Kitabı oxu: «Детектив Крайонов. Обнулить весы. Том 7»

Глава 1

— Пальцы ему ещё пригодятся, ими он записи вносить будет. До седьмого пота, — ответил я и встал поперёк пролома, раскинув руки, как мог шире. — Мёртвый Окунев ничего никому не вернёт, а живой и напуганный — вернёт всё до балла.

— Ха, вносить его заставишь? Эту тушу? Да он же насквозь продажный! — в первом ряду загоготали и потеснили меня плечами, кто-то сунул мне под ребро кайло рукоятью, по-свойски, но с размаху. — Да он собственную подпись за восемьсот баллов продал!

— Тем легче заставить, он ведь до ужаса за шкуру трясётся. Продал подпись — выкупит её же у нас, с процентами, — я остановил ближайшего забойщика, упёршись ладонью ему в грудь, и перекрыл ему дорогу, глядя поверх плеча на писаря. Гогот осёкся.

— Ого, ты гляди, он его защищает! Уж не сговорились ли, голубчики? — выкрикнули из задних рядов, и толпа качнулась, заблестели глаза. — Сыщик за писаря горой встал! А может, и он подмазан?

— Ишь, подмазанным назвали! Совсем вы сдурели! — Архип рванулся вперёд и ткнул ломом в пол так, что плита отзвенела. — Он Илью под списание увёл! Он за восемьсот баллов наших ребят в Загон отправлял!

— Эй, за десятерых ему заплатили, Архип! Я ведь тоже до зубного скрежета зол! А за его труп ответим все мы. Назад, мужики, дайте сказать! — я взлетел на дубовую столешницу и загородил собой писаря, подняв обе ладони, и переждал, пока стихнет звон инструмента.

Под низкими сводами меня услышали и в задних рядах. У самых ног ещё торчало кайло; державший его забойщик перестал напирать и поднял на меня лицо. Дальше тоже притихли, ожидая, что я скажу.

— Если вы его сейчас разорвёте на куски, вот что будет, — я хлопнул по доскам под ногами и развернулся к проходу, — смотритель, который сбежал от автомата, получит готовое обвинение в бунте! Перекушенный провод его не остановит — донесёт ногами, хоть из соседнего узла связи, хоть с нижнего яруса. Пока кровь с кайла смоете, на сектор спустятся штурмовые батальоны надзора с тяжёлыми станковыми пулемётами! Нас всех объявят взбунтовавшимися каторжниками и положат штабелями прямо на этой площади! А Илья так и останется списанным мертвецом в казённых записях, и завтра его сестрёнку выкинут умирать в шурф за его несуществующий долг! Самосуда я вам устроить не дам! Мы заставим эту чиновничью тварь собственноручно исправить реестр по закону!

Из вентиляционной трубы со свистом вырвался пар. Несколько человек оглянулись на проход, через который мог вернуться смотритель.

— Гм, а ежели вносить-то откажется? Он ведь жуть какой скользкий! — спросили из средних рядов, тише, без куража, и чей-то лом нехотя опустился к полу. — Скажет — рука не та, доступа нет, терминал сломался. Мы его тогда что, кормить будем?

— Откажется — будем держать. Осилим, куда денется. Сотня свидетелей собрана, планшет достали, осталось исправление провести, — я спустил ногу на лавку и развернулся к Окуневу, дрожащему в углу пролома. — Закон у нас страшнее ломика, когда его сразу сто человек читают.

— Эх, твоя правда, сыщик. Закон-то должен быть, хоть до боли обидно. — Архип опустил занесённый лом и отодвинулся от пролома, подтянув к себе соседа, который всё ещё сжимал кайло. — Пусть своё дерьмо сам жрёт.

— Руку на стол, живо, хватит трястись! — Я спрыгнул внутрь кабины, схватил Окунева за шиворот и вздернул на ноги, швырнув грудью на столешницу перед лежащим планшетом.

— Что вам ещё?.. — пролепетал писарь и попытался отдернуть кисть, но моя ладонь пригвоздила её к доскам.

— Да расслабь же кисть, тварь! — Придавил его запястье к дубовым доскам и расправил скрюченные пальцы. Архип вернул расписку; я убрал её в папку вместе с распечаткой акта и отодвинул подальше от стеклянного крошева. Оригиналы нам ещё понадобятся. — Открывай свой акт. Сам, своей рукой.

— Ох, да это же отдельная процедура... Мне предписание нужно... Регламент нарушен... — заскулил Окунев, отчаянно пытаясь вырвать руку. — Дайте время, я подам официальный рапорт коменданту сектора...

— Ага, время потянуть вздумал? Напрасно, писарь, напрасно, — осклабился я, заламывая ему пальцы. — Никаких рапортов.

Он воровато зашарил по планшету свободной рукой, не глядя на экран. Я перегнулся через его плечо и следил за каждой строкой: не ту карточку открыл, покрутил — и вместо исправления потянулся к пункту «направить на рассмотрение». От этой уловки меня аж передёрнуло. До чего же гадко: даже сейчас норовил загнать живого человека обратно в очередь на смерть.

— Не, писарь, мимо. — Перехватил его запястье и отвёл от кнопки подачи заявки. — Запись номер четыре-Б-ноль-девять-один-семь. Воронов. Шурф сорок. Открывай её, родную, и больше никакую.

— Вот тут, писарь, идентификатор записи, — Мила протиснулась к пролому рядом с отцом и постучала по строке под шапкой акта. — Не картинку тяни, а номер. По нему и исходная запись найдётся.

Толпа за спиной глухо загудела; Окунев оглядел пролом и опустил глаза к планшету. Он провёл по экрану, ввёл номер, и карточка акта развернулась во всю ширь: статус — «внесён, заверен», ниже — история операции, где горело его собственное имя в строке «автор внесения».

— Открывай исправление своего акта, — продиктовал я, сверяя номер на распечатке. — Основание: акт о гибели ложный, работник жив, установлен личным осмотром на площади при множестве свидетелей. Пиши, мразь!

— Да не могу я просто отменить! — взвыл Окунев, брызжа слюной в экран. — Система потребует подтверждение! Печатка у меня служебная, персональный ключ! И... и второе подтверждение запросит!

— Так подтверди. Ключ у тебя, палец у тебя, голова пока при тебе, — я отпустил его запястье и придвинул планшет. — Всё, что положено, — всё своё.

Писарь выудил из потайного жилетного кармана восьмигранную латунную печатку с гербом и личным номером чиновника сектора 4-Б, приложил её к считывателю планшета. На экране вспыхнуло: «Личность подтверждена: Окунев В. С.». Под ним открылась форма исправления; в строке полномочий значилось: «Автор исходного акта».

Он заполнил основание и остановился на финансовой части. Из-за его плеча я читал строки предварительного расчёта: до спорного начисления местный учёт Воронова был нулевым. Потом Окунев добавил фиктивные 340 и погасил их ликвидационным списанием после мнимой смерти.

— Так и оставишь списание? — я постучал по строке погашения и развернул планшет к нему. — Или вернёшь долг живому человеку, а потом снова будешь за него брать?

— Оно связано с актом, автоматически вернётся при отмене... — Окунев втянул голову в плечи и открыл расчёт связанных операций. — Тут отдельно основание взыскания снимать надо.

— Вот и снимай ложное, — я сверил фамилию ещё раз и подвинул ближе распечатку. — Со своим авторством. Его ты не вымараешь.

В предварительном расчёте появились три изменения: отмена статуса гибели; снятие фиктивного начисления −340; обратная проводка прежнего погашения +340. Они взаимно закрывались, оставляя ноль по местному учёту Ильи. Ничего сверху ему не начисляли. Внизу ожидала подписи новая запись, связанная с прежним актом.

— Ещё по автомату, — Мила задержала папку возле планшета и нашла среди сохранённых талонов номера возвратов. — Вторничное изменение рецепта, номер наладчика и контроль: четыреста шестьдесят пять вместо пятисот. Сменщик говорит, ты его прислал. Это тоже сохрани для проверки.

— Наладчик сам... — писарь запнулся и отодвинул от себя бумаги. — Я ему ничего менять не велел!

— Вот и проверят, что ты велел, — Мила вернула талоны к себе и прикрыла папку с распиской. — Пока следы целы.

Чужой основной долг от исправления Ильиного акта никуда не девался. Мои сто десять тысяч оставались на мне; до остальных списков мы ещё даже не добрались. Но этого парня Окунев при нас возвращал из мёртвых — со всеми своими подписями под ложью. От каждой новой строки становилось легче дышать; до последней подписи всё равно было страшно загадывать.

— Теперь в терминал, самую малость осталось, — я повернул его лицом к счётной панели и прижал грудью к её выступу. — Ту же запись, тот же номер, чтобы на втором экране всем видно было.

Окунев ткнул клавишу проведения операции, сверил номер акта с подготовленным исправлением и прижал печатку к служебному считывателю терминала. На большом обращённом к площади экране вспыхнула зелёная строка проведения, под ней — номер исправления, ссылка на исходную запись и новый статус: «Воронов И. В. — учётная запись действительна». Сам ложный акт не исчез: он повис серой строкой с пометкой «аннулирован», и рядом стояло его авторство — в сохранённой истории, доступной служебной проверке.

Илья поднял запястье: зелёный ноль загорелся на его браслете. До смешного хорошо было смотреть на эту единственную цифру: парень снова живой.

— Забойщик Илья Воронов восстановлен в правах! — крикнул я, поднимая руку с браслетом парня над головой, чтобы полоску видели с задних рядов. — Живой! Запись о гибели аннулирована, штраф снят, баланс в нуле! Исправление проведено самим Окуневым, по номеру, при сотне свидетелей!

Забойщики взревели от восторга. Сотня голосов слилась в единый ликующий шквал. Мужики сгребли шатающегося Илью в охапку, хлопали его по плечам, качали на руках, срывали с голов кепки и швыряли их под своды яруса.

— Господи, живой... Илюшка, сынок, живой же! Насмерть ты меня перепугал! Отбили, родненький! — Прохор протиснулся сквозь ряды и прижал парня к груди единственной рукой, размазывая слёзы по закопчённым морщинам.

— Ох ты, читатель! — проревел Архип и вскинул свой лом над головой. — Он вещи читает! Он же сквозь сталь и бумагу правду видит! Начисто всю ложь вывернул!

— Ура, читатель вещей! — подхватили в толпе и потянулись ко мне через барьер. — Крайонов! Наш сыщик!

Ещё утром здесь могли сдать пришлого оборванца надзирателю. Теперь меня звали по имени и тянулись через решётку пожать руку. Едва успевал отвечать, пока толпа качала Илью. Чертовски приятно было слышать своё имя от этих людей. Тепло расходилось по груди, и хотелось отвечать каждому.

Выбрался из кабины через пролом в ограждении, уступая дорогу забойщикам, которые тянулись поглядеть на зелёную строку исправления, всё ещё горевшую на экране. Тихон с буровиками отвели конвойных к выходу; разряженные дробовики остались у рабочих, патроны Тихон убрал в свой карман. Рабочие провожали их свистом. Я вернулся к служебному окну.

Броневой лист всё так же мёртво висел на заклинённой в пазу отцовской шайбе Тихона. Архип приподнял лист ломом и держал его, пока я вытаскивал хвостовик из паза и прятал кастет в глубокий карман штанов — оружие сослужило верную службу, и мне до зарезу нужно было вернуть его хозяину целым.

Приподнятый лист открыл мне и заваленную бумагами конторку писаря.

Окунев сполз на пол, обхватил пухлыми ручищами лысеющую голову и мелко подрагивал при каждом выкрике толпы. Верхний ящик дубового стола выдвинулся до упора. Среди вороха пустых талонов, казённых бланков и штемпельных подушек белел плотный продолговатый пакет из дорогой, лощёной бумаги Верхнего мира — на таких листах приходили распоряжения ведомств, до которых отсюда и жалоба вряд ли доберётся.

— Архип, шторку удержишь? — дотянулся сквозь прутья до пакета и, прикрывшись поднятым фолиантом, спрятал его во внутренний карман ватника — рядом с берестяной рукоятью резака. Только после этого Архип дал шторке опуститься до стойки.

Окунев остался за закрытой шторкой, а Илью увели свои. Я пробрался к выходу с площади, прижимая пакет за пазухой. Там меня перехватил Гнедой с двумя завернутыми в мешковину приборами.

— Э, не скалься, скупщик, слишком ты довольный, — предупредил я и посторонился, освобождая у стены место для осмотра. — Только разовая работа. Два чтения, и мы врозь. Никакой дружбы, никаких «приходи еще, барон».

— Два чтения, барон, тридцать фишек за пару. Неприлично щедро плачу, заметь-ка. — Гнедой перехватил мешковину поудобнее и сунул мне сверток, прищуриваясь, как старый пес на кость. — Мне завтра это добро продавать. Перед ревизией за вранье голову оторвут.

