Kitabı oxu: «Великие учёные России, которые сделали нашу страну непобедимой»

© Замостьянов А.А., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

«Науки юношей питают»

Как это важно – верить в науку. В прогресс, который создаём мы, люди. У него есть оборотная сторона – любое научное открытие можно обернуть во вред людям, и наша задача – не допускать этого.

Эта книга посвящена самым ярким достижениям русской научной мысли. В её основе – очерки о выдающихся учёных. Но некоторые главы посвящены крупнейшим достижениям мировой науки – таким как первый в мире космический полёт. Книга не претендует на энциклопедизм. Но она показывает, как прекрасно и благородно служение науке. Скольким мирным победам обязана Россия таким подвижникам как Михаил Ломоносов, стремившийся к знанию – хотя по рождению в тогдашнем консервативном обществе ему, простолюдину, была предназначена совсем иная судьба!

Наука неотделима от просвещения. Это слово можно написать и с большой буквы, ведь это – и эпоха, и принцип жизни, от которого, право, не следует отказываться.

Арсений Замостьянов,

заместитель главного редактора журнала «Историк»

Н. Кисляков. Юноша Ломоносов идёт в Москву

Призвание – первопечатник

Вянваре 1574 года вышла в свет «Азбука» Ивана Фёдорова – уникальная печатная книга для обучения письму и чтению. Это важнейший рубеж в истории отечественного просвещения, начало традиции, которая продолжается и в наше время. А значит, пришло время вспомнить о человеке, который стал создателем русской книжной культуры.

Сначала – небольшая предыстория. В 1445 году немец Иоганн Гуттенберг изобрёл способ печатания книг с помощью наборного шрифта, ставший одной из важнейших «информационных революций» в истории человечества. Не зря мы до сих пор часто говорим об «эпохе Гуттенберга». В конце XV – начале XVI века в типографиях Кракова и Вильны уже печатались богослужебные книги на русском языке для православного населения Речи Посполитой. Слухи об этом проникали и в Москву – и образованные люди в нашей стране мечтали об отечественной печатной книге.

Иван, сын Фёдора

Что мы знаем о Фёдорове? Очевидно, что он с детства стремился к учению, с тем же рвением, что и Михайло Ломоносов два столетия спустя.

Так редко бывает, когда значение великого человека можно выразить одним емким словом. Так случилось с Иваном Фёдоровым, русским первопечатником. Почетное звание – как первопроходец. Таких всегда особенно уважали на Руси, таких и помнят веками.

Устоявшихся фамилий в то время ещё не было, печатник Иван просто был сыном Фёдора. Поэтому на выходных данных его изданий и в отдельных деловых бумагах Иван подписывался по-разному: Иван Фёдоров («Апостол», 1564 год), Иван Фёдорович Москвитин («Псалтырь», 1570 год), Иван, Фёдоров сын, из Москвы («Острожская Библия», 1581 год). Всё это удивительные издания, каждое из них – в культурном коде нашего народа!

С 1529 по 1532 годы Иван учился в Ягеллонском университете в Кракове, одном из лучших учебных заведений Восточной Европы того времени. В университетском архиве за 1532 год сообщается, что это учебное заведение окончил Johannes Theodori Moscus – Иван Фёдоров из Москвы. Под Москвой могли иметь в виду не только город, но и Великое княжество Московское. Но большинство исследователей склоняются к тому, что великий просветитель родился в Белокаменной или в её окрестностях.

В Кракове Ивана склоняли к переходу в католичество, но он был крепок в своих убеждениях. После университета Медведев стал служить диаконом – и не где-нибудь, а в Московском Кремле, неподалеку от царских палат, в церкви Николы Гостунского, где познакомился с митрополитом Макарием, с которым долго сотрудничал впоследствии. Митрополит был воспитателем Ивана Грозного и большим ревнителем русского просвещения. Этот храм был широко известен всему московскому люду своей чудодейственной иконой, там молился самодержец – и молодой диакон стал фигурой заметной. Фёдоров познакомился с Максимом Греком – замечательным богословом и церковным писателем. Исследователи считают, что именно Максим, ученик Альда Мануция – выдающегося венецианского литератора, издателя и книгопечатника, и заинтересовал Фёдорова книгопечатанием. Он узнал итальянские названия многих типографских процессов и материалов, перешедших затем в русский обиход. Связь между русской культурой и Ренессансом, в котором знали толк «фряжские гости», ясно прослеживается со времен великого князя Ивана III.

В то время Иван Грозный создавал в Русском царстве мощную артиллерию. Можно предположить, что в этой работе участвовал и Фёдоров – талантливый оружейник-изобретатель. Нам достоверно известно о более поздних его изобретениях в области вооружений, но, скорее всего, он и доверие русского царя первоначально заслужил умением создавать пушки. Они в то время стрелецкому войску требовались больше всего.

Царское дело

Еще в 1540‐х, под влиянием митрополита Макария, молодой царь Иван IV Грозный решил наладить в Москве выпуск печатных книг. Некоторые попытки для этого предпринимались и раньше, но ничего не получалось. По тем временам это было непростое дело, требующее многих технических ухищрений и настоящих мастеров. Но Грозный не жалел на это великое дело средств. Учителем Фёдорова стал датский книгопечатник Ганс Мессингейм, которого Грозный пригласил в Москву. Он в 1553 году организовал первую так называемую анонимную типографию в русской столице. Почему анонимную? Потому что даже Грозный, человек смелый, в то время побаивался этого начинания и, помогая ему, первое время держался в стороне. Опасался неудачи. Энергичное участие Ивана Фёдорова в выпуске книг «анонимной типографии» не подлежит сомнению. Для него это была школа. Там вышло несколько книг – но это была только подготовка к настоящей работе.

Грозный умел доводить до конца задуманное и начатое… В 1563 году по указу царя в Москве был устроен Печатный двор – в Китай-городе, на Никольской улице, по соседству с Николо-Греческим монастырём (где находилась до этого типография Мессингейма – неизвестно). Руководство царским печатным двором возложили на Ивана Фёдорова.

Почти всё в типографии Иван Фёдорович делал собственными руками, от первой до последней стадии выпуска книги. Это было настоящее высокое искусство. Начала глав печатник выделял орнаментом, а буквицы и вставки красным – киноварью. Он сам проектировал и разрабатывал станы, находил нужные пропорции для получения высокого качества краски, изготавливал пунсоны и матрицы, отливал шрифт, вычерчивал эскизы будущих букв, рисовал картины и заставки, а затем вырезал их на дереве. Инженер, художник, изобретатель… За его работой в то время лично послеживал царь. И убедился, что Фёдоров знает западноевропейские способы печати и отлично разбирается в древних традициях русской рукописной книги, которые приспособил для печатных книг. Иван Грозный и сам любил порассуждать о книгах, они нашли общий язык.

Фрагмент памятник Ивану Фёдорову в Москве

И вот вышел «Апостол» – важнейший богослужебный сборник, как принято считать, первая русская печатная книга. Да какая! Изысканной красоты. Прошло более 500 лет, а краски на её страницах такие же четкие и яркие, как будто залиты вчера. Мастерство московских печатников высоко оценили и фряжские гости – итальянцы. Исследователи установили, что текст фёдоровской книги отличается от распространенных в то время рукописных «Апостолов». Это может означать только одно – текст тщательно редактировали, устраняя ошибки. Исследователи допускают, что над ним работали либо ученики митрополита Макария, либо сам Иван Фёдоров.

В послесловии к Апостолу прямо сказано, что это издание – царское дело. Там Фёдоров поведал, как государь Иван Васильевич, озаботившись поиском книг для новопостроенных храмов, приобрел «на торжищах» рукописные образцы. Но они не удовлетворили самодержца из-за множества ошибок, и потому он озаботился вопросами книгопечатания. Вот и взялся за дело Иван Фёдоров, «дабы впред святыя книги изложилися праведне». Появился у него и верный помощник, талантливый ученик – Пётр Мстиславец.

Второй книгой, созданный Иваном Фёдоровым, стал «Часовник» – одна из самых востребованных богослужебных книг, используемых как в церковном богослужении, так и в частном (сейчас её чаще называют «Часословом»).

