Kitabı oxu: «Я – воин СВО»

Name: Я – воин СВО
Author: Артем Драбкин
ISBN: 978-5-00155-803-3

Şrift:

К читателю

Уже через несколько недель после начала СВО, когда стало ясно, что это всерьёз и надолго, я понял, что надо начинать формировать в информационном пространстве образ нашего современного воина. Первое, что я сделал, написал письмо в ДИМК МО: «Сейчас как никогда остро стоит вопрос создания образов героев нашего времени, тех, кто с оружием в руках защищает нашу независимость, кто обеспечивает жизнь на освобождённых территориях. Создание видеоархива записей интервью с военнослужащими позволит активно использовать их не только в пропагандистской работе, но и при анализе проведения операции». Ответа я на него не получил, но через несколько месяцев, в августе, раздался звонок с незнакомого номера. Неизвестный представился замполитом одной из бригад НМ ДНР, спросил, готов ли я приехать начать интервьюировать бойцов его бригады. Я не раздумывая согласился, хотя в какой-то момент проскочил холодок сомнения: «Не украинская ли это ИПСО?», но через две недели уже был в Донецке. Так началась работа, результат которой нашёл отражение в этой книге и роликах на канале «Я помню».

Позывной «Монах»

Интервью записано в марте 2024 г.

Родился я в 1991 году в Сибири, на Байкале, в городе Братске Иркутской области. После школы поступил в Иркутский государственный университет на специальность инженер-геолог. Потом ушёл на срочную службу. Затем была военная служба по контракту в погранвойсках. Но по окончании контракта в 2020 году не стал его продлевать со словами, что в мирное время мне в армии делать нечего.

Ушёл на гражданку, пробовал заниматься бизнесом. В бизнесе я считал, что не важно, чем ты занимаешься, главное, чтобы выполнялось условие, что ты работаешь на себя. Но оказалось, что это не совсем так… Очень важно именно то, чем ты занимаешься. Это должно приносить удовольствие, чтобы ты мог отдавать этому максимум сил.

В 2022 году началась СВО, и поначалу некоторое время я отслеживал, что происходит, по телеграм-каналам… наверное, как и вся страна. Недавно на одном из каналов попалась интересная фраза, что русские во время войны делятся на два типа. Первый тип – «Пока не поеду, они без меня справляются» и второй – «Всё, мне пора ехать, без меня не справятся». Отчётливо помню, что, когда я ехал, у меня крутилась мысль: «Что же там такое происходит? Надо поехать туда, надо помочь». Был уверен, как только я приеду, всё сразу кардинально изменится. Оснований так думать не имелось, просто было какое-то внутреннее убеждение, и оно меня двигало. Природы его происхождения я не знаю.

В августе 22-го я заключил контракт. Где-то в середине августа начал проходить все эти процедуры по оформлению в добровольцы. 25-го числа подписал документы, а 27 сентября после обучения и прочего мы уже «заехали» на Украину…

Как твои родные отнеслись к тому, что ты едешь на войну?

Думаю, что реакция у всех моих родных была однозначная: «Ох, он едет на войну…» И сразу всё вокруг становится таким мрачным… Здесь ведь как? Если война тебя лично не касается, конкретно твоей семьи, то всё это здорово, ребята – молодцы, вперёд… То есть мы готовы отпускать на войну чужих сыновей, но, как только это касается наших детей, мы сразу смотрим на всё это как-то иначе. Вот и мои родители как услышали, смотрю – сразу впали в уныние… Говорю им: «Ну а как вы хотели? А у других семей как люди идут? Кто-то ведь должен… От нашей семьи я пойду представителем». Позже я с отцом разговаривал – он согласился: «Действительно, у других сыновья уходят и там погибают. Как нам в стороне оставаться…» В общем, они поняли и смирились. И больше никто мне не давал никак понять, что они чем-то расстроены. Все оказались в режиме ожидания. И так по сей день…

Скажи, пожалуйста, что ты с собой брал? Закупался чем-то?

Да, по большому счету, всё закупали. Просто на тот момент не совсем понимали, что именно нужно закупать.

А так мы были готовы купить абсолютно всё, и бронежилет, и прочее. Ещё так совпало, что сразу пришла «гуманитарка», и это нам крепко помогло. Мы тогда из Иркутска уходили, и как раз гуманитарная помощь пришла в виде первичного снаряжения, всё необходимое. В общем, нормально, мы ехали снаряжённые. Плюс месяц подготовки на территории России. Поэтому мы уже в процессе занятий поняли, что нам будет нужно там, что удобно и что неудобно. В этом смысле мы подготовились.

А подготовка какая была? Общевойсковая?

Общевойсковая, тактико-специальная. Подготовку мы на полигоне проходили, и многое из того, что нам давали, потом пригодилось на деле. У нас ещё коллектив такой крепкий сложился. Мы там, на занятиях, в игровой форме как-то даже больше других рвения проявляли. Например, отрабатываем действия в лесу. Мы работаем, а кто-то другой в лес ушёл, из поля зрения пропал, отсиделся там и под конец занятия вышел. А мы нет, лазали, пыхтели, что-то для себя хотели усвоить, узнать-научиться. Состав подобрался разнообразный. Все добровольцы же, мы шутили про свой состав: «От бомжа до депутата», начиная с самых молодых, двадцатилетних, и до 58-летних. Вот такой коллектив, с разных участков страны, с разными судьбами.

Как из такого разношёрстного коллектива получается подразделение?

Есть такое понятие «боевое слаживание». Вот оно начинается на бытовом уровне, с отношений на полигоне. В России, когда мы ещё войну не познали, так скажем… все эти чувства мирного времени ещё оставались: кто-то обижался на какую-то ерунду, кто-то спорил с кем-то… А потом на войну «заезжаешь», и всё – там уже приоритеты совсем другие. И то, что в мирное время тебе казалось очень важным, и то, что могло тебя обидеть – или тебе казалось, что из-за этого стоит спорить, – там всё это уже не имело смысла…

Ну вот так, в принципе, мы и «сложились» вместе. И я думаю, мне повезло, что такие люди попались. Не знаю, как бы с другими людьми получилось, может быть, так же, а может быть, и нет… Судьба так решила, что мне подобрались такие люди.

Сначала я попал в мотострелковое подразделение, во вновь созданный мотострелковый полк. Да-да, обыкновенная пехота… На войне всё как-то нивелировалось, и стало неважно, откуда ты, из десанта ли, из спецназа или из морской пехоты. Критерии эффективности совершенно иные.

Ты сможешь выполнять боевые задачи, только обладая необходимым набором внутренних качеств. А если всё это ещё более упростить, то человеку просто нужно в конкретном моменте не бояться. И здесь абсолютно неважно, какое у тебя раньше было подразделение. Там мы все стояли на одной линии, выполняя одинаковое для всех действие.

Нас направили под Купянск, населённый пункт Ольшаны. Сейчас как раз где-то там у наших подразделений идут продвижения. А тогда, в сентябре, мы там отдали много территорий. Да, это были очень болезненные удары. Уже был оставлен Купянск…

Мы потом анализировали, что нашему подразделению очень повезло: у нас по нарастающей шло включение. Война не сразу обдала нас всем своим жаром. Началось с артобстрелов. Мы прибыли – и сразу же обстрел. Что-то взрывается неподалёку, а мы как-то даже не придали этому значения. Прямо скажем, «по-раздолбайски» себя вели, с пренебрежением к требованиям безопасности. Обстрелы, обстрелы… так прошло два месяца. Мы вообще и противника-то видели мельком. А вот противник нас видел хорошо – по нам постоянно отрабатывала артиллерия. Танки… эти вообще как по часам. Мы между собой говорили, что танк настолько обнаглел, как по расписанию работает. Военные всё же, надо бы постоянно менять время твоей работы и её место. А эти лупят с одного и того же места и в одно и то же время.

Два месяца мы там простояли, а потом нас перевели в Кременную, в леса. Ну и там мы уже в полном объёме столкнулись со всеми «особенностями» войны. Познали и радость побед, и горечь поражений.

Ещё на полигоне меня сразу назначили командиром отделения, хотя, по идее, прапорщика не могли ставить на эту должность. Но ни для кого не секрет, что в тот момент там был не совсем порядок. Тогда больше уделяли внимания тому, чтобы поскорее отправить людей, всех прогнать через этот обучающий курс, а уж документы потом подтянут.

Уже в процессе, когда мы зашли на Украину, меня поставили командиром взвода. А потом у нас командир роты получил ранение, и я уже был за командира роты. Но только называется рота, а на самом деле ребят немного. Изначально заехало 50 человек, а потом осталось около 30… и эти 30 человек ещё разбиты на три позиции.

Не буду тянуть одеяло на себя и говорить, что командир роты – это одна из ключевых фигур. Хотя это именно так. Работа командира роты включает в себя много аспектов. Ротный заменяет и маму, и папу, и психолога – вообще как бы всех заменяет. На войне немаловажный момент – это психологический настрой бойцов. Готовы ли они воевать? Готовы они идти с тобой? Сейчас командир роты и командир взвода – это те, кто непосредственно с бойцами находится в прямом контакте. И боеспособность подразделения зависит напрямую от этих людей. У них, конечно же, есть помощники, даже если штат не предусмотрен. Они в любом случае будут всегда. Потому что невозможно «в одного» всё сделать. Но основную нагрузку в виде реализации распорядительных документов, приказаний и так далее, исполняют на земле командир роты и командиры взводов. Ведь сейчас иначе, не как в Великую Отечественную войну. Тогда, если шло какое-то наступление, комбат поднимал свой батальон, и все устремлялись в атаку.

Ты сам подбираешь себе команду?

Да. У меня есть три-четыре, так скажем, ключевых человека, которые доводят и реализуют мои замыслы.

Они помогают тебе обустроиться, приготовить пищу, ещё что-то?

Лично мне?.. Нет, адъютанта у меня нет. Здесь все надо делать самостоятельно… Я говорю про командиров взводов. В армии есть такая теория, что командир должен иногда для профилактики злоупотреблять своим положением, то есть отдавать некие указания, которые не имеют смысла, но которые должны быть исполнены. Идея этой методики в том, чтобы постоянно держать подчинённого в тонусе. Но там, на войне… человек готов отдать все свои силы именно за того, кому он верит, а не за того, кого боится.

Сложно было заработать авторитет?

Уже когда ты смотришь в прошлое, это не кажется сложным. Но надо сказать, случались моменты напряжённые и сложные… Наверное, их было меньше, пока мы находились на обучении. Но потом, когда уже заехали на Украину, те или иные твои слова или действия имели определённый результат или последствия. К примеру, твой настоятельный совет окопаться именно здесь и именно на нужную глубину, невзирая на то что подчинённый тебя пытался убедить, что ему и так удобно.

То есть твой совет кому-то спас жизнь и здоровье – это же сразу видно. Или, например, убедительно просишь: «Смени позицию! Эта позиция просматривается, её снесут». Настоял – и позицию действительно снесли. И вот люди вдруг видят, что, оказывается, ты был прав. На войне очень ценится удача, она притягивает. К таким «фартовым» почему-то люди подсознательно тянутся в надежде, что к ним тоже прилепится удача…

Опять же, зарекаться и говорить «Да, фартовый именно я» в настоящий момент избегаю. В то время нам много раз везло, и казалось, что за нами наверху кто-то приглядывает, проводит аккуратно, не даёт нам споткнуться очень сильно. Да, тогда нам действительно везло…

Как тебе противник? Какое отношение к противнику?

Лично у меня нет ни ненависти, ни злости. Когда идёт бой, это просто такой боевой момент, это элемент борьбы. Конечно, бывает, и злишься, и ругаешься, и материшься, и обзываешься в порыве, когда что-то прилетает рядом. Но когда ты уже одолел в борьбе, противник повержен, то всё… это абсолютно нейтральный фон. Для меня было именно так. Конечно, когда я ехал, то переживал, как это всё будет происходить и как я это восприму. Но все эти вопросы за меня тоже кто-то закрыл. Я вообще, об всём этом не заморачивался и поэтому чувствовал себя нормально.

Излишней агрессии мы не проявляли, кроме как в бою… а после – нет. Всё это, как отработанный механизм: вот мы отработали, забрали пленных – и всё. Ты смотришь – перед тобой сидит человек. Да, человек, обычный человек. Он к тому же ещё и разговаривает по-русски… Сейчас не могу вспомнить, был ли у него (украинский) акцент, что и как он говорил. Просто обыкновенный мобилизованный мужик… Это не были какие-то отъявленные «нацики».

Первые пленные были под Кременной. Мы там удачно штурманули опорник, в нём взяли шесть пленных. Как мы штурмовали тот опорник – это можно использовать как наглядное пособие. Там сидели 11 человек. Мы штурмовали тоже в 11 человек, но плюс один снайпер. Их огневые позиции были выстроены неудачно. Похоже, что они заняли уже готовые окопы и только начали их расширять. Поэтому эти 11 человек не смогли вести бой, обороняться там могли только три человека. По сути, мы их подкараулили, когда они окапывались. Опять же, своим парням потом обратил внимание: «Видите, как копаться без наблюдения? Когда ты так делаешь, к тебе можно подобраться и расстрелять, как куропатку. Надо постоянно быть во внимании, чтобы кто-то наблюдал. Один копает, другой – наблюдает». То есть опять наглядное пособие. Теория – практика, теория – практика… Они сделали ставку на единственного наблюдателя с пулемётом, а мы его вычислили и обезвредили… Как только мы «глазки» пулемётные убрали у них шансов не было.

По выстрелу снайпера начался штурм опорника. Они только втроём отстреливались – остальные не могли развернуться. Мы же заходили всей группой, всё как положено, как учили. Вот я своим потом говорю: «Видите как? Надо, чтобы у каждого стрелка была своя позиция. Тогда у тебя все 11 человек ведут бой. А не так, что сидите в яме и только трое из вас стреляют». Тут, правда, ошиблись, перекидали все гранаты… а дальше что?! Получается, мы их потратили немножко раньше, чем надо. Возникла пауза – что делать? И тут наш пулемётчик, позывной «Правнук» – ему, видимо, надоело лежать – поднялся, заскочил на бруствер и давай из пулемёта… На этом укропы подняли руки, вышли. Пулемётчика, кстати, представили к ордену Мужества за это, но где-то всё затерялось. Со временем, думаю, восстановим справедливость.

В итоге пятеро у них погибло в бою, шестерых мы взяли в плен. Один из них был довольно крупный такой. Шесть человек мы вывели из опорника. Их побратимы начали насыпать по отходящим. И трёх человек из этих шести задвухсотили сами же укропы. В том числе оказался их командир, который, кстати, с ног до головы был в американских нашивках. Хотелось, конечно, с ним побеседовать, но…

На отходе был ранен наш командир взвода, позывной «Саян». Вот есть такое выражение, что на войне траектория каждого снаряда очерчена Богом. Действительно, кто-то может находиться за 70 метров от разрыва, но ему прилетит какой-нибудь мелкий осколок. А тогда у нас парень живым вышел из столба разрыва. Смотрим – он держит свою руку за запястье, и у него нет фаланги пальца. А эти три укропа, что шли друг за другом, – они «двести». И вот он из разрыва вышел, смотрит туда, где у него раньше был палец, и говорит: «Для меня война закончена, мне нужна награда. Командир, сделай, пожалуйста!» Ну да, это как бы смешно… Обнял я его, говорю: «Ладно, ты давай-давай… Будет тебе награда. Пошли…»

Получил он медаль «За отвагу», но пришла она спустя год. Тем не менее, как говорится, награда всё-таки нашла своего героя. Саян вполне доволен.

Остальным пленным пришлось оказывать медицинскую помощь. Их тоже зацепило осколками – это мы уже чуть позже поняли. Дали им воды попить, всё такое прочее, и передали в разведку.