— Тридцать? Ты же сам сейчас сказал — за вранье голову оторвут, — я принял сверток и развернул мешковину на выступе у стены, очень неторопливо, напоказ. — Первое чтение — двадцать. Второе — двадцать пять. Итого сорок пять, наличными. Вон сколько свидетелей: если совру, поймаешь меня за руку.

— Охохо, это же кабала, а не чтение. Бессовестно дорого. — Гнедой зашелестел мешковиной и оглядел площадь, проверяя, кто стоит поблизости. — Ты у нас в бараке герой дня, так и цены геройские. Пятнадцать сверху за что?

Выложил на мешковину шахтный редуктор с контрольным манометром. Проверил прикосновением корпус, затем стекло манометра. На первом держался свежий след испуганного наладчика: он забыл стопорную шайбу. Манометр помнил короткую, злейшую мысль — «стрелку подогнул, чтоб брали без проверки».

— Вот тебе: в редукторе забыли стопор. Полезнейшее чтение вышло, — я развернул прибор и обвёл пустое посадочное место. — Стекло второго вскрой — увидишь, что стрелка гнутая. Проверишь при мне, чтоб потом сказок про сыщика-обманщика не рассказывал.

— Уф, сейчас, сейчас, до чего же въедливый барон достался... — Гнедой поругался вполголоса, достал отвертку и склонился над манометром, сопя и роясь в инструменте. — Пятнадцать минут, барон, у тебя часы отниму...

Через пять минут он ткнул отверткой в пустое стопорное гнездо, а рядом положил вытащенную из манометра изломанную стрелку. Поскреб пожелтевшим ногтем царапину на ней и жутко тяжело засопел.

— Тьфу, и ведь так нагло врал, падла, глядел мне в глаза и клялся, что с проверки. — Гнедой повертел стрелку в пальцах и отложил в сторону, подальше от товара. — Это того наладчика с третьего забоя работа? И за проверку деньги содрал!

— Зато теперь-то знаешь: как исправные их не продашь. Страшно тебе повезло, что вовремя узнал, — я подтолкнул к нему вскрытый манометр и потребовал расчета.

— Эх, не продам, куда уж теперь, зарезал без ножа, — процедил он и подергал завязки закрытого кошеля, выжидая, уступлю ли хоть фишку. — Двадцать и двадцать пять... Ладно, сыщик. Но учти: за такие цены я тебя второй раз в лавку и не пущу. Разовая, так разовая.

Гнедой повздыхал, достал кошель и высыпал мне на ладонь сорок пять платежных фишек, пересчитав их вслух по одной, будто надеялся, что я собьюсь. Уж больно приятно звякали заработанные медяшки после его торга.

— Злой же ты человек, Крайонов, чертовски злой, — добавил он, пряча остаток меди и косясь на пустое гнездо редуктора. — Могу ведь и сильно обидеться.

— Зато двадцать и двадцать пять складывать умею, на диво хорошо умею, — я пересчитал медь еще раз у него перед носом и сжал фишки в кулаке. Убрал их в отдельный карман: на локальном счете по-прежнему стоял ноль, а за работу мне заплатили наличными.

Гнедой забрал приборы. Я вернулся к Тихону через опустевшую площадь. По дороге гул толпы стих, за стенами бараков люди укладывались на нары, и в штреках остался лишь шум вентиляции.

В теснейшей каморке Тихона тускло мерцала коптилка, заправленная темным отработанным маслом. Огонек фитиля лениво вздрагивал от каждого движения воздуха, отбрасывая на дощатые шершавые стены длинные, ломаные тени. Пахло машинной гарью, кислой закваской и застарелой влагой.

На нижних деревянных нарах очень крепко спала Мила. Старое стеганое одеяло сползло с ее головы: открылись вихрастый рыжий затылок и впалая щека с черной полосой графитовой смазки. У изголовья на шатком табурете лежала разобранная латунная шестеренка от автомата выдачи концентрата — девчонка так и уснула с короткой отверткой, выбившись за этот день из сил. Даже во сне она чуть шевелила кистью, словно продолжала выправлять спиленные зубья казенного храповика. До щемоты жалко было её будить. От этой чумазой щеки делалось особенно горько: столько железа за день перебрала, а сама ещё ребёнок.

Развесил мокрый Прохоров ватник на спинке свободного табурета, подальше от хлеба и спящей Милы. Сели с Тихоном напротив за крошечный стол из тарных досок. Хозяин плеснул в две надколотые глиняные кружки остатки весьма горячего соленого отвара цикория, подвинул ко мне неровно отрезанный ломоть серого пайкового хлеба, пахнущего овсяной мякиной и дымом.

— На, держи, Тихон. Отец-то твой на редкость добрую вещь сладил, — я вытащил шайбу из кармана и опустил на столешницу, развернув хвостовиком к нему. — Окно удержала намертво. Сталь целая. И пальцы мои целые, что примечательно. Спасибо.

— Эх, отцовская же работа. Уж очень он железо любил. — Тихон взял шайбу и огладил большим пальцем граненый хвостовик, потом повернул её к лампе и долго смотрел на полированный металл. — Он говорил: коли берешься за железо — делай так, чтоб камень кололо, а само не гнулось. И ты выстоял, Роман. Илью от смерти вырвал. Барак это помнит. Мужики на нарах до сих пор шепчутся. Ты им сегодня показал, что у конторы тоже хребет есть, и его сломать можно.

— Книгу-то исправили, теперь у Ильи хоть браслет в полном порядке, — я отогрелся у кружки и подвинулся ближе к Тихону, к самому огоньку коптилки. — Кстати о писаре. До чего же хочется узнать, что там контора. Слыхал?

— Хе, заперлась контора на все аварийные броневые щиты, наглухо так заперлась, — усмехнулся Тихон, потянулся за кружкой и подул на пар. — Окунев жалюзи опустил, трясется, личный номер тряпочкой от чернил оттирает. Видать, думает, что номер с грехов отмоется. На ярусе шепотом гудят от забоя до клети: «Крайонов правду сквозь казенные чернила вынул». Теперь тебя каждый забойщик в лицо знает.

— Только это-то чертовски скверно, что в лицо, — я отпил и поморщился, стряхивая с рукава робы каплю горячейшего отвара. — Мне бы еще пару дней походить в тени. Теперь каждый стукач за фишку доложит, где сыщик спит и с какой стороны ложится.

— Доложит — пусть. Уж больно мы такого, как ты, тут ждали. За тебя теперь вся шахта, паря, стена. — Тихон отставил кружку и подался ближе. — Порожняком, скажу тебе, за Ильей полсектора шло. Сегодня Илью отдали бы, завтра за нами пришли. Мужики это поняли.

— Слава в яме слишком быстро в петлю превращается, Тихон, если за спиной только доброе имя, — негромко заметил я, делая глоток адски терпкого, соленого отвара.

Глава 2

— Сила-то есть, Роман, — Тихон отозвался сразу и отодвинул кружку. — Барак за тебя горой встанет. Если надзор сунется — камнями забросаем, в шурфы не пустим. Только ведь... Окунева кто-то поставил людей продавать. За его спиной сила стоит куда страшнее сотни рядовых надзирателей.

Отломил кусок чёрствого хлеба, обмакнул в отвар и отправил в рот. От голода мучительно заныло под рёбрами; до одури хотелось разом проглотить весь ломоть. Смена в забое, серный штрек и ледяная вода выжали запасы почти досуха.

Поерзал на табурете, поворачиваясь к развешенному ватнику. Достал из его внутреннего кармана продолговатый пакет из плотной бумаги Верхнего мира, раскрыл клапан и расправил сложенный вчетверо расчётный ордер под огоньком коптилки.

Фиолетовый штемпель в центре листа казался почти чёрным, въевшимся в структуру лощёной поверхности: «Оплачено оптом по списку №17».

Прикоснулся к бумаге, прикрыл глаза и осторожно потянулся даром к волокнам лощёного листа. Отчаянно хотелось нащупать хоть обрывок мысли того, кто отдавал приказ об оптовой закупке забойщиков. В висках тонко кольнуло иглой — сосуды протестовали против новой нагрузки.

Бумага молчала. Ощущалась только гладкая поверхность; дару требовался след человека, а лист прошёл через автоматический сортировочный аппарат и пневматическую почту клирингового узла. Тот, кто платил за людей как за инвентарь, спрятался за казёнными счетами Верхнего мира. Досада была острой, до тошноты: вот она, его оплата, под пальцами, а самого попробуй достань.

— Эх, до последнего надеялся вытащить из бумаг Окунева имя того, кто держит Загон, Тихон, — я отодвинул лист и распрямил мучительно затёкшие пальцы, разминая их по одному. — А тут пустая казёнка. Оплату провели через машины. Заказчик спрятался.

— Так это же и есть фабрика, паря. Страшно подумать, какая махина. — Тихон отломил корку и придавил ею лист, который загибался обратно по старому сгибу. — Окунев за восемьсот баллов взятки работяг в расход списывал, ловчие за грошовое жалованье стерегли выходы. А хозяин сидит на самом верху. Но ты вглядись: список номер семнадцать. Ежели до него было шестнадцать таких же — прикинь, по десятку на список — это сто шестьдесят живых человек прошло через Загон под видом аварий и обвалов! Сто шестьдесят душ, и все — на бумаге числятся погибшими. Это я так счёт веду, на глазок. Может, меньше, может, поболе. Но за каждым номером люди, каждый с именем и родней.

— Погоди-ка, прикидка это, Тихон, грубейшая, ещё проверять придётся, — сверил строки с отпечатанным номером и поднял взгляд на Тихона. — Но и одного семнадцатого списка хватит. Смотри сюда.

— Вот, ровно десять человек в списке. Илья был десятым в семнадцатом, — я повернул лист к Тихону и постучал ногтем по строке. — Девять человек из его списка завтра на рассвете погонят на перевалочную базу. Воронова мы отбили, но остальные девять уже в клетях. И Чешир там. Кота держат отдельно.

Мучительно захотелось услышать Чешира здесь, рядом с коптилкой. В тишине каморки вспомнилось его язвительное ворчание: «Не ной над чужими бумажками, Крайонов. У любой государственной мельницы есть ось, а в ось отлично вбивается калёный костыль».

— Хм, костыль-то — это очень хорошо, — вырвалось у меня; я оторвался от списка и потянулся за кружкой. — Только бить надо по мельнице, а не по писарю. А для этого нужно понимать, куда их погонят. Направление, маршрут, кто принимает наверху.

— Так вон оно что... Напрочь ты голову потерял, паря... — Тихон считал по именам на листе. Загнул один палец, второй, сбился, разогнул. — Погоди, я запутался. Ты чего сейчас удумал — девятерых из-под пломбы выцарапывать? Вместе с котом?

— А как же, вместе с котом. До одури соскучился по его ворчанию, Тихон. — Я придавил ордер и развернул его к Тихону.

— Ох, полнейшее безумие. — Он стукнул костяшками по столу и закусил губу, покосившись на нары. — Одного Ильи сколько крови стоило! А ты девятерых да ещё кота хочешь из клетки вывести. Да про нас к утру вся контора будет знать. Тогда уже не Окунев придёт — всех нас в семнадцатый список впишут, в восемнадцатый, под копирку! Ты хоть разумеешь, что барак за тебя горой встанет, но гору эту под пломбу загнать можно?

— Ох, еще как разумею. Потому-то барак останется здесь. — Я подтянул рукав и повернул запястье. Часы, купленные в автомате, тускло блеснули стеклом: без четверти одиннадцать вечера. — Смотри на время, Тихон. Пленный говорил: кота отправляют к трём утра. Четыре часа с хвостиком. Пока мы соберём людей, пока договорим, пока дойдём — загоним девятерых под пломбу вместо того, чтобы вытащить. Сначала пойду и посмотрю своими глазами, что к чему. Вдвоём с тобой и тихо.

— Уф, и как же ты предлагаешь? — Тихон потер подбородок и подался ко мне через стол. — В Загон голыми руками не ходят, сам говорил.

— Гнедой ведь, вот кто. Хитрющий жук, — Тихон покосился на дверь и придвинул ко мне ордер. — Скупщик знает, куда ловчие людей свозят, куда платформы ходят. Он хоть какое-то направление даст.

— Только вот за точной картой к нему идти отдельно, и с железным козырем, — придвинул пакет и разгладил ордер рядом с ним. — За просто так он фишку с пола не поднимет, а схема — товар штучный. Приду с пустыми руками — цену взвинтит до неба и ещё будет думать, не сдать ли меня Весовщику.

— Касса барака, паря, мужики на тебя надеются, — Тихон понизил голос и принялся считать, прикидывая общий сбор. — После сегодняшнего за тебя мужики подпишутся. Баллов пятьсот-шестьсот наскрёбём, каждому до смерти страшно десятым номером в следующий список лечь.

— У грузовой клети ведь расписание висит, — Тихон придвинул ко мне кружку и сильно приглушил голос. — И диспетчерские объявления о рейсах.