Печатный двор несколько раз горел. Считается, что те пожары устраивали монахи, которые были переписчиками книг и опасались за то, что вскоре станут ненужными или цена на их услуги резко упадет. Но Фёдоров не падал духом, он всякий раз восстанавливал типографию и продолжал работу. Об этом вспоминал англичанин не только Фёдоров, но и Джон Флетчер, оставивший мемуары о тогдашней московской жизни.

Путь странника

Прошло несколько лет, и Фёдоров был вынужден уехать из Москвы, хотя царь ему благоволил. Почему? Некоторые считают, что это царь направил его в Литву – страну по преимуществу все ещё православную, чтобы он там тайно защищал интересы Москвы. Как тайного агента! Но это лишь одна из многих версий. Другие считают, что он был затравлен консервативно настроенными церковниками (скорее всего, настроенными и против царя).

Сам Фёдоров вспоминал, что «невежественные» противники книгопечатания, которые считали это искусство еретическим, угрожали ему расправой, и они вместе с Петром Мстиславцем были вынужден бежать куда глаза глядят. Некоторые историки считают, что на западе православного мира он рассчитывал найти больше читателей и почитателей и развернуться вовсю. В любом случае, это было политически дерзкое и опасное решение. Хотя православная часть Литвы входила в Русский мир, царь Московский относился к ней, как правило, неприязненно. Видел её враждебность, видел козни католического шляхетства по отношению к возрождавшейся России. Вскоре в Литву сбежит один из прежних соратников грозного царя – Андрей Курбский. Самодержец московский объявит его изменником, между ними завяжется интереснейшая переписка. Переписка бывших друзей, ставших непримиримыми врагами. И Курбский будет помогать Фёдорову. И первопечатник примет его помощь. Просто удивительно, что при этом Иван Грозный сохранит уважение к своему друкарю. Возможно, версия о «тайной миссии» всё-таки не так уж фантастична?

Словом, Фёдоров оказался на пересечении политических интриг – впрочем, такое бывало и в судьбе Леонардо, и в судьбе Гуттенберга. И оба старались не обращать внимания на этот фон, с головой погружаясь в свое искусство и ремесло. Таким – это уж точно – был и Иван Фёдоров. Кроме служения Богу и техническому прогрессу (да, эти ценности он не считал враждебными), его мало что интересовало.

Печатный двор в Белокаменной не закрылся, Иван Васильевич по-прежнему покровительствовал печатникам. В 1568 году его возглавлял Андроник по прозвищу Невежа, которое он, видимо, получил, будучи учеником Ивана Фёдорова. Огонь не потух.

На западных рубежах Православного мира

Московских скитальцев приютил православный белорусский магнат, великий литовский гетман Григорий Ходкевич. Он основал типографию в своём родовом замке под Гродно. Но работа там заладилась ненадолго.

Фёдоров и Мстиславец попытались взять субсидию у могущественного в то время Львовского православного братства, но тщетно. Пришлось обустроить типографию на собственные средства.

В 1575 году Ивану предложили пост управляющего Дерманского Свято-Троицкого монастыря. Фёдоров согласился на эту должность, полагая в отчаянии, что книгопечатание стоит оставить в прошлом. Однако уже через два года первопечатник с прежним рвением занялся постройкой новой типографии. А потом печатнику предложил своё покровительство Константин Острожский, бескорыстный ревнитель православного просвещения.

Там вышли «Азбука», «Букварь» (дополненное и переработанное издание «Азбуки») и «Греческо-русская церковнославянская книга для чтения». Фёдоровские учебные книги почти на три века стали образцами для сотен последователей. Он создал традицию русских азбук и букварей! В начале своих учебников Фёдоров расположил алфавит, затем двух- и трёхбуквенные слоги. Далее приводятся сведения из грамматики, особое внимание при этом уделяется глаголам, для которых размещена даже специальная таблица. Также рассказывается об ударениях и частях речи. Заключительная часть состоит из тщательно подобранных наставлений из Священного Писания. Сколько раз книжники после Фёдорова повторяли его находки!

Но сначала была «Азбука» – первый в истории печатный учебник грамоты для восточных славян. Фёдоров постарался, чтобы эта книга стала для детей настоящими «вратами учёности». Это не только учебное, но и дидактическое пособие. Рядом с учебными упражнениями первопечатник давал мудрые советы родителям – воспитывать своих чад «в милости, в благоразумии, в смиренномудрии, в кротости, в долготерпении». Ведь вторая часть азбуки – своеобразная хрестоматия, в которую, кроме молитв и кратких выдержек из «Часослова», вошли наставления для детей и взрослых. Иван Фёдоров на страницах «Азбуки» рассказал и о том, как Кирилл Философ составил славянскую азбуку и первым перевё. л греческие богослужебные книги на славянский язык. Из разнообразия библейской мудрости Фёдоров отбирал примеры самого добродушного отношения к детям. Так сказался характер первопечатника.

В объяснении к книге Фёдоров (а он был одним из наиболее самобытных древнерусских литераторов) писал: «Возлюбленный и чтимый христианский русский народ греческого закона. Не от себя написал я это немногое, но от учения Божественных апостолов и Богоносных отцов и от грамматики преподобного отца Иоанна Дамаскина, сократив до малого, сложил для скорого обучения детей. И если мои труды окажутся достойными вашей милости, примите их с любовью. А я готов трудиться и над другими угодными вам книгами, если даст Бог по вашим святым молитвам». Завершается книжечка двумя небольшими гравюрами: на одной изображен герб Львова, на другой – типографская марка Ивана Фёдорова. Две тысячи экземпляров учебника разошлись по городам и весям – повсюду, где жили православные. И по каждой книжке училось не одно поколение школяров.

Он считал своей миссией «рассеивать духовные семена во Вселенной». Не сомневался, что Божье слово в печатном виде – это благо. Поскольку его обретут не единицы, а тысячи людей. В 1581 году Фёдоров создал свой шедевр – «Острожскую Библию». Она имела 1256 страниц и состояла из 3 миллионов 240 тысяч печатных знаков. В основу издания положили первый полный церковнославянский перевод Библии, который появился благодаря подвижническим усилиям архиепископа Новгородского Геннадия сравнительно недавно – в конце XV века.

Тираж для того времени был впечатляющий, особенно для столь изысканной книги – 1500 экземпляров. Этот шедевр типографского искусства, конечно, подарили и Ивану Грозному. Царь принял первую русскую печатную Библию благосклонно… Подчеркнем – не стал корить печатника в связях с изменниками и врагами Руси.

Фёдоров, как и его православные соратники, понимал, что Москва – это третий Рим. И по-прежнему считал себя верным слугой московского царя и гордился, что в его библиотеке есть фёдоровские славянские книги.

Бессмертие

5 декабря 1583 года Иван Фёдоров скончался – скорее всего, тогда ему было уже за 70. Закончилась жизнь, насыщенная трудами и думами. На его надгробной плите начертано: здесь лежит «друкарь книг пред тым невиданных». Здесь нет преувеличения. Ушел искуснейший мастер, первооткрыватель по духу и судьбе, сделавший для русского книгопечатания больше, чем любой другой мастер. Он стал для России символом книги и национальным героем – и вполне заслужил эту честь. Титаническая фигура Ивана Фёдорова объединяет весь православный мир большой России – и это ещё одна важнейшая миссия нашего героя, которую он выполняет и через много лет после смерти.

В историю нашего времени Фёдоров вошел примерно таким, каким его увидел Сергей Волнухин – замечательный скульптор автор памятника первопечатнику, установленного в центре Москвы в 1909 году. Скульптор создал образ настоящего русского мастера, сосредоточенного и несгибаемого. Таким мы его и представляем! Вот уже 115 лет он стоит возле китайгородской стены, неподалеку от древнего печатного двора – и напоминает нам о подвиге первопечатника. О великом книжнике снимали кинофильмы. В 1941 году – «Первопечатник Иван Фёдоров», а в 1991‐м – «Откровения Иоанна Первопечатника». В наше время только кино способно воскресить образ великого человека в сердцах миллионов людей. Замечательно писали об Иване Фёдорове и его книгах Дмитрий Лихачёв, Евгений Осетров, Евгений Немировский. Это важно – сохранять память о подвижнике, о великом первопроходце. Каждый год наши дети впервые берут в руки волшебную книгу – «Азбуку». С тех пор изменился алфавит, возникли новые правила грамматики, но принципы русской учебной книги создал Иван Фёдоров, и во многом они остаются неизменными. Будем помнить, кому мы обязаны этим вечным учебником.