Да, среди нас были парни, которые проявляли некую агрессию. Но у них ведь тоже непросто… трагедия случилась, где-то брата на Украине убили. Вот они и пытались как-то выплеснуть. Хотя конкретно этот пленный вроде бы ни при чём, и это же война, на которой всегда кто-то гибнет. Но вообще я следил за этим, чтобы в такие моменты проявлялись все лучшие качества русского воина, такие как милосердие.

Брать или не брать пленного, каждый решает для себя сам, в конкретной обстановке боя. Смотря какой противник против него стоит. Здесь, на войне, быстро учишься не затягивать с принятием решений. Мне кажется, сердце подскажет, как нужно поступить. Этих – не трогай! А где-то, думаю, даже и рука не дрогнет. Всё зависит от того, кто перед тобой. Ты это всё моментально сканируешь.

Самому приходилось убивать?

Когда в первый раз я поехал домой после ранения, то думал: «Сейчас будут спрашивать, убивал или нет…» Это самый неприятный вопрос, который можно задать солдату, что был на войне. Это настолько личное, потаённое… Что мы все подразумеваем под убийством? Намеренное действие к обычному человеку, а на войне ты стреляешь, в тебя – стреляют. Здесь так… В бою приходилось, а вот чтобы целенаправленно безоружного… нет, такого убийства не было. Совершенно…

Скажем так, ты видел результаты своей работы?

Видел…

Когда в вашем подразделении начала использоваться тактика штурмовых групп и кто её ввёл?

Мы на свои первые штурмы пошли сами, по личной инициативе. Вот казалось бы, сиди себе спокойно в обороне – что ещё надо. Но у нас имелся некоторый азарт. Ведь на войне обязательно нужно достичь какого-то результата. Ты всё равно уже там, и у тебя есть подразделение, и хочется, чтобы твоё подразделение оказалось не последним. И хотя мы стояли в обороне, но тем не менее разведку проводили. Сами всё рассчитали, распланировали, пошли и отработали. Всё получилось, всё здорово. Отработали чисто, даже потерь не было, за исключением тех укропов и одного нашего.

Как вы оборудовали позиции?

Лопатами копали, потом пилили деревья, накрывали брёвнами. Хотя Кременная, конечно, то ещё место… там и потерь много понесли, и много чего связано с теми сосновыми лесами, но в плане того, что копать песок и позиции оборудовать – там было легко. А вот, к примеру, в Ольшанах под Купянском стояли, так там такой твёрдый грунт, что надо сначала прокопать где-то с метр, чтобы дойти до более податливой почвы.

Мы достаточно хорошо в лесу окопались и такой хороший блиндаж сделали, на совесть прямо. Накат из брёвен, земля, мешки… Сказал ещё бойцу: «Слушай, нельзя так думать, но хочется, чтоб прилетело в него…» Хотели посмотреть, как себя поведёт, – настолько были уверены в нём.

Вас обучали, как правильно копать?

На полигоне времени, конечно, мало давалось на подготовку, да и земляные работы нам были наименее интересны. Но все равно копали что-то. Присутствовал какой-то соревновательный дух. Три взвода – три окопа. У кого лучше получится?

Как тебе первая зима под Кременной?

Нормально. Во-первых, я из Сибири, а там зимы другие совсем. У нас зима солнечная, как писал поэт – «мороз и солнце, день чудесный». Здесь же зима пасмурная, нет солнца, и постоянно эта слякоть с грязью. Для меня вот этот период как-то не очень… Под Кременной это не особо ощущалось, потому что песочек, лес… а здесь, где чернозём да грязь, – мне это совсем не нравится. Тяжело даже до позиции добраться, ты сил тратишь больше в разы. Но это я ещё летом не воевал. Надеюсь, в этом году получится…

Под Кременную в 22-м как заехали, так постоянно жили в окопах – не было никакой ротации. В окопах хранилось всё наше оборудование, в них – наше жильё и боевые позиции. Но вот что меня удивило, что у нас тогда никто не болел. Никакой простуды, ничего… И хотя ты недоедаешь, недосыпаешь, постоянный стресс, льёт дождь… а потом всё это замерзает и превращается в лёд. У тебя постоянно сырые ноги, и ты там же, в окопах, всё это сушишь. И в таких условиях никто не болел! Видимо, организм мобилизовал какие-то ресурсы.

Я потом повёз пацанов в баню. Все намылись, расслабились, и все сразу же заболели.

Вас обучали медицине?

Да, первичную медицину давали достаточно хорошо. Главное, что тебе надо сделать при ранении, – это просто остановить кровь. Всё остальное уже вторично. Перебинтоваться каждый сможет, какие бы кривые руки у него ни были. Главное – остановить кровь, на это отводится очень маленький промежуток времени. Если не успел, то всё, начинаешь слабеть, не можешь нормально жгут затянуть. Потом человек отключается и просто истекает кровью. Причём ранение может быть вообще незначительное.

Скажи, а туалеты как обустраивались?

Туалеты под деревьями. Мы когда в лесу стояли, каждый выходил с лопаткой, куда-то за собой закапывал, никто сверху ничего не оставлял. Общего туалета никто не сооружал. Потому что на тот момент некогда было, все заняты оборудованием боевых позиций, и все силы землекопов были направлены туда. Мы даже до конца не успели дооборудовать свою позицию. Нам в итоге пришлось оставить её…

Получается, что вы взводом держали три километра фронта?

Мы взводом держали два с половиной. Я находился на левом фланге, до другой нашей позиции с гарнизоном из десяти человек – полтора километра, до соседей слева – километр.

Эти расстояния перекрывали минными полями?

Нет, дозорами. Ходили… но опять же, не перекроешь такую территорию.

Правофланговую позицию укропы днём 24 декабря забрали. У нас там из десяти человек семь двухсотых. Говорили, что там поляки поработали. Укропам прямо конкретно понадобилось забрать эту точку. Ну и наши десять человек там не смогли удержаться. Но никто не отошёл, все остались на позиции: семь двухсотых, двое пленных… одного нашего они уже очень сильно раненого оставили. Он весь был прострелен. Несколько сквозных, множественные осколочные в голову, контузия. Ума не приложу как, но он вышел к нам!

Конечно, когда у них бой начался, мы туда попытались пробиться, но нас отсекли и потом связали боем на своей позиции. Танк укропов выкатился к нам на сто метров. Успел сделать буквально два-три выстрела… Казалось бы, танки в этой войне показали, что они работают с дистанции, как артиллерия. А здесь нет, укропы, как муравьи, вокруг танка кружат, опекают его. И по всем высовывающимся гранатомётчикам открывают огонь. Но тем не менее здесь тоже без удачи не обошлось. Со второго выстрела из РПГ парни попали танку под ствол, и он не смог стрелять. Пойми, это когда танк в поле ровно стоит, да, ты можешь там в гусеницу, под башню прицелиться. А под Кременной – лес, и танк меж деревьев дуло направил и стреляет себе. И то, что смогли попасть ему под ствол, – это как бы очень хорошо. Хотя он ещё потом пытался «гусянками» наехать, раскатать нас. У нас средства поражения тяжёлой техники уже закончились. И, видимо, они почувствовали это и поехали на нашу позицию. А мы там мины противопехотные установили, дистанционного подрыва. Нажали, мина сработала, под танком – взрыв. И, видимо, экипаж подумал, что всё-таки у нас есть ещё что-то и по нему опять работают. В общем, он отъехал назад.

Те двое пленных с опорника, которых взяли хохлы на правом фланге… Их обменяли?

Да, сейчас они уже воюют.

Накат того дня мы отбили, но соседей у нас «разобрали». На следующий день штурм возобновился. Как я уже говорил, окопались мы хорошо. От артобстрела и наката в лоб мы устояли и как бы не собирались никуда уходить. Но из-за того, что имелись такие бреши между позициями, возникли проблемы… Позади нас в паре километров стояли башкиры. А с учётом того, что у нас забрали правофланговую позицию, теперь получалось, что расстояние направо до ближайшей позиции – два с половиной километра, слева – километр и до башкир – два. Прямо какой-то «островок надежды».

На левофланговой позиции пацаны сидели неподалёку от других наших подразделений. Лишь мы впереди торчали этаким «апендицитом». Но тем не менее мы эти позиции обжили, генератор туда новый привезли. К тому же понимали, что это ж опять где-то надо будет окапываться на новом месте – такие нас волновали земные интересы… То есть оставлять добровольно мы ничего не собирались.

В тот день к нам пришли два пацана-башкира из соседнего полка, узнать, что у нас за обстановка.

– Нормально дела?

– Нормально.

– Ладно, – говорят, – мы пошли к себе. Если что, мы на связи.

И они буквально метров 500 от нас отошли. Вдруг говорят:

– Наблюдаем укропов, три человека.

Я спросил его:

– Ты можешь их отработать?

– Нет, не могу, сейчас понаблюдаем.

И далее слышу:

– Наблюдаю …5, 7, 15, 20, 25, 30, 40…

Оказывается, укропы обошли нас и сзади начали цепью заходить. Позиция у нас была хорошая, но нам не хватило времени её оборудовать до конца. Любая позиция должна быть готова для ведения круговой обороны. Мы же этого сделать не успели и теперь не могли вести бой с тыла.

Укропы начали с обстрела – сначала наши позиции накрыли с фронта. Они били из танка, миномётов и ствольной артиллерии. У нас появились раненые…

Команды отходить не поступало – я самостоятельно принял решение отходить. Вперёд отправил головной дозор. Они доложили, что всё чисто. Тогда мы отправили группу с ранеными, потом пошли сами. Метров 500 прошли – всё, воткнулись в укропов. Сразу же бой – головной дозор прошляпил… Всё, укропы спереди, укропы сзади…

Жёстко я потом на дозорных, конечно… Но ведь головной дозор должен видеть всё. Так должно быть в идеале, и ты этого требуешь от людей. На то вы и головной дозор. Огонь должен был открыт по вам, а не тогда, когда подошла группа с ранеными. Но это так, лирика… В общем, хорошо всё, что хорошо кончается.

Ну что, мы с боем поддавливаем. Запрашиваем поддержку, говорю им по рации: «Тут особо не надо ничего. Просто группу пришлите, чтобы в спину укропам постреляли, хоть даже в воздух. Тогда они поймут, что они уже сами в окружении». Но этой и хоть какой помощи мы не добились.

Идёт бой, у нас трое раненых. С боем часа три мы прорывались, откатившись с километр вдоль фронта, пока не загнули их фланг и не образовался коридорчик, в который мы прошли.

Так получилось, что какие-то соседние подразделения по приезде начали окапываться, а потом почему-то покинули эти позиции. Укропы просто «присели» в эти окопы. Удружили…

А потом начались неприятные моменты с обвинением, что мы запятисотились и сбежали с позиции. Приехал высокого уровня командир:

– Все разведки мира докладывают, что там противника нет.

Говорю ему:

– Вопросов нет, я не отказываюсь. Если хоть одно подразделение туда зайдёт, то отдавайте под суд…

Он прислал свежее подразделение в 28 человек, все заряжены… Так они несколько дней пытались зайти туда на утерянную позицию, но не смогли продвинуться вглубь даже 500 метров. Здесь всё стало очевидно. Ну, никто – значит, никто, уговор был такой.

Он достал карту, показывает мне – и там на карте у него всё подробно изображено. Предлагает сверить с моей. Начал меня уговаривать:

– Давайте-ка заходите назад…

– Куда заходить-то там? Некуда… К тому же я вижу состояние людей – они уже на пределе. С учётом предыдущих дней работы, отсутствия помощи и так далее… они не готовы ещё один бой вытянуть.

Ну на самом деле, когда мы в лесу стояли, нас там было десять человек на этом островке. А в Кременную за продуктами приезжаешь, так она просто кишит военными. Да ёлки-палки, мне что их… отлавливать возле шаурмичной и отвозить в окоп? Хорошо, сейчас такого нет, постепенно порядок берёт своё…

Командованию бойцы доложили, что не смогли взять позицию. Так вот, этот командир принёс свои извинения перед строем! Да, он извинился. Назвал должность: «Я такой-то, такой-то. Приношу свои извинения за то, что назвал вас пятисотыми…»

Далее сверили карты. Показывает свою карту: наша позиция красным, противник – синим. Везде, где мы стояли, всё закрашено красным цветом. Спрашивает меня: «Всё правильно?» Говорю ему: «Ну… всё правильно. Только надо всё синим цветом перекрасить». Он так посмотрел на меня внимательно… (Смеётся.)

Передний край, он такой – его на этой войне сложно установить, потому что там всё постоянно под огневым воздействием. Если раньше разведчики могли ночью куда-то проползти, то сейчас все преимущества ночи просто сведены на нет. Ночью в тепловизор видно ещё лучше, чем днём. Поэтому реальность отличается от того, что написано в уставах. А чернила для новых уставов – кровь. И они, эти уставы, будут набраны.

Как за год изменилась армия? Что было в 2022 год у и что сейчас?

Конечно, армия изменилась, и это чувствуется. Есть движение, и оно не вспышками, не рывками… маховик раскручивается медленно, но верно. Конечно, хочется быстрее. В рамках человеческой жизни это очень медленно. Уже два года идёт СВО. Уже кажется, что нет сил, уже хочется сказать: «Давайте наконец чудо-бомбу достанем и кинем!» Но если мерить категориями государства, то два года – это неплохо. Можно сказать, сейчас армию строят с нуля. Имеется в виду, что для армии война – это её естественное состояние. Армия учится, закаляется на годы вперёд. Но всё, чего армия достигла на войне, потом в мирное время снова начинает потихоньку разрушаться, окисляться… потому что мир для неё – среда неродная…

Мы можем сказать, что сейчас армия укрепляется?

Да. Вот если, к примеру, примерить это всё на меня. Мы отошли (с позиции), потом менялось подразделение, потом в марте меня ранило, и потом я полгода лечился. Вернулся уже в сентябре 23-го. Ну и… прямо чувствуется, как… словно во второй класс мы пошли, так можно сказать. То есть те моменты, которые нас беспокоили тогда, они в большинстве своём закрыты.

Вопросы снабжения, вопросы компетенции руководителей… командный состав, так скажем, очень сильно хромал, потому что командиры в основном были мирного времени. Взять в тех же подразделениях командиров рот… они приехали после полигона. Ну устав, книжки… приехав же сюда, человек полностью потерялся – не знал, что делать. Ведь за каждое твоё командирское решение, действие или бездействие, есть цена. Либо сохранены жизнь и здоровье человека, либо 200–300. Цена фиксированная, инфляции нет… только 200 и 300. И не каждый готов к таким решениям. Ты отправляешь человека – иди туда! Он пошёл – и погиб. Он погиб почему?! Так случилось или ты что-то как командир не досмотрел? Он почему-то не надел бронежилет или он попал на минные заграждения? То есть там оказались мины, а ты не проверил… Все эти нюансы должны быть учтены. И каждое твоё распоряжение там, оно имеет последствия.

Что было после беседы с командиром высокого уровня?

Нас вывели, потому что мы ни разу с передней линии не менялись с тех пор, как зашли на Украину. У нас была короткая передышка, буквально дня три, когда был переезд из-под Купянска в Кременную. За это время подышали немного: баня, электричество, помылись, поели, в магазин сходили… а потом опять «залились» на передовую. В общем, Новый год мы отметили в каком-то доме. Настроили пацаны телевизор, поставили антенну – рябит… Тогда, в 23-м, выступление Путина было на фоне военнослужащих. Мы все смотрели в этот рябящий телевизор, под мандаринку. Пацаны где-то откопали бутылку шампанского… а у нас там человек двадцать. То есть все традиции – даже оливье накрошили. Все были по-настоящему рады, что выпутались из той ситуации. Настроение было хорошее, действительно праздничное. А потом нас отвели в тыл. Переформировали в бригаду. И с этой бригадой уже зашли под Белогоровку, где я и получил ранение.

Да, под Кременной мы испытали горечь поражения. Отступать, терять позицию – неважно, по какой причине ты это сделал, – это крайне неприятное и тяжёлое чувство. Мы тогда познали, что такое быть битым. До этого мы там сами кого-то били, что-то брали и были на кураже, такие были воодушевлённые… И то, что за одного битого дают двух небитых, – в этом есть определённый смысл.