— Ой, погоди-погоди, заговорился я, — Тихон отложил недоеденную корку и прижал к себе ордер, прерывая собственные подсчеты. — Куда ты летишь на ночь глядя? Пятьсот-шестьсот — я сказал, наскребём, но, батюшки, это слово, а не баллы в руке. Мужиков будить? Вдесятером к клети? А Мила тогда с кем останется? И кто перед артелью за кассу отвечать будет, если я посреди ночи последние заначки соберу и в штреки утащу? Утром спросят — а я тут, ночной Гнедой, чужие гроши считаю.

— Я кота вернуть хочу, Тихон. До боли хочу, понимаешь же. И девятерых, живых девятерых, — сказал я и присел на топчан. — Не торговаться ими. Но гарантировать успех мне нечем, ты прав. Что успею — то и есть моя гарантия.

— Угу, вот и я про то. Очень уж дорого с нас возьмут. — Он растёр лицо и посмотрел на спящую дочь, на коптилку, на разложенный ордер. — Один кот ценой всего барака не вытаскивается. И девять чужих спин тоже. Да только и назад уже не отступлюсь, слишком поздно. Сегодня Илью весь сектор порожняком шёл смотреть. Столько глаз видело, как живой мёртвый из штрека вышел. Такую тишину, какая в бараке неделю была, больше не заведёшь — контора сама её сорвёт. Стало быть, сидеть и ждать — тоже риск, только чужой и в рассрочку.

— Ну так возьмёмся-ка за ближайшие десять минут, на них-то нас вполне хватит, — я поднялся с топчана и сел обратно за стол. — К расписанию у грузовой клети — вдвоём с тобой, пять минут туда, пять обратно. Поглядели, что за рейсы, вернулись сюда, сели над ордером и думаем дальше, уже со знанием. Никого не будим, Мила спит. Сбор баллов не трогаем. За картой пойдём, когда разберёмся с рейсом.

— Эх, Мила-то... — Тихон поднялся, подошёл к нарам, поправил сползшее одеяло и постоял над дочерью, заслонив её плечом от сквозняка. — Ладно. Спит — пусть спит, побудет одна четверть часа, дверь притворим, пусть доспит до нашего возвращения. — Он вернулся к столу, придавил ордер кружкой и посмотрел на меня поверх огонька. — Только уговор: на расписании глядели — и назад. Не суйся к самой клети, не заговаривай с дежурным, не покупай ничего у автомата. Смотрим бумагу — и ходу. По рукам?

— По рукам. Взгляд и назад, — я придвинул ордер к себе и расправил загнутый угол. — Десять минут, Тихон, и мы снова за этим столом.

— Коли уж мужики согласятся собрать кассу, её и побережём, она нам позарез понадобится, — пояснил я и покачал головой. — Гнедому за карту эти баллы не понесу: он до жути жадный, одну схему за них заберёт и добавки попросит. А платить придётся за вывоз людей: дежурным на стрелках, за клети, за пропуск конвоя. На живых, Тихон, потратим, не на бумагу. К Гнедому пойду за направлением и с козырем, не за покупкой.

— Хм, уж больно смело. — Тихон хмыкнул, соскреб крошки с доски и собрал в горсть. — Стало быть, кассу — на людей. Скупщику — ни балла, только разговор. Обдерёт ведь до нитки. — Он высыпал крошки в рот и упёрся локтем в стол. — Ишь ты, жадного Гнедого за язык взять надумал. Ладно, паря, уговорил. Только, слышь, что я скажу. Мужикам, когда время придёт, объяснять придётся — за что последнее отдаем. Артельные баллы, они бумага, а у каждого за той бумагой бессонная ночь стоит. Поймут — горой встанут.

— Поймут, чертовски на это рассчитываю, — перевернул машинный ордер печатью наружу и сложил по старым сгибам. — На своих потратим.

— То-то же. — Тихон глянул на спящую Милу и понизил голос. — Господи, дочь моя сегодня взрослым мужикам нос утерла... Так что давай уж по-честному: десять минут до объявлений у нас с тобой. Пять туда, пять обратно. Остальных оставим дрыхнуть, Милку — дома. Глянешь рейс своими глазами — и назад, под одеяло. Давай собирайся.

— Идём уж, невтерпёж здесь сидеть. Ты первым, я слева от рельса догоню. — Сунул ордер в продолговатый бумажный пакет и загнул клапан.

— Ага, вот и славно. — Тихон крякнул, снял с гвоздя свой помятый фонарь и прикрыл шторку, сузив жёлтый кружок до щёлки. — Пойдём через старый обходной, он глухой. Свет пущу узкой полосой, вдоль рельса.

Снял со спинки табурета Прохоров ватник и натянул поверх робы. Сырые рукава подались крайне неохотно. Лезть обратно в холодную ткань было жуть как противно после тепла каморки.

— Держись-ка за мной, — Тихон приподнял фонарь и подмигнул. — Спина у меня широкая, временно поделюсь.

— Расписание-то и я читать умею, — шепнул, застегивая ворот, и нащупал в кармане сорок пять наличных фишек, заработанных на двух последних чтениях. Они мелко звякнули — моя плата за работу. Будущую артельную кассу мы решили тратить на вывод людей; с этими деньгами я пока распоряжался сам. — Хоть в этом мы с тобой на равных.

— Ха, ишь, зубы-то показал. — Тихон беззвучно засмеялся в кулак и сразу оглянулся на дочь. — Тихо, паря, дочь спит. Пошёл.

Мы выскользнули из каморки. Ночной штрек встретил нас гулом далеких вентиляторов и запахом мокрой породы. Фонарь выхватывал рельсовую нитку, костыли, подпорные стойки. Держался слева от рельса; Тихон шел впереди, шаркая разбитыми ботинками и приглушенно, до хрипа сопя. Поднялись по железным скобам на промежуточный ярус — и впереди, за поворотом, засветился простенок подъемной клети, за ним гудела лебедка, изредка натужно взвывая под нагрузкой.

Возле клети перекрыли проход два человека.

— Тихон, назад, — я шагнул наперерез и загородил проход между клетью подъемника и ржавой переборкой.

Взыскатели шли прямо на нас. На обоих висели одинаковые серые куртки из промасленного брезента с медными бляхами Загона на воротах. Тот, что повыше, с кривым носом и выцветшими глазами забойщика, сжимал в кулаке гибкий прут с электрошоковым набалдашником. Второй, приземистый, с опухшим от местной сырости лицом, крутил на пальце металлическое кольцо с пластиковыми стяжками.

— С дороги, пришлый, больно дерзкий ты, — кривоносый взмахнул прутом и ткнул им в сторону моего плеча. — За нами ордер третьей категории. Должник Тихон Корнеев, просрочка тридцать шесть баллов по штрафной шкале сектора. Долг выкуплен Загоном сегодня в полдень. Человек идет с нами под опись.

— Будь добр, бумагу-то покажи, мил человек, — я переступил ближе и заслонил Тихона у переборки.

Тихон за моей спиной мучительно тяжело задышал и стиснул кулаки так, что затрещали костяшки. Изможденный забойщик с огромным трудом распрямился; загонщики расставили ноги поперёк прохода, и приземистый уже отмерял стяжку для его запястий. От этой деловитости брала такая злоба, что каждое движение со стяжкой замечал отдельно. Внизу, под фальшивым серым куполом, выкупленный долг означал одно — железный ошейник, погрузочная платформа и списание в Нижние выработки, откуда люди возвращались лишь в страшных барачных рассказах.

— Эй, ты оглох, парень? — Приземистый шагнул вперед и поднял стяжки. — Уйди в сторону, пока браслет не обнулили за соучастие. Статус беглеца так хочется примерить?

Под стеклом у выхода из клети висел порядок взысканий. Перфорированный ордер цессии в нем упоминался отдельной строкой.

— Регламент сектора номер сорок семь, — я перекрыл проход плечом и постучал по стеклу над нужной строкой. — Принудительное изъятие человека из жилого яруса проводится только по перфорированному ордеру цессии конторы учета. С багровой печатью. Без нее любая попытка нацепить стяжки — бандитизм. Так что покажи бумагу.

Кривоносый оскалился и ткнул шокером снизу вверх, метя мне под ребра. Шахтная гравитация давила куда тяжелее привычной земной нормы, сковывая выпады, но этот захват я отрабатывал на учебных полигонах ещё в прошлой жизни. Сейчас от него зависело, удастся ли вдохнуть после удара: сработал прежде, чем успел об этом подумать. Ушел в мертвую зону, перехватил его предплечье до того, как оружие поднялось, и мягко надавил на болевую точку под локтем, заставляя верзилу согнуться к грязному настилу. Сустав щелкнул, кривоносый выпустил шокер. Подхватил его левой на лету.

Приземистый полез в боковой карман брезентовой куртки, нащупывая запасной ствол, но я чуть вдавил электрод шокера в кадык хрипящего на коленях кривоносого, пресекая движение напарника.

— Эй, руку наружу, медленно, — предупредил я и повёл электродом от одного к другому, стараясь говорить тише хрипа прижатого загонщика. — Если через секунду я не увижу ордер, твой напарник проверит ёмкость собственного аккумулятора зубами.

Кривоносый засипел, пытаясь вдохнуть влажный воздух шахты. Его напарник очень торопливо расстегнул ворот.

— Вот! Официальная цессия конторы учета! — Приземистый выдернул лист из-за пазухи и сунул мне под нос. — Все по закону сектора, чтоб тебя перекосило!

Прижал коленом плечо кривоносого к настилу, отпустил его запястье и взял лист правой рукой. Бумага пахла машинным маслом, кислым потом клерка и дешевыми чернилами из кристаллической гари. На ощупь она была жесткой, почти картонной. В верхней части стоял штамп учета, а поперек строки с именем Тихона красовалась косая багровая печать.

Коснулся бумаги даром. Кожу в месте касания обожгло так остро, что хотелось отдёрнуть пальцы, в затылок ударила вспышка — нервный стук конторского штампа, звон брошенных медных жетонов и равнодушный голос конторщика: «Этих восьмерых отдавай сразу оптом, Весовщик закрывает партию до четверга».

— Сколько набежало со штрафом? — Я сложил ордер, убрал его за пазуху и удержал кривоносого коленом, когда тот попытался отползти к напарнику.

— Сорок два балла, — прохрипел он с пола, сплевывая на решетку. — И пени за сопротивление взысканию, чтоб тебя!

Выгреб из карманов все металлические платежные фишки, заработанные этим вечером у Гнедого за чтение инструмента, проверил, не застряла ли последняя в подкладке, и швырнул их под ноги кривоносому. Металл звякнул о решетчатый пол. Отдавать этим тварям заработанное было мерзко до спазма в горле. Но Тихон стоял за спиной, живой, и за сорок пять фишек можно было оставить его рядом.

— Нате, здесь сорок пять, подавитесь. Перекрывает тело долга и пени, — я убрал колено с плеча кривоносого и отступил в сторону. — Проваливайте к своему распределителю и скажите, что баланс закрыт наличными.

Приземистый крайне поспешно сгреб фишки с пола, пряча их в рукав.

— Ну и дурак же ты, парень, — процедил он, пятясь к темноте переходного тоннеля. — Реестр Загона целые бараки поглотит. В полночь выйдет общий свод. Весовщик забирает партию целиком, с людьми или без. Если к погрузке не хватит голов, загонщики выгребут весь ваш барак.

Глава 3

Они развернулись и почти побежали по мокрому коридору. За поворотом ещё несколько раз шлёпнули подошвы; дальше слышался только гул вентиляции.

Тихон тяжело навалился плечом на заклепки стены. Его лицо было страшно серым, с глубокими тенями под глазами. Сквозь решетчатый настил подъемника тянуло паром из нижних шахт; к сырости примешивался кислый запах застарелой баланды.

— Ох, зря ты ввязался, Роман. — Тихон вытер лицо рукавом и повернулся ко мне, опуская фонарь к ногам. — Ты выгреб все до нуля, остался с пустыми карманами. А если мы сейчас в Загоне сгинем, Гнедой наши же вещи скупит. Он первый в барак прибежит, я его знаю. А Загон... Они берут оптом, по спискам. Уходи, Роман. Бросай меня, уходи по аварийным штрекам к нижним горизонтам, пока твой браслет не спалили. Долг на всю жизнь, Загон сожрет нас обоих, с потрохами!

— Тем более идем к твоей дочери и думаем, как людей вытаскивать. Твой долг уже закрыт, Тихон. За два часа второго такого подарка конвоям больше не сделаю, — я поставил шокер на предохранитель и спрятал во внутренний карман куртки, застегнув клапан. — Своих вытаскивать будем. Весовщик закрывает партию до четверга — и этот же мясник курочил распределители на твоем ярусе. Вот и сложи: долги у людей растут, распределители падают, люди списываются, и все это взвешено, оплачено и подписано. Это конвейер, Тихон.

Тихон зашагал вперед, с мучительным усилием отрывая подошвы от скользких железных плит. Его готовность отдать себя загонщикам люто бесила. Держался за ним в паре шагов и прислушивался: за гулом магистралей слишком легко было пропустить топот погони. Каждый шорох за спиной резал слух.