Легенды русской академии

300 лет назад была основана Российская академия наук. А точнее, по замыслу Петра Великого, Академия наук и художеств. Пётр с его страстью к централизации мечтал о великом центре знаний и искусств, который преобразит Россию. «Я предчувствую, что россияне когда-нибудь, а может быть, при жизни нашей пристыдят самые просвещенные народы успехами своими в науках». Его начинание удалось воплотить уже после смерти императора.

В XVIII веке слово «просвещение» звучало как имя и гимн эпохи. Исследовать мир, изучить его, рассказать о нем, изобразить. История, математика, география, живопись – всё воспринималось как неразделимая ценность. В последние годы жизни Пётр Великий придавал особое значение наукам. «Оградя отечество безопасностью от неприятеля, надлежит стараться находить славу государству через искусства и науки», – говорил он. К началу 1720‐х император действительно создал мощную армию и флот. Теперь великого монарха интересовало, где проходят границы его империи. Он досконально продумал план экспедиции Витуса Беринга – Первой Камчатской, первой в мире столь масштабной научной экспедиции, которую организовало государство. И создал план Академии…

Светские науки в России в XVII веке развивались медленно и робко, хотя об их полном отсутствии говорить нельзя. Нужен был прорыв – и Пётр I понимал это, как никто другой. Вполне закономерно, что первыми российскими академиками почти сплошь стали немцы и другие уроженцы Западной Европы, представители тамошних университетов и научных школ. В выборе «академиков» преемники Петра Великого, бывало, ошибались. Но в Петербург охотно приезжали и выдающиеся учёные, настоящие светила мировой науки. Например, швейцарец Леонард Эйлер. Когда в 1735 году академии потребовалось выполнить сложный расчёт траектории движения кометы, Эйлер сделал это всего за три дня. От перенапряжения едва не лишился зрения, но задачу выполнил. Такой норов. Всем бы иностранцам на русской службе так самозабвенно трудиться…

Любопытно, что первым русским академиком стал Александр Данилович Меншиков – видный государственный деятель и полководец, любимец Петра, не имевший никакого отношения к науке. По легенде, он даже был малограмотным. Его избрали в британское Королевское общество, о чем «полудержавному властелину» в велеречивом послании сообщил сам Исаак Ньютон, назвавший Меншикова «высочайше просвещенным» и «стремящимся к наукам». Вскоре членом Парижском академии избрали и Петра Великого. Но именно Меншиков оказался первым…

Хотя в петербургской академии в XVIII веке доминировали выходцы с Запада, немалую роль в научной жизни нашей страны в те годы сыграли и русские учёные. О них мы и поведем речь.

Токарь Петра Великого

Андрей Нартов был совсем молод, когда его представили царю. С 16‐ти лет он трудился токарем в Московской школе математических и навигацких наук – и проявил себя как настоящий самородок простого происхождения. Скорее всего, он был сыном «посадского человека». Но ловко научился носить европейскую одежду и пышный парик. А главное – работал лучше, чем любой голландец или немец. Император назвал его «остропонятным». Пётр велел ему переехать в Петербург. Нартов стал работать в личной токарне императора – и снова проявил себя самым лучшим образом. Таких людей император уважал – инициативных, неуемных. Таким все по плечу. Он стал настоящим «птенцом гнезда Петрова».

Император направил его в путешествие по Европе. Нартов побывал в Англии, в Пруссии, в Голландии для «приобретения знаний в математике и механике». Впрочем, в университетах он не учился. Зато бывал на лучших фабриках и видел работу выдающихся мастеров. Но Нартов вовсе не был восхищенным гостем зарубежных технических мэтров. Он написал императору из Лондона: «Здесь таких токарных мастеров, которые превзошли российских мастеров, не нашёл; и чертежи махинам, которые ваше царское величество приказал здесь сделать, я мастерам казал и оные сделать по ним не могут». В этих словах – и гордость, и патриотизм. Русский мастер знал себе цену и никогда не сомневался в величии российской державы. Нартов обучал токарному делу прусского императора Фридриха-Вильгельма и президента Парижской академии наук Жана-Поля Биньона.

Когда он вернулся в Россию, Пётр вверил ему придворную токарню, которая располагалась по соседству с царским кабинетом. Пётр заходил в токарню почти каждый день, проводил там по многу часов и беседовал с Нартовым больше, чем с кем-либо из приближенных. Ведь самодержец любил часами коротать время за токарным станком, обсуждая с механиком тонкости этого непростого дела. Многие вельможи старались угодить Нартову, зная, как он близок к императору. Для таких как Нартов Пётр и создавал Академию, у истоков которой стоял великий механик. Первый русский академический деятель высокого ранга. Он не имел официального образования, но знал механику, как мало кто в мире.

В 1717 году Нартов изобрел и создал первый в мире токарно-винторезный станок с набором сменных зубчатых колёс. Этот станок освободил руки токарям! Он до сих пор хранится в коллекции Эрмитажа как наша технологическая святыня. Пройдет сто лет, прежде чем нечто подобное сконструирует англичанин Генри Модсли. Россия уже опережала Европу по части технических прорывов – как и мечтал Пётр. Другое дело, что и механиков, и инженеров у нас не хватало. Как не хватало учебных заведений. Нартов, работая в Академии, пытался решить и эту проблему. Его ученики трудились на лучших заводах и при дворе.

Андрей Нартов

А Нартов не почивал на лаврах, работал неутомимо. В 1721 году его станок для нарезки зубчатых часовых колес и станок для вытачивания «плоских персонных фигур» обеспечили русским мастерам (прежде всего оружейникам) мировое лидерство в обработке материалов.

В 1722 году Нартов построил станок для сверления фонтанных труб для Петергофского парка. Участвовал в техническом обустройстве Кронштадта. А потом он представил Петру проект учреждения Академии художеств, к которому император отнесся всерьёз.

После смерти Петра его на полтора десятилетия отдалили от двора. Но потом вернули в Академию наук и художеств – заведовать учебным процессом в Токарной и Инструментальной палатах станкостроения, медальерного и токарного искусства. Но очень скоро его роль в Академии стала гораздо важнее. Он создал для артиллерии «инструмент математический с перспективною зрительною трубкою, с прочими к тому принадлежностями и ватерпасом для скорого наведения из батареи или с грунта земли по показанному месту в цель горизонтально и по олевации». Это изобретение получило мировое призвание. До Нартова механиков такого уровня в России, пожалуй, не было.

Нартов создал более 300 станков, среди которых – уникальные. Но нашёл время и для мемуаров, написал книгу «Достопамятные повествования и речи Петра Великого», которой пользовались сотни историков. Своего императора он не предавал никогда, и считал, что его недостаточно почитают соотечественники. В этом (да и во многом другом) он схож с великим Михайло Ломоносовым, которого, бывало, поддерживал. Нартов оказался даровитым организатором. Он досконально изучил работу, кажется, всех мастерских и заводов в России, чтобы отобрать лучшее для Академии.

Он умел постоять за себя, за русскую науку, не боялся выступать против немецкого засилья в академии, против тех иностранцев, для которых Россия стала не второй Родиной, а скорее дойной коровой. Хотя иногда и рубил сплеча, обижая заслуженных профессоров, но гораздо чаще бывал справедлив.

Недруги (а их у самородка хватало) считали Нартова сварливым интриганом – а он тратил на опыты собственные деньги. И, несмотря на приличное жалованье и скромный образ жизни, после смерти оставил долги…

Он всё-таки не был абсолютным самоучкой. Усердно глотал науки везде, где это было возможно. А сын «токаря Петра Великого» – Андрей Андреевич – стал настоящим учёным-энциклопедистом и тоже оставил след в истории Академии. Он был одним из основоположников отечественной минералогии, лесоводства, палеонтологии, интродукции растений, экономики сельского хозяйства – да ещё и «Историю» Геродота на русский язык перевел.

Вечный труженик

Одним из первых (а может быть, и первым) русским профессором и академиком был Василий Кириллович Тредиаковский – сын астраханского священника, с детства чувствовавший вкус к русской речи, к её музыкальности. Основоположник современного русского стихосложения, переводчик, филолог. А ещё – композитор. Ну, а по научному званию – профессор элоквенции, то есть красноречия, ораторского искусства. И устного, и письменного. Он был настоящим учёным, неутомимым. Всю жизнь, изучая словесность, историю, языки, пребывал в поиске нового.

