.

И от чужих глаз.

Под этой объемной, пахнущей им курткой мгновенно образовался тесный, удушающе-интимный микромир.

Я затаила дыхание, сжимая пальцы на клавишах ноутбука.

Секунда. Две.

Под курткой Броди осторожно положил ладонь на моё бедро.

Его пальцы были горячими, тяжелыми. Они не остановились на месте — они медленно сжались на мягкой ткани моих лосин чуть выше колена, очерчивая мышцу, а затем плавно, сантиметр за сантиметром, поползли вверх. Внутренняя сторона бедра. Самое чувствительное, самое уязвимое место.

Ток ударил прямо в низ живота с такой силой, что перед глазами поплыли цветные круги.

— Каллахан... — выдохнула я сквозь зубы, не поворачивая головы, продолжая пялиться в пустой экран документа. — Убери лапу. Немедленно.

— Не могу, Миллер, — его голос звучал абсолютно спокойно, даже скучающе, словно он обсуждал прогноз погоды, но пальцы под курткой настойчиво раздвинули мои колени ещё на дюйм шире. — На улице минус два. В салоне дует. Я просто делюсь капитанским теплом с замерзающими представителями прессы.

Его большой палец очертил плавный круг по тонкой ткани, поднимаясь выше, к самому сочленению бедра и паха. Там, где пульсировал раскаленный пульс. Где всё ещё жила память о том, как он входил в меня на своем кухонном столе.

Моё дыхание сбилось, превратившись в рваный, прерывистый шелест. Спина натянулась струной. Сердце колотилось в горле так, что стук клавиатуры казался мне выстрелами из автомата.

Я изо всех сил старалась держать лицо. Каменная маска. Презрительный прищур. Спокойный репортер за работой. Если кто-то из парней впереди обернется — Картер, Дженкинс или чёртов Донован — они увидят лишь капитана, задремавшего под курткой, и занудную журналистку с ноутбуком.

Но под курткой творился абсолютный, запретный разврат.

Пальцы Броди подобрались к самому краю белья, оглаживая внутреннюю поверхность бедра с такой жадной, знающей силой, что из моего горла едва не вырвался сдавленный стон. Я успела прикусить нижнюю губу до боли, вонзая ногти левой руки в пластик корпуса ноутбука.

— Ты с ума сошел... — прошептала я, яростно стуча по клавишам и печатая бессвязный набор символов: «тaktika_vyezd_michigan_dfghjk». — Нас увидят. Коул сидит через четыре ряда.

— Коул занят своей девочкой, — невозмутимо парировал Броди.

Его голова лениво откинулась на подголовник, глаза были полуприкрыты, на лице застыло выражение сонного умиротворения, но рука… его рука скользнула ещё глубже, накрывая ладонью бугорок под черным хлопком, согревая его сквозь ткань. Он слегка надавил основанием ладони, и меня буквально выгнуло на сиденье.

— Броди! — мой шепот сорвался на панический всхлип.

— Пиши статью, Миллер, — промурлыкал он с дьявольской усмешкой в голосе, не открывая глаз. — Ты ведь так гордишься своим профессионализмом. Покажи мне свою выдержку.

Я ненавидела его.

Ненавидела и хотела так сильно, что во рту пересохло.

Чтобы не сорваться, чтобы не застонать вслух на весь сонный автобус, я заставила себя оторвать взгляд от экрана и посмотреть через проход. Туда, где наискосок от нас сидел Трэвис.

Картина мгновенно отрезвила меня, как ушат ледяной воды.

Первокурсник сидел один. Натянув капюшон до самого носа, он прижимался плечом к стеклу. Парень выглядел не просто плохо — он выглядел умирающим. Землисто-серая кожа, неестественно запавшие глаза, покрытый испариной лоб. Его правая рука судорожно сжимала колено под плотной тканью выездных штанов, пальцы белели от нечеловеческого напряжения. Он даже не шевелился, боясь сделать малейшее движение суставом, а в зубах сжимал край воротника, чтобы не заскулить от боли.

Блокаторов не было. Донован отобрал ампулы, я удалила запись, а операция в клинике Бостона была назначена только на следующую неделю. Парню предстояло пережить пять дней выездного ада на чистых обезболивающих из аптечки, которые были как мертвому припарка при разорванном мениске.

Рука Броди под курткой внезапно замерла.

Его пальцы перестали ласкать мою кожу. Хватка изменилась — стала тяжелой, защитной, почти судорожной.

Я повернула голову. Броди больше не притворялся спящим.

Его зеленые глаза были широко открыты. Он смотрел через проход на скрюченного от боли новичка, и на его лице не осталось ни следа насмешливого плейбоя. Там застыла глухая, мучительная, раздирающая вина капитана, который не мог забрать эту боль себе. Желваки на его челюсти ходили ходуном с такой силой, что пластырь на скуле натянулся.

Его ладонь под курткой медленно сползла с моего бедра вниз, нашла мою занемевшую кисть и крепко, до хруста переплела свои длинные пальцы с моими.

Это не было сексуальным жестом.

Это был жест утопающего, схватившегося за спасательный круг.

Под тяжёлой паркой мы держались за руки. Он не отпускал меня до самой остановки.

— Он выдержит? — тихо, одними губами спросила я, глядя на Трэвиса.

Броди не разжал пальцев. Его большой палец медленно, успокаивающе погладил тыльную сторону моей ладони.

— Дженкинс не выпустит его в первом звене, — так же тихо, хриплым шепотом ответил Броди, не глядя на меня. — Я поговорил со стариком перед отъездом. Сказал, что Трэвис потянул пах на раскатке, соврал про легкое растяжение. Он посидит на лавке запасным. А во вторник утром Мерсер лично отвезет его в частный центр в Детройте. Операция оплачена.

Я сжала его руку в ответ. Моё сердце щемило от странной, щемящей нежности к этому невыносимому, сложному парню.

— Ты рискуешь всем, Каллахан. Если Дженкинс узнает, что ты скрыл травму игрока…

— Плевать, — он медленно повернул голову ко мне. В его глазах отражались белые полосы дорожной разметки. — Я капитан, Зои. Это моя стая. Я лучше сам сломаю себе шею, чем позволю системе перемолоть пацана в фарш.

Мы смотрели друг на друга мучительно долго. Воздух между нами снова нагрелся, но теперь это была не просто похоть — это было опасное, необратимое крушение всех защитных барьеров.

В этот момент в начале салона скрипнуло кресло.

Тяжелые, размеренные шаги по проходу заставили нас обоих мгновенно напрячься.

Броди не убрал руку из-под куртки, но его тело моментально обратилось в камень. Я лихорадочно ударила пальцами по клавиатуре, открывая первую попавшуюся вкладку со статистикой бросков.

Возле нашего ряда выросла массивная тёмная фигура.

Мэтт Донован.

Наш вратарь стоял в проходе, держа в руке две бутылки с изотоником. Его серые, не выражающие ровным счетом ничего глаза медленно скользнули по моему разгоряченному лицу, опустились на край черной парки, укрывающей наши колени, задержались на неестественно близком расстоянии между нашими плечами и снова вернулись к Броди.

Мэтт молча протянул одну бутылку Каллахану.

Вторую бутылку Мэтт поставил на мой столик. Я подняла на него глаза.

— Мне?

— Ты с утра питаешься одним кофе и злостью, — ответил он. — Каллахан попросил проследить за первым. Со вторым ты и сама справишься.

Я хотела немедленно возмутиться. Вместо этого открутила крышку. Броди смотрел в окно с таким сосредоточенным видом, будто Мэтт только что раскрыл государственную тайну.

Броди перехватил её свободной левой рукой, не шевельнувшись:

— Спасибо, Донован.

Вратарь не ушел. Он задержал свой тяжелый, сканирующий взгляд на мне ещё на три бесконечные секунды. На его каменном лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине ледяных глаз промелькнуло нечто, от чего у меня пересохло в горле.

Предупреждение.

— Трассу впереди начинает затягивать снегом, — негромко, глухим басом произнес Мэтт, глядя в лобовое стекло. — Метеослужба передает штормовое предупреждение по северу Мичигана. Буран будет сильным, капитан. Можем застрять на полпути.

— Прорвемся, — коротко бросил Броди.

Донован едва заметно кивнул, бросил короткий взгляд через проход на спящего в муках Трэвиса и так же бесшумно зашагал обратно на свое место в середине салона.

Когда его шаги стихли, я шумно выдохнула воздух, который держала в легких целую вечность.

— Он знает, Броди, — прошептала я, чувствуя, как дрожат колени. — Он всё видит.

Броди медленно потянул руку из-под куртки, вытащил её на свет и на глазах у меня перевернул ладонью вверх. На его пальцах все ещё оставался блеск от ткани моих лосин.

На его губах снова появилась та самая шальная, неотразимая капитанская усмешка:

— Донован — вратарь, Миллер. Его работа — следить за тем, чтобы никто не забил гол в его ворота. А то, что происходит в моем нападении… касается только нас двоих.

Он подмигнул мне, отпил глоток из термокружки и снова накрыл мою ногу своей тяжелой ладонью.

За окном автобуса серые осенние деревья медленно сменялись белой пеленой первых снежных хлопьев. Впереди был Мичиган, ледовое побоище и надвигающийся шторм.

Но самая страшная буря прямо сейчас разгоралась под этой черной курткой на заднем ряду. И шансов выбраться из нее живой у меня не оставалось вовсе.

Глава 14. Война на парковке мотеля

Броди

К концу октября северная Индиана окончательно посерела. Дорогу размыло дождём, на лобовом стекле автобуса таяли первые снежинки.

Сплошное, давящее серое полотно неба, под которым бесконечной лентой петляло мокрое четырехполосное шоссе. Голые ветки дубов царапали туманный горизонт, а редкие хлопья первого снега уже не таяли на лету — они шлепались на лобовое стекло нашего двухэтажного командного автобуса тяжелыми, жирными каплями, заставляя дворники надсадно скрипеть.

— Двадцать минут на отлив и жратву! — рявкнул Дженкинс в микрофон над головой водителя, когда махина «Титанов» со свистом пневматики вырулила на гигантскую, залитую мазутом и раскисшим снегом парковку придорожного комплекса «Пионер Трак-Стоп». — Кто опоздает хоть на тридцать секунд — пойдет пешком по обочине до самого Лансинга! Картер, это персонально тебя касается!

— А если я закажу настоящий завтрак? — выкрикнул Картер из глубины салона.

— Если уложишься в двадцать минут, получишь медаль. Если нет — будешь догонять нас на велосипеде.

— А если нет? — не унимался Картер.

— Тогда ты станешь единственным хоккеистом дивизиона, который проиграл выезд автобусу, — сказал я.

— Прекрати его подбадривать, — заметил Мэтт, уже снимая наушники. — Он и так считает это вызовом.

— В такое ненастье?

— Это называется работа на выносливость, — сообщил Коул.

— Это называется жестокое обращение с защитниками, — возмутился Картер.

— Только если они иногда успевают к своим воротам, — сказал Коул.

— Мне кажется, вы оба воспринимаете мою игру слишком лично.

— Когда ты теряешь шайбу, это сразу становится нашей проблемой, — ответил Мэтт.