Створка нашей каморки в седьмом бараке была сколочена из грубого кровельного железа и проволочной сетки. Она висела на одной петле и была приоткрыта. Изнутри тянуло жутко горьким чадом пригоревшей репы на открытой спирали электроплитки и металлическим духом остывшего жестяного чайника, заросшего серой окалиной.

Тихон шагнул через порог первым — и замер.

Посреди тесной каморки, на низком ящике под висячей лампой, стоял раскуроченный металлический кожух пищевого автомата. Вся стальная требуха распределителя — зубчатые колеса, медные пластины контактов, срезанные штифты — была вывалена на дерюгу. Двенадцатилетняя Мила сидела на корточках перед механизмом. Ее худые пальцы были черными от машинной графитовой смазки, короткие рыжеватые вихры стояли торчком, а по щекам, размывая чернь, катились злые, горючие слезы. В зубах она с яростным хрустом сжимала тонкую латунную отвертку. Ужасно обидно было видеть её над этим выпотрошенным железом.

— Милка… — Тихон метнулся к ней, пытаясь обнять девочку и отобрать инструмент. — Доченька, брось ты это железо! Живы ведь, обошлось все…

— Не трогай! — Она выплюнула отвертку в ладонь и оттолкнула отцовскую руку, оставив на запястье жирный след графита. — Не смей меня жалеть! Ты опять стоял столбом и ждал, пока тебе ошейник на горло нацепят?! Опять шею гнул перед этими псами?!

— Да угомонись ты, Мила, — Тихон втянул голову в плечи и присел перед дочерью. — Роман откупил меня. Последние медяки швырнул загонщикам. Все, чистый я перед конторой на сегодня, затаиться нам надо, тихо пересидеть…

— Затаиться?! — девочка вскочила и с размаху ударила кулаком по кожуху автомата. — Ты думаешь, они за твоими тридцатью шестью баллами приходили?! Да они плевать хотели на твои долги! Они сегодня вечером автомат на четвертом подуровне взломали! Мой автомат! Две недели ночами перебирала редуктор и стачивала казенные шестерни, чтобы наши мужики из седьмого забоя получали брикеты концентрата по себестоимости, в обход тройной конторской наценки! Этот автомат кормил весь ярус! А эти твари сорвали замок ломом, разворотили нутро и протащили через пищевую секцию три клети! Сегодня, пока мы с вами у конторы были! — Она рванула ворот комбинезона и хватанула ртом воздух. — Через мою же секцию людей протащили, как мешки с рудой. Я этот редуктор пальцами собирала. Пальцами, слышишь?!

— Замолчи, Милка! Брось, говорю! — Тихон страшно побледнел и потянул на себя створку ящика распределителя. — Если патруль услышит про переделку казенного редуктора — нас под корень вырежут!

— Не замолчу! — Мила снова вцепилась зубами в рукоять латунной отвертки и всем телом, локтями и коленями, навалилась на раскуроченный механизм, закрывая его от отца как щитом. Она глядела исподлобья, прижавшись щекой к кожуху, и сутулый забойщик отступил: чтобы добраться до механизма, пришлось бы силой стащить с него дочь.

Она выдернула из кармана холщового комбинезона длинную тонкую стальную спицу, просунула ее в глубь заклиненного протяжного барабана и налегла на свободный конец, используя его как рычаг. Зубья приемного узла были срезаны, собачка храповика намертво въелась в паз. Мила натужно зашипела сквозь сжатые зубы, надавила — раздался резчайший металлический щелчок. Зажатый барабан провернулся.

— Вот! — крикнула она, вытаскивая наружу мятую полоску перфорированной латунной ленты. — Думали, рудная крошка забилась? Смотри!

На измятой ленте поперек контрольных отверстий шла грубая штамповка аварийного кода транзита под давлением в четырнадцать атмосфер. Перед кодом сохранилась машинная отметка: сегодняшняя дата, 20:40. А следом за лентой из темной щели механизма вывалился кусок каленого железа.

Мила подхватила находку и поднесла к лампе: это был обломок толстой дужки навесного замка. На изломе темнело сухое бурое пятно, а с внутренней стороны металл покрывали глубочайшие параллельные борозды — следы дико сильных ударов звериных когтей. На шероховатом сколе застрял клок густой черной шерсти.

— Вот для чего им заслонка понадобилась, — Мила стиснула обломок в кулаке и придвинула его к отцу. — Через наш продуктовый коридор волокли бронированные клетки с живым грузом! В обход контрольных весов! Они сорвали гидрозатвор в секции четыре-Б и заклинили аварийную заслонку обломком трубы на сорок сантиметров, чтобы не сработал датчик давления!

— Господи… — Тихон отшатнулся к стене и схватился за голову. — Клетки Загона… Милка, немедленно выбрось это железо! Брось в вентиляционный штрек или утопи в шламовом отстойнике! Если загонщики узнают, что у нас кусок их замка — они барак по бревнышку разнесут!

— Не выброшу! — девочка с вызовом сунула обломок в нагрудный карман и застегнула ржавую пуговицу. — Это моя секция! Я сама ночью пойду на технический горизонт с газовым ключом и покараулю этих уродов! А если ты так боишься — я одна уйду из барака!

Она схватила с верстака разводной ключ, готовая ринуться к выходу. За эту упрямую рыжую голову стало дьявольски страшно, аж под рёбрами стянуло.

— Ну-ну, мастер, остынь. Положи ключ, — я переступил порог и прикрыл за собой железную створку, привалив её плечом, чтобы скрип не разбудил соседей.

Мила сильно вздрогнула и замерла, вскинув подбородок, но ключ так и не выпустила — только сжала крепче.

— Тебе двенадцать, мастер, а отвечать за всё придётся самой, — я вынул из внутреннего кармана трофейный шокер Загона и с глухим стуком положил его на угол деревянного ящика рядом с разобранным распределителем. — С тобой говорю как со взрослой. Мне жутко жаль твоего автомата. В одиночку ты до отстойника дойдешь, это я не спорю. Ты свою секцию знаешь. А дальше у них карабины, а у тебя разводной ключ.

— Тьфу, и что теперь, сидеть тут, пока их увезут? — она шмыгнула носом, вытерла засаленным рукавом мокрые щеки, размазав копоть, и медленно вытащила из кармана железный обломок. — Тогда хоть расскажи, зачем ты сюда пришел с чужим шокером, если не за мной.

— Ну как же, ты в этом деле — главный технарь, а не штурмовик, — я потянулся к ящику, придвинул к себе шокер и повернул его рукоятью к ней, чтобы видела царапины. — Теперь по порядку рассказывай. Сюда обломок.

Принял у неё обломок и поднёс его к свету лампы. Свежий излом зернился: дужку толщиной в палец перекусили гидравлическими клещами конвойной службы.

— На сколе пятно, я видела. — Мила положила разводной ключ на верстак и придвинулась, понизив голос; ноготь её завис над бурым пятном. — Ты его читать будешь?

— Гляди-ка, пятно бурое, старое, — я повернул дужку к свету и соскоблил ногтем налипшую грязь. — А вот след на сколе совсем свежий. С него и начну.

— Эй, погоди. — Мила остановила меня, обхватив запястье, и заглянула в лицо, чуть склонив голову, чтобы поймать взгляд. — Ты сейчас на ногах едва держишься, смотреть до жути страшно. Ты в себя пришёл вообще?

— Наполовину, увы. Второй половиной и читать буду, — я высвободил запястье и перехватил дужку поудобнее, устраиваясь на ящике. — Тихон, запри дверь. На дубовый засов. Возьми лом и стой на часах, никого не впускать.

— Роман, помилуй, ты чего? — забойщик отступил к двери и надавил на хлипкую стену; жесть прогнулась. — Здесь переборки из фанеры и кровельной жести, за стенкой стукачи конторы спят. Даже шепот донесут надзору!

Тихон сглотнул, взял лом и закрыл створку плотнее. Засов глухо стукнул в паз; хозяин остался у двери.

Закрыл глаза и сосредоточился, сжимая обломок дужки замка подушечками пальцев.

Обычно психометрия легко брала недавний испуг или последний разговор за столом. Но дужку успели заляпать маслом и рудной грязью, а потом ее трогали, пока лазили в механизм. Эти прикосновения заслоняли нужный оттиск. Каждое чужое касание мучительно отдаляло меня от Чешира. Чтобы докопаться до живого следа, приходилось сосредоточиваться гораздо сильнее, а после резака помнил, чего стоит такое усилие.

Стиснул зубы и попробовал добраться до того, кто тащил клетку, отсекая более поздние касания.

Виски сдавило так, что пришлось согнуться и опереться локтями о колени. В ушах загудело, словно рядом включили на полную мощность главный вентилятор сектора. Дыхание перехватило. В переносицу ударила острая, колющая боль, сердце пропустило два глухих удара, во рту разлился металлический привкус соли, и из левой ноздри на верхнюю губу поползла горячая струйка крови.

Обломок впивался в кожу, а боль в голове делалась до тошноты нестерпимой. Стоило ослабить хватку — и связь оборвётся.

Первые секунды видение путалось. Пахнуло карболкой, затем пережженной шерстью; обдал сырой сквозняк технического шлюза. Сжимал холодное железо и ждал, пока в чужой памяти запахи соединятся с тем, что видел конвоир. Ожидание стало почти невыносимым.

Тьма разорвалась, и под мутным желтым светом выступил грузовой отсек подъемника. До омерзения воняет паленой шерстью, карболкой и застарелым навозом. Двое в кожаных фартуках волокут стальную клетку, обитую полосами резины. Прутья вздрагивают от яростных ударов изнутри.

В полумраке за прутьями загораются два желтых глаза с узкими вертикальными зрачками.

«Рома! — от знакомого скрежещущего мысленного вопля я вздрогнул и едва не выронил обломок. — Если ты не переломаешь этим тупым мешкам с костями хребты в ближайшие два дня, я клянусь, я нассу в твои лучшие ботинки в тот же миг, как выберусь из этой помойки!»

Это был его крик в прошлом, застрявший на замке. Потянулся к живому Чеширу и снова ощутил глухую пустоту. До боли хотелось услышать его сейчас, а дар возвращал лишь прошлое.

Кошачий крик оборвался вспышкой статического треска. Сквозь опадающий гул в ушах прорезался хриплый бас одного из конвоиров:

— Аккуратней со зверем! Из седьмого бокса четвертого накопителя — перевести в третий бокс Верхнего отстойника, там и оставить до рейса, — конвоир перехватил ручку клетки и оттянул ее от стены.

— Чего-чего, до какого рейса? Партию-то задержали, — второй остановился и опустил клетку на пол.

— Тьфу, после скандала у Окунева списки переписывают, дубина. Новый служебный рейс завтра в четыре утра, не в три, как было назначено. Весовщик сказал, черную тварь на общий аукцион не выставлять — за нее господа с Верхнего яруса отвалили пять тысяч баллов авансом. Пять, слышишь? Так что не расшвыривай груз, — конвоир поддернул клетку и потянул напарника за собой.

Распахнул глаза и шумно втянул воздух. Сквозь мутную пелену проступила каморка. После клетки до слёз хорошо было снова видеть Милу и Тихона. Вытер рукавом кровь с верхней губы и подбородка.

— Ой, живой? — шёпотом спросила Мила и подалась ко мне, стискивая рукав на моем локте. — Что ты видел? Ты минуту назад просто сидел и смотрел сквозь меня, я тебя трижды позвала!

— Ох... на, выпей. Вода остывшая, из бака. У тебя глаза были белые, как у слепца из забоя, — она торопливо схватила со стола жестяную кружку и протянула мне, придержав мою руку снизу, чтоб не расплескал.

Сделал два больших глотка жутко затхлой, пахнущей железом воды и поставил кружку на ящик.

— Уф, голова пока на месте, мастер, — я подвинул к ней коптилку и осветил разложенную на верстаке ленту. — Всё, слезы после. Прочитай мне отметку на ленте. Всю. Ты единственная здесь, кто эту перфорацию без лупы разберет.

— Сейчас… — она расправила ленту у огонька коптилки и наклонилась к выбитым знакам, шевеля губами; край царапнул ей подушечку пальца. — Прием... четвертый подуровень... проход транзитных грузовых клетей... сегодняшнее число, двадцать часов сорок минут. Три клети, тарированный вес под завязку.

— Ах вы ж... Под завязку, тарированный... — Тихон повернулся от двери и крепче сжал лом. — Это про людей, выходит? Вес пишут, как для руды?

— Увы, как для руды, Тихон, взвешивали, — я повернул ленту к свету и провел ногтем по строчке с весом. — И кота везли тем же ходом.

— Двадцать сорок, — я сверился с часами и развернул ленту датой к Тихону. — Сегодня вечером, часа два назад, они тащили через твою секцию живой груз. Мы ещё можем их догнать. Кота велели перевезти в Верхний отстойник, оттуда — наверх в четыре утра. Четыре, не три, как говорил пленный. Четыре ещё впереди.