Сохранилась легенда о встрече Василия Тредиаковского с Петром Великим в 1722 году в Астрахани в школе капуцинов. «Пётр Великий зашёл однажды в сие училище и велел представить себе лучших учеников. Между ними был Тредиаковский. Приподняв волосы на лбу его и пристально посмотрев на лицо юноши, государь произнёс: «Вечный труженик, а мастером никогда не будет! «» Последнюю фразу, вероятно, придумали недруги Тредиаковского, а, увидев в молодом ученике великого труженика, Пётр проявил неотразимую проницательность. Тредиаковский трудился всю жизнь, не зная роздыху.

Он учился в Сорбонне, был прилежным студентом. Там написал ностальгические стихи о Родине: «Россия мати! свет мой безмерный! Позволь то, чадо прошу твой верный…» Его вольный перевод старого французского романа «Езда в остров любви» на несколько лет стал самой популярной русской книгой, произвел настоящий фурор. Потому что там проза перемежалась со стихами Тредиаковского – и это были стихи о любви. Их стали женихи читать невестам.

Василий Кириллович стал придворным поэтом Анны Иоанновны, воспевал её и её приближенных. Некоторые из них обращались с поэтом и профессором грубовато – бывало, что и поколачивали. Его даже заставили принять участие в таком жестоком придворном развлечении как свадьба в ледяном доме. Он написал для этой шутовской свадьбы грубоватые (во вкусе заказчиков) стихи.

Правда, литературная слава Тредиаковского была недолгой: вскоре его затмили Ломоносов и Сумароков, с которыми он не ладил. И уже поэма «Телемахида», слишком тяжеловесная, вызывала насмешки любителей поэзии. Екатерина Великая даже ввела для своих придворных шуточное наказание: за употребление в разговоре иностранного словца полагалось выучить наизусть шесть стихов «Телемахиды». Задача, право, нелёгкая!

В 1748 году Тредиаковский издал фундаментальный и в то же время затейливо написанный труд – «Разговор российского человека с чужестранным об ортографии». Изложение законов русской речи в форме диалога, даже спора… Издал на свои средства. Несмотря на старания подвижника, Академия отказалась печатать эту книгу. Тредиаковский мечтал, чтобы работа его была доступна «понятию простых людей», для пользы которых он «наибольше трудился». В этой книге он открыл многие законы русского языка. Например, он первым разграничил букву и звук, «звон». Он требовал чистоты произношения, говорил о необходимости чтить правила языка, которые «не имеют никакого изъятия, толь они генеральны!»

«Засмеют вас впрах», – обещал россиянину чужестранец в диалоге Тредиаковского. «Я буду им ответствовать только молчанием», – отвечал россиянин, который, несомненно, был вторым «я» автора, знавшего немало незаслуженных упреков и гонений. Такой и была его судьба – совершать открытия и терпеть насмешки.

Крашенинников-Камчатский

В тот день, когда Ломоносова и Тредиаковского произвели в профессора, Степан Петрович Крашенинников, сын петровского солдата-преображенца, стал адъюнктом Академии наук. ещё студентом он участвовал во 2‐й Камчатской экспедиции и проявил себя настоящим героем. Его заслуга – описание целебных теплых течений на реке Орон, описание реки Лены, составление рапортов о соляных источниках и слюдяных месторождениях на Байкале. Но он стремился дальше на Восток – туда, где опаснее. Стремился в неизвестность. Ведь о самом крупном российском полуострове – Камчатке – в то время наука почти ничего не знала.

В 1737 году Крашенинников на судне «Фортуна» через Охотск морем направился на Камчатку, но неподалеку от полуострова корабль выбросило на мель, команда оказались на берегу без имущества и снаряжения. По реке Большой на долбленых лодках Крашенинников поднялся вверх до Большерецкого острога и пешком продолжил путешествие по Камчатке, которую дотошно исследовал три года. Он описал четыре восточных камчатских полуострова – Шипунский, Кроноцкий, Камчатский и Озерной, образуемые ими заливы, а также несколько бухт, в том числе Авачинскую. Проследил течения рек, исследовал «горячие сопки», собрал уникальный зоологический и этнографический материал. Он исходил Камчатку вдоль и поперек, не зная устали, не боясь болезней. Его интересовали традиции и история малых народов. Он даже составил словарь языка местных жителей и целую книжицу записей об их обычаях и религии. Многие из них впервые видели европейца. Не раз Крашенинников мог погибнуть, но не сворачивал со своего пути. Самое удивительное, что его географические и этнографические описания составлены с удивительной научной прозорливостью и грамотностью. Он был исследователем от Бога.

За камчатские исследования его и произвели в адъюнкты. Степан Петрович обладал литературным даром – все его труды написаны блистательно. Одна из его работ называется «О завоевании Камчатской землицы, о бывших в разные времена от иноземцов изменах и о бунтах служивых людей». Это пример серьёзного исторического исследования, в котором Крашенинников открывал неизведанное.

Но настоящее признание пришло к выдающемуся географу нескоро: он отличался скромным характером, не умел постоять за себя. Только в 1750 году он стал профессором Академии «по кафедре истории натуральной и ботаники», а через два месяца – ещё и ректором Петербургского университета и инспектором Академической гимназии. Но жить ему оставалось меньше пяти лет. Профессор надорвал здоровье в экспедициях. Его научный подвиг – книга «Описание Земли Камчатки» – вышла в свет уже после смерти учёного. Но она принесла Крашенинникову мировое имя. Труд перевели на немецкий, английский, французский и голландский… Без преувеличений, он открыл Камчатку для науки. «Он был из числа тех, кои ни знатностью породы, ни благодеянием счастья возвышаются, но сами собою, своими качествами, своими трудами и заслугами прославляют свою породу и вечного воспоминания делают себя достойными», – писали об учёном.

Путешествия и труды Крашенинникова стали гордостью российской академии. Таковыми и остаются. Он – основоположник русской этнографической школы и великий географ, проторивший дорогу для грядущих поколений учёных.

Было у полярника Ивана Папанина – человека совсем другой эпохи, чем та, секреты который мы сегодня приоткрыли – такое присловье: «Чтоб наука не страдала». Сказано крепко. Этим правилом руководствовались русские учёные и в далеком XVIII веке. Это в духе Петра Великого!

«Может собственных Платонов»

Михаил Ломоносов – великий русский просветитель – всю жизнь, с юности, служил в Императорской Академии, в которой в то время преобладали немцы.

Он начал свой путь в науке в учебных заведениях, тесно связанных с допетровской традицией. Это и московская Славяно-греко-латинская академия (в просторечии – Спасские школы), и Киево-Могилянская академия, где Ломоносов познал богословие, древнерусскую литературу, а к физике и математике только прикоснулся.

Врата учёности

В 1735 году Михайло Ломоносов, в числе дюжины лучших учеников Спасских школ, стал студентом университета при Академии наук. С этого времени его судьба изменилась. До этого Ломоносов мечтал стать священником, богословом, а в Петербурге почувствовал вкус к светской экспериментальной науке.

Студентов поселили в каменном здании новгородской епархии на 1‐й линии Васильевского острова, которое арендовала Академия. Для них купили одежду, мебель. Ломоносов как на чудо смотрел на собственный книжный шкаф, который предоставила ему Академия.

Первым делом студентам предстояло выучить немецкий язык, на котором велись занятия почти по всем дисциплинам. Регулярные лекции начались в январе 1736 года. Профессор Георг Крафт познакомил Ломоносова с экспериментальной физикой, один из первых русских учёных Василий Адодуров преподавал студентам математику. Ломоносов в то время «отменную оказал склонность к экспериментальной физике, химии и минералогии», как свидетельствовал его первый биограф Михаил Веревкин.

Но учеба в Петербурге продолжалась недолго – меньше трех месяцев. Уже в марте его, в числе троих самых способных студентов Академии, послали в Германию, в Марбургский университет, для изучения основ горного дела, металлургии, химии и других наук. Вместе с 24‐летним Ломоносовым там оказались 16‐летний Дмитрий Виноградов (будущий первооткрыватель русского фарфора) и 18‐летний Густав Райзер, который станет горным инженером. Ломоносов был старше, опытнее, физически сильнее товарищей, к тому же его отличало рвение, желание поскорее раскрыть «врата учёности» и «благородная упрямка», которая помогала перетерпеть и преодолеть неизбежные невзгоды чужбины.