Парни шумно потянулись к выходу, споря, кто первым доберётся до кофе и успеет занять туалет.

Я сидел неподвижно ещё добрых полминуты после того, как толпа второкурсников ринулась к выходу. Моя рука все ещё лежала на шершавой ткани черных лосин Зои под пологом моей тяжелой парки.

Когда автобус окончательно замер, Зои медленно, с показным хладнокровием захлопнула крышку ноутбука. Металлический щелчок прозвучал в опустевшем хвосте автобуса, как щелчок взведенного курка.

Она не смотрела на меня. Только пальцами смахнула с ресниц невидимую соринку и сухо бросила:

— Каллахан, сними свою куртку. Мне нужен воздух, не отравленный твоим тестостероном.

— После пяти часов с командой компенсация тебе действительно положена.

— Начнём с горячего шоколада и десяти минут тишины.

— Требования несовместимы, Миллер.

— Попробуй. На льду ты ведь умеешь держать позицию.

— Это самое жестокое сравнение с моей игрой, какое я слышал.

Воздух в салоне без этого импровизированного кокона мгновенно показался ледяным. Зои легко соскользнула с кресла, поправила свою дурацкую красную вязаную шапку, из-под которой в разные стороны торчали непокорные золотистые кудри, и зашагала по проходу, даже не оглянувшись.

Я смотрел на плавное покачивание её бедер под мешковатой серой толстовкой и чувствовал, как в горле пересыхает. То, что произошло час назад — когда она удалила чертову запись с Трэвисом, а потом позволила мне сжимать её бедро под курткой и переплести наши пальцы, — выбило из-под моих ног абсолютно всю опору.

Я привык к девицам, с которыми всё было просто: улыбка, пара банальных комплиментов, пара шотов текилы, жаркая ночь в моей спальне и вежливое «было круто, детка» на прощание.

Но Зои Миллер не играла в эту игру. Она выбивала из меня душу каждым взглядом своих зеленых глаз, заставляла балансировать на грани между бешеным желанием сломать её оборону и непреодолимой тягой закрыть её своей спиной от всего мира.

И впервые за долгое время я понятия не имел, что делать дальше.

Придорожный комплекс «Пионер» представлял собой гремучую смесь круглосуточной заправки, фастфуд-забегаловки и мотеля с неоновой вывеской, половина букв в которой перегорела, отчего слово «MOTEL» мигало зловещим грязно-розовым «M...TEL».

Запах здесь стоял убойный: пережаренное во фритюре масло, дешевый табачный дым, влажная шерсть, дизель и ледяной сквозняк с трассы.

Я вышел из дверей круглосуточного маркета, сжимая в руке большой бумажный стакан с двойным черным американо без сахара. За мной следом вывалился Картер с пачкой чипсов и Мэтт Донован, молча скручивавший пробку с протеинового коктейля.

И тут нас накрыло.

У бензоколонок как раз припарковался белый микроавтобус с символикой колледжа Западного Мичигана — похоже, девичья сборная по волейболу или танцевальная группа возвращалась с какого-то регионального кубка. Дюжина девиц в коротких дутых куртках, обтягивающих леггинсах и с боевым макияжем высыпала на мокрый асфальт, оглашая окрестности звонким смехом.

Как только их лидер — высокая длинноногая брюнетка с конским хвостом и накладными ресницами — заметила наши черные командные бомберы с золотыми титанами на спине, её глаза вспыхнули хищным блеском.

— Девочки, зацените! — взвизгнула она, дергая подругу за рукав. — Это же «Титаны»!

Штурм начался без артподготовки.

Секунда — и я оказался в плотном кольце из девичьего визга, запаха приторной ванили, клубничного блеска для губ и сверкающих экранов айфонов.

— Броди! Боже мой, это реально ты?! — брюнетка сделала шаг вперед, картинно оступаясь на ледяной корке и упираясь ладонями прямо мне в грудь. Тонкие пальчики с острым маникюром впились в ткань моей олимпийки. — Ты забил тот нереальный гол в овертайме на прошлой неделе! Мы смотрели трансляцию в кампусе!

— Было дело, — я натянул на лицо свою дежурную, безупречно вежливую капитанскую улыбку на миллион долларов, осторожно перехватив её за запястья и восстанавливая дистанцию. — Спасибо за поддержку.

— Распишись мне! Пожалуйста! — рядом нарисовалась вторая, пухлогубая блондинка в ярко-розовой жилетке, лихорадочно выуживая из кармана толстый черный несмываемый маркер. — У меня нет блокнота, распишись прямо здесь!

Она без малейшего стеснения распахнула молнию своей куртки, натягивая тонкую белую футболку на пышном декольте так, что ткань затрещала:

— Прямо на груди, капитан! Твой номер девять! Я её неделю стирать не буду!

Картер за моей спиной довольно заржал, Донован лишь закатил глаза и молча отошел к урне, а я… я впервые в жизни почувствовал не привычное мужское тщеславие, а глухое, липкое раздражение.

Потому что краем глаза, сквозь строй чужих надушенных волос и блестящих курток, я заметил знакомый силуэт.

Зои.

Она стояла в десяти футах от нас, прислонившись бедром к заляпанному грязью борту нашего командного автобуса.

Она держала в руках картонную лодочку с гигантским, истекающим ярко-желтой горчицей и кетчупом придорожным хот-догом, щедро усыпанным кольцами маринованного халапеньо. Её красная шапка съехала набок, золотистый локон прилип к виску, а зеленые глаза…

Боже, в этих глазах не было ни капли ревности.

Там плескался чистейший, отборный, кинематографический цирк. Она смотрела на меня, на волейболистку с маркером и на мою капитанскую физиономию с таким выражением лица, будто купила билет в первый ряд на дешевую комедию и искренне наслаждалась бездарной игрой актеров.

— Ну давай, кэп, не робей, — протянула Зои достаточно громко, чтобы её чистый голос разрезал девичий щебет.

Она смачно откусила добрую треть хот-дога, прожевала, блаженно зажмурившись, а затем демонстративно окинула девицу с декольте оценивающим взглядом репортера:

— Брюнетке ставлю тройку за технику подката: падение на грудь было слишком картинным, в реальном хоккее за такую симуляцию дают две минуты штрафа. А вот тебе, розовая жилетка — твердая двойка.

Блондинка с маркером замерла, ошеломленно моргнув:

— Чего?! Ты ещё кто такая?

Зои невозмутимо слизнула каплю горчицы с указательного пальца, ни на миллиметр не смутившись:

— Я его пресс-секретарь, детка. И по совместительству санитарный инспектор. Не советую подпускать этот маркер к телу: у номера девять сегодня с утра обострение аллергии на дешевые понты. Рука может дрогнуть — и вместо девятки он случайно выведет на твоих прелестях счёт предстоящего матча.

Парни из команды, стоявшие у багажника, дружно грохнули от хохота. Картер согнулся пополам, утирая слезы.

Волейболистки опешили, растерянно переводя взгляд с дерзкой девчонки в красной шапке на меня.

А во мне в эту самую секунду что-то сорвалось с петель.

Глухое, горячее, яростное бешенство затопило вены.

Она стояла там. Жуя свой проклятый жирный хот-дог. Ставя мне оценки. Выставляя меня идиотом перед кучкой фанаток. Ей было весело. Ей было плевать.

Пункт четвертый нашего пакта: «Никакой ревности. Полная свобода действий».

Она следовала этому пункту с виртуозной, издевательской безупречностью. Она не ревновала. Она ржала надо мной.

И это взбесило меня сильнее, чем если бы она ударила меня клюшкой по ребрам.

— Автографы отменяются, дамы, — мой голос прозвучал так сухо и жестко, что блондинка с маркером невольно сделала шаг назад. — Команда на посадку.

— А можно хотя бы фото без подписи? — осторожно спросила брюнетка.

— Сейчас нельзя, — ответил я. — Нам ехать.

Картер за моей спиной приложил ладонь к сердцу:

— Девчонки, не расстраивайтесь. Если нужен спортсмен с хорошей репутацией, я свободен.

— А ты кто? — спросила блондинка с маркером.

Мэтт негромко фыркнул. — Вот и закончилась твоя рекламная кампания.

— Не закончилась, — отозвался я. — Просто вышла из целевой аудитории.

— Ага, — сказал Мэтт. — Целевая аудитория теперь одна журналистка. И та пишет разгромные обзоры.

— Зато читает внимательно, — не удержался я.

Зои приподняла бровь. Картер издал звук человека, только что увидевшего автогол в прямом эфире.

Зои у автобуса едва не подавилась хот-догом от смеха. Почему-то именно это задело меня сильнее всего.

Я даже не стал допивать кофе — швырнул полный стакан в мусорный бак у входа, не глядя, попал точно в цель и стремительным, тяжелым шагом направился прямо к борту автобуса.

К Зои.

Она заметила моё приближение. Её насмешливая бровь поползла вверх, но отступать она не собиралась: сделала ещё один укус, вызывающе глядя мне прямо в переносицу.

— Что такое, капитан? — пробормотала она с набитым ртом. — Поклонницы не оценили твою скромность? Могу одолжить салфетку, у тебя на лице написано глубокое…

Я не дал ей договорить.

Моя рука метнулась вперед, пальцы намертво сомкнулись на её локте прямо сквозь толстый рукав джинсовки. Я дернул её на себя, увлекая за угол массивного корпуса автобуса — в узкое, заваленное снегом и мокрыми картонными коробками пространство между задним бампером и глухой кирпичной стеной трансформаторной будки.

Сюда не падал свет от фонарей заправки. Здесь завывал ледяной сквозняк, пахло мокрым кирпичом и холодной пылью.

— Каллахан, ты с дуба рухнул?! — взвизгнула Зои, чудом удержав свой хот-дог в картонке. — Мой обед!

Я впечатал её лопатками в шершавый, обледенелый кирпич стены.

Моё тело нависло над ней, полностью перекрывая выход из этого темного тупика. Я уперся одной ладонью в стену прямо над её правым ухом, шумно и тяжело втягивая носом воздух.

Наши лица разделяли считаные дюймы.

От нее пахло острым перцем, горячим тестом, цитрусовым кремом и ветром. Её зеленые глаза в полумраке вспыхнули боевым огнем, грудь под серой толстовкой вздымалась часто и прерывисто.

— Очень смешно, Миллер? — мой голос упал до опасного, вибрирующего рыка. — Тебе было очень весело там, на парковке?

— Обожаю стендап, — огрызнулась она, упрямо вздернув подбородок. Её дыхание вырывалось изо рта белыми рваными облачками пара, оседая на моих губах. — Особенно когда на сцене выступает признанный секс-символ лиги. Девочки так старались, Каллахан! Ты мог бы хотя бы расписаться на её синтетическом бюсте. Глядишь, поднял бы командный дух перед игрой!

— Мне плевать на её бюст, — процедил я сквозь зубы, подаваясь вперед ещё на дюйм. Моё бедро жестко вжалось в её бедро, прижимая её к ледяному кирпичу. — И на волейболисток мне плевать. И на этот чёртов автограф.

Зои замерла. Её зрачки расширились, уловив смену моего тона. Насмешка на её губах дрогнула, уступая место той самой настороженной, электрической тишине, которая возникала между нами каждый раз, когда мы оставались без свидетелей.