Я принял решение отойти без приказа, и мне до сих пор тяжело это вспоминать. Но на мне, как на командире, лежит ответственность. Я должен сохранить своё подразделение, чтобы им можно было действовать в дальнейшем. Если всех задвухсотить, кто от этого выиграет? Кто дальше-то будет воевать?! Героизм тоже должен быть разумным. На войне всё сердце предопределяет, совершить поступок или нет. В тот момент мне казалось очевидным, что нужно отойти. Так как расчёт сил и средств кричал о том, что этот бой будет проигран, подразделение потеряно без особого ущерба для противника. Да, бывает, что есть потери, но нужно терпеть, нужно стоять насмерть. Можно и нужно. Но не в тот раз.

За тот бой под Кременной пришла награда, медаль «За отвагу». Хотя там подавали и на другие награды, но тогда царил беспорядок с документами. Скажу одно: своё доброе имя мы тогда отстояли.

Где получил ранение?

На штурм ходили. Одна пуля попала в лицо, но повезло – прошла вскользь… Две пули в ногу попали. Да потом ещё на отходе осколочное ранение в ногу. Кроме меня в группе двое 200 и ещё двое – 300. Лишь один молодой разведчик, позывной Рамс, остался невредим, его не ранило.

В чём причина неудачи?.. Ошибки в организации планирования. Вроде есть план, но при планировании не учли, что случаются форс-мажоры.

Успешность действий штурмовых групп или разведгрупп в большой степени зависит от того, насколько долго ты сможешь оставаться незамеченным. Сохранить фактор внезапности. Если тебя противник не заметил, когда ты уже в боевой порядок развернулся возле его опорника, – значит, штурм будет успешным. И совершенно другая ситуация, когда тебя видят ещё на подходе или даже на «нуле». Ты только высадил группу, а тебя уже «спалили», ты идёшь с этой группой, а по тебе уже наносится огневое поражение.

В тот раз мы не имели плана «Б» на случай, если на раннем этапе выполнения задачи нас обнаружили, и дальнейшее выполнение задачи теряло всякий смысл. То есть всё – план уже дальше не работает. Нас обнаружили, противник видит и уже наносит огневое поражение. Висят коптеры и так далее.

Задача была по-тёмному зайти, а утром с рассветом мы уже должны были все сидеть на местах, окопанными. Потом работает артиллерия, и штурмовая группа запрыгивает в окопы противника.

Надо отметить ещё то, что мы воевали в составе сводного подразделения, то есть действовали под управлением командиров, к которым нас прикомандировали. А это тоже вносило определённый момент во всё происходящее…

Вот у Высоцкого есть: «И когда ты без кожи останешься вдруг… от того, что убило его, не тебя». Он поёт о человеке высоких моральных установок. Когда прилетает снаряд, вы под обстрелом находитесь в одних условиях, и здесь уже лотерея, в кого прилетит, в кого нет. Когда прилетает не в тебя и когда ранило кого-то другого, возникает первичная радость, что не в тебя. Эта радость неконтролируемая и неприятная, и ты гасишь этот рефлекторный порыв.

Иногда ты себя ловишь на том, что свои бойцы становятся более ценными, что ли… тот, с которым ты воевал раньше, он для тебя прежде всего проверенный и опытный боец. Появляется армейский цинизм: этот человек теперь просто более ценный для тебя, потому что ты знаешь, что он может и как он себя поведёт там, на передовой. А этот новый человек, ну субъективно, он и выглядит не так, и непонятно, что от него ждать и можно дать ему задание посложнее… да, есть такое, и нечего скрывать. И если кто-то говорит, что нет такого, – это неправда. Хороший командир это всё сглаживает, но для этого он должен быть не просто хорошим командиром, а хорошим человеком!

Заходили с того места, где днём ранее взяли у укропов пленного. Опять по той же тропе решили пройти. А противник ведь тоже не дурак – они там поставили растяжку, заминировали. Ночью эта растяжка сработала. Когда ты какие-то заграждения ставишь и они срабатывают, ты сразу понимаешь: «О, поклёвка! Кто-то попался». У нас от разрыва один военнослужащий погиб на месте, одного ранило. Пока этого раненого вытягивали оттуда, потеряли время.

Мы дошли условно из точки А в точку Б, а там уже противник готов к нашему появлению. Ну, мы сунулись… завязался стрелковый бой. Меня ранило первого. Почувствовал удар в лицо, словно кулаком. Тем не менее я решил оставаться. Ранение как-то особо не почувствовал. Чуть на склоне стоял – и тут в ногу попало, меня кувырнуло. Всё замедляется в этот момент. Лечу и как бы уже ничего не вижу. В момент кувырка какое-то потемнение произошло. Ещё раз попали в лицо. И у меня такая досада, думаю: «Неужели всё? Блин, ну как так? Неужели всё так просто? Даже не успели ничего сделать, в контакт даже не вступили». А потом смотрю – картинка не поменялась, вроде всё в порядке. Вскочил, начал отстреливаться. Стрелковый бой идёт. Причём пулемётчик рядом со мной, молодой парень, – его вообще не зацепило. Он просто стоял. У парня первый выход, достаточно тяжело ему всё это далось. Конечно, он, по идее, должен был сразу начать по противнику с пулемёта наваливать. Мы чуть откатились. Ну и всё, они уже просто артиллерией всё давай разносить. Мы пытаемся раненых эвакуировать. Укропы давай работать по группе эвакуации. Много в тот день было погибших…

Скрытность и внезапность – одни из основных задач, которые можно и нужно решать. Под той же Авдеевкой парни по коммуникациям пробрались. Можно ведь и наземным способом скрытно подойти. Может быть, поможет туман или снегопад…

Сейчас вся линия боевого соприкосновения на ви ду. Нет никаких серых зон. Смотришь на карту – вроде бы обозначен лес или какие-то посадки. А вживую там торчат огрызки деревьев небольшого размера. То есть вокруг голое поле, выжженная-выжженная земля.

Мне тогда перебило малую берцовую кость. На опорную функцию это не повлияло. По инерции я ещё там какое-то время ходил. Накрутил жгут… мне как-то жгуты ближе, у турникета свои особенности есть. К тому же если зимнее обмундирование, больше провозишься с ним. Ну и мы же обучались на жгуты. В принципе, это просто и эффективно.

На этих жгутах я конкретно сосредоточился. Мне потом ещё во вторую ногу осколок тоже прилетел, и уже на двух ногах были жгуты. За этот момент я очень сильно переживал, чтобы не прозевать. Меня выключало. Просыпаюсь, смотрю на часы – время ослабить. Один момент я проспал. Примерно час двадцать прошло. Отпустил, потом опять затянул… У меня вся рука была исписана, я там записывал время. Зациклился на том, что надо ноги надо сохранить.

То, что могли прийти укропы, – это меня уже не беспокоило. Ну а как бы что я могу сделать? Ну, граната у меня под рукой, да и всё. Лежал я под насыпью у дороги и просто смотрел в небо. Слышу – где-то прилёты. Вдруг снаряд крупного калибра, 152-й, прилетает в дорогу. Куски асфальта фонтаном. Смотрю в небо – летят, огромные комья просто. Подумалось: мол, ёлки-палки, сначала пули, потом осколок ещё прилетел, теперь это…

Поначалу как-то ведь даже перемещался, пытался эвакуироваться самостоятельно. Ребята ещё помогали. Когда во вторую ногу прилетело, «Всё», – говорю. Рядом со мной тот молодой парнишка-пулемётчик, Рамс, остался: «Я тебя не брошу». Туда-сюда… «Всё, давай… ушёл отсюда! Ты знаешь, где я лежу. Точку передай нашим!»

В общем, прогнал его. Лежу, смотрю в небо. И вот эти комья летят. Подумалось: «Ну, ёлки-палки, вы-то куда?» Но не попали, рядом приземлились, только землёй да мелкими камушками осыпало. Я верил, что они меня вытащат.

Да, у меня была уверенность. Мы же постоянно держали связь с подразделением, которому нас передали. И я им просто сказал: «Передайте моим, что я 300, и я здесь. Больше ничего не надо, просто выйдите на связь! Мне не надо, чтобы вы меня эвакуировали, просто передайте нашим».

На 100 % был уверен, что не «забили» на меня. В сумерках ко мне дополз парень, позывной Сокол. Никак не могли подойти – укропы держали подходы под обстрелом. Он единственный из десяти добрался до меня. Принёс немного воды – пить очень сильно хотелось. И он так с заботой ко мне: «Всё-всё, я здесь…» А у него самого слезы катятся. Да, вот он насколько душевно к этому моменту подошёл: «Всё, всё, всё, сейчас всё будет нормально. Ты не переживай!» Говорю ему: «Да я не переживал. Я знал, что по-любому ребята придут».

Спустя две недели Сокол погиб при попытке достать из серой зоны погибших товарищей… Вечная память…

Долго тащили?

Насколько помню, тащили меня недолго. На носилки меня положили – я сразу, фигурально выражаясь, выдохнул, расслабился немного. А они пристают ко мне: «Не отключайся! Где ты родился?» Говорю им: «Слушайте, отстаньте от меня! За 12 часов не умер, так что и сейчас не помру».

Обезболивающее колол?

Да, обезбол колол. Но потом, когда во вторую ногу прилетело, он уже не помогал. Ползти не получалось – мне сильной болью в ноги отдавало. Стало понятно, что по грязи, ну, проползу я пять метров, а сил уже не будет. Там ведь километра два надо было ползти. Решил сберечь силы и оказался прав.

Что скажешь про АК-12?

Хоть по нему и разные мнения есть, но мне нормальный (автомат) попался, он меня не подводил. Мне достаточно, чтобы оружие просто не подводило в бою.

Режим стрельбы в два патрона я ставил просто попробовать, посмотреть, как оно работает. А так обычно либо очередями, либо одиночными.

У тебя 12-й с коллиматором?

Да, коллиматор пришёл по гуманитарной помощи. Иркутяне помогли, хорошие коллиматоры прислали на всех бойцов моей роты. Я лично обращался. Хотя у нас из Иркутска было всего восемь человек, но я просил, чтобы прислали на всю мою роту. Неважно, что они не иркутяне.

В общем, прислали для всех пацанов, без всяких там… молодцы. Ещё прислали нам уазик, один из первых. Это работа иркутского благотворительного фонда «Звезда»! Для сравнения: комбат ездил тогда на какой-то копейке с украинскими номерами. А тут нам прислали уазик «Фермер» со всеми делами! Что такое полноприводная машина на фронте, нет смысла объяснять. Это как «мерседес» на гражданке…

Его ребята душевно прозвали «Иркутёнок». Он до сих пор живой, несмотря на осколочное ранение. Эта машина, конечно, нас очень выручила.

Насчёт одежды, вы всё сами покупали или всё-таки вам выдавали?

В первый заход 50 на 50. Потом при переезде что-то было утеряно. Поэтому докупали, и гуманитарщики кое-что привозили. Гуманитарщики, конечно, в первое время подпитали очень сильно. Спасибо им!

Сейчас они тоже снабжают. Просто фронт постепенно насытился одеждой, носками, едой – это всё есть.

Но сейчас идёт война технологий, поэтому там нужны беспилотники. Очень много вопросов. Та же спутниковая связь Starlink, которую мы официально не используем.

Есть у вас?

Да, мы на ней тоже работаем. Это нам помог один доблестный гуманитарщик. Они очень оперативно закрывают потребности. Если очень-очень прижмёт, то люди сделают всё, чтобы в самое ближайшее время тебе это доставить. Конечно, мы стараемся по пустякам не тревожить, только когда действительно что-то очень надо. Подразделения разные, может, у кого-то из тех, что на второй линии стоят, до сих пор есть потребность в продуктах, а кому-то нужна бензопила – не знаю, за весь фронт не могу сказать. Может быть, кто-то там остался брошенный, без внимания. Чтобы не забирать ресурсы волонтёров вхолостую, надо, чтобы они помогали именно тем, кому это остро необходимо.

Ну и ещё такой момент. Допустим, ты просишь немного того и чуть-чуть другого, и общая потребность у тебя тысяч на пятьсот. Заказ состоит из разных позиций по 10, 20, 30 тысяч. Нужно это всё раскидать, распределить. Потом на всё это, что ты распределил, нужно записать видеообращения. Тяжело командиру роты, у него день достаточно насыщенный. Это тоже одна из задач, которую тебе приходится решать. Отказать нельзя, ты понимаешь, что не можешь их обделить вниманием, потому что эти люди собирают и они тоже хотят обратную связь. Так же, как и нам хочется, чтобы люди помогали, чтобы помнили, что мы здесь, на СВО.

Есть уверенность, что вас поддерживают в тылу?

Да, конечно. Усилия наращиваются, поддержка растёт. В моменте, может быть, покажется, что… люди уже как бы привыкли, что идёт СВО. Но на самом деле видно, что всё больше и больше людей вовлекается в это…

Люди сами приходят, причём из тех, кого буквально год назад СВО не интересовало вообще. Причины могут быть разные, но я не хочу даже в них вникать. Смотришь – здесь человек начал интересоваться, кто-то собрал средства, тут каких-то инженеров начали собирать, ещё что-то… Вовлекаются люди, и люди деятельные, серьёзные.

Что скажешь про бронежилеты?

«Ратник» был. Тоже хороший бронежилет.

Тяжёлый?

«Ратник»? Нет, смотря с чем сравнить. Нам сначала выдали с металлическими плитами, тот тяжёлый, 14, 5 килограмма весил. Да плюс ещё шлем. Сначала всё это тяжело показалось, но после месяца полигона так уже не выглядело. А потом нам перед заездом на Украину… «Ратники» выдали. Эти вообще как рубашка показались…

Насчёт шлема… будь моя воля, не носил бы. Считал, что больше ущерба будет от того, что я из-за шлема менее эффективен, потому как он мне просто мешал. Но я понимал, что на меня смотрят и что я должен подавать пример. Поэтому я не мог не ходить в шлеме. А потом посмотрел – как только начинается обстрел, всем уже неважно, что командир без шлема, все тут же сами «упаковываются». То есть дурной пример здесь уже не работал. Но всё же в любом случае командир всегда должен подавать пример. Вот тебе ещё одна из нагрузок командира.

Когда идёшь на штурм, сколько рожков в боекомплекте?

Когда заходил как старший группы, у меня улетало пять рожков, хотя я, можно сказать, и в бою не участвовал. Просто координируя и продвигаясь вместе с группой, засаживал пять рожков. А ведь нужно же учитывать ещё штурм и отход. Вообще 16, 20 надо, так по-хорошему если…

Гранаты?

Гранаты, да. Одно время «эргэдэшки» были, но они потом стали дефицитом. В итоге всё, что рабочее, всё оказалось дефицитом. С «эргэдэшки» контузит сильнее, нежели с «эфки». «Эфка», вообще, может просто разломиться как бы… тем не менее это граната в любом случае. И это уже наши некие капризы. А так граната есть граната.

Вернёмся к ранению. Первый этап эвакуации. Тебя вывезли, куда попал?

Меня отвезли в госпиталь Лисичанска. Очень хотелось пить, но мне не давали. Они боялись, что если я ещё воды попью, то это разбавит кровь. Но я отобрал бутылку и попил. Это просто нестерпимая жажда какая-то.

Потом Луганск. Из Луганска на вертолёте, а там уже Ростов. Из Ростова в Москву, в Вишневского. Самое тяжёлое – это на машине ехать с передка. Когда меня везли с «нуля» до Лисичанска и потом – по грунтовой дороге из Лисичанска до Луганска. Машина трясётся, а у тебя всё же рана какая-никакая. Но и это нормально, можно терпеть. Просто в госпитале как посмотришь, какие увечья ребята получают. Думаешь – тебе вообще радоваться надо.