В начале лета 1841 года, вернувшись после европейских скитаний по университетам, Ломоносов сразу поступил на службу в Академию: первое время он занимался составлением каталога минералогического собрания Кунсткамеры, приобщаясь к начинанию Петра Великого, перед которым преклонялся, и переводил научные сочинения «с латинского, немецкого и французского на российский». Его первой крупной научной работой стал «Каталог камней и окаменелостей Минерального кабинета Петербургской Академии наук». В январе 1942 года Ломоносов получил звание адъюнкта (то есть помощника профессора) с жалованием 360 рублей в год. При дворе его уже знали как талантливого стихотворца. Среди многочисленных немцев он стал четвертым адъюнктом-великороссом – после своего учителя, математика и лингвиста Адодурова, философа и государственного деятеля Григория Теплова и Василия Тредиаковского, поэта и филолога. В те годы Ломоносов создал работы, на много лет определившие развитие точной науки в России – «Элементы математической химии» (1741), «О сцеплении и расположении физических монад» (1743), «О вольном движении воздуха, в рудниках примеченном» (1744), «Физические размышления о причинах теплоты и холода» (1744). В то же время – продолжал писать стихи и начал заниматься риторикой и российской грамматикой. Через три года Ломоносов и Тредиаковский первыми из «природных россиян» были избраны членами Академии с окладом 660 рублей. Вскоре Ломоносов перевел с латыни на русский учебный трактат «Вольфианская экспериментальная физика» и в 1746 году, с одобрения Сената, первым из учёных начал читать лекции по физике на русском языке.

Михаил Ломоносов

Наиболее ярко в те годы Ломоносов проявил себя на поприще химии. В отличие от большинства учёных того времени, считавших химию, по старинной традиции, искусством, русский исследователь настаивал на её научном определении. Главной заботой Ломоносова стало в те годы создание химической лаборатории. Её удалось построить и оснастить к октябрю 1748 года.

Там Ломоносов проводил эксперименты по химии и технологии силикатов, по теории растворов, обжигу металлов, а также делал пробы руд. Всего он произвел в лаборатории более 4 тысяч опытов. В химической лаборатории Ломоносов в 1752 году первым в мире прочитал студентам академического университета курс физической химии.

«Делает честь Академии»

Он был истинным первооткрывателем. Ломоносов сконструировал несколько уникальных научных приборов – «ночезрительную трубу», «горизонтоскоп», телескоп. В 1741 году он предложил проект «катоптрико-диоптрического зажигательного инструмента» – своеобразной солнечной печи, позволявшей получать высокую температуру. В 1748 году в одном из писем к выдающемуся швейцарскому учёному Леонарду Эйлеру, почетному члену Петербургской Академии, Ломоносов высказал свое знаменитое предположение: «Сколько у одного тела отнимется, столько же присовокупится к другому». Позднее закон сохранения массы вещества экспериментально докажет французский естествоиспытатель Антуан Лавуазье. Мы чаще всего так его и называем – «законом Ломоносова-Лавуазье». Эйлер, высоко ценивший Ломоносова как физика, называл его «гениальным человеком, который своими познаниями делает честь не только Императорской Академии наук, но и всему его народу».

Настоящая слава Ломоносова началась в 1749 году, когда на торжественном собрании Академии наук он произнес «Слово похвальное императрице Елизавете Петровне», в котором подчеркивал преемственность её политики с курсом великого отца и провозглашал: «Надеемся, что в правление твоё будешь ты развивать науку и искусство, чтобы русская земля родила новых Платонов и Ньютонов». Этот панегирик не раз перепечатывался и на русском, и на латыни. После этого каждая новая ода Ломоносова или стихотворная надпись к иллюминациям в честь императрицы становилась событием придворной жизни. Бывало, что за торжественные стихи во славу монархини, которая «изволила расширять науки», он, ко всеобщей зависти, получал вознаграждение, превышавшее трехлетнее жалованье академика.

В 1757 году Ломоносов сумел построить собственную усадьбу с садом и прудом на набережной Мойки. В своём доме он обустроил домашнюю лабораторию и астрономическую обсерваторию, в которой в мае 1761 года совершил открытие, определив, что «планета Венера окружена знатною воздушною атмосферою». В пожалованной Ломоносову мызе Усть-Рудица Копорского уезда, неподалёку от Ораниенбаума, он наладил производство цветного стекла и смальты, создавал мозаики, главной из которых стала «Полтавская баталия».

Несколько лет Ломоносов руководил академическим университетом и гимназией – и, приняв эти учебные заведения в плачевном состоянии, сделал все, чтобы они «состояли в хорошем порядке». Питомцами Академии, учениками Ломоносова стали талантливые русские учёные – астрономы Степан Румовский и Пётр Иноходцев, математик и механик Семен Котельников, физиолог Алексей Протасов, географ и естествоиспытатель Иван Лепехин. Цвет Академии второй половины XVIII века. Те самые «собственные Ньютоны» – свои, не приезжие. Каждый студент в ломоносовские времена был обут и одет, а кормили их мясом, осетриной, белужиной, пирогами да ухой: наш академик знал, что «голодное брюхо к учению глухо». О значении Ломоносова для этого учебного заведения говорит красноречивый факт: вскоре после смерти великого просветителя Университет при Петербургской Академии наук просто прекратил свое существование.

Из многих биографических исследований о Ломоносове можно сделать вывод, что судьба просветителя в Академии складывалась чуть ли не трагически. Конфликты, опалы, непонимание современников… Повод к такой трактовке давал и сам академик. Можно вспомнить его «Стихи, сочиненные на дороге в Петергоф, когда я в 1761 году ехал просить о подписании привилегии для академии, быв много раз прежде за тем же». Самое название говорит о многом. Речь идет о новом регламенте для Академии, который составил Ломоносов. Кроме прочего, там содержалась просьба закрепить за учёными «мызу», имение, в котором можно было бы и отдыхать, и производить физические наблюдения. Проект не одобрили – но не будем забывать, что воплотить Ломоносову удалось гораздо больше. Просветитель нашёл могущественных меценатов – Ивана Шувалова, Петра Шувалова, Михаила Воронцова. Да и сама императрица Елизавета Петровна поддерживала его начинания, а Екатерина II удостоила учёного личного визита в его усадьбу. Недаром недоброжелатели упрекали Ломоносова в излишнем рвении на ниве выпрашивания финансов. «Казну только разорял», – по легенде, эти слова произнес после смерти просветителя цесаревич, будущий император Павел Петрович, не понимавший значения Ломоносова для русской науки, словесности, искусства.

Против немецкой монополии

В 1742 году, вскоре после воцарения Елизаветы Петровны, «токарь Петра Великого», известный механик-изобретатель Андрей Нартов подал в Сенат «доношение», направленное против финансовых злоупотреблений секретаря Академии Ивана (Иоганна) Шумахера, и вообще – против немецкой «монополии» на руководство российской наукой. Нартов напоминал, что Пётр «повелел учредить Академию не для одних чужестранцев, но паче для своих подданных». Схожей точки зрения придерживался и Ломоносов. И не он один. Годы спустя в таком же духе рассуждал канцлер Никита Панин: «Какая из того польза и слава отечеству приобретена быть может что десять или двадцать человек иностранцев, созванные за великие деньги, будут писать на языке, весьма не многим известном? Если бы крымский хан дал цену и к себе таких людей призвал, они б и туда поехали и там писать бы стали».

Трудно упрекнуть Ломоносова в заведомых антинемецких настроениях. Его единственной женой стала урожденная Елизавета-Кристина Цильх, дочь марбургского пивовара. Соратником и приятелем русского учёного был физик Георг Вильгельм Рихман, самозабвенно исследовавший природу электричества. Он погиб во время опыта: молния прошла по проводам к специальному прибору («электрическому указателю»), от которого отделился тусклый огненный шар и ударил учёного в лоб. Заземления, разумеется, не было, ведь перед Рихманом стояла задача «поймать» молнию, а не упустить её. Ломоносов писал: «Рихман умер прекрасной смертью, исполняя по своей профессии должность. Память его никогда не умолкнет». Уважая настоящих исследователей германского происхождения, смиряться с немецким засильем в Академии Ломоносов не желал: видел, что далеко не все учёные, прибывшие из Европы, могут достичь научных высот, и, подобно Петру I, считал главной задачей Академии просвещение России.