— Тогда какого черта ты бесишься? — её голос стал тише, потеряв часть своей брони. — Пункт четвертый, Броди. «Никакой ревности». Мы сами его написали. Ты свободен делать всё, что хочешь. Хоть переспи со всем их автобусом на заднем сиденье.

— Да неужели? — я медленно опустил взгляд на её губы.

На нижней губе блестел крошечный след от горчицы.

Я заметил, как Зои переступает с ноги на ногу: её кеды насквозь промокли на парковке. Рука сама потянулась к пакету с горячим чаем, который я купил на остановке. Я сунул стакан ей в ладони раньше, чем успел придумать подходящую издевательскую реплику.

— Это что? — подозрительно спросила она.

— Средство от переохлаждения и дурного характера. Второе, правда, без гарантии.

— А если я не хочу переспать с их автобусом, Зои? Если меня тошнит от одного их вида?

Она сглотнула. Жилка на её тонкой шее судорожно дернулась.

— Это твои проблемы, капитан. Не мои.

— Мои, значит? — я криво усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает тёмная, не знающая пощады жажда.

Я протянул руку, перехватил её запястье, в котором она сжимала картонку с едой, и заставил опустить её вниз. Моя вторая рука легла ей на затылок, пальцы зарылись под край красной шапки, нащупывая теплой кожей её золотистые кудри.

— Ты выбиваешь у меня почву из-под ног, Миллер, — прошептал я ей прямо в губы. — Ты стоишь там, жрешь этот чёртов хот-дог и ставишь мне двойки. Ведешь себя так, будто между нами ничего не происходит. Будто час назад в автобусе ты не плавилась под моей курткой.

— Это была просто физиология… — попыталась соврать она, но её голос предательски сорвался на полувздох.

— Ври дальше, — шепнул я.

И наклонился.

Я не стал целовать её мягко. Я просто прижался губами к уголку её рта, слизывая языком каплю острой горчицы. Вкус соли, уксуса и жгучего перца обжег рецепторы, смешиваясь со сладостью её собственной кожи.

Зои судорожно ахнула, вжимаясь затылком в мою ладонь. Её свободная рука уперлась мне в грудь, пальцы инстинктивно сжали плотную ткань моей олимпийки, но не оттолкнули — притянули ближе.

— Ты острая, Миллер, — выдохнул я, скользнув губами к её пылающему уху, прикусив зубами чувствительную мочку. — Чертовски острая. И я сниму с тебя эту спесь. Рано или поздно.

Она мелко дрожала в моих руках. Но когда я отстранился, чтобы заглянуть в её лицо, Зои нашла в себе силы поднять на меня свои пылающие зеленые глаза.

В них не было капитуляции. Там горел чистый, несокрушимый вызов.

Она медленно подняла левую руку с надкушенным хот-догом, оторвала пальцами кружок маринованного халапеньо, поднесла к моим губам и с ледяной, порочной улыбкой протолкнула перец мне в рот:

— Жуй, Каллахан. Тебе полезно. Освежает мозги.

Жгучий перец взорвался на моем языке чистым огнем.

Я замер, глядя на нее с дикой смесью шока, ярости и такого ослепляющего восхищения, от которого у меня перехватило дыхание.

Ни одна девушка в мире не посмела бы сделать ничего подобного со мной. Ни одна.

А эта чертовка сделала.

В этот момент из-за угла раздался протяжный, металлический гудок автобуса. Водитель завел мотор, вызывая команду на борт.

Зои ловко поднырнула под моей рукой, выскользнув из капкана, сделала два быстрых шага по мокрому снегу и обернулась у самого выхода на свет:

— Пять минут до отправления, капитан. Дженкинс не станет ждать даже своего драгоценного номера девять. Шевели коньками.

Она развернулась и побежала к открытым дверям автобуса, на ходу откусывая свой хот-дог.

Я остался стоять в темном, ледяном тупике за трансформаторной будкой, прислонившись затылком к кирпичу, чувствуя, как перец халапеньо сжигает моё горло, а кровь в венах превращается в кипящую лаву.

Я проигрывал эту войну.

С треском. По всем фронтам.

И самое страшное заключалось в том, что я хотел проиграть её до конца.

Глава 15. Мясорубка на льду Мичигана

Броди

Гостевая арена Мичигана встретила нас так, как и положено встречать заклятых врагов в первом дивизионе — сотрясающим стальные фермы купола ревом десяти тысяч глоток, запахом пережаренного попкорна, разлитого дешёвого пива и концентрированной, чистейшей ненависти.

Здесь всё работало против нас. Воздух под сводами казался на несколько градусов холоднее, чем дома, тупой белый свет прожекторов слепил глаза, а лед был жестким, промороженным до состояния гранита. Защитный плексиглас вдоль бортов безостановочно гудел и вибрировал: сотни фанатов в желто-синих свитерах с оскаленными росомахами колотили по нему ладонями и банками из-под газировки, срывая связки на отборных матерных оскорблениях в наш адрес.

Их команда вышла на предматчевую раскатку не просто за двумя очками таблицы. Они вышли ломать кости.

— Держи голову поднятой, Каллахан, — глухой, простуженный голос Коула Мерсера прорезал гул трибун, когда мы сделали первый круг по чужой зоне.

— Вы двое закончили разговоры о моей голове? — вмешался Мэтт, подъехав к кругу вбрасывания во время раскатки. — Я собираюсь провести её по льду без лишних повреждений.

— Это моя голова, Донован, — напомнил я.

— Давай договоримся: сегодня ты думаешь ею до силового приёма, а не после, — сказал Мэтт.

— Сложная тактика, — признал я. — Дженкинс её одобрил?

— Он предложил ещё одну: держаться подальше от штрафного бокса. Но мы решили не перегружать тебя.

— Именно поэтому я беспокоюсь. Свои ворота я ещё могу защитить, а твою самоуверенность — нет.

— Если кто-то отстаёт при смене, сразу кричите, — сказал я, обводя взглядом звено. — Я не собираюсь снова смотреть, как Трэвис пытается играть через боль.

Коул коротко кивнул. Мэтт стукнул ловушкой по моему щитку — его обычный способ сказать, что услышал.

— А теперь давайте выиграем, — добавил Картер. — У меня после матча запланирован ужин, и я не хочу есть поражение.

— Сначала научись правильно закрывать дальнюю штангу, — бросил Мэтт.

Коул коротко фыркнул и постучал клюшкой по моему щитку.

— Слышал вратаря? Передачу отдавай раньше, чем решишь лично обыграть всю пятёрку.

«Жнец» выглядел устрашающе даже для своих: массивный размах плеч под черным выездным свитером казался шире обычного, темные глаза под козырьком шлема сканировали лед с хладнокровием снайпера, а вощеные шнурки на его коньках «Bauer» были затянуты с такой силой, что кожа ботинок побелела.

— Их наставник дал установку работать в корпус при каждом касании, — добавил Коул, срезая вираж и поднимая облако колючей ледовой пыли. — За тобой объявлена персональная охота. Двадцатый номер и их капитан будут вбивать тебя в борт при любой возможности. Не лезь на пятак в одиночку.

— Пусть только попробуют сунуться, — осклабился я, принимая отскочившую от борта шайбу и мягко перекладывая её с неудобной руки на рабочую.

Но взгляд мой, вопреки многолетней привычке выключать внешние раздражители перед стартовым вбрасыванием, сам собой метнулся поверх заградительного стекла — туда, где над штрафными боксами нависал ярус пресс-ложи.

Она сидела в первом ряду.

Среди двух десятков скучных местных журналистов в мешковатых пиджаках и с кислыми лицами Зои Миллер сияла, как сигнальный маяк посреди арктического шторма.

Её фирменная ярко-красная вязаная шапка с помпоном была натянута до самых бровей, непокорные золотисто-светлые кудри выбивались из-под нее пышными прядями, скрепленными на затылке двумя черными шариковыми ручками. На шее болтался тяжелый редакционный фотоаппарат, на коленях светился экран ноутбука, а тонкие пальцы в шерстяных митенках нервно барабанили по пластику корпуса.

Она не смотрела на раскатку хозяев площадки. Она смотрела прямо на меня.

И в этот раз в её зеленых глазах не было ни капли насмешки. Ни следа той циничной пираньи, которая час назад на парковке мотеля смачно жевала хот-дог и пичкала меня маринованным халапеньо. В её взгляде звенело натянутое, раскаленное добела напряжение. Вкус жгучего перца до сих пор фантомно покалывал кончик моего языка, но сейчас, глядя на её сжатые губы, я чувствовал совсем другой огонь — тяжелый, пьянящий, от которого пульс подскакивал до сотни.

Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и бросил быстрый взгляд на нашу скамейку запасных.

Там сидел Трэвис.

Первокурсник утонул в огромной командной парке, натянув капюшон по самый нос. Парень сжимал запасную клюшку побелевшими пальцами, уставившись мертвым взглядом в черный резиновый настил под коньками. Землисто-серое лицо, испарина на висках. Дженкинс проглотил мою ложь про «растянутый пах» и оставил его в резерве, но Трэвис боялся даже шевельнуться, чтобы не выдать разрыв связок в правом колене.

Я взял этот грех на свою совесть. Я соврал тренеру, прикрыл пацана и оплатил его тайную операцию. И теперь у меня не было права на поражение. Я должен был выгрызть эту победу зубами.

Трэвис поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. Я ответил тем же. Никаких героических речей: сегодня от него требовалось только не пытаться доказать, что он здоров.

— Сиди, — одними губами приказал я.

Парень закатил глаза, но впервые за всё утро убрал ладонь с больного колена и откинулся на спинку скамейки.

Первый период превратился в натуральную бойню без правил.

Мичиганцы играли грязно, по-хамски, прекрасно зная, что главная судейская бригада закрывает глаза на мелкие зацепы и тычки со стороны хозяев. Они не пытались комбинировать — они шли на таран, вбивая наших форвардов в борта с мерзким, трескучим звуком бьющегося о пластик снаряжения.

На восьмой минуте их тафгай под двадцатым номером — двухметровый шкаф весом под сто десять килограммов — влетел мне в спину у лицевого борта ровно через секунду после того, как я отдал передачу на ход Мерсеру. Удар пришелся в правое плечо и ребра. В глазах на мгновение вспыхнули белые искры, воздух выбило из легких, а плексиглас за моей спиной жалобно заскрипел, прогибаясь под общим весом.

Я удержался на коньках на чистом упрямстве, развернулся на носках и на встречном движении подставил бедро, отправив этого быка на четвереньки под оглушительный свист трибун.

— Где удаление?! — орал Дженкинс с лавки, срывая голос и размахивая планшетом так, что пластиковые схемы летели на лед. — Судья, открой глаза, удар игрока, не владеющего шайбой!

Свисток арбитра предательски молчал.

Ко второму перерыву табло горело тревожными цифрами: 2:2.

В гостевой раздевалке стоял густой, едкий пар. Воздух был пропитан запахом пота, камфорного спирта и тяжелого дыхания двадцати измотанных мужчин. Картер сидел с рассеченным подбородком, Коул молча прикладывал пакет со льдом к забитому плечу, а Мэтт Донован замер на своей скамейке, уткнувшись лбом в ловушку и закрыв глаза. Наш вратарь уже потащил девятнадцать бросков, совершив три нереальных сейва в шпагате на последних секундах меньшинства, но даже его железная выдержка трещала по швам.