Да, и вот здесь хочется поговорить про этот «момент трёх миллионов». Кое-что выглядит очень несправедливым. Кому-то ногу оторвало, а у кого-то – осколочная царапина. А в результате и тот и другой получат одинаково, ущерб фиксируется единовременной выплатой.

Конечно, обсуждали всё это. Кто-то поймал царапину и дальше себе побежал. А кто-то стал инвалидом. Всё-таки, когда человек получает такие ранения, он нуждается, чтобы его поддержали в этот момент.

Ты за это не три, а пять дай ему! Финансовый вопрос на самом деле стоит остро…

Этого вопроса мы с вами коснёмся без каких-то акцентов. 30 лет со страной что делали? Страну разваливали. Её разрушили в пепел, а потом этот пепел ещё и пытались затоптать. Чем простой русский мужик занимался, основная масса? Вахты, пьянка… Таким стал образ жизни у людей. Много я с пьяницами сталкивался. Такие, оказывается, проблемы с этими алкашами.

На самом деле ничего не меняется. Проблемы прежние – дураки и дороги. Это извечная проблема, это наш русский крест, и мы его будем тащить в любом случае. На СВО многие поехали как раз именно из-за финансовой составляющей. Но другой вопрос, что по приезде сюда всё то, что тебя сюда «сподвигло» приехать, становится неважным. Раз ты сюда приехал, становится важным то, как ты себя здесь ведёшь и как ты включился в эту войну. Неважно, по какой причине ты сюда попал, доброволец ты или контрактник, мобилизованный или ещё кто, – здесь все тянут одну лямку. Когда её все будут тянуть в равной степени, военная ноша станет легче. И это действительно так. Прямо результат чувствуется, когда все напряглись. Как бы сразу думаешь: «Блин, да тут вообще нормально служить». Ну действительно, все эти тяготы войны не кажутся такими ужасными, когда все вместе. А когда в одиночку, тогда сразу удручающие последствия.

СВО очень сильно помогло людям за счёт выплат по ранению. Многие из нас поправили своё финансовое положение, кто-то кредиты закрыл, у кого-то родные начали ремонт в квартире, кто-то участки покупает… И хочется верить, что мы с СВО выйдем с закрытыми долгами перед банками, которыми капитализм душил русского мужика.

Конкретно я купил на эти деньги участок, просто чтобы не держать их. Потому что эти три миллиона, которые были в начале спецоперации, – это не три миллиона, которые сейчас.

Но в целом всё это очень грамотно сделано, и главное, что народ в кои-то веки какие-то с этого всего дивиденды получает.

Как показывает практика, если ты на войне слишком увлекаешься материальными моментами… это всё-таки такой путь, конечный, так скажем. Война сама как-то распределяет, регулирует. Случались ситуации в соседних частях, так скажем… к примеру, приходил квадрокоптер, и он сразу же «уплывал» назад в Россию через СДЭК на продажу. А потом к тому, кто этим занимался, прилетел снаряд. Причём стал 200 не в штурме где-то или ещё как-то в бою, а просто прилетел снаряд, и почему-то конкретно в него…

Но вот чтоб оборот оружия – этого, конечно же, нет. Может быть, трофейными автоматами ещё и обменивался кто… Помнится, ходил по рукам трофейный американский «Бульдог».

Кстати, у тебя, как у командира роты, пистолет есть?

ПМ. И этого достаточно. Командиру роты больше приходится организовать процессы, чтобы всё как часики работало.

Связь как?

Связь хорошая. Сначала была не очень, а сейчас хорошая. Благодарим наших связистов, которые в тему вникли, освоили, заказали что-то через гуманитарные каналы, что-то по линии Минобороны получили и всё это совместили, в итоге получив какой-то хороший продукт.

Начиналось всё с «Баофенга», это классика, «Баофенги». Сейчас какие-то армейские, я не вникал. Сейчас шифрованная связь.

В декабре 22-го на опорнике у вас была связь?

Да, на «Азарте». И у нас ещё были «Кенвуд», их привезли. Эти чуть покруче. Хотя по сути тот же «Баофенг», только надпись другая – «Кенвуд».

Как относишься к трофеям?

Оружие можно взять, тот же «Бульдог». Меня вообще трофеи не интересовали. Я как-то… отворачивался в тот момент. Когда ехал, думал, что там такого интересного есть. У любого военного есть тяга к импортному оружию: натовский бронежилет и прочее… Действительно, у них вещи хорошего качества, что говорить. Но когда по факту столкнулся, не захотел это носить. Без трофеев, значит, остался.

Каково отношение врачей в госпитале?

Врачи нормально. Понимаешь, врачи иногда в моменте словно даже извиняются в чём-то перед тобой…

И между ранеными отношения были нормальные. Понятное дело, не зря же говорят, что в семье не без урода. Бывало, кто-то выпьет из раненых. И начинают медсестре высказывать: «Да я воевал, а ты…» Ну абсурд же! И медсестры сразу – да, как-то вроде и виновата в чём-то, и что она ему как-то не так сделала. Но понятно, что коллектив реагировал на такие случаи и таких персонажей сразу «тушили».

После излечения отпуск?

Да, дали отпуск. Потому что нервы повредило, кость срасталась. Потом был ещё один отпуск – операция потребовалась. Сейчас (двигательная) функция ноги частично утрачена, но я всё же надеюсь, что она восстановится. Это некритично, терпимо. Начал бегать, «физо» даже сдал. Вот что значит мотивация!

Скажи, была возможность остаться?

Да, инвалидность можно оформить, получить льготы какие-то… Предлагали мне, но я им говорю: «Да не буду я инвалидом, что вы пристали?!» Как-то само по себе это не очень, статус – инвалид. Всякие варианты предлагали. И со стороны все говорили: «Хватит, не надо больше. Что ты, не навоевался ещё?» Мне кажется, в такие моменты вообще нельзя лезть с советом. Откуда ты знаешь, надо ему ехать или нет? Это его путь, так ему предопределено, поедет он или нет.

Что меня мотивировало на возвращение? Моих ребят там почти не осталось, уже многих поранило на тот момент. Практически там из той роты в 50 человек оставалось четверо. Состав постепенно таял…

Мотивация… да просто довершить недоделанное дело, это во-первых. Во-вторых, когда я домой после ранения приехал, в мирной жизни мы оказались немного чужими. Все разговаривают о каких-то житейских делах. Сижу дома, разговариваю с друзьями – и у всех какие-то проблемы. Не выдержал, говорю им: «Вы что, издеваетесь? Какие это проблемы? Вы знаете, что там происходит?» В общем, этот вопрос надо всё-таки закрыть. Так просто отсидеться не получится, ты будешь чувствовать, что ты… не поехал, уклонился, испугался, и это будет в тебе сидеть всегда. Этот отрицательный поступок, который ты совершил, навсегда останется с тобой. Как ты будешь с этим жить дальше?

Трудно было вернуться назад после ранения, после всего-всего, что произошло… ещё и с учётом того, что тогда шёл период их контрнаступа. Укропы наращивали давление. Конечно, кому в такой момент захочется на войну. Да, есть люди, которые живут войной, и им только дай повоевать. Но сейчас таких уже почти не осталось. А так обычный, нормальный человек разве захочет поехать туда, где в него будут стрелять и будут пытаться убить его или разорвать на части? Конечно, нет. Тем не менее суть вещей именно в том, что нужно дожать этот вопрос. Чувствуется, что происходит нечто грандиозное и именно на Украине находится эпицентр. Ты здесь, и вокруг тебя кипит очень много различной энергии. Вообще война – сама по себе уже такая активная субстанция. Нигде в другом месте ты такой опыт не получишь, такие чувства и ощущения. Только здесь ты это понимаешь. А когда ты приезжаешь домой, а там кто-то собаку выгуливает, кто-то туда-сюда… Вместо этого пустого нам сейчас там надо дело делать. Идёт передел, какая-то попытка реванша, я не знаю. Для меня, как для русского человека, это надежда, что обычный русский человек наконец обретёт долгожданное счастье, которое многострадальный русский народ заслужил. Это как бы завязка, и кровь мы проливаем именно за это.

Скажи, пожалуйста, у тебя нет неприятия тех, кто остался дома?

Нет-нет. Во-первых, у нас идёт специальная военная операция. Президент это назвал именно так, и я сейчас понимаю, что это действительно так и есть. Поначалу мы все строили параллели с Великой Отечественной войной. Но это некоторое заблуждение. Да, это специальная военная операция, да, большого масштаба и большого напряжения, но тем не менее… и поэтому ехать тебе сюда или нет, это пока личное дело каждого. Пока без тебя и без него справляемся. А вот когда уже не будем без «того парня» справляться – всё, уже никого не осталось, – давай уже и ты подтягивайся!

Из тех, с кем я начинал, кто-то ранен, кто-то 200, кто-то категорию «Д» получил, то есть не смог продолжить службу, кто-то перевёлся в другие подразделения…

Потом ты вернулся в бригаду?

Да, в бригаду. Наш полк вроде как расформировали, и все перешли в эту бригаду. Когда она формировалась, там было очень много проблем как по документам, так и на деле – царил полный бардак. У многих осадок, так скажем, остался по отношению к бригаде. Переподчиняли к разным частям, затягивали людей в другие подразделения… Но я считаю, что коней на переправе не меняют и хорошо там, где нас нет. Искать себе сладкое место, где потеплее, – не мой путь. Если в этой бригаде так плохи дела, значит, надо туда ехать и что-то стараться сделать, чтобы там стало лучше, и каждому это по силам. Каждый на своём месте делает максимум, и результат будет в любом случае. Даже просто хорошее отношение между двумя-тремя отделениями, взводами, постараться наладить вот этот момент – и уже будет легче. Несмотря на то что внешне, казалось бы, ничего не поменялось.

Мой товарищ, у него как раз подходил срок окончания лечения, так он меня спросил: «Ну что, куда поедем?» Ему я ответил твёрдо: «Поехали туда же! Мы уже гарантированно знаем степень того, как там плохо. А в других мы не знаем, может, там ещё хуже…»

Когда уже есть опыт, уже неважно, куда ты попадаешь, главное, чтобы люди попались хорошие. А это уже определяется боевым «слаживанием», в нём происходит такая фильтрация, после которой кто-то остаётся с тобой, а кто-то как бы и нет…

Приехали – всё здесь уже, конечно, поменялось, сменили руководство батальона… Мне предложили должность командира роты, хотя по ранению я выбыл с должности командира взвода разведки. Правда, в своё время в разведку я ушёл с пехотного ротного, как бы с понижением, но с условием, что я всех своих забираю. Из роты тогда со мной ушли 13 человек.

Звание мне до сих пор не присвоили, где-то документы блуждают. Ну да это мне не мешает, а если и присвоят, то и помогать никак не будет. Поэтому я к этому моменту спокойно отношусь.

Скажи, пожалуйста, что на этой войне делает разведка? Разведпоиски сейчас есть?..

Есть, просто изменился метод поисков, группами никто не ходит. Сейчас ключевой вопрос, как вообще незаметно подойти к позициям противника. Как это сделать с учётом того, что сейчас на передке выносится камера, которая ещё и с тепловизором, а в блиндаже кто-то с её помощью круглосуточно наблюдает. К тому же «серая зона» (нейтралка) вся лысая, естественных укрытий уже нет, они все снесены артиллерией. Конечно, остались ещё где-то участки по типу Кременной, там больше для этого возможностей. А так, Украина не очень богата лесами…

У тебя в роте есть БПЛА?

Пока, как у всех, «мавики». Что-то серьёзное хотелось бы, но сейчас в этом вопросе тоже кадровый голод. Найти бы молодых пацанов, которые более приспособлены осваивать электронику. Сейчас большая часть бойцов – ни для кого это не секрет – возрастные мужчины, а им это всё сложнее даётся. Точнее сказать, что некоторым вообще не даётся. Сейчас мы ещё должны дозреть, чтобы молодёжь можно было сюда пригласить и чтоб они могли работать из-под земли, в комфортабельном блиндаже. Сидишь, всё у тебя защищено, антенны вынесены, стоит телевизор, и «птица» где-то там летает. Тебе всё это транслируется по телевизору, ты с пультом сидишь перед ним, и информацию эту в реальном времени может наблюдать тот же комбриг. Или, например, начальник артиллерии может сам наблюдать цель, и сразу же определять её координаты, и сразу же давать установку на открытие огня. И тебе не надо тратить время на передачу информации, какой там тип цели и прочее. Бэпэлэашник просто летает и дополнительными задачами не связан. Пока этого нет, но к этому всё идёт.

Сейчас используется всё, с помощью чего можно добыть информацию вообще любую: звуки, какие-то визуальные моменты, количество пролётов «птичек», их частота. То есть любая информация, которую можно было бы анализировать.

Хотелось бы, чтобы улучшилась оперативность и принятие решений. Чтобы как только увидели цель, то немедленно отрабатывали бы по ней. Сейчас так получается не всегда. Пока ещё нет единой системы управления огнём артиллерии. Случается так, что по одному человеку лупят все стволы, а когда появляется по-настоящему стоящая цель – отработать некому. Насколько я знаю, у противника всё очень чётко в этом плане. У них распределено: как только появляется цель, в единую базу скидываются координаты. Любое свободное орудие, которое туда достаёт, подходящее по калибру для данного типа цели, в самый кратчайший срок наносит огневое поражение. У них никто вхолостую не работает.

Наша артиллерия насколько точна?

Есть ещё куда стремиться. В 2022 году, когда пленных взяли, они говорили, что вообще нашей артиллерии не боятся. «Да, – говорят, – бывает, прилетит. Но больше случайно. Всё больше где-то рядом лупите. Особо на неё не реагируем». Но потом, когда тоже начали выхватывать, когда наши артиллеристы начали набирать опыт, по-другому заговорили.

У вас сапёры были?

В мотострелковом полку у нас было так: просишь у командования сапёров, говоришь: «Мне нужно». Они появляются, выполняют свою работу: либо какой-то маршрут разведать, либо проверить на предмет наличия минных заграждений, либо, наоборот, установить их.

Насколько вражеские ФПВ вообще достают? Так смотрю, все прямо жалуются.

Ну да, активно работают. В плане БПЛА они, конечно, находятся впереди. Но мы многое у них подсматриваем. Они начали что-то использовать, мы тоже начали это использовать. Хотя некоторые моменты и они у нас смотрят. Здесь надо понимать, какой у них инструментарий задействован. Допустим, касаемо тех же усилителей. Всё это делают волонтёры, какие-то небольшие предприятия. В государственном масштабе, мне кажется, для этого ещё просто не пришло время. Это всё ещё только разворачивается, настраивается. Просто надо маленько подождать. Вообще беспилотники из вспомогательного вида просто бешеными темпами перетягивают на себя основной вид ведения боевых действий. Мы даже шутим: мол, кто на штурм не успел сходить, сходите сейчас. А то скоро уже не будет возможности. Будет противостояние оператор – оператор, а между ними – серая зона. Становится непонятно, как там вообще существовать. Скоро должны появиться рои БПЛА, которые будут управляться искусственным интеллектом, которые будут сами наводиться цель и которым уже будет не страшна потеря сигнала. Количество дронов-«камикадзе» неуклонно растёт. И рано или поздно произойдёт тот момент, когда производственные мощности насытят ими фронт и их там будут просто тучи.

До этого момента надо успеть забрать как можно больше территорий. Это самое главное, что сейчас надо сделать!

Скажи, пожалуйста, информация о том, что происходит в мире, в стране, она доходит до вас?

Конечно, связь есть… Без интернета современный человек жить не может. Поэтому сейчас интернет тянет наравне со всеми необходимыми человеку на войне вещами: едой, водой и боеприпасами. Интернет протягивают тем или иным способом.

Вы не боитесь, что хохлы все эти вещи секут?

Никто не боится… нет, скорее, мало кто об этом задумывается. Просто в этом плане необходимо соблюдать некоторую цифровую гигиену. Необходимо фильтровать, что ты говоришь и что пишешь. Нельзя писать, что ты пошёл на боевое задание, но в то же время можно просто посмотреть новости.