Наиболее принципиальный спор Ломоносова с «немцами на русской академической службе» связан с первыми шагами российской исторической науки. Всё началось в стенах Академии с обсуждения торжественной речи Герарда Фридриха Миллера «Происхождение народа и имени российского», которую немец-академик должен был прочитать перед императрицей. Опираясь на исследования одного из первых действительных членов Петербургской академии – Готлиба Байера, к тому времени покойного, Миллер пришел к выводу, что варяги, приглашенные на княжение в 862 году в Ладогу, были норманнами. И понятие «Русь» – скандинавского происхождения. Бурное обсуждение этой теории в стенах Академии продолжалось целый год. «Каких же не было шумов, браней и почти драк!» – вспоминал Ломоносов. Он и стал главным оппонентом Миллера, последовательно разбивая «норманнскую теорию» происхождения русской государственности – и устно, и в докладах, подчас – давая волю темпераменту. «Против всех сих неосновательных Бейеро-Миллеровых догадок имею я облак свидетелей, которые показывают, что варяги и Рурик с родом своим, пришедшие в Новгород, были колена славенского, говорили языком славенским, происходили от древних роксолан или россов и были отнюдь не из Скандинавии, но жили на восточно-южных берегах Варяжского моря, между реками Вислою и Двиною», – утверждал Ломоносов. Власть поддержала русского академика. Миллера лишили профессорского звания, а Ломоносов вскоре приступил к написанию «Российской истории», начав с древности, с истоков славянства. Незавершенный труд академика, в котором он довел историю до княжения Ярослава Мудрого, был опубликован в 1766 году, вскоре после смерти автора. Древность и самобытность славянской государственности он отстаивал последовательно.

Историк Сергей Соловьев писал, рассуждая о елизаветинской эпохе: «У современников была привычка дурно отзываться об Академии, говорить, что она наполнена иностранцами. Забывали, что в Академии находится русский учёный, который один стоит многих-многих других, и которого знаменитая деятельность тесно неразрывно была соединена с Академией. Ломоносов – без Академии, Академия без Ломоносова были немыслимы». Он оказался сильнее и судьбы, которая по рождению приговорила его к северному рыбацкому промыслу, и немецкой академической партии, которая не принимала задиристого русского учёного.

«Будет вам медведя дразнить»

Долгие годы соседом Ломоносова был садовник Академии Иоганн Штурм, кроме прочего, староста василеостровской евангелической церкви. Господин Штурм не только ухаживал за цветами, но и ссужал деньги под процент и отличался склонностью к доносительству. Отношения между соседями напоминали коммунальные ссоры 1930‐х годов в стиле рассказов Михаила Зощенко. Штурм натравливал своих собак на ломоносовских кур, сливал нечистоты в клумбу соседа. Ломоносов отвечал кулаками.

Как-то в день своего рождения садовник устроил пирушку. Перепившиеся гости, горланя песни, зашли в сад Ломоносова. Учёный работал в своём кабинете. Шум и выкрики незваных гостей разъярили его. Сначала из ломоносовского окна в Штурма и его друзей полетели кочаны капусты, а потом на пороге появился сам Михайло Васильевич с криком: «Будет вам медведя дразнить!» Он переколотил всю компанию. Особенно досталось тестю Штурма, переводчику Ивану Грове. Судя по доносу Штурма, потасовка продолжилась и когда гости отступили на свою территорию: «Я и моя зупруга с балкон поливать его водами и случайно может быть ронялись цветочными горшками». Ломоносов обвинял их в порче своего имущества и воровстве, но ничего доказать ему не удалось. Пришлось платить штраф за рукоприкладство.

Иван Бецкой. «Спасал, хранил, учил, писал»

Пожалуй, если бы не старания Ивана Бецкого, нам трудно было бы называть русский XVIII век веком Просвещения. А родился будущий соратник Екатерины Великой при обстоятельствах, которые не обещали блестящего будущего. Ведь он был незаконнорожденным…

Историк Михаил Щербатов, современник Бецкого, так писал о тайне его появления на свет: «Князь Иван Юрьевич Трубецкой, быв пленен шведами, имел любовницу, сказывают, единую благородную женщину в Стокгольме, которую уверил, что он был вдов, и от неё имел сына, которого именовали Бецким, и сей ещё при Петре Великом почтен был благородным и уже был в офицерских чинах». По другим сведениям, датская любовница Трубецкого не принадлежала к высшему свету. В любом случае, в Дании и к князю, и к его сыну относились почтительно. Бецкой окончил там кадетский корпус и только падение с лошади помешало его военной карьере. Несколько лет он путешествовал по Европе, учился, заводил знакомства со знаменитыми мыслителями и писателями того времени, выполнял дипломатические поручения российской коллегии иностранных дел.

Бецкой стал известен всей просвещённой России и занял видное положение при дворе, будучи уже, меркам того времени, пожилым человеком, – в 58 лет, когда император Пётр III назначил его директором канцелярии строений и домов его величества. Вскоре к власти пришла Екатерина II. Бецкой не имел прямого отношения к перевороту, который превратил нелюбимую жену монарха в императрицу, но быстро сориентировался и стал опорой новой самодержицы.

Екатерина разделяла взгляды Бецкого на просвещение, высоко ценила его красноречие, рационализм и гуманные убеждения. Они оба надеялись воспитать в России «нового человека». Бецкой стал секретарем императрицы, её постоянным чтецом и собеседником. Каких только слухов о нём не ходило в то время! Говаривали даже, что он был истинным отцом Екатерины II. Он не обращал внимания на пересуды и избегал политических интриг, почти не занимался международными делами, не принимал участия в войнах, хотя и был шефом Сухопутного шляхетского корпуса. Но Екатерина доверила ему вопросы просвещения, всю систему народного образования. Бецкой не сомневался, что ничего важнее и быть не может. «Корень всему злу и добру – воспитание», – таков был его принцип, отчасти почерпнутый из сочинений Жан-Жака Руссо.

Для Екатерины Бецкой составил своеобразную «дорожную карту» развития просвещения в России – «Генеральное учреждение о воспитании юношества обоего пола». Обнаруживая педагогические таланты, он писал, что «приводить детей к учению надобно, как в приятное, украшенное цветами поле, а тернии, в оном находящиеся, только раздражают природу, особливо сначала, а сие происходит единственно от неразумения воспитателя».

1 сентября 1763 года Екатерина II учредила в Москве Воспитательный дом. Бецкой до мельчайших подробностей разработал организацию и программу этого учреждения. По его замыслу, всякий мог принести в дом младенца в любое время, не объясняя ничего, только заявив, крещён ли ребёнок. С семи лет детей начинали обучать чтению, письму, черчению основам закона Божия, а также ручным лёгким работам. Потом повзрослевшим питомцам Дома давали профессиональное образование. Они работали в мастерских и продавали свой товар в лавках. Девочек учили вести хозяйство, готовили к материнству. Вслед за московским Воспитательным домом появился Петербургский – тоже под опекой Бецкого. Он надеялся создать в этих «богоугодных заведениях» «новую породу людей» – трудолюбивых, честных и, главное, недурно образованных. С тех пор его в шутку называли «Бецкой, воспитатель детской». А он надеялся, что сумеет воспитать в России «третье сословие» – портных, ремесленников, торговцев, привыкших к городской жизни. Грамотных и имеющих представление о морали.

Бецкой стал инициатором создания и первого в России светского женского образовательного учреждения – Воспитательного общества благородных девиц (Смольного института), который торжественно открыли в августе 1764 года.

В 1760‐е годы Екатерина вверила Бецкому Академию художеств. Он уделял особое внимание обучению молодых талантов. Нередко помогал им материально из собственных средств. Ходили слухи, что просветитель пожертвовал на благие дела не меньше 700 тысяч рублей.

В 1773‐м по плану Бецкого на средства промышленника Прокопия Демидова было учреждено Воспитательное коммерческое училище для купеческих детей. Там Бецкой продолжал прививать педагогам и студентам свои педагогические взгляды, удивлявшие современников необычайной мягкостью. Ведь он не признавал телесных наказаний даже за серьёзные провинности.