— Двадцать минут! — рявкнул Дженкинс, с грохотом ударив кулаком по магнитной доске. — Они выдохнутся к середине периода, если мы не сбавим темп! Каллахан, Мерсер — заприте их в средней зоне! Никаких лишних финтов, играем жестко, бросаем со всех дистанций! Выгрызите этот лед!

Я застегнул ремешок шлема, стиснув зубы. Мышцы спины и плеча гудели от тупой боли, но адреналин в крови выжигал всю усталость, превращая тело в натянутую стальную пружину.

Третий период стал апогеем жестокости.

Секундомер таял: пятнадцать минут, десять, пять. Скорости возросли до предела. Коньки скрежетали о щербатый, иссеченный сталью лед, шайба летала со свистом артиллерийского снаряда, силовые приемы гремели на каждом сантиметре площадки.

Развязка наступила за две с половиной минуты до финальной сирены.

Я подхватил выброшенную из зоны шайбу, на ложном замахе уложил чужого крайнего нападающего и на предельной скорости понесся по правому флангу. Впереди открывался узкий коридор между двумя защитниками. Я показал корпусом передачу влево на накатывающего Коула, защитник дернулся, смещая центр тяжести…

И в этот миг из слепой зоны, сбоку и сзади, вылетел их второй номер.

Он даже не смотрел на шайбу.

Парень шел целенаправленно ломать меня. Прыжок с двух ног, выставленный вперед локоть в массивном защитном налокотнике — и страшный, сокрушительный удар впечатался мне прямо в лицо снизу вверх, под край визора.

ХРУСТ.

Звук раскалывающегося оргстекла и хруст собственного носового хряща отозвался внутри черепа оглушительным взрывом гранаты.

Мир на секунду вспыхнул ослепительно-белым, а затем провалился в кровавую тьму.

Ударной волной меня оторвало ото льда, закрутило в воздухе и с грохотом швырнуло затылком в стык борта. Шлем сорвало с головы — он покатился по ледяной крошке, дребезжа отломанным визором. Я рухнул на колени, судорожно скребя пальцами в перчатках по холодной поверхности, не в силах сделать вдох. Горло перехватило спазмом.

А потом хлынула кровь.

Горячая, густая, с резким металлическим привкусом меди. Она хлестала из глубокого рассечения над правой бровью, заливая глаз, щеку, подбородок и срываясь тяжелыми алыми каплями на белый лед между моих коленей.

Десятитысячная арена взревела единым диким, первобытным криком.

Свисток судьи наконец разорвал гул, но было слишком поздно: на площадке вспыхнул пожар.

Коул Мерсер не стал ждать разбирательств.

«Жнец» сорвался с синей линии, как спущенный с цепи бульдозер. Он сбросил краги прямо на ходу, налетел на защитника, снесшего меня, схватил его за ворот свитера и с одного короткого, страшного замаха впечатал кулак в его челюсть. Мичиганец рухнул, двое чужих игроков набросились на Мерсера сзади, наши парни со скамейки ринулись в кучу-малу. Началась массовая драка «стенка на стенку», судьи и лайнсмены отчаянно пытались растащить клубок из сцепившихся, разъяренных тел.

— Броди! Лежи, твою мать, не двигайся! — сквозь ватный гул в ушах пробился голос нашего командного врача.

Док упал передо мной на колени, марлевый тампон с размаху прижался к ране, обжигая спиртом и антисептиком. Боль была адской, пульсирующей, словно мне в лоб вогнали раскаленный гвоздь.

Я с силой оттолкнул руку медика, тяжело сплевывая кровь на лед:

— Убери руки, Док! Я в порядке!

— У тебя бровь в кашу разорвана, Каллахан! Там швов десять накладывать надо! — кричал старик.

— Заклей её! — прорычал я, поднимаясь на дрожащих ногах.

Мир опасно накренился, перед глазами всё двоилось и плавало в багровой дымке, но сознание оставалось кристально чистым. Правый глаз заплывал, кровь заливала свитер, окрашивая золотую девятку на груди в темно-бордовый цвет. Но уйти в раздевалку на носилках за две минуты до конца игры? Сдать этот матч?

Никогда в жизни.

Судьи наконец растащили драку. Мерсер стоял у борта, тяжело дыша, с разбитыми костяшками на правой руке, но с ледяным торжеством во взгляде: парня, ударившего меня, уволокли под руки со льда с сотрясением. Итог потасовки: обоюдные пятиминутные штрафы за драку, плюс Мичигану выписали две минуты за удар в голову.

Большинство. Наш последний шанс вырвать победу.

— Я снимаю тебя с игры, Броди! — орал подбежавший к калитке Дженкинс. — Ты еле на ногах стоишь!

— Попробуйте только посадить меня на лавку, тренер, — мой голос прозвучал глухо, хрипло, сквозь сжатые зубы. — И вы потеряете эту команду. Док, лей клей и лепи пластырь. У нас одна минута.

Врач грязно выругался, но за тридцать секунд стянул края глубокой раны медицинским клеем и намертво запечатал тремя слоями армированного пластыря. Боль обожгла висок до тошноты, но я даже не моргнул. Схватил запасной шлем, натянул его на голову, чувствуя, как подшлемник моментально пропитывается свежей кровью, и покатил в круг вбрасывания.

Оставалось сорок пять секунд.

Счет 2:2.

Судья замер над точкой, зажав черную шайбу в руке. Напротив меня стоял их ведущий нападающий. Он окинул взглядом моё залитое кровью лицо и криво осклабился:

— Ну что, капитан, мозги не вытекли?

Я не удостоил его ответом. Только опустил корпус ниже, перенес вес на левое лезвие и сжал клюшку так, что карбоновый черенок жалобно скрипнул.

Свисток. Шайба падает на лед.

Резкое, хищное движение кистей — я выбиваю снаряд с крюка соперника, пробрасываю его себе между щитков назад. Картер подхватывает шайбу на синей линии, переводит на правый край.

Тридцать секунд.

Мичиганцы выбрасываются вперед всей четверкой, блокируя бросок Картера. Шайба взмывает в воздух от чужого конька и отскакивает в правый угол площадки.

Я срываюсь с места. В глазах рябит, правая сторона лица пульсирует тупой болью, но ноги работают сами, повинуясь безупречной мышечной памяти. Я первый у борта. Принимаю шайбу на крюк, тут же получаю тяжелый тычок клюшкой в ребра, но удерживаю равновесие, укрывая диск корпусом.

Пятнадцать секунд.

Донован на противоположном конце арены стучит блином по льду, отсчитывая последние мгновения.

Штрафное время Мерсера истекает — Коул вылетает со скамейки запасных на лед, как ракета, с разгону влетая на пятак и перекрывая обзор вратарю Мичигана своей огромной спиной.

— БРОДИ! — орет Мерсер, занося клюшку.

Вратарь соперника верит в эту передачу. Он начинает смещаться влево, раскрывая крошечную щель над ближним щитком, прямо под перекладиной.

Восемь секунд.

Я делаю ложный замах. Показываю всем телом, что отдаю диагональ на Коула. Защитник падает на лед, перекрывая траекторию паса, вратарь дергается…

И в эту долю секунды я подбираю шайбу под себя и кистями, без замаха, с неудобной руки запускаю её в открывшийся зазор.

ЩЕЛК.

Звук сорвавшейся резины. Звон перекладины.

И вспыхнувший за воротами рубиновый свет.

ГОЛ.

Сирена взвыла за две секунды до конца третьего периода.

3:2.

Арена замерла на полвздоха, а затем гостевой сектор «Титанов» за нашим бортом взорвался оглушительным, безумным ревом.

Калитка нашей скамейки распахнулась настежь. Парни высыпали на лед, Картер с разбегу прыгнул мне на спину, Коул Мерсер сгреб меня в железные объятия, сбивая шлем набок и оря мне прямо в ухо отборный, счастливый мат. Меня хлопали по плечам, хватали за свитер, ледовая крошка летела веером, но для меня весь этот триумф внезапно превратился в немой фильм без звука.

В ушах стоял тяжелый, глухой звон.

Я тяжело дышал, опираясь на клюшку, чувствуя, как по щеке снова ползет теплая струйка крови, пробившая пластырь. Стянул крагу с правой руки, вытер лоб, размазывая кровь по лицу, и медленно поднял взгляд вверх.

Сквозь иссеченный глубокими царапинами и пятнами чужого пота плексиглас, прямо над нашей скамейкой, стояла Зои.

Она спустилась на самый нижний ряд пресс-ложи. Ноутбук и сумка валялись забытыми на пластиковом кресле позади нее.

Она стояла, вжавшись животом в стальной поручень ограждения, и её тонкие пальцы в шерстяных митенках сжимали холодную трубу с такой силой, что побелели костяшки. Красная вязаная шапка с помпоном сбилась набок, золотистые кудри растрепались, падая на плечи.

Но её лицо…

Она была белой, как свежезалитый лед под моими коньками. Её нижняя губа мелко подрагивала, а в огромных зеленых глазах больше не осталось ни капли насмешливого цинизма, ни защитной брони, ни профессиональной холодности.

Там был первобытный, раздирающий ужас.

И такое сокрушительное, бесконечное облегчение, которое невозможно сыграть.

Она смотрела на мою окровавленную бровь, на залитую алым девятку на моей груди, и её грудь под расстегнутой курткой вздымалась так часто и прерывисто, будто эти сорок пять секунд она задыхалась вместе со мной.

Наши взгляды встретились сквозь толщу прозрачного акрила.

Шум арены окончательно растворился. Не было команды, не было кричащих фанатов Мичигана, не было табло с победным счетом. Были только её расширенные зрачки и мой бешеный, глухой пульс, отдававшийся в висках.

Я медленно подъехал вплотную к борту, поднял руку в окровавленной перчатке и прижал ладонь к стеклу прямо напротив её лица.

Затем криво усмехнулся разбитыми губами и одними губами, отчетливо разделяя слоги, произнес:

«Я живой, Миллер. Тройка с плюсом?»

Зои судорожно втянула воздух, прижала свободную ладонь к губам, пытаясь сдержать рвущийся наружу всхлип, и на её побелевшем лице на секунду проступила такая открытая, щемящая, беспомощная улыбка, от которой у меня внутри всё перевернулось вверх дном.

Она любила меня.

Эта чертова упрямая журналистка уже любила меня так сильно, что едва не сошла с ума от страха за мою жизнь.

А за панорамными окнами стадиона, стирая огни ночного Мичигана, уже с воем кружилась первая плотная стена надвигающегося снежного бурана.

Глава 16. Буран и переполненный мотель

Зои

Через сорок минут после отъезда от арены снег скрыл дорогу. Автобус сбавил скорость, а Дженкинс впервые за весь вечер перестал ругаться.

Буран обрушился на межштатную трассу через сорок минут после того, как наш автобус со скрипом выкатился со служебной парковки разгромленной арены. Сначала это была просто мелкая, колючая крупа, бившаяся о двойные стекла с сухим шелестом песка. Но уже через двадцать миль мир за окнами исчез, превратившись в сплошную, ревущую белую стену. Ветер швырял в борта многотонного «Титана» целые сугробы, машина опасно кренилась на поворотах, а дворники на лобовом стекле водителя задыхались под тяжелыми пластами налипшего льда.