Есть какие-то более-менее спокойные районы, не сам передок, а чуть в тылу, куда личный состав приезжает отдыхать. Там по-любому есть интернет. Плюс сейчас здесь сим-карты ловят, даже вон в Бахмуте местный мобильный оператор работает. Но пока не припомню случая, чтоб где-то по кому-то прилетело из-за использования интернета.

Под Клещеевкой тебе пришлось роту формировать заново?

Ну как бы да… Первыми уходят самые лучшие, самые отважные. Такие люди кончаются очень быстро. Цены им нет. И, будучи командиром, очень сложно не поддаться соблазну такого человека постоянно использовать. Грубо говоря, едут на том, кто везёт. Ты знаешь, что он не откажется, ты знаешь, что он не обманет. Поэтому есть соблазн…

Здесь надо балансировать между тем, чтобы и задача была выполнена, и чтобы не потерять людей, которые ценны. Необходимо в то же время подтягивать других, кто пока ещё не способен или ещё не раскрылся. Это же вопрос самоотдачи. Когда человек для себя принимает решение, он как бы снимает какую-то свою защитную шапочку. Если человек принял такое решение, тогда командиру практически ничего не надо делать. А так да, самое простое – это прикинуться дураком…

Что такое хороший командир?

В первую очередь это хороший человек. Одно без другого невозможно. В определённых условиях и плохой человек может оказаться хорошим командиром. Но если в глубину смотреть, то все равно рано или поздно этот фактор скажется. Требовать надо постоянно. И хоть это для личного состава одна из неприятных тем, в первую очередь надо требовать того, что сохранит им жизнь. Если сохранены здоровье и силы – это уже залог дальнейшего успешного выполнения задач. Мотивировать постоянно, разговаривать, объяснять… Люди отказываются выполнять то или иное действие по какой-то причине. Нужно понять, что за этим стоит. Командир должен в этом разбираться. И это не должно быть так, что ты только задачи ему нарезаешь. Нет, ты должен ещё и вникнуть в его проблемы. Мало вникнуть, так ещё и решить их. Тогда твой авторитет повышается. И в целом улучшается управление и выполнение задач. А человек, здесь, на фронте находящийся, начинает меньше переживать, чувствует уверенность в том, что за него эти проблемы решат.

По большому счету, что такое хороший командир – это всё прописано в уставе.

Хорошо, а что такое хороший солдат?

В первую очередь – честный солдат. У него должны быть стойкость, вера в командиров – здесь всё взаимоувязано между собой. Первично всё базируется на человеческих качествах. Готов ли ты предать товарища или для тебя это неприемлемо? Если ты тот, кто не бросит товарища в беде, ты, соответственно, попадаешь под характеристику хороший солдат, надёжный и боевой товарищ…

Образ врага… какое чувство к противнику?

Вот есть конкретный опорник, в котором сидит конкретный человек и в тебя стреляет. Для меня за этим опорником и стреляющим человеком стоит некая империя зла. Сейчас это просто прослойка между мной и злом в виде Украины. Поэтому мне бы хотелось добраться до самой сущности этого зла, до места, откуда растут ноги, добраться до того, кто управляет всем этим. Очевидно же, что они не сами по себе пошли воевать. Это всё готовилось где-то… Поэтому да, охота добраться до них…

Русский человек на самом деле хоть и миролюбивый, но любит воевать. На войне бывает так, что ему становится хорошо, он начинает постигать всё это. Не зря говорят, русские долго запрягают, но уж если разойдутся, потом их не остановишь. Потому что русский человек искренне, всей душой полюбил военное дело.

Когда война закончится, останетесь в армии?

Быть может, некоторое время. Возможно, для того, чтобы передать накопленный опыт. Но вообще не хотел бы оставаться. Хотя, если исходить из позиции, куда Родина позовёт, тогда другой разговор… Сейчас идёт «Время героев», в этот проект я написал заявку на участие. В любом случае хотелось бы где-то применить свои силы, чтобы от этого был эффект.

Страх когда проявляется и как?

Страх всегда проявляется на самом деле. Вопрос в том, дашь ли ты ему разойтись. Когда мы первый раз заходили – тоже ведь было непросто. Но понимал, что ничего вокруг ты не изменишь оттого, боишься ты или нет, и страх тебе просто мешает. Плюс у меня был бонус в виде того, что я был командиром, и я не мог себе позволить, чтобы они видели мой страх. Поэтому иногда мне приходилось бежать куда-то под обстрелом, чтобы показать, что я не боюсь…

А так да, страх постоянно проявляется, он такой ползучий гад. Как только ты чуть расслабишься, он начинает захватывать всё больше и больше территорий, вот как этот украинский контрнаступ. Страх не дремлет, и никогда нельзя сказать, что ты его победил окончательно.

Ранение как-то повлияло на вас?

Определённо повлияло, просто я ещё не понял как. Как-то чуть спокойнее стал. Второй раз, когда зашли, как-то вообще стало по-другому… приехал, уже имея какой-то опыт.

Когда мы заходили в леса под Кременной, начались эти вопросы Пригожина к Шойгу на тему «дай снаряды». Мы в целом поддерживали эту позицию, потому что тоже испытывали дефицит по многим моментам. В этом смысле все считали, что Пригожин – это как глас фронта. Сейчас мы уже видим, что работа ведётся и что это не какие-то редкие вспышки активности. Мы видим, что это колесо крутится и какая мощь его толкает. Да, всё заржавело, и, чтобы сдвинуть первую гайку, нужно приложить огромные усилия, но дальше пойдёт уже легче.

Как у вас приняли выступление Пригожина?

Я как раз из госпиталя домой приехал. Конечно, если рассматривать сам мятеж, да ещё и во время войны, – это недопустимо, какие бы у тебя ни имелись основания. Так делать нельзя. Сложно представить себе последствия, которые это могло повлечь…

Но, глядя на то, что вокруг происходило, возникают некоторые сомнения… Укропы вдруг почему-то перестали давить на Работино, дали паузу по наступлению. Контрнаступ остановился, фронт остановился, укропы не наступают, в Америке чуть ли не паника – все смотрят, что делает Пригожин. Так, может быть, если наши враги чего-то испугались, то, возможно, он делал нечто положительное? Это даёт повод к размышлению, что, может быть, не всё так однозначно, как выглядит. Может быть, это тоже одно из действий, свершаемых во благо России. Намеренное или ненамеренное, это уже не имеет значения.

Скажи, сейчас есть такое выражение «тыловая крыса»?

Сейчас, думаю, используется какое-то более грубое выражение. Здесь надо подразумевать, что это не просто человек, который находится в тылу… ведь можно и в тылу так обеспечить ребят из боевых подразделений, что у тебя язык не повернётся назвать его тыловой крысой. Тыловая крыса – это тот, кто защищён от боевых действий и в то же время «засухарился» на своём месте, получает зарплату и живёт хорошо, как мышь на складе, при этом пользы от него для боевых подразделений нет. Этакая крыса, которая пухнет в амбаре, кушая зерно.

И даже неважно, как их называют. Каждый для себя может подобрать эпитет сам. Это уже такая крайняя степень ругательства.

В свободное время чем занимаетесь?

Пытаюсь книги читать. По работе БПЛА, по артиллерии – всё по военной тематике. Плюс мне ещё две занятные книжки подкинули. «Вагнера» в своё время читали эти книги. Название «Штурмовые действия в городе». А в госпитале я «Войну и мир» перечитал. Потом попалась трилогия Симонова «Живые и мёртвые». Читал, сравнивал Отечественную, как её описывали современники, и свой опыт. Первую мировую пока не охватил. Хотелось бы почитать на эту тему какое-нибудь художественное произведение. Именно художественное, а не документальное, что-то похожее, как у Симонова. Или как у Толстого… Войны разные, а человек по сути один и тот же, и у него всегда такой же набор чувств, как и две тысячи лет назад. Человек не меняется.

Можно проследить тенденцию, что войны всё-таки ужесточаются. Если взять «Войну и мир»: кто-то платочек поднял в пылу сражения… и стал пленным. В Великую Отечественную войну уже жёстче, но тоже есть некие санитарные (гуманные) моменты. Медикам рисуют красный крест как бы в надежде на то, что их не тронут.

Сейчас же война становится бездушной. Когда ты смотришь на противника в упор и слышишь его крики, это может тебя подвигнуть на те или иные действия. А если ты управляешь беспилотником, летишь где-то там высоко и видишь, что внизу шевелится человек, то для тебя это словно компьютерная игра. Ты – раз, сбросил на него. Ему там ногу оторвало, а у тебя восторг, всё здорово – ты попал в цель. К нему подбегает группа эвакуации, пытается этого раненого эвакуировать. Но для тебя это же противник, и ты, соответственно, на эту группу эвакуации тоже накидываешь. Все по 200, всё ништяк, всё здорово, ты молодец, плюс три… Эти вещи я ощутил на себе, когда был раненый. И как это плохо, когда по группе эвакуации накладывают. Но здесь ничего не поделаешь, это война. Здесь всё оголяется, обостряется…

Что у тебя есть кроме медали «За отвагу»?

Есть ещё две, можно сказать, значки. Знаю медаль «За отвагу», орден Мужества и Герой России. Вот их признаю, эти на слуху. А остальное, я даже не вникал, какие там ещё награды есть. Но это всё из серии «плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». Просто всегда оцениваешь, какие силы для этого надо вложить. В принципе, мы в готовности, так скажем. Случай подвернётся, может быть.

Когда на гражданку приехал, были сны?..

Не-а… Просто интерес как бы чуть пропал. Когда после ранения приехал, мне вообще было ничего не интересно – какие у них тут мирные дела. Мне некоторые говорят, что у меня взгляд какой-то потухший, потерянный. Не могу же я человеку сказать, что мне попросту всё это не интересно. Он говорит про проблемы, а для меня это вообще не проблема.

Умом мы все как бы здесь дома, интересуемся, как всё происходит, как ребята, как дела в стране, выявили ли ещё предателей, уехал ли наконец Чубайс…

Ты видел гибель своих сослуживцев?

Да.

Как человек меняется в этот момент?

Жизнь уходит из человека, меняется лицо. И до тебя вдруг доходит, что это уже не твой боевой товарищ, а просто труп.

Приходилось общаться с родственниками двухсотых?

Да, в госпиталь приезжали ко мне. Нормально поговорили. Здесь какой момент… ты себя как-то спокойно чувствуешь, когда знаешь, что он погиб не из-за тебя. Совершенно иное знать, что это ты направил кого-то на верную смерть: «Иди, там нормально». Тебе придётся общаться с его родными, и ты будешь этот момент скрывать. А здесь другое дело, я просто был рядом с ним, когда прилетела мина и прямо в него. К тому же в тот момент я сам уже был ранен и полз под миномётным обстрелом. Потом, когда я подполз туда к ним, он уже лежал мёртвый… прямо на краю воронки от разрыва мины. В какой-то степени война – это рулетка, и никто не застрахован.

У тебя в подразделении случаи трусости были?

М-м-м… Да, были.

Что в этом случае командир делает?

Ну, по-разному… Например, есть же такой момент, что ты можешь просто выгнать. Или давай возьмём крайнюю меру, допустимую во времена Великой Отечественной войны, – расстрел. Ты можешь всех расстрелять, конечно, но потом ты останешься один. У нас же сейчас не война идёт, и у тебя вроде как есть возможность заполнить подразделения только отборными людьми, так скажем. Но есть и такие, кого мобилизовали, и поэтому ты вынужден в любом случае работать именно с этими людьми. Что делать? Пресекать, конечно, не дать распространиться этой трусости. Надо реагировать в любом случае. Отсечь – это как зараза. Изолировал, чтобы это не распространялось, а потом уже с очагом трусости работаешь. Если получается как-то излечить – хорошо. Если нет, то куда-то в тыловые районы его. В любом случае этот человек какой-то промежуток времени служил, исполнял свои обязанности, что-то делал, но в какой-то момент надломился. Такое случается, оно как накопительный эффект идёт – надламывается человек.

Какие-то приметы или предчувствия у тебя есть?

Нет, ни примет, ни прочего. Отхожу от всего этого, потому что можно стать заложником всех этих вещей. Условно, возьмём черную кошку. Ты идёшь на боевое задание, и перебежала кошка. И что теперь, разворачиваться, назад идти?! Либо ты начинаешь идти, либо эта примета тебя элементарно отвлекает. Поэтому на войне я все приметы убрал.

Ещё такая распространённая поговорка: на войне нет атеистов.

Думаю, да… согласен с этим полностью. Хотя опять же… есть некоторые люди, которые с этим не согласятся. Когда мы там под обстрелом, спросишь: «Как оно?» А он в ответ: «Ничего, нормально!» Это, мне кажется, некое лукавство. Там невозможно не бояться… А вообще, это простое решение, так скажем. Простое и одновременно сложное. Простое в том плане, что ты отдаёшь всё это на откуп Богу и не переживаешь, просто продолжаешь действовать, как в повседневной жизни. Не то чтобы ты приобрёл какую-то сверхспособность, просто тебя теперь не сковывает страх. Отдал это всё, и как будет, так будет.

Себя я считаю недостаточно верующим. Так, скажем, я для себя вывел определение веры. Что такое вера? Вера – способность не сомневаться. Это очень тяжело – не сомневаться. Пошёл апостол по воде, но в моменте – раз, усомнился… и начал тонуть. Нужно много усилий концентрировать на каком-то действии, чтобы не усомниться, что да, всё будет хорошо и, невзирая ни на что, всё будет хорошо, всё будет хорошо… Это, наверное, величайший труд всей человеческой жизни. Он куёт эту веру. Да, я православный, да, я верю в Бога, но… я недостаточно верующий. Наверное, потому, что этому нет предела.

Ветераны Великой Отечественной войны называли три основных страха – быть раненым, быть убитым и попасть в плен. Какой из них для тебя самый важный?

Они все из той серии, что я их не могу градировать. Это всё из той области, что ты отсекаешь. Попасть в плен ты боишься до тех пор, пока ты не решишь, что с этим делать. Сдаваться в плен или не сдаваться? Моё решение – не сдаваться ни в коем случае. Меня с гранатой эвакуировали. Проходить весь этот позор – не для меня. Поэтому надо просто для себя решить, как ты себя будешь вести, а там уже как получится. В любом случае, если ты для себя что-то решил, ты просто будешь стремиться не попасть в этот плен. Ну а если уж ты попал, ну, значит, так было угодно Богу, и тебе через это надо будет пройти. Боишься, что тебя убьют в плену? Так тебя и здесь тоже как бы могут убить. За что переживать?

Сейчас я раскидываю варианты, потому что задан вопрос. А тогда, наверное, на самом важном месте – увечья, конечно. Непонятно, как это… хотя и с этим живут люди.

Местное население, как с ним выстраиваются взаимоотношения?

Есть люди, которые к нам лояльно относятся, и есть – кто нелояльно. Вообще стараемся просто меньше с ними контактировать и где-то по возможности им помогать, если есть какие-то уж очень дружеские отношения. В любом случае, пока идёт война, некоторый барьер есть всегда. Много стариков осталось, а молодёжь в основном уехала на запад. У многих в ВСУ кто-то служит: сын, дочь… Здесь очевидно, как человек будет к нам относиться. Он вроде и воспитан, и советское наследие туда-сюда, но там тоже его «кровиночка» находится.

Случай у нас недавно был. Умер сын у соседа в том месте, где мы располагаемся. И умер он оттого, что пьянствовал не уследил, как огонь в котле потух, и отравился газом. Так сосед проронил в сердцах: «Вот если б не война, то сын был бы жив…» Казалось бы, при чём здесь война? Но если разбирать цепочку, то… если бы не война, газ бы не отключили, и сын не умер. В общем, стараемся помогать где можем. Потому что в основном там бабушки, женщины, старики…

Говорят, женщины хуже всего относятся.