— Соберемся и пойдем, — я отставил кружку и повернулся к Тихону. — Слава богу, Чешир жив, Тихон, жив! Он в Верхнем отстойнике Загона. Вместе с партией людей, которых готовят на продажу наверх.

— Ох, Верхний отстойник — это целая цитадель, — покачал головой Тихон, опуская лом к ноге и свободной рукой придерживая меня за плечо, чтоб не вскакивал. — Даже надзорные патрули ходят туда с десятком штыков. Там сидит охрана Весовщика. Стальные переборки в палец толщиной, гидравлические ворота и сорок вооруженных головорезов. С улицы нас, Роман, запросто положат у первой решётки из дробовиков.

— В прошлый раз за проломом стоял один писарь. А за этими воротами — партия людей, которую к утру опломбируют, — я повернулся к Миле и присел перед ней на ящик, оказавшись с ней на одном уровне. — Ты сказала, они сломали автомат, когда тащили клетку?

— Да. Сорвали гидрозатвор аварийного сброса. — Мила кивнула и сглотнула, сцепив пальцы на коленях. — Там стоял распределитель давления на четырнадцать атмосфер. Если они его заклинили обломком трубы, значит, внутренняя аварийная заслонка между секцией четыре-Б и дренажным коллектором Загона останется приоткрытой.

— Погоди-ка... — Тихон подался вперед, переставил лом и упёр его в колено. — Дочка, ты хочешь сказать, что с сегодняшнего вечера у Загона в полу дыра? И они её так и оставили?

— Ха, значит, сорок человек охраняют ворота, а мы полезем снизу, — я развёл ладони, отмеряя щель, и усмехнулся Миле с несказанным облегчением. — Хоть раз их проклятая спешка пригодится нам. Какой просвет останется?

— Всего сантиметров на сорок, — она прикинула расстояние между моими ладонями и чуть сдвинула их, выверяя на глаз. — Человек протиснется, если снять куртку и ползти по грязи. Но там дальше решетка охлаждения и ревизионный люк прямо под настил весовой.

— Сорок сантиметров — уже проход, если живот втянуть, — я встал с ящика и отряхнулся. — С люком разберемся. Мне позарез нужна схема внутренних уровней. Полная разводка переборок, постов и распределительных щитов. Без неё я в ту дыру не полезу — там каждый поворот для меня чужой, а чужой поворот в темноте это выстрел в спину.

— М-да, схему Загона держит только контора Весовщика. — Тихон подвинул к себе лом и упёр его в пол, помолчав перед ответом. — Для людей сектора она закрыта. Даже старики, что сорок лет в яме, только коридор до шлюза видали.

— Есть один человек, который торгует всем, что можно украсть или скопировать, — ответил я, направляясь к двери и накидывая куртку на плечи одним движением. — Посидите здесь. Дверь никому не открывать, даже патрульным. Если придут с ломами — ломайте переборку к соседям и уходите в вентиляцию забоя. Я к Гнедому.

Глава 4

— Гнедой, ты здесь? — толкнул обитую железом дверь и перешагнул порог. До лавки скупщика добрался по верхним техническим мосткам, минуя освещенные галереи и надзорные посты. Ноги нестерпимо ныли от усталости после бесконечных переходов по скоб-трапам, в воздухе стояла взвесь ужасно едкой рудной пыли. В глухой тупик третьего яруса спустился по пожарной скоб-трассе.

Пустая гильза под притолокой тонко звякнула о гвоздь. Внутри пахло паяльной кислотой, горелым бакелитом и застарелым табачным дымом. Старик сидел за высоким верстаком под коническим жестяным абажуром. В глазу у него торчала часовая лупа, латунным пинцетом он перебирал крошечные кристаллы из разбитого счетчика.

— Эй, лавка закрыта, Крайонов, — Гнедой поднял глаза от кристаллов и зажал в пинцете один из них. — Учетчики ярус вовсю шерстят. Свои байки про вещи покойников прибереги для соседей.

Он потянулся под столешницу к рычагу тревожного звонка. Я навалился на верстак, намертво перекрывая ему доступ к подстолью.

— Выплюнь стекло, Гнедой. Разговор до зарезу нужен, — я подался через верстак и загородил ему свет.

— Ага, пришел купить ещё инструмент? — Скупщик вынул лупу из глазницы, положил её на кусок замши и рядом пристроил пинцет. — Наличными фишками? Или принес что-то особенно интересное?

— В карманах у меня пусто, Гнедой. Все сорок пять фишек ушли конвою за Тихона, — я вывернул пустой карман и встряхнул его.

— Тьфу, тогда пошел вон! У меня не благотворительная столовая! — Старик окрысился и потянулся за лупой.

— Погоди, я предлагаю другую плату, — я заправил карман обратно и остался между скупщиком и тревожным рычагом. — Неприкосновенность твоей норы. Учетчики конторы сегодня страшно злы, и если я шепну патрульным, в каком именно ящике под верстаком лежат левые кристаллы без клейма сектора, от твоей лавки останется куча битого бакелита.

Гнедой замер с лупой у самого глаза. Секунду назад он выпроваживал меня крикливым хозяином лавки; теперь покосился на ящик с кристаллами и сжал губы, будто смертельно боялся назвать его даже шёпотом.

— Ну, чего тебе так приспичило? — Гнедой отодвинул кристаллы подальше и спрятал лупу в карман.

— Очень нужна карта Загона, — я оттеснил его от ящика и опёрся о верстак. — Верхний отстойник, дренажные сходы сектора четыре-Б, расположение постов охраны и график смены караула у главного подъемника.

— Ох, совсем ты с ума сошел, парень, — Гнедой отодвинулся к стене и шумно выдохнул сквозь зубы. — Перепил очистителя у забойщиков? Загон — это личная вотчина Весовщика. Тот, кто сует нос в его хозяйство, через два часа висит вниз головой над отстойником, пока из него вытряхивают остатки памяти. Я никогда не лез в дела Весовщика и планов его крепости не держу. Я не самоубийца.

— Да брось, ты опытнейший перекупщик, Гнедой. И ты берешь у охраны Загона краденые пайки и медную проводку, которую они срезают со списанных платформ, — я кивнул на обрезки под верстаком и поймал взгляд скупщика.

— Ха, докажи! — огрызнулся старик и очень поспешно придвинул к себе конторскую книгу.

Дотянулся до книги у чашечных весов и накрыл её ладонью. Кожа на корешке потрескалась, а на переплёте лоснились старые масляные пятна.

Дар сразу отозвался на свежий отпечаток позднего гостя: хромота на правую ногу, въедливейший запах чеснока и дешевой махорки, удушающе липкая тревога самого Гнедого и тяжесть брошенных на верстак мотков силового кабеля.

Гнедой ухмыльнулся, уверенный, что книга закрыта на кодовую латунную защелку.

Нажал на потайной язычок замка; защелка щелкнула. Раскрыл гроссбух на последней странице, где чернила на нижней строке едва успели просохнуть. Чертовски приятно было застать этого жука с поличным.

— Старший смены внутренней охраны Загона, хромой Савва, — негромко прочитал я вслух, удерживая книгу раскрытой. — Двадцать третий час. Принес сорок метров силового медного кабеля со штампом четвертого распределителя Загона. А ты записал это как безымянный утиль с аварийного забоя. Подлог чистейший, Гнедой.

Гнедой побелел и вцепился в гроссбух. Дёрнул к себе, уже косясь на пылающий тигель плавильной печи в углу верстака: вырванную страницу туда можно было швырнуть с места.

Перехватил его сухое запястье, вывернул кисть и придавил раскрытую книгу к доскам стола.

— Не дергайся, старик, — предупредил я, удерживая книгу раскрытой. — Если эта страница сгорит — на рассвете я лично положу рапорт на стол конторы учета. И Весовщик узнает, что его верный Савва таскает медь налево, а ты ее сбываешь. Тебя подвесят за ребра на первом же подъемном крюке.

Гнедой судорожно сглотнул и разжал пальцы на переплёте. Застыл над книгой, больше не пытаясь её отобрать.

— Ай, пусти… — прохрипел он и упёрся свободной рукой в стол. — Пусти руку, бешеный.

Отпустил Гнедого, и тот очень тяжело сел на табурет. Скупщик достал из кармана ключ и, дрожа, отпер нижний ящик; замок поддался с омерзительно тонким визгом. Он вынул сложенную вчетверо плотную промасленную кальку, разложил на верстаке и прижал углы свинцовыми грузилами.

— Ладно уж, смотри сюда, самоубийца, — прошипел он, тыча желтым ногтем в паутину вычерченных тушью линий и разглаживая кальку локтем. — Вот центральный шлюз. Сюда подходят грузовые пути от забоев. Здесь стоят основные весы. Весовщик сам выходит на каждый крупный прием. Каждый живой вес взвешивается на платформе. Норма на взрослого здорового забойщика — пятьсот баллов списания долга. Если мастер, слесарь или механик — до тысячи двухсот. Детей и стариков списывают по восемьдесят баллов за голову на переработку шлама.

— Господи, по восемьдесят за голову… — я удержал его руку на строке и перечитал цифру, отгоняя от себя мысль о Миле. — Механика оценивают в тысячу двести, а ребенка — в восемьдесят. Это же не такса, Гнедой, это арифметика на самой вонючей помойке.

— Хе, а ты думал, там философский кружок? — Гнедой фыркнул и передернул плечами, оглядывая свою лавку, не подслушивает ли кто. — Держи слишком бурные эмоции при себе, барон. Эмоции у Весовщика в прейскурант не внесены. Слушай дальше, чего полезного в моей башке валяется.

— А ну-ка, что там с животными? Необычными, — я подвинул кальку к свету и выпрямился, глядя на скупщика.

— Была вчера ориентировка по внутреннему каналу. — Гнедой покосился на меня и прижал ногтем угол чертежа, понижая голос до сипа. — Черный кот с белым пятном на груди. Откуда взялся в яме — пес его знает, но за него объявлен закрытый заказ. Пять тысяч баллов чистыми от какого-то чиновника с Верхнего яруса. Весовщик держит его в изолированном боксе за весовой комнатой. Туда ведет только один коридор через караулку.

— Ого, пять тысяч за кота. За мастера живого дают тысячу двести, а за кота — пять, — я отыскал на кальке караулку и постучал по ней дважды. — Что, интересно, этот чиновник взвешивает на своих весах, если кот ему намного дороже человека? А мне он нужен, Гнедой, страшно нужен. Ладно, оставим. Сколько людей в охране?

— В смене двенадцать человек. — Гнедой постучал ногтем по обозначению поста и обвёл соседний отсек. — Все с карабинами и шокерами. Старший — тот самый хромой, Савва. Зверь куда лютее своего хозяина. На ночь они перекрывают бронедвери и оставляют только дежурного у смотрового глазка. Всех положат у порога, если сунетесь к шлюзу.

— Двенадцать в смене — не сорок. Сорок у него по штату в цитадели, а ночная смена — двенадцать, и из них один у глазка, — я придвинул к нему чертёж и проследил путь от шлюза до караулки. — Хм, разница-то огромная, а караулку все равно целиком проходить. Через эту дверь я людей не поведу: слишком опасно.

На полях кальки была переписана седьмая статья Горного Регламента: «Поверка контрольных мер и весов по первому требованию ответчика». Эта строчка обрадовала меня куда сильнее всей карты.

— Хм, это зачем? — я повернул чертёж припиской к скупщику и задержал его за рукав, когда он потянулся к грузилу.

— Э, для аварийной сдачи платформы, — буркнул Гнедой и высвободил рукав, перечитывая знакомую статью. — Ответчик вправе требовать поверку при смене. Только Весовщик сам её проводит, и еще никто потом с помоста не возвращался.

— Списки можно переписать, писаря заставить замолчать, — я ещё раз прочёл статью и расправил заслонявший её сгиб. — А гирю при сотне шахтеров в карман не спрячешь. Только сначала до нее надо добраться.

— Нет уж, мы не пойдем к шлюзу, — я развернул кальку дренажной веткой к себе и сопоставил пунктир с выходом у весовой. — Технологический сход из секции четыре-Б. Охладитель.

— Дренаж. Туда сливают отработанную воду с охладителей. — Гнедой прищурился и проследил пунктир до выхода, придавив сворачивающийся лист. — Там стоит решетка из арматуры и гидравлическая заслонка. Но заслонка закрыта наглухо, её не поднять снаружи.

— Заслонка заклинена на сорок сантиметров, — отрезал я и прижал кальку, глядя ему в глаза поверх чертежа. — Её сорвали твои же дружки, когда тащили ящики. Мила нашла следы в своей секции. Сорок сантиметров хватит, чтобы пролезть.

— Если заклинена… — старик склонился к чертежу и потёр небритый подбородок, сопя над калькой. — Тогда через дренаж можно выйти прямо под настил весовой комнаты. Там люк для ревизии труб. Головки болтов выходят в дренаж. Скрутите болты — окажетесь прямо за спиной дежурного караула. Я бы туда не полез и за все твои фишки, но тебе, вижу, терять нечего.