В салоне стояла удушливая, тяжелая смесь запахов: разогревающий камфорный крем, пропотевшие бинты, холодная пицца в картонных коробках и сырая шерсть. Парни вымотались до предела. После кровавого побоища на площадке адреналин медленно выветривался, оставляя после себя свинцовую боль в костях и выбитые суставы.

Картер спал, запрокинув голову и прижимая к разбитой скуле пластиковый пакет со снегом. Трэвис в углу тихо постанывал сквозь зубы каждый раз, когда автобус подпрыгивал на обледенелых выбоинах. Коул Мерсер молча буравил взглядом темное стекло, прижимая телефон к уху — я слышала тихие, успокаивающие переливы голоса Рори, пробивавшиеся даже сквозь гул дизеля.

— Скажите, что мы уже приехали, — пробормотал Картер, не открывая глаз.

— Приехали, — отозвался Донован.

Картер вскинулся.

— Куда?

— В очередную неприятность. Спи дальше.

— Спасибо за исчерпывающий прогноз, Донован, — буркнул Картер.

— По крайней мере, мой прогноз точнее твоих передач из нашей зоны.

— Когда-нибудь ты скажешь мне что-нибудь доброе.

— Сделай сухой матч возможным. Тогда попробую.

Коул коротко засмеялся. Даже Дженкинс у передней двери не удержался от недовольного хмыканья.

А рядом со мной, на расстоянии двух дюймов, тихо рассыпался на куски капитан университетской команды.

Броди больше не пытался наглеть. Он не лез руками под мою куртку и не скалился своей знаменитой капитанской ухмылкой. Он сидел, откинув голову на подголовник и прикрыв веки. Его правая бровь, грубо стянутая клеем и полосками пластыря, вздулась багровым желваком, под глазом наливался темно-фиолетовый отек, а дыхание вырывалось из груди со свистом — двадцатый номер Мичигана явно треснул ему по ребрам не слабее, чем в челюсть.

Но пальцы…

Его левая ладонь лежала на сиденье между нами, и когда автобус в очередной раз занесло на обледенелой дуге, его длинные пальцы вслепую дернулись в сторону, нащупали край моей джинсовки и судорожно вцепились в ткань.

Я не стала убирать его руку. Я просто опустила свою ладонь поверх его разбитых костяшек, чувствуя, как его горячая кожа мелко подрагивает.

— Внимание, обормоты! — хриплый, простуженный рявк Дженкинса в микрофон заставил вздрогнуть весь салон.

Тренер стоял на ступеньках у кабины, вцепившись в поручень побелевшими пальцами:

— Дорожная полиция штата перекрыла трассу на Лансинг. Впереди завал из трех фур, перемело намертво. Мы съезжаем на боковую развязку. Ночуем в мотеле «Сосновый гребень».

— Тренер, там же клоповник! — простонал кто-то со второго ряда. — В отзывах на Yelp писали, что там матрасы помнят Великую депрессию!

— Заткнись, Картер, иначе будешь спать в багажном отсеке в обнимку с заливочными ножами! — отрезал старик. — Радуйтесь, что водила вообще нащупал этот съезд, иначе до утра мы бы превратились в двадцать элитных замороженных туш! Подъем, баулы оставляем внизу, берем только документы и медицинские сумки!

Автобус с протяжным скрипом тормозов вполз на занесенную снегом стоянку.

Сквозь заиндевевшее стекло пробивалось тоскливое мерцание вывески: «PINE CREST MOTEL — VACANCY». Буква «P» в слове «PINE» перегорела, поэтому мотель гордо именовал себя «INE CREST», а дешевый неоновый свет заливал раскисший сугроб ядовито-малиновым сиянием.

Крошечный холл мотеля, обшитый дешевыми деревянными панелями под сосну, моментально затрещал по швам, когда в него ввалилась толпа из двадцати пяти широкоплечих парней в одинаковых черных парках.

Пахло здесь поразительно: смесью дезинфицирующего средства с ароматом «Альпийская хвоя», застарелого сигаретного дыма и сырых ковров. За стойкой администратора, отделенной от мира пожелтевшим пуленепробиваемым стеклом с круглым отверстием для денег, сидел тощий старик в клетчатой фланелевой рубашке и вязаной шапке с логотипом тракторов John Deere. Он неторопливо жевал зубочистку, разглядывая нашу толпу с флегматичным выражением лица человека, который в этой жизни видел крушения поездов и нашествия саранчи.

— Мне нужно четырнадцать номеров, любезный, — Дженкинс плюхнул на стойку пластиковую карточку университетского спортивного департамента. — И поживее, у меня половина состава требует наложения швов и льда.

Старик медленно вынул зубочистку, посмотрел на карточку, затем на толпу двухметровых гигантов, перегораживающих вход, и скорбно покачал головой:

— Четырнадцать? Милок, ты смеешься? Перед вами с шоссе свернули три дальнобойщика и школьный автобус с церковным хором из Огайо. У меня осталось шесть двухместных и один люкс.

— Люкс? — Картер с надеждой вытянул шею. — Там есть джакузи?

— Там есть работающий унитаз и диван, с которого ещё не вылезли пружины, сынок, — с невозмутимым сарказмом осадил его дед. — На этом роскошь заканчивается. Итого семь комнат. Берете или поедете греться выхлопной трубой в кювет?

Дженкинс шумно втянул воздух сквозь вставную челюсть, зажмурился и с силой потер переносицу:

— Заверните всё.

Он резко развернулся к команде, и его кустистые седые брови сошлись на переносице в сплошную грозовую тучу:

— Слушать расклад, калеки! Второй курс — четверо в тринадцатый номер, двое на кроватях, двое на полу на матах. Третье звено — пятнадцатый и шестнадцатый, трамбуйтесь по трое. Картер, если начнешь ныть, я лично выселю тебя в сарай к снегоуборщику!

— А как же девчонка? — Картер кивнул в мою сторону. — Миллер с нами вповалку спать будет? Я, в принципе, не против, только пусть шапку снимет, она мне в глаз помпоном тычет.

— Если ты сделаешь ещё один вдох в сторону Миллер, Картер, — раздался сзади тихий, хриплый, но настолько ледяной баритон Коула Мерсера, что Картер моментально захлопнул пасть, — я оторву тебе вторую здоровую ногу и постучу ею в твою дверь.

— Мерсер, Донован — забирайте семнадцатый, — рявкнул Дженкинс, швырнув ключи Коулу. Вратарь поймал латунную связку на лету одним небрежным движением кисти, даже не моргнув. — Трэвиса кладите в люкс к доктору, ему нужно делать перевязку и ставить капельницу с физраствором.

На стойке остался лежать ровно один пластиковый брелок с выбитой цифрой «14».

Я замерла. Внутри всё медленно, неотвратимо оборвалось.

Тренер Дженкинс медленно перевел свой тяжелый, налитый кровью взгляд сначала на меня, затем на Броди, который стоял рядом, с трудом удерживая равновесие и привалившись плечом к бревенчатой стене.

— Тренер… — начала я, чувствуя, как предательский румянец ползет вверх по шее. — Вы же не серьезно?

— Миллер, закрой рот, — устало процедил Дженкинс, сгребая ключи со стойки и вбивая брелок мне в ладонь. — На улице буран столетия. Свободных коек нет даже в холле. Я не собираюсь селить единственную гражданскую журналистку в комнату к троим полуголым защитникам, у которых уровень интеллекта в сумме не дотягивает до комнатной температуры.

— Но это Каллахан! — я вскинула ладонь с ключом, словно это была граната с выдернутой чекой. — Он… он капитан! Вы приставили его следить за мной, а не делить жилплощадь!

— Вот именно! — победно рявкнул старик, натягивая перчатки. — Он капитан. Он отвечает за дисциплину. Головой отвечает. Каллахан, забирай свою прессу и марш в номер четырнадцать. Если к утру в газете появится хоть строчка о том, что у нас не было горячей воды или что я нарушил правила расселения лиги — я сниму с тебя капитанскую нашивку и заставлю мыть коньки всей команде до конца сезона. Ты меня понял?

Броди медленно оторвал затылок от стены. Его правый глаз почти заплыл, на щеке запеклась тёмная полоса крови, но на разбитых губах внезапно расцвела та самая фирменная, чертовски наглая капитанская ухмылка:

— Так точно, тренер. Надзор будет осуществлен на высшем уровне. В строгом соответствии с уставом.

— Проваливайте, — махнул рукой Дженкинс и похромал по коридору, выкрикивая ругательства в адрес дорожной службы.

Толпа хоккеистов с гоготом и топотом начала рассасываться по боковым дверям.

Мы остались посреди холла втроем: я, Каллахан и Коул Мерсер.

Коул задержался у прохода, закинув медицинский баул на плечо. Его темные глаза внимательно, без единой улыбки прошлись по лицу Броди, затем скользнули ко мне. «Жнец» коротко кивнул на тяжелый ключ в моих пальцах:

— В машине скорой остался лед в термосумке. Я занесу вам через десять минут.

— И попробуйте заставить его выпить воды, — добавил Коул, кивнув на Броди.

— Я здесь, — недовольно напомнил Броди.

— В этом и проблема, — сказал Коул. — Ты считаешь, что можешь заменить собой медицинскую службу.

Я взяла ключ от номера крепче. Впервые за вечер мне было важно не выиграть спор с Каллаханом, а довести его до кровати.

— Не надо льда, Мерсер, мы сами… — начал было Броди, но Коул перебил его одним жестким взглядом:

— Закройся, Броди. У тебя сотрясение и три разорванных сосуда на виске. Миллер, — Коул повернулся ко мне, и в его голосе прозвучала редкая, непривычная мягкость: — Рори просила передать, чтобы ты не давала ему спать первые два часа. Если начнет бредить — зови меня, я за стенкой.

— Спасибо, Коул, — тихо ответила я.

Мерсер развернулся и скрылся в темноте коридора.

Я осталась один на один с двухметровым хоккеистом, от которого пахло кровью, железом и надвигающейся катастрофой.

— Ну что, репортер? — Броди качнулся вперед, перенося вес с ноги на ногу, и поморщился от резкой боли в ребрах. — Пойдешь первой или мне выбить эту дверь плечом, как в прошлый раз?

— Заткнись и шевели коньками, инвалид, — проворчала я, подхватывая сумку с ноутбуком и направляясь по узкому ковролиновому коридору к номеру с кривой жестянкой «14».

Номер четырнадцать оправдал худшие ожидания.

Он был крошечным, как спичечный коробок. Стены были оклеены выцветшими бумажными обоями с блеклыми лилиями, на коричневом ковролине темнело подозрительное круглое пятно неизвестного происхождения, а на подоконнике надсадно гудел и плевался ржавым паром древний чугунный радиатор, от которого тепла было не больше, чем от зажженной спички.

В углу дрожал от собственной натуги крошечный холодильник с облупившейся эмалью, на стене висел пузатый кинескопный телевизор, прикованный к тумбочке стальной цепью.