Не сказать, что все повально. Сейчас дай им мирную жизнь, все условия, воссоединить семьи – и всё станет своим чередом. Человек, он такой, мне кажется. Сейчас все испытывают неудобства. Взять, например, какую-то конкретную женщину. Вот она жила – у неё свой домик где-то под Светлодаром. Дети приезжали, магазин, пенсия… а сейчас нет света, нет газа, нет воды… Убрать эти факторы, и это вопрос времени, всё это почистится, и всё будет хорошо.

Как выглядит Победа для тебя?

Наверное, если Победа глобальная, такого общего как бы характера… то мне хочется, чтобы существовала наша страна, наш Русский мир. Всё, что входило когда-то или как-то касалось раньше Российской империи, – это всё мы! Там везде пролита кровь русского человека, там его душа, его вложенные усилия. Люди вкладывали себя не из каких-то корыстных интересов. Просто русский человек, где бы ни находился, отдавал всего себя и всегда что-то обязательно созидал. Русский человек, он сеет по миру доброе и вечное.

Хочется, чтобы всё это воспрянуло. Вот почему восхищаешься советским человеком? Думаешь, что такие люди могли свершить… Вот ту же Великую Отечественную войну, мне кажется, современный человек в тех исторических условиях не потянул бы. В том состоянии, в котором наше общество находилось до СВО, его моральные качества – всё это не позволило бы победить. А Российская империя, какие были достижения! Хочется, чтобы всё это не пропало, а получило своё дальнейшее развитие и перешло на следующую ступень.

То есть ты сейчас говоришь о тех территориях, которые изначально входили в состав Российской империи, правильно?

Да, очень хочется, чтобы Одесса снова стала наша. Надо их Украину отрезать от моря, и тогда они никому не будут нужны. Ну как Одессу не забрать, там и Приднестровье рядом…

Позывной «Дед»

Интервью записано в январе 2023 г.

Что вас подвигло пойти добровольцем?

Честно говоря, не знаю, что мной двигало. Может быть, многое… Смотришь телевизор, читаешь книги… Много читал про войну. Друзья моего деда и сам дед рассказывали, как это было у них на войне. На самом деле это всё правда. Та война точно такая же, как сейчас… Это всё страшно… Почему-то вспоминаю, как мы там жили. На фронте идёт своя, обычная жизнь, точно такая, как показывали в кино. Это всё – правда. По первости постоянно думаешь, что тебя могут убить в любой момент, когда находишься на передовой. Какой-нибудь шальной снаряд, мина или снайпер. Но проходит день-два-три, и человек привыкает и начинает просто жить там. Дело в том, что человеку очень хочется жить. Мной двигало самое большое чувство – я хотел победить. Я точно знал, что хочу победить, что я должен…

Кто для вас враг?

Это те, кто против нас. Как я понимаю, мы сейчас воюем, Россия даёт отпор всем тем, кто несёт другое восприятие мира, чуждую нам идеологию. Это столкновение цивилизаций. Мы – хорошие парни, и мы за нормальные общечеловеческие ценности. То, что нам предлагают по телевизору, то, что творится во всём мире, – нам это не нужно. Я думаю, что-то в этом роде.

Те люди, которых вы видели либо в прицеле, либо, возможно, в числе пленных. Вы ощущали их как врагов?

Я всегда знал, что там враги. Когда я видел цель в прицеле – я понимал, что там враги. У меня не было сомнений. Я чётко осознавал, что выполняю свой гражданский долг. Я ни на минуту не сомневался в том, что защищал свою страну. Как только я приехал на фронт, в полк, я уже знал, для чего я еду, и чётко осознавал цель. Я хотел защитить всех нас!

Туда, на фронт, приходят разные люди: есть добровольцы и есть те, кто хочет заработать денег. Самое ужасное – некоторые люди едут на войну, чтобы закрыть свои финансовые проблемы: кредит или ещё что-то. Это поражает. Есть люди, которые едут туда, как мне кажется, бесцельно. Вроде бы добровольцы, вроде бы приехали воевать, но воевать не хотят. Для чего они туда приехали? Да, такие есть, но их единицы. У нас в полку таких было несколько человек, но никто из моих друзей к ним нормально и серьёзно относиться не будет. Бесхребетные люди.

Как они себя ведут?

Да как обычно. Живут в полку и никуда не хотят. Вообще не хотят воевать.

Вам 54. Как вас встретили в военкомате?

Нормально. Когда проходил медкомиссию, сразу сказал, что хочу быть наводчиком орудия. Медкомиссию прошёл без проблем. Всю жизнь берег зрение и старался вести здоровый образ жизни. Катался на велосипеде, иногда выпивал, отдыхал на речке, рыбачил. Всё как у всех. Когда узнал, что поеду в Чебаркуль и там мне дадут танк, где я смогу попробовать себя в роли наводчика, то сразу согласился.

Вы до этого проходили срочную службу, верно?

Да. С 1988 по 1990 год. Это было в советское время.

Давайте сравним армию, которую вы встретили сейчас, и армию 1988–1990 годов. В чём отличия?

Армия есть армия. Сейчас больше разговоров о зарплате. А тогда о деньгах не говорили. В советское время я был обычным солдатом срочной службы, зарплату не платили. Различия, конечно, есть. Думаю, в Советской армии было больше порядка, но утверждать точно не могу. Я застал лишь часть того времени, и сравнивать мне особо не с чем.

Вы доброволец, но на контракте, правильно понимаю?

Да, 14-го числа подписал контракт. Контракт подписывали днём в части, а уже вечером нас посадили в «Урал» и отвезли на аэродром. Там сели в самолёт, перелетели границу России, снова сели в «Урал» и пересекли ленту. 16-го вечером я уже находился на территории нашего полка. Мы приехали в полк, и там началось распределение. Нас, двадцать человек, построили и каждого спросили, кем он хочет быть. Нас ещё стращали, рассказывая, как легко подбить танк и что он – цель номер один для хохлов. Потом начался процесс распределения. У нескольких человек по очереди спрашивали, кем они хотят быть. Люди, которые ещё по дороге на войну били себя в грудь и уверенно заявляли: «Я буду штурмовиком, я буду тем-то…» – вдруг резко поменяли тон. Многие из них как-то стушевались…

Когда подошла моя очередь, я чётко заявил, что хочу ездить на танке и стрелять по всему, что шевелится и что представляет угрозу.

Командиры изучили моё личное дело. Там было предложение отправить меня в артиллерию, чтобы я мог быть при буссоли. Но я сразу сказал, что это для меня слишком тяжело. Таскать приборы, носить бронежилет и каску – это не для меня. Я старше многих, и мне сложно передвигаться с таким грузом. Заявил, что хочу ездить и стрелять. Командир оценил мою целеустремлённость и направил меня в третий батальон.

Там я познакомился с ребятами, нас накормили, попили чай и отправились спать. Тогда смеркалось быстро… На следующий день, 17-го, впервые сел в танк. Началась учёба – учили, как правильно стрелять из танка. У меня было три дня, чтобы подготовиться, и я сделал всё что мог. У меня хорошая база – я геодезист. А геодезист привык смотреть в окуляр, а что это за окуляр – не так уж важно. Когда я посмотрел в прицел, мне всё показалось знакомым.

Группа, с которой вы ехали. Какой у них в основном возраст?

Разные были люди. Один из них был моим одногодком. В советское время он служил срочную (службу) и был командиром миномётного расчёта. И он снова стал миномётчиком. По-моему, он один из лучших в нашем полку. Надеюсь, что он вернётся домой целым и невредимым, как и я. Насколько я помню, из его расчёта никто не погиб.

Конечно же, были и молодые ребята. Один парень совсем недавно отслужил срочную, немного побыл дома и снова приехал добровольцем.

С собой что-то брали?

Да, я был хорошо подготовлен благодаря людям, которые уже воевали. Они чётко проинструктировали меня и морально подготовили. Рассказали, что меня ждёт на войне, как действовать в бою, как остаться в живых и справиться со страхом. Главное – быть морально готовым. Когда ты готов внутренне, ты уже вооружён. В итоге мои друзья, принимавшие участие в боевых действиях, помогли мне собраться и подготовиться к отправке.

У меня был рюкзак, который прошёл две чеченских войны, – подарок от друга. Взял осеннее нательное бельё, несколько пар носков, батарейки, газовую плитку, костюм и военную форму.

У меня даже была своя форма, хотя в основном она и лежала в рюкзаке. Обувь тоже своя. То, что выдали, не было лишним, но со временем я многое «поразбросал» или потерял. Самым полезным из выданного оказалась плащ-палатка. Её я использовал до 30 октября – крайне нужная вещь. Ремень я позже кому-то отдал. Также со мной был тент, подаренный друзьями, который, как они сказали, достался им от английских «спецназёров». Они, как я понимаю, были добрые люди и поделились с нашими ребятами. Этот тент оказался незаменимым – лёгкий, тонкий и удобный для укрытия от дождя.

Взял также перчатки, очки и пончо, которое помогает в дождливую погоду. Эти вещи больше нужны пехотинцам, но я решил, что лишними не будут. Многие вещи, которые я взял на войну, вернулись домой, хотя часть из них я раздал тем, кому они нужнее. Например, газовую плитку, большую железную кружку, зажигалки и батарейки.

Не было такого, что вы пришли со своим, а кто-то сказал: «Давай сюда»?

Нет-нет, ничего подобного не было. Когда я учился стрелять, мне особенно запомнился один человек. Он был механиком-водителем одного из танков.

Его звали Алексей Беспрозванный. Он верил в меня больше всех. Именно он подарил мне чёрную техничку – танковую куртку. Куртка пригодилась, хотя во время учёбы в ней лазить по танку было неудобно – цеплялся за каждую железочку. Это оказалось очень важным уроком – научиться быстро выбираться из танка.

Мою собственную куртку я убрал в рюкзак, а техничку носил. Позже ещё один товарищ, прапорщик, подарил мне чёрные техничные штаны. Таким образом, я получил комплект чёрной формы – куртку и штаны с эмблемой танковых войск. Со склада я почти ничего не брал, хотя позже мне выдали зимнюю одежду. Но в сентябре особенно актуальными были эти чёрные штаны и куртка, которые оказались очень кстати.

Автоматы нам выдавали в Миллерово, а боеприпасы, магазины с патронами уже на территории Украины.

Какой-то учёт боеприпасов для личного оружия есть?

По-моему, вроде есть. Точно не знаю. Нас проверяли, спрашивали: «Есть ли у тебя патроны? Есть ли у тебя гранаты?» У меня патронов хватало, мне выдали четыре магазина. Один магазин был в автомате, а остальные я сложил в подсумок. Потом я бросил их в ЗИП танка, и там они проездили со мной всю службу.

Из автомата я выстрелил всего лишь один раз в жизни. Там, на войне, много брошенных собак. Однажды произошёл неприятный случай. Мы нечаянно утопили танк в болоте. Ехали на большой скорости, спускались с горки, и был резкий поворот направо. Танк соскользнул с дороги и погрузился в болотину по самую башню. Мы втроём ехали на замыкающей машине. По рации передали, что застряли. Нам ответили: «Подождите, за вами приедем, поможем, вытащим». Мы остались ждать помощи, заглушили танк и сели рядом.

В это время из близлежащей деревни прибежали собаки и начали лаять. Одна из собак была крупная и агрессивно настроенная. Я пытался её прогнать: «Кыш-кыш отсюда», но она всё ближе подходила к танку. Я не люблю, когда агрессивно настроенное существо пытается меня покусать, поэтому снял автомат с предохранителя и взвёл затвор. Сначала собака испугалась и остановилась. Она, видимо, поняла, что это опасно, но потом снова начала лаять и подходить ближе.

Недолго думая, я выстрелил в землю перед её лапами. Пуля подняла фонтанчик земли. Собака испугалась, поняла, что, если подойдёт ближе, её застрелят, и убежала. Вместе с ней сбежала и другая, поменьше, собачка, которая тоже там бегала.

Ту ночь тогда запомнил, что мы первый раз ночевали на улице. Мы расстелили пенку на земле, надели зимнюю одежду: ватники, бушлаты – танковые, чёрные – и просто завалились спать. Дежурили по очереди: один бодрствует, двое спят. Так мы и скоротали эту ночь. Ночь была холодная, иней покрыл землю, и даже приморозило. Когда вставали, чувствовали, что бушлат примёрз к траве, его приходилось отрывать.

А на утро приехал другой танк, попытались нас вытащить, но трос порвался. Танк вытащить не удалось. Потом нас, кажется, повезли обратно в полк – на другом танке или на машине, уже не помню. К сожалению, некоторые моменты я помню смутно. У меня после контузии не хватает кусочков памяти. Некоторые события выпали.

А вам выдали другой танк?

Да, нам выдали другой танк. Мы сели и поехали. Но это было не сразу – через 2–3 дня. Всё это время мы были без танка и начинали готовить второй танк.

Танк, на котором я одержал все свои победы, был произведён в 86 году. Судя по табличкам и металлическим датам, в танке проводилась какая-то модернизация. У меня на нём был прицел 2018 года – хороший, новенький, рабочий прицел. Орудие было пристреляно, и я знал, что могу стрелять из него точно и уверенно.

Когда вас учили 3 дня, были практические стрельбы?

Да, практические стрельбы были на третий день. Сначала мне пытался объяснить внутреннее устройство танка Илья Павлов – зампотех нашего батальона. Как правильно называется его должность, я не знаю, но он даже исполнял обязанности командира батальона. В первый день он объяснял мне в меру своих возможностей. Затем я стал приставать с вопросами к парню с позывным «Малой». Его зовут Александр, ему чуть за 20 лет, а его отец – мой ровесник. Вечером за чаем Александр объяснял мне, как стрелять и что делать.

Когда я впервые подошёл к танку, они загружали конвейер снарядами. В этот момент были Александр, позывной «Малой», и Саид. Через несколько дней Саид получил контузию и осколочное ранение головы. Его отправили в госпиталь. Насколько я знаю, он был в госпитале возле Питера, возможно, сейчас находится в отпуске.

Кто у вас был командиром танка?

Первым командиром был Илья Павлов, с ним я общался больше всего. На второй день обучения меня учил ещё и лейтенант второго батальона – Иванов, если не ошибаюсь. Он старался объяснять подробно что и как. На третий день он тоже продолжил обучение, но рядом стоял какой-то полковник. Он вмешался: «Подожди, ты рассказываешь не так. Человеку нужно давать чёткую и понятную информацию».

Этот полковник выглядел молодо, на вид ему что-то около 40 лет. Он подошёл к танку и заглянул в люк: «Старый, я сейчас постараюсь объяснить, чтобы ты понял». У меня был листок с бумажкой, куда я записывал всё, что мне говорили. Сперва я записывал, чтобы включить механическую память. Полковник объяснял мне несколько раз, спрашивал: «Понял?» Я честно отвечал: «Нет, не понял», и просил подождать, чтобы записать. А тот уже вскипел: «Старый, ну что ты?!», но я стою на своём: «Да, сейчас я запишу, и будешь мне ещё раз объяснять», мне-то наплевать, сколько он раз будет объяснять мне. Это его работа – научить меня стрелять. В этот момент полковник чётко осознал, что он действительно обязан научить. Он вздохнул и объяснил мне всё ещё раз, уже спокойно. После пятого объяснения он спросил: «Всё понял?» Я ответил: «Да, понял. Давай я расскажу, как я буду включать системы танка». Я начал спокойно и последовательно рассказывать, что буду делать: как включу систему, что и в какой последовательности выполню. Я выучил это наизусть за эти два-три дня. Полковник сказал, что я готов. Мы пошли на обед, а после обеда поехали на практические стрельбы.

Практические стрельбы были по подвижной или неподвижной мишени?

В километрах трёх от нас находилась лесополоса. Мы отъехали от деревни, где ночевали и где временно располагался обоз. Это был не полк, а именно обоз. Отъехали на порядочное расстояние. Кто-то из офицеров вышел и сказал: «Видите полоску лесополосы вдалеке? Там никого нет или там враги. Стреляйте туда». Всего было пять танков, и все стреляли по очереди. Все парни, которые учились, успешно выстрелили в том направлении.