— Ещё бы, за спиной дежурного гораздо удобнее, чем против его карабина, — я кивнул и отыскал на схеме боксы у весовой. — Чертовски жаль, сам он на этой кальке остаться не согласится. Во сколько погрузка?

— Первый рейс задержали после твоего скандала у Окунева. — Гнедой выпрямился и поскрёб щёку, сощурившись на свою же схему. — Список переписывают, головы добирают. Теперь ровно в четыре утра приходит служебный платформенный лифт с Верхнего яруса. За сорок минут они должны загнать всю партию в вагонетки и опломбировать двери. В четыре сорок пять лифт уходит наверх. Опоздаешь на минуту — двери заварят, а тех, кто остался в отстойнике, спустят на переплавку как брак.

— Сорок минут на партию и пломбы. Дьявольски тугой у них конвейер, ничего не скажешь, — я разгладил сгиб кальки и прижал угол грузилом. — Значит, я должен быть под настилом до четырех, и с болтами управиться до того, как Савва начнет грузить. Уф, ладно. Это тебе за чертеж. Заряд полный.

— Ого, стой, стой... — Гнедой потянулся к кальке и застыл: я вынул из кармана шокер, отобранный у загонщика, и положил рядом со свинцовым грузилом. — Шокер? Мне?! Армейский, с полным зарядом? Вот уж расщедрился!

— Да, оружие за карту. За чертовски нужные подробности, — я отодвинул шокер к нему по столешнице, до самого грузила, и убрал руки за спину. — На сегодня с тобой рассчитались. До чёртиков надоел мне этот торг.

— Ох, скажи мне одно, Крайонов. — Гнедой сгреб оружие под стол и облизнул губы, косясь на меня, как на чудо-юдо. — Ты сильно надеешься выйти оттуда живым? Против Весовщика здесь никто не поднимал руку уже лет пять. Все, кто пробовал, теперь лежат в фундаменте четвертого подъемника.

— Хм, они пробовали стрелять, — ответил я и аккуратно сложил кальку. Убрал её во внутренний карман куртки, застегнув клапан на две пуговицы. — А я собираюсь сломать ему бухгалтерию.

Обратный путь занял двадцать минут: учетчики уже перекрывали главную магистраль сектора, поэтому пришлось уходить через вентиляционную перемычку аварийного ствола.

Я перешагнул порог седьмого барака и плечом протиснулся сквозь толпу в узком коридоре. Здесь собрались мужики со всего яруса — человек пятнадцать забойщиков, крепильщиков и слесарей из ремонтного цеха. Все в засаленных робах, с въевшейся в поры угольной пылью, с узловатыми руками. Очень плотный сизый дым дешёвого самосада смешивался с запахом мёрзлой варёной репы из соседней каморки. По кругу молча передавали жестяную кружку с остывшим, горьким хвойным взваром.

При моем появлении разговоры мгновенно смолкли. Рабочие расступились, ожидая ответа. От их молчаливой надежды стало жутко. Вот кому отвечать за каждый неверный поворот.

Тихон сидел на койке, держа на коленях открытую деревянную шкатулку из-под чая. На дне шкатулки тускло поблескивали кристаллы, медные фишки и бумажные талоны на техническую воду.

Вперед выступил пожилой крепильщик по кличке Кремень. На обожжённом лице топорщились рубцы; перебитое плечо он берёг, чуть поворачиваясь к людям здоровым боком.

— Слышь, парень, — глухо обратился он ко мне и снял шапку. — Тихон говорит, ты взыскателей у подъемника голыми руками уложил и долг его закрыл своими фишками. И что ты знаешь, как пройти в Загон. Это правда?

— Ага, правда, — я встал у верстака и повернулся к столпившимся в коридоре, чтобы видеть всех. — Но долги всех тридцати четырёх человек я своими деньгами закрыть не смогу. У меня их попросту нет.

— Да тьфу на твои подачки! — хрипло выкрикнул молодой парень из глубины коридора и сжал кулаки. — Мы кассу барака подчистую выгребли! Всё, что прятали на чёрный день от конторщиков пятнадцать семей! Тут кристаллов на двести сорок баллов и медью ещё под сотню. Триста сорок баллов набрали! Давайте отдадим кассу начальнику смены, попросим рассрочку на месяц, пойдем на поклон…

— Начальник смены ваши деньги очень охотно заберёт в первую секунду, — жёстко перебил я и повернулся к парню. — Оформит их как штраф за просрочку, а утром сдаст вас загонщикам со скидкой. Машина так устроена. Пока вы несёте им свои гроши по одному, они будут повышать ставку, пока не заберут вас целиком. Вы для них не люди с долгами. Вы — живой товар по пятьсот баллов за голову на платформе.

— Эх, а если хотя бы семейных откупить? — упрямо спросил Кремень, шагнув ближе и комкая шапку. — Тех, у кого бабы и дети? Триста сорок баллов — это пятерых вытащить можно.

— Постой, ради бога, а почему пятерых? — Тихон прижал шкатулку к коленям и поднял голову. — Они возьмут деньги, а остальные останутся. Кого выбирать будем? Ты, дед, кого назовёшь? Кому скажем, что его семье ждать?

Кремень очень крепко смял шапку в кулаке и отвёл глаза: назвать кого-то он так и не смог. От такого выбора меня мороз продирал по коже.

— Он партию готовит, — вынул я лист цессии и расправил загнувшийся угол. — Деньги возьмёт, а людей оставит. До четырёх утра уже близко, нового списка ради наших трёхсот сорока баллов он составлять не станет.

— Погоди-ка, тогда зачем к нему идти? — Кремень подвинул шкатулку и навалился на ящик. — Кот твой, это понятно. Но там ещё люди. Ты чем ему пригрозишь?

— Его собственной подписью, — положил я жёлтый перфорированный лист на ящик и повернул штампом к Кремню. — По расчётам его писаря, он проводит мёртвых живым товаром. А на полях схемы есть статья о поверке весов при свидетелях. До весов и журнала ещё надо добраться.

Расстелил кальку поверх разобранного автомата Милы.

— Охрана торгует краденой медью через Савву, — продолжил я, подвинув чертёж к свету и обведя вход в Загон. — Гнедой ведёт эти сделки в книге. Но это пока охрана, а нам нужен сам Весовщик. Если гири у него такие же честные, как расчёты, на помосте ему будет чертовски трудно отвертеться.

— Чёрт, сорок у него карателей во всём секторе, барон, — Кремень склонился к кальке и прищурился. — В смене — двенадцать. С бронежилетами и карабинами. Как горстка шахтёров с ломами возьмёт крепость?

— Лбом её брать не надо, — сказал Василий, слесарь из мехцеха, до того молчавший в толпе своих. Он протиснулся вперёд и ткнул в чертёж. — Мила говорит, заслонка на сорок сантиметров открыта. На схеме дальше труба охладителя, выход под настил. В плечах чертовски узко будет, но если без курток, пролезем.

— А дальше в караулку? — Кремень повернул кальку к себе и нашёл ревизионный люк. — Здесь же пост обозначен.

— Под настил, за постом, — я отыскал люк и прочертил путь до кошачьего бокса. — По трубе охладителя, в три тридцать ночью, выкрутим болты люка прямо под весовой комнатой. В четыре они ждут платформу, смотреть под ноги им будет некогда. До выхода шуметь нельзя. Василий, сможешь отключить приводы клетей? Крайне важно дойти до бокса, пока его не увезли. Караул со спины снять куда легче, но двенадцать человек мы в трубе не уложим. Если поднимут тревогу, всё решится у весов.

— Погоди, а газ? — мужчина у двери стиснул в кулаке шапку и ткнул ею в потолочный воздуховод. — Если поймут, что барак бунтует, — шлюзы заварят и серный пар пустят, как в позапрошлом году в третьем! До смерти ж туда лезть страшно!

— Пока они считают, что мы здесь ждём, шлюзы трогать им незачем, — я прижал кальку и посмотрел на Тихона. — А если услышите тревогу, надо выводить смену к весам. При людях меня куда труднее будет списать без поверки. В одиночку в Загон за нами не лезьте.

— Угу, значит, без шума, — Тихон прикрыл шкатулку и подвинулся к чертежу. — Человек пять хватит, больше в трубе не развернётся.

— Приводы отключить запросто смогу, если до щита дойдём, — Василий проследил на кальке кабель и постучал по обозначению караульного поста. — Только свет тоже погаснет, смотрите под ноги. В три тридцать входим? Тогда до платформы полчаса. В четыре сорок пять она уже уходит, ты сам сказал.

— Э, а людей когда выводить? — Кремень потянул кальку к себе и придавил её шапкой. — Вынесешь кота, а за остальными опять идти?

— Да господи, Чешира и на руках унесу, — я убрал лист цессии в карман и придвинулся к Кремню. — А тридцать четыре человека в карман не положишь, потому и вскрывать будем и клети, и контору. Людей выведем — всех.

Кремень расправил смятую шапку и подвинул кальку к себе. Заслонившись от лампы, склонился над дренажной веткой. Мужики уже не спорили о рассрочке — считали повороты трубы и высоту лазов. Слушать их деловитый говор было до смешного радостно.

— Эх, иду с тобой, Роман, — Тихон первым поднялся с койки и выпрямился во весь свой огромный рост.

— И я с вами, чего уж там, — Кремень шагнул вперёд и потянул к себе чертёж. — И племяша своего возьму, Пашку. Он в забое отбойным молотом пласты ворочает, в кулаке рельс гнет. Пятым возьмем Василия из мехцеха, он щиты знает как свои пять пальцев.

— Возьми кассу барака, барон, — Тихон подошел ко мне вплотную и протянул раскрытую деревянную шкатулку с кристаллами и фишками. — На расходы, на смазку колес или на непредвиденное. Ты нас ведешь, тебе нужнее всего.

— Спасибо, оставь людям, Тихон, — я захлопнул крышку шкатулки и толкнул её обратно к забойщику. — Деньги семьям завтра до зарезу понадобятся, когда откроются склады. Мы не покупаем себе жизнь у воров. Весовщику больше ни фишки. На рассвете он сам нам заплатит — свободой всех, кого держит в клетках.

Тихон убрал шкатулку под койку. Кремень сложил шапку и сунул за пояс: к люку полезет за мной.

Ещё раз проверил путь от дренажа к кошачьему боксу. В случае тревоги контора перекроет и обратную дорогу; тогда придётся успеть к весам раньше, чем караул утащит нас в тупик. При мысли о запертой трубе под ложечкой стало до мерзости холодно.

Остальные разошлись по каморкам гасить свет и готовить барак к блокаде. У чертежа остались пятеро: я, Тихон, Кремень, его племянник Пашка — коренастый молчаливый парень с пудовыми плечами, и сухопарый слесарь Василий.

Собравшиеся раздвинули ящики, освобождая место для снаряжения; Пашка полез под топчан и с глухим стуком вытащил на брезент два шахтерских дробовика для отстрела креплений, пахнущих едким оружейным нагаром.

— Патроны с картечью есть, барон, — хмуро буркнул парень и протёр цевьё рукавом. — Срежем караул с одного залпа. Чего с этой сволочью церемониться?

— Тьфу ты, убери, — жёстко приказал я, перехватив стволы за цевье. — Никакого пороха. Ты, Пашка, в дренаж когда-нибудь спускался? Туда метан из забоев тянет. Один твой залп — и от нас мокрое место останется. Так что, если газоанализатор покажет опасную смесь, разворачиваемся. А выстрел даже в чистом воздухе гарнизон всех четырех ярусов услышит — и придёт ужинать к нашим трупам. Берём ломы, монтировки и клинья. В трубе железом по железу стучать нельзя. Василий, газоанализатор проверишь перед выходом.

Пашка моргнул, сплюнул и убрал ружья обратно под настил.

Следом забойщики привычным жестом щёлкнули тумблерами аккумуляторных фонарей на касках. Ослепительно яркие снопы белого света ударили в потолок.

— Эй, погасите сейчас же, — я прикрыл глаза от света и отвернулся к стене. — Вы что, противнику маяки ставите? Василий, бери куски очень плотного брезента и проволоку. Замотаем рефлекторы наглухо, оставьте узкие щели в два миллиметра, чтобы луч бил строго под ноги. В технологическом коллекторе любой отблеск на решётке дозорные заметят за пятьдесят метров.

— Ох, два миллиметра — это ж глазом почти и ловить нечего, — засомневался Пашка, выключая фонарь и щурясь. — Как по трубе идти-то?

— По узкой полоске света, — отозвался Василий и надрезал брезент, отрывая длинный лоскут. — Стена слева, шаг за шагом. Ты в забое в темноте работал? Вот и здесь так же.

Мужики обвязали рефлекторы обрезками, подоткнули торчащие концы брезента и проверили щели у ног. Теперь свет едва доставал до носков сапог, а выше колен всё тонуло в темноте.