Но самым страшным в этой комнате был её центр.

Там, занимая три четверти пространства, стояла кровать.

Одна.

Широкая, скрипучая, застеленная полиэстеровым покрывалом дикого бордового цвета с золотистыми вензелями и двумя тощими подушками, похожими на сложенные пополам блины.

Я замерла в дверях, не в силах оторвать взгляд от этой бордовой катастрофы.

— Боже правый, — вырвалось у меня шепотом. — Это какая-то шутка. Сценаристы плохих любовных романов продали этот сценарий Дженкинсу за банку протеина.

Позади меня раздался тяжелый, натужный вздох. Броди ввалился в комнату, захлопнул дверь ногой, бросил свою спортивную сумку на пол и буквально рухнул задом на край матраса.

Пружины под его весом отозвались жалобным, протяжным визгом.

— Миллер… — его голос прозвучал глухо, почти без сил. Он уперся локтями в колени, свесив голову вниз. Пепельно-пшеничные пряди, мокрые от тающего снега и пота, упали на лоб, скрывая лицо. — Избавь меня от лекций по теории вероятностей. У меня череп раскалывается так, будто в него забили железнодорожный костыль.

Я сбросила куртку на спинку единственного обшарпанного кресла, стянула красную шапку и подошла ближе.

Шутки кончились.

При тусклом свете настенного бра Броди выглядел по-настоящему страшно. Тонкие полоски бактерицидного пластыря на его правой брови насквозь пропитались темной кровью и начали отклеиваться по краям. Рана была глубокой, рваной — локоть мичиганского защитника рассек кожу почти до самой надкостницы. Кровь запеклась на ресницах, размазалась по правой щеке и въелась в воротник его черной командной олимпийки.

Дышал он тяжело, с трудом расправляя грудную клетку — ребра явно болели немилосердно.

— Снимай кофту, — приказала я, подходя вплотную и опуская ладони ему на плечи.

Мышцы под моими пальцами были твердыми, как гранит, и натянутыми до предела. Броди вздрогнул от моего прикосновения, медленно поднял голову и посмотрел на меня своим единственным видящим глазом — второй заплыл почти полностью.

— Миллер, ты нарушаешь регламент, — прохрипел он, но в его интонации сквозь боль пробилась привычная, неистребимая наглость: — Мы в номере меньше двух минут, а ты уже требуешь раздеться. Где романтика? Где чашка паршивого растворимого кофе?

— Заткнись, Каллахан, пока я не нажала тебе на переносицу, — я с силой потянула за собачку молнии на его груди, расстегивая олимпийку до самого низа. — Док залепил тебя наживую, как бракованную покрышку. Если мы не промоем рану и не снимем отек, завтра ты не сможешь даже открыть глаза, не то что выйти на лед. Руки поднимай.

Он не стал спорить. Только тихо зашипел сквозь зубы, когда я осторожно стянула плотную ткань с его широких плеч.

Под олимпийкой была серая компрессионная майка. На правом боку, аккурат над ребрами, наливалось огромное, размером с десертную тарелку, иссиня-черное пятно от удара клюшкой. Кожа горела жаром.

— Ложись, — я указала подбородком на подушки.

Броди окинул кровать кривым, недоверчивым взглядом:

— А как же наше священное правило номер один, Зои? «Никаких ночевок. Никаких совместных постелей». Ты ведь у нас фанатка списков и параграфов.

Я замерла, сжимая в руках брошенную кофту, и посмотрела прямо в его воспаленный, насмешливый зеленый глаз:

— Правило номер один действует в радиусе пяти миль от кампуса, капитан. А здесь, в десяти милях от чертова нигде, посреди снежного бурана… действует только одно правило: я не позволю тебе сдохнуть от потери крови на моих глазах.

Броди смотрел на меня несколько секунд. Взгляд его медленно потеплел, теряя колючую насмешливость, и на губах появилась мягкая, обезоруживающая улыбка, от которой у меня внутри что-то сладко и тревожно оборвалось.

— Справедливо, — выдохнул он, медленно откинувшись спиной на скрипучий матрас и прикрыв глаза. — Командуй, доктор Миллер. Сегодня я полностью в твоем распоряжении.

В дверь номера коротко, тяжело стукнули три раза:

— Каллахан, это Мерсер. Я принес лед и аптечку.

Я глубоко вздохнула, разгладила ладонями ткань своих штанов и пошла открывать дверь, отчетливо понимая: эта ночь на скрипучей бордовой кровати изменит всё.

И ни один свод правил в мире нас уже не спасет.

Глава 17. Доктор Миллер и капитанские шрамы

Зои

Когда я распахнула хлипкую дверь четырнадцатого номера, в коридоре меня встретил не сквозняк, а Коул Мерсер.

«Жнец» стоял на пороге, заполнив собой весь дверной проем. Он уже успел сменить мокрую экипировку на чистые серые спортивки и черную толстовку с капюшоном, но на костяшках его правой руки алели свежие ссадины — память о челюсти мичиганского защитника. В руках Коул держал увесистый пластиковый контейнер с красным крестом и синюю термосумку, от которой веяло ощутимым морозом.

Мерсер молча заглянул мне через плечо туда, где на скрипучем матрасе полулежал Броди, затем опустил глаза на меня:

— Как он?

— Как человек, который одновременно получил локтем в лицо и решил доказать, что у него железные рёбра, — ответила я.

— Значит, характер не изменился, — заметил Коул.

— Ты мне сейчас принёс лекарства или диагноз?

— Лекарства. Диагноз у него с первого курса: капитанство головного мозга.

— Пытается шутить про романтику и требовать растворимый кофе, — я забрала у Коула сумки. Они оказались неожиданно тяжелыми. — Значит, жизненно важные центры наглости не задеты.

Уголок рта Мерсера едва заметно дернулся:

— В сумке колотый лед. Док насыпал из гостиничного генератора. В аптечке — хлоргексидин, стерильные салфетки, ампулы с обезболивающим и бабочки-пластыри для стягивания краев. Шить наживую в этом сарае Док отказался, сказал — занесете заразу, дотяните на пластырях до Детройта.

— Разберусь, — кивнула я, перехватывая аптечку.

Коул помедлил секунду. Его темные, непроницаемые глаза задержались на моем лице чуть дольше обычного:

— Не давай ему спать как минимум час. Проверяй зрачки. Если начнет путать имена, тошнить или цитировать Шекспира — это тяжелый сотряс, стучи в стенку. Я не сплю, жду звонка от Рори.

— Договорились. Спасибо, Коул.

Мерсер коротко кивнул и зашагал по темному коридору к своему номеру, а я захлопнула дверь, провернула хлипкую вертушку замка и привалилась спиной к крашеному дереву.

В номере четырнадцать царила симфония упадка. Старый радиатор под заиндевевшим окном свистел, как раненый суслик, выплевывая тонкие струйки влажного пара, но температура в комнате упорно ползла вниз. За тонким одинарным стеклом бушевал арктический ад: ветер швырял в раму хлопья мокрого снега с такой яростью, будто задался целью выбить её внутрь.

Единственным источником света оставалось тусклое бра над изголовьем кровати — желтый, пыльный конус света, выхватывающий из полумрака бордовое покрывало и гигантскую фигуру человека, оккупировавшего матрас.

Броди сидел на краю, уперев локти в колени и свесив голову.

— Ну что там? — прохрипел он, не поднимая взгляда. — Мерсер принес орден за мужество? Или Дженкинс прислал счёт за сломанный шлем?

— Мерсер принес орудия пыток, — я решительно прошла к тумбочке, сгрузила лед и аптечку, щелкнув пластиковыми замками чемоданчика. — А Дженкинс, кажется, занят тем, что пытается согреть свои вставные челюсти дыханием. Снимай майку, Каллахан. Хватит строить из себя поверженного гладиатора.

Броди медленно выпрямился.

Каждое движение давалось ему с видимым трудом: челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки, а дыхание вырвалось сквозь зубы свистящим, надсадным толчком. Он ухватился пальцами за нижний край серой компрессионной футболки, потянул её вверх, но на уровне груди зашипел от боли и замер, зажмурив здоровый глаз.

— Черт… — глухо выругался он. — Кажется, двадцатый номер Мичигана целился не в шайбу, а прямо в мои легкие.

Я закатила глаза, подошла вплотную и шлепнула его по ладони:

— Руки опусти, герой. Только хуже сделаешь.

Я наклонилась, перехватила влажную ткань майки обеими руками и аккуратно, миллиметр за миллиметром, потянула её вверх.

Мои пальцы неизбежно коснулись его раскаленной, влажной кожи. Броди вздрогнул. Под моими ладонями ходили стальные канаты напряженных мышц — широченные плечи, мощный рельеф груди, кубики пресса, судорожно втягивающиеся при каждом вдохе. Но когда серая ткань наконец сползла через его голову и полетела на пол, у меня перехватило дыхание.

Шутить расхотелось мгновенно.

Весь правый бок Броди — от нижних ребер до тазовой кости — представлял собой чудовищную палитру гематомы. Кожа налилась тяжелым, багрово-черным сливовым цветом, в самом центре красовался четкий поперечный след от черенка клюшки, а вокруг расползался отек.

А его лицо…

Вблизи, под желтой лампой, рассечение над бровью выглядело устрашающе. Док залепил его на скорую руку армированным пластырем прямо поверх крови и ледовой крошки. Теперь клейкая лента пропиталась темно-красной жижей и отходила по краям, обнажая рваную трехдюймовую рану. Кровь запеклась на ресницах, густой коркой покрыла правую скулу и тонкой дорожкой сбегала по шее, теряясь в яремной впадине.

— Боже мой, Каллахан, — тихо выдохнула я, забыв про сарказм. Моя ладонь сама собой зависла в воздухе в дюйме от его изуродованного бока. — Тебя же просто убивали на этом льду.

Броди медленно открыл левый глаз. В его зеленом зрачке вспыхнул насмешливый, пьянящий огонек, хотя губы подрагивали от боли:

— Брось, Миллер. Обычный силовой прием в пределах правил. Бывало и хуже.

— Хуже?! Это когда тебе голову оторвут и судье на столик бросят?!

— Не ори, доктор, от твоего крика у меня в виске начинает стучать отбойный молоток, — он криво усмехнулся разбитыми губами, на которых снова проступила капелька свежей крови. — Лучше признайся честно: ты просто любуешься. Можешь сделать снимок для своего портфолио. Заголовок: «Капитан "Титанов" без цензуры. Эксклюзив для будущей звезды спортивной журналистики».

— Ещё одно слово, Каллахан, — я с грохотом выставила на прикроватный столик пузырек с антисептиком и пачку марлевых салфеток, — и я промою тебе эту бровь не хлоргексидином, а тройным одеколоном местного дежурного. Сиди смирно.

Я стянула куртку, оставшись в черной водолазке, закатала рукава до локтей и окинула взглядом диспозицию. Броди сидел на краю высокой кровати, но даже так — согнувшись и свесив плечи — он был слишком большим. Доставать до его брови снизу вверх было неудобно.

— Пододвинься к краю, — скомандовала я.

— Слушаюсь, мэм, — хмыкнул он, лениво смещаясь вперед и разводя колени.

Я шагнула прямо в образовавшееся пространство между его бедер.