Бецкой продолжал заниматься и архитектурным облагораживанием столицы. Он курировал такие проекты как установка первого памятника Петру Великому и «облачение Невы» в гранит.

Единомышленники видели в нём пример настоящего учёного-стоика, которого не соблазняют ни деньги, ни почести. Даже близость к императрице он использовал не для удовлетворения собственного честолюбия, а ради процветания училищ и школ. Недруги не верили в бескорыстие Бецкого, но доказать, что он допускал «злоупотребления», не мог никто. Разве что в амурных делах он не слыл аскетом, даже в преклонных летах, но это в галантном веке, да ещё и в высшем свете, не считалось чем-то предосудительным.

И всё-таки Екатерина, поначалу доверявшая Бецкому безоглядно, с годами стала испытывать ревность к его репутации выдающегося просветителя. «Бецкой присвояет себе к славе государской», – говорила императрица. Его больше не приглашали во дворец читать Екатерине мудрёные книги. Бецкому оставалось гадать, что это – опала или просто старость? Он тихо отошёл в сторону от дел. И регалий, и имений для безбедной жизни ему хватало. Да и здоровье стало сдавать. Увы, Бецкой не оставил мемуаров.

Иван Бецкой

Просветитель умер в глубокой старости, на десятом десятке, так и не создав семьи и не оставив наследников. Он остался в истории единственным носителем своей фамилии. Гавриил Державин написал стихи «На кончину благотворителя»:

 
                    Кто в бранях лил потоки крови,
                    Кто грады в прах преобращал, —
                    Ты, милосердья полн, любови,
                    Спасал, хранил, учил, питал;
                    Кто блеск метал – ты устранялся;
                    Кто богател – ты ущедрялся;
                    Кто расточал – ты жизнь берег;
                    Кто для себя – ты жил для всех.
 

Эти стихи шли от сердца, никто не сомневался ни в искренности Державина, ни в истинных заслугах Бецкого перед Россией. Большую часть наследства просветителя получила императрица Мария Фёдоровна, ставшая попечительницей воспитательных домов после смерти их основателя. Она продолжила многие его начинания.

Николай Лобачевский. Колумб математики

Учёные считают, что легче было разрушить догмат о неподвижности Земли, чем открыть новые принципы геометрии. Последнее удалось Николаю Лобачевскому – величайшему математику XIX столетия.

Сын незаметного чиновника, служившего в нижегородском департаменте геодезии, он не получил ни богатого наследства, ни блестящего домашнего образования. Но всё-таки окончил Казанскую гимназию, а затем и университет, в котором считался талантливым шалопаем. «Лобачевский подает примеры худые для своих сотоварищей, в характере упрям, нераскаян, часто ослушен и весьма много мечтателен о себе самом», – писал о нём в рапорте начальству «инспектор студентов». Его подозревали и в безбожии, в покушении на признанные основы мироздания – в том числе на привычную и почти канонизированную евклидову геометрию. По тем временам – серьёзные обвинения. Как-то он отсидел в карцере три дня на хлебе и воде за пиротехнические опыты: запустил ракету в университетском дворике. В другой раз Лобачевский демонстрировал перед товарищами мастерство верховой езды, оседлав… корову. Легенды о его шалостях долго передавались из уст в уста в Казанском университете. Лобачевскому даже пришлось каяться перед профессорами за дурное поведение – иначе, несмотря на блестящие способности, молодого математика не допустили бы до работы со студентами.

Он никогда не читал лекций по учебникам, только по своим тетрадям. Без рутины. 23 февраля 1826 года Лобачевский произнёс перед казанскими коллегами доклад «Сжатое изложение начал геометрии». Эта дата считается точкой отсчёта в истории нового направления в науке – неевклидовой геометрии. Но слушали его невнимательно. Лобачевский ждал обсуждения, а его товарищи просто были не способны рассуждать о таких материях. В тот вечер математик доказал возможность новой, неевклидовой геометрии. Пятый постулат античного математика гласил, что «через точку, не лежащую на данной прямой, проходит одна и только одна прямая, параллельная данной». Лобачевский доказал: таких прямых должно быть не меньше двух. Это меняет представление о реальности, меняет все расчёты, открывает новые горизонты.

Вскоре на труды Лобачевского обрушился корифей отечественной математики того времени – академик Михаил Остроградский. «Безумцем» считал Лобачевского и Николай Чернышевский – любимец «прогрессивной молодежи». «Не учёность, но, по крайней мере, здравый смысл обязан иметь каждый преподаватель, а в «новой» геометрии зачастую недостает и последнего», – язвил журнал «Сын Отечества». Насмешки вызывает даже заголовок его книги, вышедшей в 1835 году – «Воображаемая геометрия». Печатно ответить на пасквили Лобачевскому не позволили.

Вряд ли его удивляло непонимание: он немало знал о судьбах учёных, чьи открытия меняли давно сложившиеся представления о научной истине. Оценить его математические открытия сумели немногие. В России – товарищ по Казанскому университету, профессор математики Пётр Котельников, в Европе – «король математиков» Карл Фридрих Гаусс.

Тем временем в Казанском университете царил Михаил Магницкий, без лишних раздумий увольнявший профессоров за неблагонадёжность. Университет стал напоминать монастырь со строгим уставом. Но к Лобачевскому Магницкий, как ни странно, благоволил: «Он при мне никогда и ни о ком не сказал худого слова. За это я его и уважаю». Молодой математик стал деканом физико-математического факультета, ординарным профессором. Когда Лобачевскому исполнилось 35 лет, его назначили ректором университета. Он оказался необычным управленцем. Не воровал, не любил почестей, в его речах того времени – прямота и простодушие: «Нужно готовить работников, а не пустобрёхов, из программ и лекций следует удалить суемудрие, суесловие, суеверство и суемыслие».

Николай Лобачевский

Как ректор Лобачевский – бескорыстный, исполнительный, далекий от политики – вполне устраивал власти и удержался на этой должности почти два десятилетия. За это время университет преобразился. Возводились новые просторные корпуса – причем благодаря расчётам Лобачевского при строительстве удалось сэкономить для казны немалую сумму. А ещё он вдохновенно читал лекции по геометрии, тригонометрии, алгебре, анализу теорий вероятностей, механике, физике, астрономии и гидравлике. Он многое успевал, только от бессонниц всё реже напоминал весёлого студента. В 1836 году университет посетил император Николай I – и остался доволен стараниями ректора, которого наградил орденом Св. Анны II степени. Вскоре Лобачевский стал действительным статским советником и потомственным дворянином.

Его ценили как организатора университетского образования, организатора новых кафедр. В Казани, впервые в России, стали всерьёз изучать китайскую, монгольскую культуру. Но математический мир Лобачевского не принимал. Символично, что его самой заметной научной наградой в России стала серебряная медаль Императорского общества сельского хозяйства – за усовершенствования в обработке шерсти у овец-мериносов. Конечно, овцеводство для Лобачевского было лишь второстепенным увлечением. Все его научные прозрения связаны с математикой. Новые труды он публиковал регулярно, но столичные учёные относились к ним равнодушно. Трагедия непонимания не мешала его карьере. Всё развивалось, на первый взгляд, благополучно, но в 1846 году, после 35‐ти лет службы в университете, Лобачевскому неожиданно дали полную отставку. Повод был веский – он действительно тяжело болел. Да и новый министр народного просвещения Платон Ширинский-Шихматов считал «воображаемого геометра» чуть ли не вольнодумцем. Бывшему ректору предложили должности помощника попечителя Казанского учебного округа, без жалованья. Свои закатные годы Лобачевский провёл в нужде. Продал имение и дом в Казани, почти не появлялся на публике, даже в родном университете стал редким гостем. Он почти ослеп. Пользуясь недугом стареющего профессора, его обманывали. Даже фрак с аннинским крестом украли. Он смиренно каждый день диктовал свою последнюю книгу – «Пангеометрия», в которой снова опровергал теоремы и открывал новые пространства в науке.

Лобачевский осознавал, что современники отнесутся к этому в лучшем случае как к забавной игре ума, но надеялся на потомков. Расчёт оправдался. По-настоящему его поняли и признали через десятилетия после смерти. Наука всё-таки пошла по пути Лобачевского. И сегодня его фамилия в истории геометрии стоит сразу вслед за именем Евклида. Забыты интриги, невзгоды, которые преследовали учёного – осталось наследие. Остался пример служения математике, которому блистательно следовали советские учёные в ХХ веке.