— Слышь, командир… До чего ж дрянь дело с этим люком, — Василий разложил на ящике фрагмент чертежа и крайне озабоченно поскреб щетину. — Чертеж старый. Люк чугунный, сидит на плите перекрытия весовой на четырех болтах на двадцать четыре. Там конденсат десятилетиями капает с охладителей, вода соленая, ржавчина въелась насмерть. Болты прикипели в резьбе. Если начнем рвать ключом снизу — сорвем грани, застрянем в тупике трубы прямо под караулкой.

— М-да, как будем люк вскрывать? — Кремень нахмурился и повернул кальку к Тихону. — Разве что застрянем там, как крысы в ведре.

— Я запросто собью головки болтов, — Тихон шагнул вперёд и перехватил пудовую забойную кувалду за засаленную рукоять. — Развернусь на коленях и ударю с плеча. Срежу чугун за два удара.

— Господи, и звон по чугунной трубе ударит в уши караулу за переборкой, — я повернулся к забойщику и отвёл кувалду от чертежа. — Ты разбудишь всех двенадцать автоматчиков Саввы. Кувалда отменяется. Надо сдвинуть болты рычагом, без ударов по металлу.

— Ага, так зубилом да с мазилкой, — Василий заговорил и потянулся к кальке. — Керосинчиком резьбу отмочить, чтоб сама пошла. Дедовский прием.

Мужики заспорили было, но переглянулись и умолкли: на керосин времени уже не оставалось, под рукой были только ломы и клинья.

Глава 5

Мила вышла из-за верстака, протиснулась между плечами забойщиков и со звоном опустила на раскрытый чертеж массивный разводной ключ из закаленной инструментальной стали.

На рукоять была насажена метровая толстостенная труба-удлинитель. На губках остались свежие следы напильника; зев выставили под двадцать четыре миллиметра.

— Эй, там болты на двадцать четыре, — девочка развернула зев ко мне и придвинула инструмент. — На ревизионном люке. Обычным рожковым ключом не сорвешь, резьба намертво закипела от соли. Возьми этот. Я на него метровую трубу насадила и штифтом закрепила в ремонтном цехе. С таким плечом сорвёте болты с места даже под соляной коркой. Только не дергайте: ключ перекосите — грани слижете. И треснуть все равно может.

Мужики расступились, пропуская Милу к ящику.

— Ух ты, вот тебе и девчонка… С Архимедом, выходит, очень хорошо знакома, — Кремень покачал головой и крякнул.

— Ох, спасибо, Мила. Сильно ты нас выручила, операцию спасла, — я взял инструмент и покачал на весу. Каленая сталь холодила кожу.

Тихон потянулся поправить штифт.

— Ой, закреплен, пап. Я сама всё проверила, — дочь накрыла его руку своей и отвела от ключа.

Забойщик отступил. Мила следила за мной, будто сейчас принимали её собственную работу за целую смену. Отчаянно хотелось, чтобы Тихон сейчас увидел в ней мастера.

— Ух, на славу собрала, мастер, — я ухватился за трубу и попытался провернуть насадку. Сидела она на редкость плотно.

Мила приоткрыла рот и подалась ко мне.

— Возьмите меня с собой в дренаж! — потребовала она и вцепилась в мой рукав. — Я совсем маленькая, я пролезу вперед всех! Я сама вскрою замок на клетке кота! Ваши мужики своими ломами только штифты перекосят или зверя покалечат! Роман, мне позарез надо пойти!

— В трубу ты не пойдёшь, Мила, — я взял её за плечо и развернул к себе. — Там кровь и пули. А здесь твоя работа спасёт нам жизнь, от Кремня до кота.

— Ну почему? — Мила отпустила мой рукав и вскинула голову. — Я что, настолько хуже ваших забойщиков?

— С ключом ты нам здорово помогла, — я подвёл её к вентиляционной схеме барака и постучал по нужному ответвлению. — Потому и оставляю тебе главное. Ты остаёшься в секции и идёшь на резервную технологическую подстанцию четвёртого сектора. Проверишь кабель связи — сама, руками. Будешь слушать аварийный зуммер на третьем канале. Когда мы выйдем под настил весовой, подам ровно три коротких гудка. Василий возьмёт ручной сигнализатор и подключит его к резервной линии. Твоя задача — в ту же секунду выбить главный рубильник и обесточить четвёртый сектор Загона. Только силовую ветку: связь, аварийные лампы и механические весы трогать нельзя. Основной свет погаснет, у весов останется дежурный. Поняла?

— Ага, поняла, у рубильника и буду ждать. Три гудка услышу — сразу вырублю, — девочка выпрямилась и кивнула в сторону подстанции.

— Эх, ладно, дежурство принимаю, — решила она и поправила ворот. — Только очень вас прошу, верните кота целым, Роман. Со всеми усами.

Мужики молча натянули на лица резиновые респираторы с угольными фильтрами. Затянул ремни куртки и проверил, свободно ли сгибаются локти. Из кармана достал черствый сухарь из спрессованного зернового концентрата — часть Милиного пайка — и разжевал на ходу, запив из кружки горьким хвойным взваром. После психометрии ещё мутило, но теперь желудок успокоился и в висках перестало ныть.

В строке местного счёта на браслете светился ноль. Если нас возьмут в Загоне, к нему добавят штраф за взлом. Натянул рукав: смотреть на этот счёт перед выходом хватит. До чёртиков надоело быть строкой в чужой ведомости.

Тихон погасил последнюю лампу в каморке.

Мы вышли в сырой коридор барака и спустились в узкий технический штрек. У входа в аварийный коллектор несло очень холодной водой, соленой гнилью и карболкой. Шахтеры замерли у ржавой кромки: отсюда предстояло лезть под Загон, к пулеметам и карателям.

Свет из щелей зашторенных фонарей выхватывал лица забойщиков.

— Уф, по метану порядок, командир, — Василий проверил газоанализатор у самого входа и поднес шкалу к моему фонарю. — Но в глухих карманах не поручусь. Идем плотно, по моему знаку.

— Ну, с богом. Держимся вместе. И обратно пойдем с котом, — сказал я и первым шагнул в черную трубу коллектора, проваливаясь по колено в обжигающе холодную шламовую жижу.

Тихон подтянул ремень фонаря. Следом за мной, мерно хлюпая сапогами, двинулись четверо спутников.

Сжал обломок замка. В памяти снова толкнулся яростный зов Чешира, снятый с остывшего железа.

До четырех утра оставалось меньше сорока минут.

На первом изгибе свет упёрся в опущенную гидравлическую заслонку. Между её нижней кромкой и дном оставались обещанные сорок сантиметров; посередине торчал обломок трубы, на котором повисла плита. Присел в жижу и ощупал место упора. Металл глубоко вмяло в направляющую. Василий подал два забойных клина, и мы с Тихоном втиснули их по сторонам обломка, подстраховав просвет.

— Эй, куртки передаём отдельно, — шепнул я, стягивая свою и вынимая из-за пояса ключ. — Сначала железо, потом человек. Кремень, если в плечах прихватит, назад сдавай сразу. Тащить тебя за сапоги под этой штукой я очень не хочу.

— Хе, сам куда охотнее ногами пойду, — бригадир положил кайло поперёк течения и опустился рядом. — Только ключ к Миле верни. Она нас за кота простит, за ключ вряд ли.

Протолкнул инструмент и свёрнутую робу под плитой, прижал подбородок к плечу и лёг на бок. Безумно холодная жижа залилась в ворот рубахи — ух, до костей пробрало. На середине кромка зацепила ремень; пришлось выдохнуть, опустить живот и податься назад, пока пряжка освободилась. Со второй попытки выбрался за заслонку и принял протянутый Тихоном фонарь. Дальше передавали друг другу одежду, ломы и приборы. Кремень прошёл последним, вытянув одну руку над головой; подхватив его за предплечье, помог высвободить плечо. Клинья остались под плитой. Обратный проход ещё понадобится.

За заслонкой поперёк трубы стояла арматурная решётка. Просвета между прутьями хватило бы коту, нам требовалось вынуть всю раму. Посветил вдоль креплений: нижние скобы утонули в ржавчине и соляной корке, верхние держались в бетоне. Кремень завёл лом под нижний угол, а Тихон прижал к прутьям сложенную мокрую куртку, гася звон. Налегли вместе. Из стены посыпалась крошка, рама подалась и скребнула по скобе. Замерли, вслушиваясь в трубу; сверху доносился прежний гул машин, теперь мучительно громкий: попробуй расслышать за ним шаги.

Василий удержал освобождённый угол, пока переставляли лом к другому. Теперь тянули по чуть-чуть, каждый раз выбирая люфт. Последнее крепление вышло с куском бетона. Подхватили тяжёлую раму и поставили решётку вдоль стенки, прижав её основание обломками, чтобы течение не свалило нам железо под ноги. Натянул мокрую робу, вернул ключ за пояс и провёл фонарём по открытому ходу. До люка путь был свободен.

В дренажной ветке четыре-б воняло тухлой сульфидной жижей, застарелой карбидной гарью и прогорклым машинным салом. Вода сочилась сквозь чугунные тюбинги, падала за шиворот ледяными каплями, и каждый раз, когда плечо касалось влажного металла, по спине пробегал озноб.

Часы на запястье показывали три тридцать ночи. До подачи платформенного подъемника с Верхнего яруса оставалось ровно тридцать минут. От этой близости срока даже сквозь вонь пробивалась горечь во рту.

— Тсс, не сопи так тяжело, — я прижался боком к стенке трубы и обернулся к Кремню.

Сзади, опираясь на зазубренный черенок кайла, переступал Кремень — бригадир ночной проходки седьмого барака. Рядом с ним во тьме замерли трое забойщиков, каждый сжимал полуметровый обрезок буровой штанги. Василий держал у колена газоанализатор: стрелка оставалась в зелёном поле. В узком лазе стоял удушающе спертый пар от их взмокших спин. Жилистые мужики вцепились в железо до побелевших костяшек; гранитная крошка въелась в кожу. С таким оружием они шли на дробовики весовой конторы. За этих мужиков боялся до дрожи.

Задрал голову: надо мной чернел круг ревизионного люка погрузочного ангара Загона. В слабом свете диодного фонарика, обмотанного серой изолентой, проступили очертания литой крышки. Четыре крепежных болта на двадцать четыре едва выступали из ржавчины на опорном кольце. Пришлось нащупывать грани под бугристой коркой.

Достав из-за пояса разводной ключ, я накинул губки на ближайший болт и потянул. Металл сидел монолитом. Вытащил фиксирующий штифт и снял Милину трубу, чтобы завести ключ в тесный просвет между крепью и крышкой. Чуть сильнее надавишь под кривым углом — скруглишь грани, и визгливый скрежет разорвет тишину ангара, как выстрел.

— На, держи, паря, — прохрипел снизу Кремень и подал снятую Милину насадку. Он держал её, пока я примерял ключ в тесном коллекторе. — Руками тут только жилы порвешь, до того прикипело. Давай с рычагом.

Насадил трубу на рукоять ключа и вернул фиксирующий штифт. Сверху, за полуметровым перекрытием, мерно ухал главный вентиляционный нагнетатель горизонта. Каждые сорок секунд поршень сбрасывал отработанный перегретый пар: чугунные своды начинали мелко дрожать, и оглушительно ревущий поток перекрывал любые шорохи в радиусе пятидесяти шагов.

Замер, следя за секундной стрелкой часов. До следующего сброса оставалось несколько секунд.

Под потолком тонко засвистело, и воздух в коллекторе взорвался ревом стравливаемого пара. В эту же секунду перехватил трубу обеими руками и, разгибая ноги, с силой потянул рычаг на себя. Под напором плеча болт с сухим треском провернулся, осыпая мне лицо рыжей окалиной. Оставшиеся три болта вывернул на следующих трёх сбросах пара. Люк подался вниз. Мы с Кремнем приняли сорокакилограммовый чугунный диск на плечи и без единого стука опустили его на настил дренажа.

Из открывшегося круглого зева хлынула волна густого смрада — фу, до тошноты: машинное масло, прелая сырая солома, собачий пот и кислый дух гниющей репы, которой в Загоне пичкали предназначенный на продажу «живой товар».

Подтянулся на локтях, перевалил тело через металлический комингс и замер на четвереньках в густой тени между штабелями пустых рудных контейнеров.

В пяти метрах впереди, под одиночной пыльной лампой аварийного щита, стоял дощатый стол дежурного караульного. Сам охранник — долговязый парень в промасленной куртке надзирателя с нашивкой весовой службы — безобразно лениво ковырял кончиком складного ножа в жестяной банке с кашей. На поясе у него болталась дубинка, а на ближнем углу столешницы тускло поблескивал массивный красный тумблер общей тревоги сектора.

Подобрал под себя ноги, распределяя вес на носки. В левом ботинке щелкнула треснувшая подошва.

Охранник застыл с ножом у рта, затем повернул голову к контейнерам. Плечо я убрать уже не успевал: он дернулся к тумблеру сирены, и от красного тумблера стало почти больно глазам.