Расстояние схлопнулось до опасного минимума. Мои колени почти уперлись в его бедра, обтянутые плотной тканью треников. От его разгоряченного тела волнами исходил сухой, обжигающий жар, смешанный с запахом пота, железа, морозного воздуха и того самого терпкого кедрового геля, который сводил меня с ума.

Броди поднял голову. Теперь наши лица находились на одном уровне.

Его здоровый левый глаз смотрел на меня в упор — тяжело, жадно, сканируя каждую черточку моего лица. Его широкие ладони, покрытые сбитыми костяшками, непроизвольно легли на край матраса по обе стороны от моих бедер, запирая меня в невидимое кольцо.

— Дыши носом, капитан. Будет щипать, — предупредила я, сжимая в пальцах смоченную антисептиком салфетку.

— Пугай кого-нибудь другого, Миллер. Я выдерживал броски шайбой на скорости сто миль в час. Твоя мокрая ватка меня не… С-с-сука!

Броди резко втянул воздух сквозь зубы, дернувшись назад, когда я аккуратно, но безжалостно прижала влажную марлю к засохшей корке крови вокруг раны. Его пальцы на матрасе сжались так, что полиэстеровое покрывало затрещало.

— Сидеть, я сказала, — я свободной левой рукой мягко, но властно ухватила его за затылок, зарываясь пальцами в густые, влажные пшеничные пряди и фиксируя его голову на месте. — Ты только что хвастался своей непробиваемостью. Терпи.

— Ты садистка, Зои, — прохрипел он, но дергаться перестал.

Напротив: почувствовав мои пальцы в своих волосах, он шумно выдохнул, и его лоб на долю секунды устало качнулся вперед, едва не коснувшись моего плеча.

— Садистка с университетской аккредитацией, — парировала я, не прерывая работы.

Я методично, миллиметр за миллиметром, отмачивала присохший пластырь. Рана была глубокой — края кожи разошлись, обнажая багровое, пульсирующее мясо. Каждый раз, когда антисептик попадал на открытый нерв, мышцы на шее и плечах Броди каменели, превращаясь в монолитный гранит. Он не стонал — только сжимал зубы до скрипа эмали и шумно выдыхал горячий воздух мне прямо в основание шеи, туда, где из-под высокого ворота водолазки виднелся след его вчерашних укусов.

Моё сердце колотилось где-то в горле. Держать дистанцию было физически невозможно.

Чтобы видеть край раны, мне приходилось наклоняться так близко, что кончики моих золотистых кудрей щекотали его голое плечо. Я чувствовала исходящий от него жар каждой клеточкой кожи. Слышала тяжелый, рваный стук его сердца.

— Зои… — прошептал он вдруг.

Голос прозвучал совсем близко, у самого моего уха. Глухой, бархатный, лишенный всякого сарказма.

— Что? — я осторожно промокнула рану сухой салфеткой, готовя медицинский пластырь-бабочку.

— Ты слишком вкусно пахнешь для мотеля с клопами.

Я замерла, держа пластырь на весу, и сердито посмотрела ему прямо в переносицу:

— Каллахан, у тебя точно сотрясение. Твой бред начинает выходить за рамки регламента.

— Я не брежу, — он медленно поднял здоровую руку. Его пальцы — горячие, шершавые от хоккейных перчаток — коснулись моей талии. Не нагло, не требовательно, как в сушилке или на кухонном острове. Осторожно. Почти благоговейно. Они легли на ткань водолазки чуть выше бедра, обжигая сквозь тонкий трикотаж. — Ты пахнешь мандаринами. И чистым снегом. Я всю дорогу в автобусе с ума сходил от этого запаха.

Мои пальцы с пластырем предательски дрогнули.

Внутри всё перевернулось. Воздух в крошечном номере словно выкачали насосом, оставив только электрический треск дешевой лампы и вой вьюги за стеклом.

— Смотри на меня, — велела я, заставляя свой голос звучать строго, чтобы скрыть накатившую дрожь. — Проверяем реакцию зрачков.

Броди послушно уставился на меня своим левым глазом. Зрачок был слегка расширен, но реагировал на свет адекватно.

Он не стал отпускать моё запястье, пока я считала секунды между его ответами. Держал осторожно, будто боялся помешать осмотру. И только когда я убрала фонарик, спросил не о себе:

— Ты сама-то не замёрзла? У тебя руки ледяные.

— Сейчас меня интересует твоя голова, Каллахан.

— А меня — обе наши. Так что давай без геройства.

— Сколько пальцев видишь? — я выставила перед его носом три пальца свободной руки.

— Три.

— Кто забил победный гол за две секунды до сирены?

— Самый красивый и недооцененный центральный нападающий в истории этой лиги, — без запинки выдал он с кривой ухмылкой.

— Имя, фамилия и сегодняшняя дата, — потребовала я.

— Броди Каллахан. День, когда Мичиган проиграл, а Миллер получила право командовать мной.

— Право временное. Не привыкай.

Он усмехнулся, но не попытался убрать мою руку со своего плеча, пока я проверяла повязку.

— Ладно, мания величия на месте, мозг функционирует, — я не удержалась от короткого смешка, аккуратно накладывая первую клейкую полоску поперек рассечения и сводя края кожи вместе. — А кто самая красивая девушка на этом кампусе?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела прикусить язык. Чертов журналистский рефлекс подколоть собеседника.

Броди не стал улыбаться.

Его пальцы на моей талии сжались сильнее, притягивая меня на полдюйма ближе к своему обнаженному телу. Его взгляд стал таким глубоким, темным и невыносимо серьезным, что у меня пересохло во рту.

— Та, которая сейчас стоит между моих коленей в дурацкой красной шапке и заклеивает мне лоб, — негромко произнес он, глядя мне прямо в душу. — Без вариантов, Миллер.

Моё дыхание оборвалось.

Время остановилось. Радиатор, буран, разбитая арена, Маркус с его шантажом, серые блистеры Трэвиса — всё это превратилось в далекий белый шум. Остались только его зеленые глаза, в которых больше не было ни капли защитной брони.

Я сглотнула колючий ком в горле, наклеила вторую полоску пластыря, намертво стягивая рану, и отстранилась на пару дюймов, шумно выдохнув:

— Всё. Жить будешь, капитан. До свадьбы заживет.

— До чьей свадьбы? — хмыкнул он, но руку с моей талии так и не убрал.

— Уж точно не до твоей, — я потянулась к тумбочке, вытащила из термосумки пакет со льдом, завернутый в тонкое гостиничное полотенце. — А теперь самое приятное. Поворачивайся боком.

Увидев лед, Броди страдальчески застонал, запрокидывая голову назад:

— Зои, нет… Только не лед. Я на этом гребаном льду провел последние четыре часа, меня от одного его вида тошнит.

— Заткнись и терпи, — я безжалостно прижала холодный компресс прямо к огромному фиолетовому синяку на его ребрах.

— Твою мать! — взвыл Каллахан, сгибаясь пополам и судорожно хватая меня за плечи обеими руками. Его лоб со стуком уткнулся мне в грудь, прямо между ключиц. — Черт, Миллер… Холодно же!

— Конечно холодно, это лед, гений, а не грелка, — я не сдвинулась с места, позволяя ему упираться в меня лбом. Моя рука крепко прижимала компресс к его пылающему боку, а пальцы левой руки сами собой, повинуясь какому-то необъяснимому инстинкту, опустились на его затылок, мягко перебирая короткие пшеничные волосы. — Держи пять минут. Снимет внутреннее кровоизлияние.

Броди тяжело дышал мне в грудь.

Его широкие плечи мелко подрагивали — не то от пронизывающего холода тающего льда, не то от чудовищной усталости, навалившейся на него после матча. Постепенно его судорожное дыхание начало выравниваться. Он перестал сопротивляться. Его руки, сжимавшие мои плечи, расслабились, скользнули вниз по спине и сомкнулись у меня на пояснице, прижимая меня к себе так крепко и бережно, словно я была единственной опорой, удерживающей его на плаву в этом шторме.

— Твои руки сведут меня в могилу, Миллер, — глухо пробормотал он в ткань моей водолазки. Его губы шевелились прямо напротив бьющегося на моей шее пульса. — Клянусь богом. Либо они меня убьют, либо я сойду с ума.

— Я отличный специалист, Каллахан, — тихо отозвалась я, глядя в замерзшее окно, за которым кружилась белая метель. Мои пальцы продолжали медленно, успокаивающе гладить его влажные волосы. — Смертность среди моих пациентов стремится к нулю.

— Это обнадеживает, — он слабо усмехнулся, не поднимая головы. — Потому что впереди ещё второй круг чемпионата. И если ты не будешь латать меня после каждой игры, Дженкинс сдаст меня в утиль.

— Я подумаю над твоим предложением, — прошептала я. — Зависит от гонорара.

— Я плачу только натурой, репортер, — Броди наконец поднял голову, посмотрев на меня снизу вверх.

Его правый глаз заплыл, пластырь на брови натянулся, но на лице играла та самая теплая, искренняя, обезоруживающая улыбка, которую этот парень не показывал никому в мире.

Он аккуратно перехватил пакет со льдом из моих онемевших пальцев, прижал его к боку сам, а затем окинул взглядом комнату.

Батарея под окном издала предсмертный металлический скрежет, плюнула струйкой пара и окончательно затихла. Температура в номере стремительно падала, изо рта уже начинал вырываться прозрачный пар.

Броди скользнул взглядом по бордовому полиэстеровому покрывалу, затем снова перевел глаза на меня:

— Зубы не стучат, Миллер?

— Ещё как стучат, — честно призналась я, обхватив себя руками за плечи. — Кажется, наш люкс решил превратиться в криокамеру.

Броди отбросил лед на столик, одним плавным движением сдернул покрывало и откинул угол тяжелого ватного одеяла, обнажая скрипучие простыни:

— Залезай под одеяло, Зои.

Я замерла, недоверчиво прищурившись:

— Каллахан…

— Без пошлых мыслей, Миллер, — перебил он меня с хриплым смешком, хотя в его единственном видящем глазу полыхнуло опасное пламя. — Я избит, обколот обезболивающим и еле двигаю ребрами. Ты замерзла до синевы. Будем греться по законам полярных экспедиций: тело к телу. Либо так, либо к утру нас найдут здесь в виде двух ледяных статуй.

Я посмотрела на него. На его израненное, сильное, обнаженное тело. На темные тени под глазами. На протянутую мне руку.

И впервые в жизни не нашла ни единого повода для сарказма.

— Только попробуй распустить руки, капитан, — тихо сказала я, стягивая ботинки.

— Ни в коем случае, доктор Миллер, — подмигнул он мне. — Строго в рамках реабилитационного протокола.

Глава 18. Согревающий протокол

Броди

К полуночи батарея под окном окончательно замолчала. В номере становилось всё холоднее.

— Она всегда так делает? — спросила Зои, прислушавшись к трубам.

— Надеюсь, нет. Если батарея сейчас объявит об уходе из команды, я подам протест владельцу мотеля.

— Каллахан, у тебя в голове существуют другие способы решать проблемы, кроме протестов и силовых приёмов?

— Есть ещё смена звена. Но тебя я менять не собираюсь.