Борода Менделеева

Он был величайшим учёным XIX века. В России Менделеев известен всем, даже в лицо. Ведь его портреты украшают все школьные кабинеты химии, да и рядом с Таблицей элементов публикуются регулярно. Кому неизвестна его широченная борода и длинная, как у сельского дьячка, шевелюра? Настоящий эксцентрик, гений, которого невозможно до конца постичь, он то и дело ускользает от понимания. Зато у каждого из нас есть свой Менделеев – то есть у каждого имеется доступный пониманию уголок в наследии великого учёного. И это немало. Открытие периодического закона химических элементов – заслуга Менделеева – стоит в одном ряду с такими вехами мировой науки как теория гравитации Исаака Ньютона, первые электрические формулы Майкла Фарадея, прозрение Николая Коперника о том, что Земля вертится вокруг Солнца.

Сибирский самородок

Дмитрий Иванович родился в старинном сибирском городе Тобольске, в доме одержимого идеями народного просвещения директора гимназии. Он был «последышем», семнадцатым ребёнком в этой многодетной семье. Одна из сестер будущей мировой знаменитости вышла замуж за ссыльного декабриста Николая Басаргина, примерно тогда же эта чета сблизилась с другом Пушкина Иваном Пущиным, который тоже пребывал в тобольской ссылке. Сам Дмитрий в юности женился на Физе Никитичне, падчерице самого известного уроженца тех мест, автора «Конька-Горбунка» Петра Ершова. Сибирский размах повлиял на его мировоззрение. Менделеев всю жизнь способствовал и открытию новых учебных заведений за Уралом, и освоению Арктики.

В Тобольской гимназии он учился не блестяще, хотя физика и математика давались ему легко. В университет будущий профессор не поступил и не без труда сумел попасть на физико-математический факультет Главного педагогического института в Петербурге. Там он нашёл свое признание – стал химиком, хотя в гимназии эта дисциплина ему не давалась. Но студент Менделеев часто болел. Диагноз – туберкулёз – не оставлял надежд, но он не сдавался. Несколько лет преподавал в южных краях – в Крыму, в Одессе. Говорят, что ему помог обрести себя наш выдающийся хирург Николай Пирогов, отменивший диагноз столичных эскулапов. «Вот это был врач! Насквозь человека видел и сразу мою натуру понял», – вспоминал Менделеев о Пирогове.

Корявые лекции

Начинался его великий путь в науке. В 1861 году Менделеев вернулся в Петербург с книгой «Органическая химия», за которую молодого учёного удостоили престижной Демидовской премии. Вскоре он возглавил кафедру общей химии Петербургского университета. Но оставался в большей степени исследователем, чем преподавателем. Он не любил выступать на публике, хотя, конечно, постоянно выступал с кафедры перед студентами. Но робел, сбивался. «Корявы, как я сам», – говорил он о своих лекциях. Современники говаривали, что когда Менделеев выступает, даже стены потеют. Но в последние годы каждое появление седобородого гения на публике вызывало ажиотаж: студенты ловили каждое слово этого косноязычного мудреца, известного на весь мир.

Миф о беленькой

Многие считают Менделеева отцом русской водки. Это миф, который получил распространение по всему миру. Он действительно защитил диссертацию о соединении спирта и воды, но она посвящена более сложным научным материям, чем горячительные напитки… Менделеев действительно занимался очисткой спирта и был сторонником государственной монополии на производство и продажу водки. Но идея 40‐градусной «беленькой» ему не принадлежит.

Чемоданных дел мастер

К научному служению он подходил с самой высокой меркой. «Химик должен во всём сомневаться, пока не убедится всеми способами в верности своего мнения», – таково менделеевское кредо. Трудиться порой приходилось даже не в спартанских, а чуть ли не партизанских условиях. На все кафедры полагался единственный лаборант. Недоставало самого необходимого. Дмитрий Иванович привык к почти круглосуточной работе – в табачном дыму, с редкими перерывами на тревожный сон. Он трудился как одержимый – и неудивительно, что многие считали его чудаком. Эту репутацию укрепляла привычка профессора перемежать научные труды с… изготовлением чемоданов. ещё в Крыму, будучи гимназическим учителем, он выучился мастерить отменные дорожные сумки. К этому хобби Менделеев не охладел до последних дней жизни. В 1895 году он почти совершенно ослеп и выучился делал чемоданы на ощупь. Кстати, его продукция пользовалась немалым спросом даже среди высшего света. Ведь учёный изобрел специальный клей, благодаря которому чемоданы получались крепкие, служили своим хозяевам по многу лет, не рассыпаясь ни от сырости, ни от жары, ни от неосторожных движений. Менделеев работал на совесть!

Дмитрий Менделеев

Периодическая система

Систематизировать уже открытые химические элементы пытались многие учёные. Но Менделееву удалось открыть периодический закон, подаривший химической науке осмысленную логику. Дни и ночи он искал это решение – и однажды под утро заснул возле письменного стола. Ключевой оказалась идея о том, что масса каждого химического элемента связана с его свойствами. Для работы он изготовил карточки всех известных элементов. По одной из легенд, учёный вспоминал: «Ясно вижу во сне таблицу, где элементы расставлены, как нужно. Проснулся, тотчас записал на клочке бумаги и заснул опять. Только в одном месте впоследствии оказалась нужна поправка». Он не только предсказал наличие целого ряда ещё не открытых элементов, но и представил подробное описание свойств трех из них, которые, по его мнению, будут обнаружены раньше других. Современники не слишком поняли Менделеева. Но время доказало правоту его научного прозрения.

Так в 1869 году Менделеев завершил свою главный труд – «Опыт системы элементов, основанной на их атомном весе и химическом сходстве» Русский учёный не только расставил по местам химические элементы, но и уточнил некоторые фундаментальные представления о жизни. Так бывает с великими открытиями – они оказываются гораздо шире рамок любой науки. Таблица Менделеева может немало рассказать о мироздании. «Вероятно, это самый компактный и полный значения сгусток знания, когда-либо изобретенный человеком», – сказал в свое время американский астроном Харлоу Шепли.

Без Нобеля

У великого исследователя хватало недоброжелателей. Менделеев так и не стал действительным членом Императорской академии наук и не получил Нобелевской премии. Старший брат учредителя премии – Людвиг Нобель, владевший нефтяными промыслами в Баку, поссорился с учёным, когда тот предложил проект нефтеперерабатывающего завода. Возможно, именно поэтому самый известный в мире химик так и не получил признания шведских академиков. Зато его – редчайший случай! – избрали почётным доктором и Кембриджского, и Оксфордского университета, этих вечных конкурентов.

Ратник русской науки

Менделеев называл себя «ратником русской науки». Патриотизм был для него не обязанностью, не парадным мундиром с орденами, а сутью натуры. Подобно Ломоносову, он думал о сбережении русского народа, писал труды по экономике и социологии, составлял программы для университетов, помогал армии, увлекался воздухоплаванием и участвовал в создании ледоколов. Превозмогая слепоту, отмахиваясь от хворей, он работал до последних дней, возглавляя палату мер и весов. Шла Русско-японская война. Менделеев старался как можно больше узнать о Цусиме, болезненно (нередко – до слез!) переживал поражения русской армии. Он предлагал Северным Морским путём перебросить балтийскую эскадру на Дальний Восток, к местам боевых действий. Идея оказалась слишком смелой для того времени. За несколько часов до смерти, задыхаясь, Менделеев просил, чтобы ему прочитали вслух книгу Жюля Верна о путешествии на Северный полюс. Он до последних своих минут мечтал о плавании по Арктике – на выручку русским войскам, сражавшимся против самураев. 20 января 1907 года Дмитрий Иванович скончался.

Пусть к Литераторским мосткам

…Морозной зимой 1907 года его провожала в последний путь десятитысячная процессия. Коллеги, студенты, офицеры шли к Литераторским мосткам Волкова кладбища. «Присутствие чуткой и прямой молодежи было лучшим венком и украшением на похоронах учёного, трудившегося всю жизнь для своей страны», – писала вдова Менделеева, Анна Ивановна. С годами подтвердилась его научная правота, периодическая система по-прежнему работает. А менделеевский характер подвижника стал образцом для русских учёных. Как и образ гениального чудака, посвятившего всю жизнь своим научным исследованиям.