Когда дошла моя очередь, я стрельнул по дальномеру. Сказали, что до лесополосы примерно 2800 метров. Я взглянул в прицел и почувствовал, что расстояние может быть больше. В итоге я установил дистанцию на 2950 или 2920 метров, примерно так. Бывает, когда смотришь в прицел, а в голове всплывает цифра – этому инстинкту нужно доверять, потому что это опыт, который нарабатывается годами.

Мне сообщили, что дальномер на этом танке не работает и я должен стрелять вручную. Я спокойно навёлся и поразил учебную цель с первого выстрела. Затем мне разрешили выстрелить ещё раз, и я снова поразил цель.

Кстати, я знал, что танк может сильно ударить (во время отдачи), нужно прижаться. Поэтому спрашивал у парней, как лучше, прижать голову или убрать. Они сказали, что кто как делает. Но на самом деле можно и так и так. Когда ты стреляешь, если есть возможность, можно прижать шлемофон к резиновой подушке налобника. Либо можно убрать лицо на безопасное расстояние, но всё равно надо смотреть. Я всегда успевал следить за целью в прицел, чтобы она не ушла из центра, и нажимал на кнопку выстрела указательным пальцем.

Другие ребята, которые стреляли вместе со мной, сделали по три выстрела каждый – просто в том направлении. Я задался вопросом, почему мне дали только два выстрела, а они стреляли трижды.

Позже мы вернулись в расположение обоза, в дом, где ночевали. Вечером Илья Павлов сказал мне, что те, кто ездил с нами на стрельбы, заметили мою точность и сказали: «Вот, это будет снайпер». Я удивился и спросил, почему всем позволили стрелять три раза, а мне только два. На что мне ответили: «А ты уже умеешь стрелять, у тебя есть это чувство».

Насколько оглушающим показался первый выстрел?

Ну, ты же в шлемофоне стреляешь, да мне и некогда было оценивать… Но вообще громкий выстрел, чего тут говорить…

Вы можете заменить командира танка?

Теоретически – да. Почему нет? Там нет ничего сложного. Нужно только научиться настраивать рацию, что я сделал впоследствии.

Это взаимозаменяемость?

Да, экипаж танка должен быть полностью взаимозаменяемым. Ты должен уметь быть и командиром, и наводчиком, и механиком. Но, к сожалению, я из-за своей лени не научился водить танк. Хотя теоретическая возможность была. Механик-водитель моего танка – Азамат – предлагал: «Залезь на моё место и попробуй водить».

В тот день, когда хотелось попробовать, обстоятельства уже оказались выше нас. Нам привезли хлеб и водку, и мы вечером обрадовались жизни. Всё как в обычной реальности. Иногда что-то хочешь сделать (полезное), но одновременно появляется возможность порадоваться жизни – лучше воспользоваться этим моментом.

Скажите, пожалуйста, в тылу вы как-то маскировали танки?

Конечно. Всегда нужно танк куда-то прятать. Под высокий дуб, или если такового нет, то в лесополосе. Заезжаешь туда, берёшь ножовки, топор – и начинаешь рубить ветки дубовые и других деревьев. Всё это закидывается на танк, чтобы его не было видно ни сбоку, ни спереди, ни сверху. Самое главное – чтобы его не было видно сверху.

Если честно, ветками можно хорошо замаскировать танк, но, когда квадрокоптер летает, это уже другая история. Ветками не спасёшься. С дрона подозрительные кучки растительности сразу заметны. Тут уже всё зависит от опыта квадрокоптиста.

Они доставали вас?

Да. Когда мы были в засадах, нам обязательно сообщали, когда появлялся квадрокоптер. По лесополосе раздавалась команда: «Осторожнее, „птичка“!» – и все должны были спрятаться. Самое неприятное – это когда знаешь, что тебя высматривают какие-то нехорошие люди, потому что после этого обычно начинается миномётный или артиллерийский обстрел позиций.

Кормёжка в тылу?

В тылу, честно говоря, кормёжка ужасная, просто отвратительная. Красной и чёрной икры не видели точно, роллы заказать невозможно, доставки КФС тоже нет…

Иногда приезжала машина-водовозка. Водителю этой машины всегда заказывали: «Привези сигарет или чего-нибудь вкусненького – чаю, водки, хлеба!» Хлеба надо было обязательно, потому что у танка есть три ЗИПа – левый, задний и командирский. В командирский ЗИП я не заглядывал – мне было всё равно, что там хранит командир. А вот задний и левый ЗИПы – это мои. Они всегда были забиты консервами и продуктами. Сзади на танке или возле него у нас был деревянный ящик, куда мы складывали продукты.

Когда возле нашего танка появлялись пехотинцы, что происходило довольно часто, мы делились с ними едой. Всё это невозможно съесть самому, да и не нужно. Я всегда относился к этому просто: как пришло, так и ушло. Не мне дали, а нам дали. И я спокойно раздавал консервы, лимоны и всё, что было. Без зазрения совести, потому что какая тут может быть совесть? Парням надо – значит, надо. Спрашиваешь: «Вам надо консервы?» – отвечают: «Надо». Всё, раздал.

С фруктами не было проблем. Меня удивляло, что нам постоянно привозили лимоны и иногда яблоки. Но я фрукты не ем. Лимон в чай – это было приятно.

Вы упомянули водку. Насколько сильно пьют на фронте?

Кто хочет выжить – сильно не пьёт. Перед сном могли посидеть, ужин приготовить. У меня была газовая плиточка. Мы или разжигали костёр, или пользовались газовой плиткой, чтобы разогреть еду. Делали супчик или кашу и ели.

А вот с водой иногда было сложно. Её нам привозили в бутылях. Когда ёмкости пустели, нужно было напоминать, чтобы их снова наполнили. Самая большая проблема с водой у пехотинцев на передке, потому что водовозы пытаются расстрелять в первую очередь. Один раз наш водовоз тоже попал под обстрел. Знаю точно, что одного водителя контузило, а потом сказали, что водовозке мина попала в кабину. А что случилось со вторым водителем, который привозил нам воду, сказать не могу.

Да, вода – это проблема. Когда я оказался на передке, пехотинцы решили погреть для меня чай. Они были добрые ребята и говорили: «Мы для тебя что угодно сделаем». Согрели они мне чашку чая. Я его выпил и, возвращая чашку, обратил внимание, что у них вода мутноватая. Спрашиваю их: «Парни, а чего у вас вода такая мутная?» А они отвечают: «Дождевую воду из лужи набрали». Водовозка тогда не подъехала или что-то случилось с ней. Они сидели без воды…

У меня непроизвольно вылетело: «Ну, ёкалэманэ!» – полез в танк и отдал им бутылку воды. Хотя её у нас самих оставалось немного, я всё равно отдал им одну или две бутылки.

В конце октября у нас приключилась трагедия. В заднем ЗИПе танка обычно хранились упаковки воды. Но в тот раз я их как следует не разложил в ЗИПы и не убрал в ящики – просто бросил на танк. А в тот день случился обстрел. И когда мы добрались до места засады, я вылез из башни и увидел, что две упаковки воды разлетелись в дребезги. Из всех бутылок целых осталось штук пять. Это было очень обидно, потому что в тот момент вода оценивалась на вес золота.

Да, настоящая трагедия. Нет, это, конечно, не трагедия в полном смысле, но утрата ощутимая. Ведь чистую воду можно просто пить, без кипячения. Плевать на еду, а вот воду терять действительно жалко. Нехватка воды ощущается сразу, если её вовремя не привезут.

Лично для меня это было особенно тяжело. Я страдал оттого, что нас кормили галетами. Они доводили меня до исступления. Если была возможность, я всегда просил у кого-нибудь хлеба. За подбитый танк нам дали булку хлеба. Это было потрясающее событие.

Вообще, у меня должно быть четыре официально подтверждённые победы. 23 октября мы стояли в засаде в Т-образной лесополосе, находясь в палочке от «Т». Утром три танка с расстояния около 900 метров провели стрельбы по позиции противника. После стрельб два танка, включая танк лейтенанта Кобзаря, уехали в тыл. Танк «Беркута» отъехал на километр назад, к следующей лесополосе. Мы остались в 500 метрах в нашей, ближайшей к врагу, полосе.

После обеда, примерно в два или три часа дня, я подстрелил вражеский танк. У меня даже было записано, что это произошло в 3 часа. Позывной «Легион» вызвал нас по рации: «Так, Гранит. Есть работа. Мы слышим шум „коробочки“. Желаете поработать?» Мы ответили: «Да, будем работать». Нам примерно подсказали направление, откуда шёл шум «коробочки». И мы уже знали, куда нужно выезжать.

Выдвинулись через лесополосу, преодолели её, потом решили проехать вперёд ещё метров двадцать. Наша полоса осталась за спиной. Танк остановился, система прицеливания уже включена. Я начал смотреть в прицел и вдруг увидел силуэт танка. Не помню точный ориентир, где его увидел, но чётко разглядел танк и торчащую пушку. Он стоял ко мне правым бортом, под углом три четверти.

Я чётко видел его и спокойно прицелился. Волнение есть только до боя, но как только заводится двигатель танка – ты уже не боишься. Всё проходит, ты становишься спокойным и рассудительным. В такие моменты, наверное, в каждом из нас включается какой-то сверхчеловек. Тогда я не боялся. Спокойно навёл прицел под башню, в центр танка, и выстрелил.

В тот день я точно знал, что попал. Я даже убрал лицо от прицела, чтобы танк не ударил меня отдачей. Просто убрал лицо и выстрелил. Я видел попадание. Сразу же нажал перезарядку. Орудие встало в угол для заряжания, автомат начал процесс подачи боеприпасов. Но снаряд вдруг застрял! Кассета, в которой был заряд, оказалась помятой. А я об этом не знал, потому что был новичком.

Орудие заклинило. И в этот момент началась паника. Командир танка и мехвод кричали в голос: «Стреляй, стреляй!» Мы договаривались, что я выстрелю дважды и мы отъедем. Вместо этого я говорю им по внутренней рации: «Парни, пушка заклинила!» Они снова кричат: «Давай стреляй!», и я снова повторяю: «Заклинила пушка!» Только когда командир танка выглянул из люка, заглянул внутрь, то своими глазами увидел, что орудие и автомат заклинило.

После этого мы сдали назад и снова спрятались туда, где стояли изначально. Опыт у нас имелся небольшой, но деваться было некуда. Мы понимали, что пока надо бы укрыться в другом месте, но время и обстановка не позволили. В итоге нас поблагодарили по рации: «Спасибо за работу».

Подбитый танк остался на месте?

По-моему, да. Не буду врать, но у меня тогда осталось в сознании, что он там стоит.

В общем, встали на позиции, решаем, как быть. Нам ещё раз по рации говорят: «Ребята, мы опять слышим шум коробочки. Можете поработать?» Мы на это только могли ответить, что у нас пушку заклинило. Нет, мы, конечно, пытались что-то сделать, но в силу своей неопытности просто не знали, как устранить эту неисправность. Командир танка тоже не танкист, он до этого командовал БМП. А тут его сразу посадили на танк. Мы всё это обучение в ускоренном темпе прошли. Нам просто дали танк и сказали: «Воюйте! Вы же добровольцы, сможете всё. Мы в вас верим!» (Смеётся.) Здорово, чего говорить…

Нас ещё раз вызывали. Мы им опять про свои проблемы:

– Ребята, у нас пушка поломана нафиг! Мы не можем выехать. Просто не можем стрелять!

И в этот момент Кобзарь по рации говорит:

– Ребята, а вы выезжайте на поле, обозначьтесь, что вы здесь есть. Хохлы увидят, что вы на танке, испугаются и уедут…

Такая минута молчания… и Легион выдал в эфир:

– Ты чё, придурок, на…?! Их же сожгут на х… к… ни матери!

После этого Кобзарь, похоже, немного задумался.

– А, ладно. Тогда не выезжайте…

Мы в танке сидим такие: «Ах… ть. У человека мозга совсем нет на х…»

Опять стоим, значит, тихонечко на позиции, просим Кобзаря:

– Ты хоть бы подъехал к нам. Или давай мы сами отъедем. Ты отремонтируешь нам орудие…

– А сами-то вы что? Попытайтесь ремонтировать самостоятельно…

Сейчас я понимаю, что, будь мы «штатниками», мы бы эту проблему, конечно, смогли бы устранить на месте. Но так как мы являлись этакими парнями-добровольцами, которые изучали танк не больше месяца, то, разумеется, мы многого не знали и не могли устранить неисправность в силу своих скудных технических познаний. Но как-то так получилось, что нам повезло…

Мы слышали, что Легион предупредил о новой «коробочке» и говорил, что по ней надо поработать. Слышим – точно, шум «коробочки»… А мы сидим с закрытыми люками, курим и разговариваем. В этот момент перед танком возникает такой классный, огроменный султан разрыва снаряда. В триплексе это смотрится такими яркими шарами. Мы такие: «У-о-о! Ни фига себе!» Проходит несколько секунд. Помню, ещё проверил, закрыт у меня люк или нет. И в этот момент разрывается ещё один снаряд… и дерево, которое стояло справа от нас, падает на танк – бац! И тут до нас доходит, что это нас убивают. Кричу ребятам: «Ребята, нас убивают!» Сидим и сами себе кричим: «Чё делать?!» Командир что-то решил наконец, даёт команду: «Уезжаем». Мехвод завёл двигатель, спрашивает: «Куда?» Командир танка: «Назад!» А мне что-то вдруг пришло в голову: «Вперёд! А, не назад…» Ведь я же помню, что у нас сзади стоял здоровенный толстый дуб сантиметров 30–40. Ну и думаю, что мы застрянем тут и погибнем. И тут третий разрыв – ба-бац! В триплексе это всё эффектно смотрится. Ты видишь, что там что-то взрывается, и у тебя непроизвольно вырывается: «Обалдеть!»

В общем, в танке сидели три человека, которые ещё путём не обстреляны. И, конечно же, на нас действовал страх, хотя мы сидели в танке.

Мы отъехали назад, снесли дуб и начали двигаться вдоль нашей лесопосадки. Лесополоса разделила нас и вражеский танк, что позволило спрятаться за ней. Тогда мы чётко осознали, поняли: «Теперь точно надо отходить. У нас сломано орудие, и мы ничего не можем сделать». Даже если бы что-то другое сломалось, можно было бы справиться, но с неработающим орудием всё иначе.

Мы уехали примерно на километр или полтора в тыл, подальше от линии соприкосновения. Там остановились, чувствуя некое разочарование, и попытались устранить неисправность. Наступил вечер, и мы остались ночевать на месте.

На следующий день приехал лейтенант Кобзарь и начал помогать нам с ремонтом орудия. Вскоре выяснилась причина поломки: танк изначально был в плохом состоянии. Его готовили совсем другие люди, которые работали на нём до нас. Затем его передали нам в 6 часов утра и уже через полчаса, в 6. 30, приказали выдвигаться в колонну и ехать на «боевые». Всё происходило в спешке, и у нас не было времени, чтобы проверить технику или подготовить её должным образом.

Мы только успели снять затвор, почистить его, масло проверить, топливо. Минимально то, что нам нужно было сделать, сделали. Даже прикуриватель там был у парней, они прикрутили, чтобы зарядить свой телефончик. Я вот свой телефон заряжал и пользовался им только в качестве фонарика. У него даже симки не было – это был кнопочный «тапок».

Телефон на войне очень нужен, это, по большому счёту, незаменимая вещь. Главное, что в нём даже не требуется симка. Телефон ценен тем, что на нём есть скачанная карта, и ты можешь легко ориентироваться: понять, где находишься и куда надо ехать. По сути, он работает как навигатор, даже без интернета. Звонки не нужны, чтобы не подставляться под пеленг.