Она на секунду замолчала. Затем отвернулась к окну, и я заметил, как дрогнули уголки её губ.

Сквозь старую раму тянуло. Зои прятала ладони в рукава водолазки, а я мысленно перебирал, кому из персонала ещё можно пожаловаться на отопление.

Зои стояла возле тумбочки, стянув армейские ботинки. На ней остались плотные черные леггинсы и глухая тёмная водолазка, доходившая до самого подбородка. Золотистые кудри беспорядочно падали на плечи, руки она спрятала в длинные рукава, перекрестив их на груди.

— Ну и долго ты собираешься изображать памятник упрямству? — мой голос прозвучал глухо. Ребра после удара клюшкой ныли монотонно, но холод действовал лучше любого анестетика. — Если ты закоченеешь и рухнешь на этот ковролин, я тебя с пола не подниму. Правая сторона туловища сейчас работает с перебоями.

Зои перевела взгляд с бордового покрывала на моё лицо:

— Я оцениваю звукоизоляцию этого сарая, Каллахан.

— Звукоизоляцию?

— Перегородки здесь толщиной в картонную коробку, — она кивнула на стену за изголовьем. — Минуту назад я слышала, как Мерсер за стенкой открыл банку колы и щелкнул зажигалкой. Если эта кровать начнет петь серенады от каждого движения, он решит, что в номере идет драка без правил.

— Если бы здесь была драка, Миллер, ты бы уже сидела на штрафной скамье, — я приподнял край тяжелого ватного одеяла. — Залезай. Ты бледно-синяя вся. Зубы выстукивают дробь громче шайбы на тренировке.

Она прикусила нижнюю губу, помедлила секунду и быстро, почти бесшумно скользнула под одеяло с другого края.

Старые пружины едва слышно скрипнули. Зои замерла, втянув голову в плечи, выжидая. За стеной царила тишина: Коул, видимо, ушел в ванную.

Она свернулась клубком у самого края, спиной ко мне, подтянув колени. Даже через два слоя ткани я чувствовал, как от её бедер и лопаток фонит уличной сыростью.

— Лежишь на краю обрыва, Зои. Ещё дюйм — и полетишь проверять плотность линолеума.

— Меня устраивает эта граница.

— А мне хотелось бы, чтобы ты не свалилась с кровати. Можно подвинуться?

Я приподнялся на здоровом боку и протянул к ней руку, не торопя с ответом.

Зои посмотрела на мою руку, потом на побелевшие от холода собственные пальцы и сама придвинулась ближе.

— Если заденешь свои ребра, Каллахан, виноват будешь исключительно ты.

— Согласен. Только не заставляй меня писать объяснительную Дженкинсу. Я и так едва выжил после его разбора матча.

Она фыркнула и устроилась рядом, осторожно обходя мою травмированную сторону.

Я почувствовал, как она дрожит, и подтянул одеяло повыше. На льду я умел просчитывать игру на несколько ходов вперёд, а здесь понятия не имел, что сказать, кроме очевидного:

— Так теплее?

— Немного. Только не вздумай считать это победой, — ответила она, прижимая холодные ладони к моим предплечьям.

Её озябшие ступни в носках робко скользнули вниз и уткнулись в мои горячие щиколотки.

— Ладно, — едва слышно признала она, глядя в темноту перед собой. — Обогреватель из тебя сносный. Только не вздумай этим гордиться.

— Даже в мыслях не было, — усмехнулся я, чувствуя, как её кудри касаются моего подбородка. — Закрывай глаза. До рассвета пара часов.

— Не получается.

— Почему?

— Твой пульс колотит мне в лопатку, как отбойный молоток.

Её пальцы сместились по моему предплечью, нащупав тяжелые, частые удары на запястье:

— Ты горячий, Броди. У тебя жар начинается из-за рассечения.

— Переживу.

— Прекрати строить из себя терминатора, — Зои осторожно, следя за тем, чтобы не задеть мой ушибленный бок, развернулась в кольце моих рук.

Теперь она лежала лицом ко мне.

Под тяжелым одеялом полумрак казался почти осязаемым. В её глазах плясал слабый отсвет тусклой настенной лампы — взгляд был цепким, без привычной насмешливой пленки, пугающе трезвым.

Она подняла руку. Пальцы — уже отогревшиеся, мягкие — осторожно легли на пластырь у моего виска.

— Болит? — спросила она шепотом.

— Терпимо.

— Врешь ведь.

— Должность обязывает, Миллер. Капитан не ноет перед прессой.

Уголок её губ дрогнул:

— Ты ненормальный, Броди. Выйти на лед с разбитой головой, вколотить победную за две секунды до сирены… Если бы тот локоть пришелся на полдюйма выше, ты бы сейчас лежал в реанимации Лансинга, а не в мотеле.

— Знаю.

— И всё равно пошел на точку вбрасывания?

— У меня не оставалось вариантов.

Я замолчал, разглядывая её лицо в свете настенной лампы. Хотелось сказать что-нибудь остроумное — как всегда, — но впервые за вечер это показалось неуместным.

— Когда я увидел тебя у стекла после того столкновения, мне стало страшно не за счёт на табло. Я искал твоё лицо среди зрителей, пока судья ещё спорил с тренером. Мне нужно было убедиться, что ты здесь.

Зои задержала руку возле моего виска, словно собиралась снова проверить повязку, но передумала. Посмотрела так внимательно, что я пожалел обо всех шутках, которыми привык прикрываться.

— Ты умеешь делать всё невыносимо сложным, Броди, — произнесла она. — Даже обычную заботу о себе.

— А ты умеешь превращать заботу в допрос. Но я рад, что ты рядом.

Она вдруг улыбнулась — не своей язвительной улыбкой для редакции, а коротко и чуть растерянно. В этой тесной комнате мы оба впервые позволили себе не изображать противников.

— Тогда хоть сегодня обойдёмся без твоих капитанских приказов?

— Только если ты перестанешь притворяться, будто тебе всё равно.

Она оперлась ладонью о моё здоровое плечо и резко изменила положение. Помня про мои ребра, она не стала наваливаться сверху: перекинула ногу через моё бедро, прижимая меня лопатками к постели сбоку.

Её пальцы взметнулись к моим запястьям. Она переплела свои пальцы с моими и с неожиданной силой припечатала мои кисти к матрасу по обе стороны от головы.

— Лежи смирно, номер девять, — прошептала она, склоняясь так низко, что пряди волос защекотали мне горло. — Без резких рывков. Никакой силовой борьбы. Сегодня ты играешь исключительно в пассивной защите.

Я осклабился снизу вверх:

— Решила взять меня в плен на скрипучей койке, Миллер?

— Решила проверить твою дисциплину, — она коснулась губами чувствительной точки под моей челюстью и с ядовитой мягкостью добавила: — Стены картонные, помнишь? За перегородкой Мерсер. Один неосторожный звук — и твоя капитанская репутация превратится в пыль. Твоя задача на эту ночь — молчать. Справишься?

— Проверяй.

Она действовала неторопливо, с расчетливой, выверенной точностью. Зубы прихватили мочку моего уха, заставив меня шумно втянуть воздух, а свободная рука нырнула вниз, под одеяло, нащупав шнурок на моих тренировочных штанах.

Ткань сползла ровно настолько, насколько требовалось, обнажая пульсирующее напряжение. Холодный сквозняк на мгновение коснулся кожи, но уже через долю секунды её горячая ладонь сомкнулась вокруг меня.

Она сжала пальцы — медленно, плотно, без суеты.

Я зашипел, дернув руками, но Зои жестче вдавила мои запястья в матрас:

— Тише, Броди. Ты обещал держать тишину.

Она приподнялась. Её леггинсы и белье соскользнули вниз единым движением, упав на пол. Водолазку она оставила на себе: этот контраст — закрытое черным трикотажем горло и нагота снизу — выбил из меня остатки воздуха.

Зои не стала опускаться по прямой линии. Она сместилась вбок, заведя ногу мне за бедро и прижимаясь вплотную.

Её влажный жар коснулся меня снаружи, дразня, заставляя мышцы пресса затвердеть от напряжения. Она смотрела мне прямо в лицо — в упор, без тени робости, прикусив губу и следя за тем, как я теряю самообладание.

— Издеваешься, Миллер.

— Провожу терапию.

Одним коротким, скользящим смещением таза она приняла меня в себя.

Не сверху, а под углом — глубоко, с такой плотностью, что я выгнулся на простынях, до крови сжав зубы на собственной губе, чтобы не издать ни звука.

Она держала мои руки на матрасе, покачивая бедрами в рваном, завораживающем темпе, вытягивая из меня выдержку без единого громкого шороха. Только глухой шелест ткани, сбитое дыхание в унисон и приглушенные звуки, которые она тут же глушила своими губами, вжимаясь в мой рот каждый раз, когда амплитуда становилась слишком острой.

Она целовала меня яростно, слизывая металлический привкус с разбитой губы, пока двигалась навстречу. Я не выдержал: вырвал кисти из её захвата, перехватил её за поясницу и сам задал вектор — снизу вверх, плотнее, жестче, вбивая её в скрипучее ложе и наплевав на ноющие ребра, на Коула за стеной и на весь этот замерзший мотель.

Зои задохнулась. Пальцы впились мне в плечи, ногти оставили полосы на ключицах.

— Броди… — сорвалось у нее на выдохе на пределе шепота.

Её тело накрыла первая судорожная волна. Она уткнулась лицом мне в шею, зубами прихватив кожу над ключицей и глуша финал в моем плече, пока её бедра часто подрагивали, сжимая меня изнутри.

Следом накрыло и меня.

Я сделал последний толчок, зажмурившись до цветных пятен в глазах, и выплеснулся внутрь, чувствуя, как в висках вспыхивает глухой жар. Все, что вырвалось из горла — сдавленный, глухой рык, без остатка утонувший в черной ткани её водолазки.

Тишина вернулась в номер внезапно, оглушая сильнее крика трибун.

Ветер не стих, но под одеялом было тепло. Мы лежали рядом и понемногу успокаивали дыхание.

Зои лежала щекой на моей здоровой стороне груди, рассыпав золотистые кудри по ключицам. Дыхание её медленно приходило в норму.

Я не шевелился, только машинально перебирал светлые пряди на её затылке, чувствуя, как расслабляются её мышцы.

Зои приподнялась и всмотрелась в моё лицо с сосредоточенностью человека, которому доверили нечто хрупкое. Я ждал новой колкости, но она сначала проверила, не съехала ли повязка у виска.

— С тобой точно всё в порядке? — спросила она тише, чем прежде. — И не пытайся отделаться спортивным лозунгом.

Я посмотрел на старую батарею у окна и наконец позволил себе улыбнуться без бравады:

— Сейчас — да. Только утром всё равно найду хозяина этой ледяной гостиницы.

Зои устроилась рядом, стараясь не задеть мои ребра. Через минуту тихо спросила: «Не болит?» Я кивнул, и она осторожно поправила одеяло на моём плече.

Я хотел пошутить про капитанскую стойкость, но передумал. С ней мне всё реже хотелось притворяться.

Впервые за долгое время я не считал минуты до следующего матча. Мне хотелось, чтобы эта ночь длилась чуть дольше.

И чтобы утром она не пожалела о том, что осталась.