До стола оставалось три шага. Выпадом сократил расстояние и правым предплечьем смёл банку с жестяной кружкой в грудь охраннику, сбив ему вдох. Прежде чем он успел вскрикнуть, перехватил левой его запястье и ударил основанием правой ладони под нижнюю челюсть. Караульный обмяк; ухватив за куртку, опустил его на пол.

Затащив его за штабель, стянул ему запястья его же брючным ремнем, засунул в рот тряпичный кляп и снял с поясного карабина связку из четырех латунных ключей фигурной нарезки. В нагрудном кармане у него обнаружилась замусоленная карточка с чернильным штампом: «Спецгруз номер четыреста восемь, бокс Б-три. Готовность к погрузке наверх».

Василий поднялся следом и присел у аварийного щита. Его щупы легли на контакты резервной линии; ручной сигнализатор трижды сухо тренькнул. Где-то вдалеке ответил рубильник Милы. Гул силовых насосов стих, над штабелями погасли основные лампы — остался очень тусклый дежурный свет.

— Тихон, обратно к Миле, — шепнул я, обернувшись к дренажному лазу. — Если меня закроют, ведите людей к весам. Василий, дверные приводы держи без тока.

Тихон кивнул и исчез в дренажном лазе.

— Вход чистый, — я склонился к люку и поманил оставшихся. — Кремень, держите горловину. Если пойдет патруль — валите решетки и отсекайте штольню.

Развернулся и, пригнувшись, двинулся вдоль бесконечных решетчатых загонов. По обе стороны в темноте копошились тени: оборванные, изможденные люди в полубреду жались к прутьям, стояли, опустив глаза. У ближней решётки человек протянул ко мне руку и тут же спрятал её под мышку, когда я обернулся. Дальше шёл как можно тише: мучительно было видеть, как они шарахаются.

Бокс Б-три находился в дальнем углу ангара, за стальной перегородкой. Третьим латунным ключом отпер замок. Ригели втянулись с маслянистым щелчком, и дверь поддалась плечу.

Посреди тесного бетонного отсека на полу стоял дощатый ящик, сбитый железными лентами. Вентиляционные прорези были затянуты мелкой стальной сеткой, а на навесном запоре алела массивная сургучная пломба весовой фактории.

Изнутри донеслось прерывистое, настороженное царапанье. Когти с сухим шелестом полосовали дерево, а затем кот изнутри ударил в крышку так, что та стукнула о запор.

— Тсс, Чешир, тихо, — позвал я негромко, опускаясь на одно колено. — Свои. Хватит доски крушить, когти обломаешь.

Шорох внутри мгновенно смолк. Из щели пахнуло прелой подстилкой и сыростью.

«Аллилуйя, явился, благодетель, — кот заскрёб крышку и толкнул её изнутри; до боли знакомый голос ворвался в мой мозг. — Я уже составил подробный план, как перегрызу тебе горло, пока ты спишь. Где тебя носило, двуногий памятник нерасторопности? Меня трое суток держали в темноте и пичкали мерзлой репой! Я кот, а не проходческий хряк!»

— Терпи уж, аристократ, — усмехнулся я и поддел клин пломбы плоским концом стальной монтировки. Сургуч раскрошился с сухим хлопком, железная щеколда со звоном отскочила вверх.

Крышка распахнулась от удара изнутри, и черный ком шерсти вылетел наружу, целясь прямо мне в грудь. Подставил локоть, обтянутый брезентом рабочей робы. Кот вцепился всеми четырьмя лапами. Под свалявшейся шерстью прощупывалось каждое ребро, зато желтыми глазами он сверлил меня так, что впору было просить прощения.

«Фу, ты до омерзения пропах горелым карбидом и машинным салом, — проворчал он мне в мысли и потянул носом возле моего уха. — Полное падение стандартов. И где нормальное мясо? Где вырезка, я тебя спрашиваю?»

— Да будет тебе. В бараке, Чешир. Дойдем — получишь свой кусок, — я погладил его между ушами и разлепил грязный клочок шерсти. — А теперь сиди смирно, уходим той же трубой...

Когти впились глубже, и я безумно обрадовался. Пусть хоть до крови: еще минуту назад я до ужаса боялся открыть крышку и не услышать ни одной гадости.

«Эй, руку убери. Причесываться будем в приличном месте», — кот упёрся лапой в мой палец и повёл усами.

И все-таки голову из-под пальца он не выдернул.

Уже развернулся к выходу, как кот выгнулся.

Его тело мгновенно одеревенело. Когти сквозь брезент куртки впились мне в плечо. Чешир издал тонкий, свистящий звук. Его пасть приоткрылась, зрачки затопили всю радужку, а вместо голоса у меня в голове заскрежетало, будто битым стеклом скребли по ржавой кровельной жести.

От этого скрежета нестерпимо заболел затылок. Через ментальный канал кота до меня донеслись шаги охраны по главному коридору; один из шагавших отзывался этой мертвой вибрацией. Кот связал эту ноту с высоким человеком в длинной форменной шинели. Самого человека я пока не видел и понять, что так страшно испугало Чешира, не мог.

«Чужой... не здешний... звенит пустотой...» — кот судорожно вздохнул и обмяк. Лапы выпустили ткань куртки, голова запрокинулась. На его манишке, прямо на моих глазах, тусклое белое пятно у горла поползло вширь, разрастаясь до трети груди и очерчиваясь резкой снежной каймой.

Подхватил неподвижного зверя, расстегнул молнию рабочей робы и крайне бережно спрятал его за пазуху, прижав к ребрам. Сердце кота билось пугающе редко и тяжело, лапы страшно холодели.

— Роман! — Кремень крикнул от штабелей и отступил за контейнер. — Назад ходу нет, там заслон!

Бронированные створки главного шлюза ангара с грохотом распахнулись. В коридор высыпали шестеро караульных в кожаных жилетах, со щитами и пневматическими дубинками наготове. Впереди шагал сам Весовщик — коренастый, одутловатый держатель сектора в суконном жилете поверх стеганой куртки, с массивной золотой коронкой на клыке и латунным счетчиком на толстом пальце. Справа от него держался высокий надзиратель в шинели Верхнего мира, о котором предупредил Чешир, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул.

Караульные перекрыли проход к дренажному люку, отрезая нас от трубы. Кремень с забойщиками успели оттянуться в темноту тупиковых пролетов. Попытка пробиться к ним откроет спину конвою.

Оперся спиной о стальной косяк бокса, застегнул куртку до самого подбородка, прикрывая кота, и перехватил монтировку. До бешенства хотелось врезать Весовщику ещё до первого слова.

— Ага, вот и объявился наш взломщик, — Весовщик осклабился и очень медленно перекатил за щеку табачную жвачку. — Думал в темноте отсидеться, Крайонов? Проникновение на казенный склад, нападение на караул, порча пломб спецгруза... Знаешь, сколько за это набегает по книгам? Сорок пять тысяч штрафных баллов. Плюс отправка на нижние серные печи без права пересмотра. До конца твоих коротких дней. Парни, забивайте его на месте, тело скинете в ствол.

Охранники шагнули вперед, поднимая дубинки.

— Эй, стоять, — негромко произнёс я и развернул карточку караульного к Весовщику. — Прикажи опустить дубинки, Весовщик. Ты слишком щедро наговорил на две статьи превышения полномочий. Спецгруз номер четыреста восемь — мой кот. Его зарегистрировали вместе со мной. А теперь ты держишь его в опломбированном ящике и готовишь к отправке наверх. Вот карточка из кармана твоего караульного.

— Ха, ты кому тут законы читаешь, оборванец? — Весовщик хрипло заржал и сплюнул на рифленый настил. — Здесь закон — это я. Твои вещи — мои вещи. А твои долги — пожизненные. В кандалы его!

Двое конвойных бросились ко мне со стяжками.

— Слушай сюда. Седьмая статья Горного Регламента, — я шагнул навстречу и произнёс формулу с полей чертежа Гнедого. — Поверка контрольных мер и весов по первому требованию ответчика. Я требую открытого освидетельствования на Центральных Весах в присутствии рабочей смены горизонта. Если ты откажешься при свидетелях — вся твоя фактория завтра пойдет под арест службы надзора за утайку казны.

Охранники у стола споткнулись и переглянулись. Человек в верхней шинели слегка прищурился, впервые с интересом окинув меня взглядом.

— Регламента захотел? Поверки? — Весовщик побагровел и осклабился, обнажив золотой зуб. — Ну давай, Крайонов. Я сам тебя взвешу перед всей ямой. Чтобы каждый забойщик видел, сколько весит твоя безмерная наглость. Бей в колокол смены! Ведите его на помост!

Медный набат над ангаром взвыл протяжно и жутко гулко, раскатываясь по всем штольням сектора.

Интерлюдия

— Ох ты ж, дождались. Слышишь, Мила? — Тихон перехватил накидной ключ покрепче и повернулся к Миле. — Роман там. Весовщик в колокол ударил, сволочь, значит, на весы поведут.

Набатный гул бил по ушам так, что зазвенели перепонки. В третьем распределительном штреке, где дежурили Тихон и Мила, погас основной свет — дежурные учетчики конторы начали спешно перекрывать межбарачные горизонты.

Впереди, на перекрестке к главному стволу, с визгом поползла вниз двухтонная бронированная плита аварийного шлюза. Конторщики перекрывали забойщикам седьмого барака выход в центральный зал. Из забоев уже выходили рабочие ночной смены: люди с фонарями на касках жались к стенам и озирались на поворотах под вой сирены.

Тихон шагнул к магистральной паровой трубе и со всего размаха ударил по чугуну ключом. Три коротких, два длинных; в последний старик вложил всю силу, отбивая древний шахтерский сигнал аварийного сбора.

Мужики замерли. В полумраке блеснули десятки глаз.

— Седьмой, ко мне! — рявкнул Тихон и махнул ключом в сторону шлюза. — Контора нас живьем замуровать хочет! К помосту ход закрывают! Вперед, за мной!

Полторы сотни человек хлынули за стариком, тесня друг друга к выходу.

Бронеплита шлюза уже опустилась до уровня пояса, когда Тихон подлетел к проему, подхватил стоявший у стены винтовой домкрат и вогнал его под плиту. Домкрат принял удар с оглушительным скрежетом. Плиту заклинило в метре от каменного пола, но гидроприводы над потолком взвыли с удвоенной силой, нагнетая давление, чтобы раздавить распорку.

— Милка, к клапану! Насос прижми, домкрат сейчас сомнёт! — Тихон придавил домкрат плечом и крикнул дочери сквозь вой привода.

Двенадцатилетняя девчонка в засаленном комбинезоне проскользнула под плитой первой, как ящерица. В руках у нее блеснула длинная латунная отвертка. Мила подскочила к распределительному шкафу гидросистемы, сбила зубилом свинцовую пломбу и рванула дверцу на себя. Внутри гудели реле, пахло паленым лаком.

— Вижу, батя, вижу! Дай крышку сковырнуть! — крикнула Мила и подцепила отвёрткой защёлку защитной крышки. Под ней был аварийный размыкатель цепи управления. Красную кнопку утопила до щелчка. Реле отпустило, и главный насос с глухим захлебывающимся стоном заглох. Бронеплита намертво встала на высоте метра.

— Ну же, пролезайте, мужики, по одному! Голову береги, за шиворот тащить буду! — скомандовал Тихон и отступил от домкрата, освобождая проход.

Забойщики посыпались в лаз. Но на выходе из аварийного перехода дорогу артели преградил караульный пикет конторы. Вперед выступил старший десятник взыскания — мордатый верзила с массивным станковым шокером на ремне.

— Назад в штрек, быдло! — заорал он и вскинул гудящие электроды. — Шаг вперед — всех положу на месте!

Тихон подошёл вплотную к трещащим искрам, полез за пазуху и вытащил позеленевший от времени бронзовый жетон ветерана глубокого забоя.

— Ты кого пугать вздумал, щенок конторский? — очень тихо произнёс старик и поднёс жетон к глазам десятника. Гул в штольне стих. — Я этот пласт рубил, когда твой отец под лавкой пешком ходил. Мы тридцать лет вам норму давали, а вы нас нулями в кабалу вогнали? Мужики, с кого сегодня контора лишнюю четверть списала?!

— С меня, будь она проклята, эта четверть! — взревел из-за спины Тихона молодой забойщик и вскинул браслет к свету.

— С нас всех списали! — подхватили рабочие, протягивая к десятнику запястья. Рев двухсот шахтеров ударил в низкий свод с такой силой, что с потолка посыпалась каменная крошка.

Десятник побледнел. Он посмотрел на кованые ломы, на ключи в руках рабочих, сглотнул, бросил шокер на щебень и бросился наутек по боковой трубе дренажа.

— В лавки не лезть! — Тихон подобрал оружие и свистнул в брошенный конторщиком медный свисток. — Ничего не бить! Идем прямо в Весовую Палату! Романа выручать!