У парней, насколько я понял, были телефоны, включённые в режим полёта или что-то подобное. Кроме того, телефон можно использовать для фотографий. Все мои фотографии с фронта сделаны людьми, находившимися рядом со мной. Благодаря им у меня остались эти снимки.

24-го числа нам отремонтировали танк. После этого мы дозаправились снарядами и топливом. Этот день не был боевым – мы находились в тылу, недалеко от линии фронта. Но уже 25-го начались события. Легион вышел на связь по рации: «Ребята, как вы там?» Мы ответили: «Всё нормально, пушку отремонтировали». Тогда он сказал: «Там для вас есть работа. Слышим шум тяжёлой „коробочки“ прямо напротив нас». Нам оставалось согласиться: «Ладно, работать так работать».

В этот момент я впервые понял, что такое настоящий ужас. Когда находишься рядом с танком или внутри него, осознаёшь, что на линии соприкосновения враг, который хочет тебя уничтожить. И ты должен уничтожить его первым. Этот дикий животный страх охватывает тебя, трясёт, и, наверное, то же самое испытывали парни в моём экипаже. Но, как только заводится двигатель танка, всё меняется. Этот ужас уходит, и появляется состояние сверхчеловека, когда ты ничего не боишься. Это чувство знакомо многим, кто был в подобных ситуациях.

Мы выехали. Я включил систему, но она запускалась чуть дольше обычного – гироскопы раскручивались около полутора-двух минут. Как только всё заработало, мы выдвинулись на то же самое поле. Ребята были позади нас. Я начал искать цель через прицел, а командир танка высунулся из люка, чтобы осмотреться. Я поворачивал башню по часовой стрелке, пока примерно на два-три часа не заметил нечто странное. Меня осенило: таких ровных деревьев не бывает. Это была антенна танка, торчащая из травы!

На поле росла высокая трава, то ли пшеница, то ли кукуруза, и борта танка были скрыты. Наконец я чётко увидел силуэт танка и его антенну. Возвращая ствол, я выровнял пушку на цель и аккуратно опустил её под башню. Моя задача была не только поразить танк, но и уничтожить экипаж, чтобы они не могли нас атаковать. Я понимал, что попадание под башню лишит их возможности вести бой.

Помню, как прицелился, прижал голову и закричал своим парням… там некогда рассусоливать и говорить, как меня учили: «Вижу цель! Выстрел». Парни меня предупредили, что, когда я буду стрелять, сказать им, чтобы их не ударило отдачей после выстрела. Я очень сильно боялся, что если ударится мехвод, то мы не сможем выехать с поля боя… я точно помню, закричал своим парням: «Е… ло уберите!», чтобы предупредить их об отдаче. Парни убрали лица, и я произвёл выстрел. Кумулятивный снаряд пробил танк. Я чётко видел, как в танке прогорает тоненькое яркое отверстие. Затем я сразу нажал на «З», чтобы зарядить второй снаряд, и наблюдал, как работает мой конвейер. Эти 5–7 секунд ожидания, пока автомат заряжания работает, казались вечностью. Эти ужасные секунды, когда ты безоружен и просто вынужден смотреть, как твоя пушка перезаряжается. Но всё сработало, автомат заряжания не подвёл, снаряд оказался в стволе. Пушка опустилась в исходное… Я снова смотрел в прицел… дело в том, что ствол орудия никогда не ложится сразу точно в цель, его надо чуть поправить. И снова я чуть-чуть приподнял ствол, чтобы снаряд ударил точно под башню, и он ударил туда. И у меня появилось какое-то осознание, что из танка пошёл дым.

Наш механик-водитель был выдрессирован нашей советской танковой школой. Два выстрела – убирайся. Это у них как правило. Когда я сделал второй выстрел, мы сразу откатились назад и спрятались в этой же полосе, что тянулась перпендикулярно к нашей. Место там было удачное, мы неплохо спрятали танк.

Пехотинцы, которые находились в этой полосе, были с нами немного знакомы. С некоторыми из них мы уже не одну неделю делили еду, ели из одного котелка.

Хорошо, что хотя бы часть из тех, кого я знал лично, сейчас живы. Многих уже нет. Среди них были парни из «Алды», а также разведчики из Томска. По-моему, некоторых из них тоже уже нет. Они помогли нам укрыть танк ветками.

Командир танка общался с бойцами из роты, находившейся слева от нас. У них был позывной «Аладир». Из ста человек в этой роте осталось всего около пятидесяти, может, даже меньше. Эти ребята были моими друзьями… (плачет) …некоторых я встречал, но многих уже нет. Это тяжело вспоминать… Давай чай попьём? Оказывается, тяжело это – рассказывать. Я уже делился этими историями с друзьями, но это всё равно непросто…

С какими мыслями ты приезжаешь на войну, с такими ты и будешь воевать. Помню, меня покоробило. Как-то спросил у нашего механика-водителя:

– Азамат, вот чего ты сюда приехал?

– Приехал умереть.

– Ты приехал денег заработать?

– Ой, никто в жизни не заработал денег на войне.

– Тогда зачем ты сюда приехал? Для чего?

Я смотрел на него и не понимал. Слава Богу, он сейчас дома, приехал в отпуск.

Некоторые люди, которых я знаю, воевали там. Мы в полку иногда разговаривали. Вот у человека есть свой бизнес, налаженный быт, дом, машина, пусть не последней модели, но всё же есть. И он всё равно приезжает на войну. Зачем? Что-то же им двигает. Он хочет туда приехать. Ему не хватает адреналина?..

Закончим эпизод про то, как вы отошли в лесопосадку?

Мы отошли в лесопосадку, где стояли пехотинцы. Это были ребята, с которыми я не одну неделю прожил бок о бок, деля еду и переживания. Некоторые из них стали мне очень близки, и, слава Богу, многие остались живы. Они работали в оборонке, и их вернули на заводы. Но это было позже. Сейчас мне рассказывали, что часть из них погибла, а часть осталась жива. Евген Черёмуха сейчас лежит в госпитале. Надо будет к нему заехать. Его вроде как должны комиссовать, но пока этого не сделали.

25 октября около 10 часов утра мы уничтожили танк и были на подъёме. «О, вы танк подбили! Идите за подтверждением», – сказали командиру. Он пошёл к Легиону, к парням из спецназа. Номер их бригады мне не запомнился, но среди них был парень из Минусинска, мой земляк. Он тогда сказал: «Когда закончится война, мы с тобой встретимся». Надеюсь, он остался жив.

Командир танка вернулся и говорит: «Танк, который мы 23-го подбили, я точно видел, ты промахнулся. Взрыв был справа от него». Я не выдержал, начал спорить: «Да что ты говоришь! Танк стоял правым бортом, а ты мне рассказываешь, что разрыв был левее». А тот не соглашается. И тут меня задело: «В конце концов, я тут деньги зарабатываю, и мне положена выплата за подбитый танк, да и за тот тоже». Меня всё это крепко возмутило, я вылез из танка и пошёл по лесополосе к Легиону.

Пришёл и спросил: «Ребята, кто из вас Легион?» Один из них представился. Я заранее написал всё на бумажке, чтобы запомнить. Начал зачитывать: «23-го числа в 3 часа дня мною был подбит танк». А те отвечают: «Ты не танк подбил. Это была БМП». Я как-то сразу поник: «Ну ладно, БМП…» – подумал, что заплатят меньше. Спросил у них: «А сегодня?» Они ответили: «Сегодня был танк». Тогда я сказал: «А где мои деньги?» Они растерялись: «Человек, у нас банкомата тут нет». Потом добавили: «Мы напишем тебе подтверждение, что ты подбил танк». Я согласился, мы поговорили, даже чая из термоса попили. Они записали наши фамилии: командира танка, наводчика и механика-водителя. Успокоили меня, сказали, что подтвердят всё официально.

Я вернулся к танку. Чем-то занимались, но мелочи того дня стёрлись из памяти. Главное, что первый танк мы подбили в 10–11 часов утра, а второй – около 3 часов дня. У меня есть бумаги, где всё это записано.

Подбитые машины противника остались на поле?

Я почему БМП не мог увидеть в прицел? Она же разрушилась, её разнесло на куски. Как таковое меня уже это всё не интересовало, я уже чётко знал, что уничтожил. Всё, что попадалось мне в прицел, – я всё порвал…

Какой была дистанция до танка?

Примерно 800 метров. Ну да, я прицел выставлял на 750, не больше 800 метров.

А почему кумулятивный, а не «лом»?

В стволе был заряжен. Утром я убил танк двумя кумулятивными, а после обеда у меня записано, что я расстрелял двумя «ломами». В него было чёткое попадание, я видел попадание «лома».

Опишите всю картину поражения второй цели.

Когда они сообщили о шуме двигателя второго танка, мы находились в нормальном расположении духа. Работать – так работать. Первый танк нас не испугал, и на второй мы поехали уже с уверенностью. И я уже не помню, как получилось, что, когда заряжал орудие третий раз, в стволе оказался «лом».

Когда я увидел этот второй танк после обеда, то уже плохо запомнил точное место, где он стоял. Помню, что он находился где-то на двенадцать или на час. Я повёл башню влево и заметил его краем глаза. Он немного торчал из травы, и было видно его больше, чем у первого танка – борт и антенна, торчащая высоко над башней. Он такого светло-серенького цвета, стоял ближе и выглядел крупнее в прицеле. Я заметил, что ствол танка направлен примерно в нашу сторону.

Весь бой занял от силы 2–3 минуты. Увидев цель, я прицелился и выстрелил так же под башню. Спокойно перезарядил орудие «ломом». После первого выстрела я заметил, как ствол танка опустился вниз. Стало понятно, что всё – он поражён. Я выстрелил второй раз «ломом», и тут меня охватил азарт. Я испугался, что экипаж вражеского танка может покинуть его и продолжить вредить нам. Тогда я зарядил осколочный снаряд и выстрелил снова. Вообще я тогда выстрелил ещё два раза…

Механик-водитель Азамат, не дожидаясь команды, начал отводить танк назад. А у меня всё тут ещё перезаряжается… пришлось кричать: «Стой! Ещё раз выстрелю!», – чтобы закончить дело. В итоге я выпустил по этому танку шесть снарядов: два ломовых и четыре разрывных. Просто мне тогда хотелось пострелять. Блин, как объяснить… Тогда я почувствовал кураж. Они попали в «кадр», и им не повезло. Когда я приехал на ту полосу, сразу подумал, что надо дать хохлам понять, кто тут главный и кто будет диктовать условия. Я намеревался это сделать, и я сделал. Я расстреливал этот танк, как мишень, показывая, что они должны бояться. Этот танк стал мишенью для демонстрации нашей силы. Зря он выехал в этот день и оказался на моём пути.

После боя мы спокойно отъехали и переночевали. В тот день миномётного обстрела уже не было. 25-го мы отступили в тыл на 5 километров. Постояли, спрятались, а когда начало темнеть, поехали дозаправляться и перезаряжать автомат. Подъехали к парням из «Беркутов», штатным танкистам, для которых война началась 24-го по штатному расписанию. Поделились с ними хорошей новостью. Они похвалили нас: «Молодцы!»

У них было мясо и немного водки. Мы на радостях пожарили мясо, поели и спрятались в сосновом лесочке. Там же легли спать. Утром 26-го мы снова заправили топливо, снаряды, обслуживали танк. «Штатники» помогли мне зарядить орудие, забить конвейер зарядами, записали всё. Они хорошо ко мне относились, говорили: «Дед, ты отдыхай, мы для тебя всё сделаем». Таких случаев, чтобы кто-то относился ко мне негативно, я не припомню…

Мы вынимали затвор – он очень тяжёлый, около 70 килограммов. Это небольшая, но очень массивная деталь, которую нужно поднять, тщательно отмыть, смазать маслом, затем очистить внутреннюю часть пушки, снова смазать и установить затвор обратно. Лично я этим не занимался, только помогал с чисткой и смазкой. Один раз затвор вынимал Азамат, а второй раз нам помог пехотинец Василий, сильный парень моего роста, с этаким «квадратным» телосложением. Он из Верхней Салды. Надеюсь, что он останется жив и вернётся домой! Василий помог вставить затвор, когда нам самим не хватило сил.

Пушку мы тоже чистили, но я не помню, помогали ли нам в этом «штатники». Лично я ствол своего танка не чистил. Надо сказать, я многое не делал, например, никогда не заряжал свой конвейер, не записывал снаряды. Этим занимались «штатники». Я обращался к ним за помощью, говорил: «Ребята, у меня такие-то проблемы. Помогите, пожалуйста», и они всегда помогали.

Сколько платили за подбитый танк?

Когда я был в военкомате, мне сказали, что за подбитый танк выплачивают около 200–300 тысяч рублей. Надеюсь, что примерно такая сумма и будет выплачена.

Нам приходила какая-то зарплата, но я ещё не проверял личный кабинет и не знаю, сколько и какие деньги мне начислили. Понял только, что эта сумма делится на троих. Говорили даже, что за танк могут выплатить всего 100 тысяч рублей на троих. Какие-то деньги я уже получил и потратил на нужные вещи.

На фронте вообще есть куда тратить деньги. Парни покупают чипсы, «Роллтон», хлеб или ещё какие-то вкусняшки. Изредка покупали колбасу. Вообще нас снабжали хорошо: была и колбаса, и ветчина, и сыр. Но иногда хочется купить что-то дополнительно. Когда я попал в госпиталь и пошёл в магазин, чтобы что-нибудь купить, у меня хватило ума взять только чипсы и пепси. Всё остальное казалось мне ненужным, потому что в госпитале нас кормили всем, что только можно пожелать.

Кто-то хочет купить себе квартиру или машину. Многие ребята женаты и тратят деньги на детей, а некоторые отдают их родителям. Вот, например, Александр Малой. Мы как-то сидели, размечтались. И я ему сказал: «После войны приезжай вместе с отцом, будем рыбачить». Так вот он купил своему отцу лодку с мотором. Каждый тратит деньги по-своему: кто-то мечтает обновить машину, кто-то хочет приобрести квартиру…

Сильно матерятся на фронте?

Мата на войне хватает, но, как правило, его используют по делу. Между собой мы практически не матерились, считая это неприличным. Обзывать матом другого человека было не принято. Люди ругаются меньше, потому что осознают: мы на фронте, и наша главная задача – воевать с общим врагом.

Если возникает какая-то конфликтная ситуация, чаще всего её удаётся уладить без ссор. Посмотришь на обе стороны – махнули руками и разошлись. Или кто-то скажет: «Парни, хватит ругаться, давайте чаю попьём», – и напряжение спадает.

Есть разница между теми, кто на передовой, и тыловиками?

Многие из нас считали, что люди в тылу находятся на своём месте. Тот же Олег Подлубный или Такелажник, который работал на «бээрэмке» – оба мужики моего возраста. Они делали свою работу на «Уралах» и других машинах. Эти задачи никто, кроме них, не смог бы выполнить.

Они работали добросовестно – и в дождь, и в снег, и ночью, и днём. Нужно везти снаряды или топливо на передовую? Без вопросов они садились в машину и ехали прямо на передовую. Эти люди выполняли свой долг и работу, на которую можно было положиться.

Мирное население как вообще?

Там его очень мало, я почти никого не видел. Грубо говоря, я на фронте продержался всего полтора месяца, даже меньше. Для меня война длилась, по большому счёту, с 28 сентября по 30 октября, когда я был контужен.

Тогда давайте вернёмся. 25-го у вас всё удачно, 26-го вы вернулись…

26-го мы вернулись, день прошёл спокойно. Мы были на связи, нас не дёргали, хохлов в тот день не «кошмарили». Спокойный день был, даже не пасмурно. Знаете, когда пасмурная погода, дождь – это самая классная погода, потому что ты знаешь, что в этот день сильно войны не будет. За тобой сложно подсмотреть, и мы тоже не можем подсмотреть. Миномёты, конечно, с артиллерией работают, но всё это над тобой, пролетают снаряды. У них там свои междусобойчики, дуэли. А на передовой – небольшое затишье.

Pulsuz fraqment bitdi.